Кембрийский период

Владимир Коваленко

Кембрийский период. Трилогия

Кембрийский период – 1

Кембрийский период

Глава 1

ВНЕЗАПНАЯ ВВОДНАЯ

Год 1399 ab Urbe condita.note 1 Начало июня

– Эй, парень! Не торопись. Целее будешь.

Кейр смерил свинопаса сердитым взглядом. Себя он просто «Эй‑парнем» не считал. Благородный воин, пусть и не в летах пока. И никак иначе. Да и бесконечный моросящий дождь настроения не поднимал. Но лошадей придержал. Мало ли какая напасть приключилась в славном городе Кер‑Мирддине или на сбегающей к нему с северных холмов дороге? Лучше знать.

– Чего стряслось‑то?

– Ничего особого. Для меня. Я как пас свиней, так и буду. А ты, если так вот будешь лошадок нахлестывать, повстречаешь соседку славную, только всего. Вернее, догонишь.

Кейр еще не видел никого из фэйри вблизи. Только домового, ночью и мельком – да только кто ж домового не видел? А тут наклевывалась целая история. Вещь интересная и самоценная. Стоило порасспросить. Опять же в город не просто хотелось – нужно было успеть дотемна заскочить к городскому приятелю, чтоб явиться перед старым другом отца, Дэффидом ап Ллиувеллином и его дочерьми не мокрой курицей, а благородным человеком.

Но фэйри водились разные. В том числе злые, с которыми лучше не связываться.

– А какая она? – начал Кейр расспрос.

– Особо не смотрел. С ними так: меньше любопытства – целее шкура. Увидел уши, понял – не человек. Отворотился да сделал вид, что очень меня волнует, не передрались ли свиньи за корешки.

– А я слышал, что злом на добро волшебный народ не платит.

– Можешь проверить, – буркнул свинопас, – я тебя предупредил.

И паскудно ухмыльнулся. Другому вольному человеку Кейр бы не забыл попенять на хамство, но заедаться со свинопасом – зря пачкаться в навозе. В другое время Кейр и предупреждению бы внял. Поскольку был молодым человеком серьезным и рассудительным. Но любовь заставляет благородного воина не бежать от приключений, а искать их. Иначе чем завоевывать сердце прекрасной девы? А Тулла верх Дэффид вполне прекрасна.

И все‑таки на глупые подвиги не тянуло. Тем более попавшийся навстречу пропойца – лошадь тащила телегу, которую даже условно нельзя было назвать колесницей, по хорошо известному ей пути, икнув пару раз, поделился ценным наблюдением:

– Рыжая, а лицом вроде как синяя, да мелкая. Ей‑ей банши. Короля‑то как жалко!

– А короля почему?

– К простым людям такие не ходят. И даже к благородным. Разве только чума начнется…

Кейр торопливо перекрестился.

Чума в Уэльсе уже была. Полтораста лет назад. С тех пор Кер‑Мирддин так и не восстановил былого населения. Хотя валлийцы честно плодились и размножались, как заповедано. В холмах было получше. В смысле, не у фэйри, которые живут внутри, а у людей, которые живут вокруг. Старики говорили, что людей стало столько же, сколько до мора.

– В общем, кто‑нибудь важный непременно помрет, – подвел итог пьяный. – Добрые Соседи, они такое чуют заранее. И плачут заранее… Вот я и выпил – за упокой.

– До того, как увидел банши, – улыбнулся Кейр.

– Ну это ты умный, – подмигнул пьяный. – Но ты ведь не скажешь моей супружнице?

Молодой воин кивнул. Гнать вперед сразу расхотелось. Но решать окончательно стоило, только после третьей встречи. Раз уж довелось попасть в сказку, то и действовать следовало по‑сказочному. А в сказках главное число – три. И Кейр продолжал путь вперед. На сей раз медленно, чтобы не догнать до срока волшебную путешественницу. И тихо радовался, что, как ни повернись дела, он выглядит вполне достойным представителем старшины сильного клана – одет и снаряжен как воин, да и колесница новенькая, о шести окованных железом колесах в половину человеческого роста, с крепкой подвеской. Даже тент, хоть и сложенный, присутствует. Щитов нет – но повесить их на борта можно, и это видно сразу. На такой и в гонках поучаствовать не грех. Кейр приосанился. Все правильно, осталось дождаться третьего встречного…

А вот и он, точнее, они – навстречу рысит верховая парочка. Кейр приветно замахал рукой. А уж когда парочка превратилась в знакомую девчонку с придорожной фермы да ее жениха, понял – сейчас все толком и вызнает. А еще испытал короткий укол зависти – вот счастливец, укатывает свою, сколько хочет. Сейчас, наверняка, провожает к родителям. Ему бы со своей милой так. Увы, если сама Тулла отвечает на чувство взаимностью, то ее родители…

– Доброго дня, господа! – Кейр степенно и точно в меру наклонил голову. – Не встречали ли вы на ждущем меня пути чего необычного?

– Кейр, дружище, привет! Брось притворяться стариканом, тебе не идет!

Ну у этого дружище – все, кто не кровный враг. А вот девушка сразу перешла к делу.

– Ты о Доброй Соседке? Встречали, пожелали доброго дня. Она нам тоже! Странная она. И симпатичная. А ушки как у лошади! Торчат из головы, вокруг волосы топорщатся. Смешно так. Миленько. Очень хочется пощупать. Погладить. А вот глаза сердитые. Но как‑то понарошку сердитые.

– Точно, – поддержал жених, – зла она на кого‑то. Хорошо, что не на нас!

Высказал свое – и уступил слово любимой.

– Одежка у нее добротная, но очень уж скромная. Где это видано – вся в коричневом! Из‑под подола, правда, серенькое проглядывает, да и пониже что‑то есть. Порядочная барышня на богомолье, да и только. Если на голову не смотреть. Волосы все обрезаны коротко‑коротко. Словно овдовела она, или осиротела, или еще что… Идет пешком, мешок за спину закинула. А одежка ей непривычна, и мешок за плечами, и провалиться мне на месте, если не носила она белое с золотом!

Кейр оторопел. Белое с золотом носили разве тилвит тег. Высокие, золотоволосые. И еще… Да быть такого не может!

– Синяя же, говорят, рыжеволосая, маленькая… Гоблин почти.

– Сам ты гоблин, – девушка почему‑то обиделась. – Говорю, настолько белая, что кажется синеватой. Волосы красные. Рыжие и красные – разницу видишь? И брови красные, и ресницы. А рост… Какой рост у Добрых Соседей, знают только они сами. Что еще… Руки слегка в земле перепачканы. Отмыла, но под ногтями осталось.

Что ж. Так ничего и не прояснилось. Оставалось узнать все самому. И подстегнуть коней, чтоб не упустить свою легенду. Какой‑то она будет?

Издали – как раз был участок прямой да ровный – сразу увидел – темная до черноты ряса, над ней лохматая голова. Из‑под рясы мелькают сапоги. Всаднические, судя по подошве, но без шпор. Смотрит под ноги. Внимательно так, словно кошель с золотыми обронила. Кейр поравнялся. А что сказать – не знал. Разве уши рассматривал. Уши были, действительно, большие и треугольные. И да, жеребячьи. Вот только торчали не вверх, а в стороны. И их действительно хотелось потрогать! Кейр решился.

– Куда путь держишь, Добрая Соседка? – На такое обращение, как будто, никто из фэйри не обижался. Иные, правда, всегда злые – но вот таких в Диведе почти и не водится. Разве только старый бог Гвин ап Ллуд со своей сворой…

Волшебное существо остановилось. Руки опустили мешок на землю. Голова вскинулась вверх, показав длинную белую шею. Глаза серые, без белков, сжатые в точки зрачки… Фэйри. Точно фэйри! Только… которая?

– В город.

– А‑а‑а. – Кейр постарался протянуть это солидно и многозначительно. И замолчал. Фэйри немного подождала, потопталась. Отвернулась, подхватила с дороги украсившуюся несколькими мокрыми песчинками ношу, и зашагала вперед. Кейр, чтобы не отстать, пустил лошадей медленным шагом. Просто ехать рядом и молчать было неудобно. Но о чем можно говорить неизвестно с кем?

– Славная леди, ты не обидишься, если я спрошу, ты из которых?

Ведь и правда, могла оказаться баньши. Правда, это как раз могло быть и не страшно. Кейр слыхал о Добрых Соседях чуть больше, чем детские сказки – все‑таки не в последней семье клана уродился. Так что знал: банши на самом деле хорошие. И никогда ничего не накликают, а что плачут над бедами людей – так это от жалости. Они ведь людям какая‑никакая родня, того же адамова семени. О детях заботиться помогают, злые чары отводят. И только если совсем‑совсем не могут помочь – плачут. Заранее. А оттого многие верят, что это банши напасть и накликали.

Ответ же чуть рот открытым не оставил.

– Я сида. Из тех, которые для ирландцев "дини ши", для скоттов – Благий Двор, а для вас – народ холмов. Ростом вот только не вышла.

И руками развела. Мол, не виновата я, что такая худая да короткая. Кейр же рассматривал ее наново. И глазам своим не верил. Сиды – те, кого раньше считали богами. Не всех, а старших да сильнейших. Но они же в легендах прекрасны! А эта… а эта умильна. Как бывает птичка, белка, щенок. Или какое другое животное – красивое. Даже женственное. Которое не грех подвезти, чтобы лапки не стирало. И которое очень хочется погладить. Не как девушку, как звереныша. И за уши потрепать.

– Ты больше похожа на тилвит тег.

– Детей не ворую, – уверила фэйри, – да и волосы у меня не золотые.

Зачем‑то поправила ворот, при этом невзначай вытащила наружу серебряный крестик. А это решало почти все. Серебра не боится. Крест приняла. А значит, кем бы ни была до того, ныне – в правах человека. Молоденькой девушки. Причем, верней всего, без роду‑племени. Да она же боится! Оттого и ворот дергает. А кого боится‑то? Кейра, что ли? Кейр понял – всего. Кто знает, как меняется мир для подобного существа, когда оно принимает Бога? Зато стало ясно, как себя вести, правильнее всего. Как с малознакомой соседкой. Доброй соседкой – в прямом значении этих слов.

– Это верно. – Кейр показал, что все понял верно. – Волосы у тебя, скорее, медные. Так может, тебя подвезти?

– А что попросишь за провоз?

То ли играет, то ли и правда боится, что парень начнет жениховские подвиги считать, или сочтет за безродную, у которой одна расплата за все мужские услуги.

– А как же, попрошу. Разговор – от скуки. Ну и от права трепать, что леди из народа холмов до Кер‑Мирддина подвозил, не откажусь.

Кейр изо всех сил старался выглядеть безопасным. Обычным фермерским сынком, подвозящим худородную соседку. Получалось хорошо, потому, что таким он и был, разве очень богатым – и таким его видела сида. Увальнем с доброй хитринкой в глазах.

– Годится, – пытаясь подражать степенному говору, девица забросила на телегу мешок и взгромоздилась сама. Аж оси скрипнули. Устроилась на место воина. И даже привстала, держась за бортики. То ли очень хотела дорогу впереди видеть, то ли назад оглядываться не желала, то ли просто привычка у нее такая – в старые времена колесничий воин стоял, готовый соскочить и вступить в рукопашную схватку с врагом, либо метнуть дротик с остановки. У Кейра в желудке похолодело от мысли, сколько лет должно быть той, для которой колесница – оружие. Впрочем, время в холмах течет странно. – Вот про сидов и побеседуем, ежели не возразишь. Что у вас, наверху, о нас знают?

Толком старых легенд Кейр и не помнил. А наврать – боязно, сиды ложь чуют, хоть и не всегда, но очень часто. А вот обижаются – если на обмане поймают, всегда страшно. Кейр вздохнул и вывалил, что знал.

– А ничего. Только сказки мелют. Может, не все врут. Так не проверишь. У нас‑то в роду вашего корня нет. И под холмы никто не хаживал. А вот что людей в былые времена для вас резали, это слыхал. Чтобы урожай был, да за исцеление короля, ну и всяко еще. А ты‑то чего наверх вылезла? Да еще и с крестом.

Хорошая идея – пусть сида говорит. Тем более, что они‑то вообще неправду говорить не могут. Только умалчивать да ходить вокруг и около.

– Неохота быть мелкой нечистью, – заявила ушастая попутчица. – Да и крупной тоже, хотя крупная из меня при всем желании не получится. Ни размера, ни способностей. А крест многие сиды приняли. Король Артур, например. А ведь хороший был король?

– Саксов бил, – значит, хороший. А он точно из ваших?

– А кто еще будет спать столетиями? Да еще под землей?

Резонно. Кейр долго не отвечал, обдумывая известие о любимом герое. Слухи, вообще‑то ходили… Потом уронил:

– Выходить ему пора. Совсем нас забили саксы. Он же обещал вернуться, если будет с Британией беда. А беда уже давно. Можно и так сказать, что Британии‑то уж и совсем нет. Вот это‑то как получается?

– А так и получается. Он же ранен был. Много раз и очень тяжело. Не залечил, выходит, ран. Ты сам говорил: в холмах время другое. Там – день, тут – столетие. А иногда и наоборот.

Дальше ехали молча. Внутри непривычной к серьезному размышлению головушки Кейра ходили бугристые мысли, перекатывались желваками. Да и сида погрустнела. Кейр догадался: что‑то знает. Не хочет говорить. Нескоро выйдет, наверное, король. Грешную мысль о том, что Артур помер, задавил в зародыше. Так быть не могло.

– Надо, значит, продержаться, – сказал Кейр бодро, – пока не проснется. Сколько надо, столько и стоять. Верно говорю?

Сида неуверенно кивнула.

– Ну и ладно. Глядишь, и сдюжим. Короли у нас бравые. А пока я тебе, сестрица, наши байки про сидов перескажу. Ты посмеешься, вот мне оплата и выйдет…

Лучшего слушателя для замшелых побасенок Кейр не видывал. Сида то смеялась, то хмурилась, когда вместо богов, высоких сидов, а на худой конец, королей и рыцарей, в сказаниях начинали появляться фэйри, пусть и именуемые Добрыми Соседями да Волшебным Народом. И шевелила ушами. Особенно – на женских именах. Подруг припоминала?

Когда после очередного поворота из‑за деревьев выглянул город, брови у сиды подскочили на два пальца вверх. Чуть не до середины лба.

– Что это?

– Кер‑Мирддин.

– Я не про то. Город, предместье… Рядом что? Большое, круглое, трехэтажное…

До Кейра дошло. Сиду поразил старый римский амфитеатр. Да, некогда в римской крепости Маридунум стоял большой гарнизон. А огромное сооружение служило для тренировок и зрелищ. Собственно, с тех пор ничего не изменилось – Кер‑Мирддин самый большой город на юге Камбрии, и гарнизон у него немаленький. Да и король с гвардией постоянно наезжает. Вот только воин теперь означает – всадник, а зрелище – колесничные гонки или турнир. А потому сооружение незаметно переименовалось в ипподром. И перестроилось немного – беговые дорожки внутрь не вошли, пришлось проложить отчасти снаружи. Но так, чтобы хоть с верхнего ряда, ворочаясь, можно было смотреть всю гонку. Хотя бы судьям.

Сида громко восторгалась обветшалым сооружением. С Колизеем сравнивала. Что такое Колизей, Кейр знал. Что он разрушен – нет. Впрочем, Рим варвары жгли несколько раз – почему бы местному ипподрому не пострадать?

А перед самым предместьем соскочила с колесницы. Поблагодарила за беседу, даже поклонилась чуть. И наказала, если что, искать сиду Немайн. От такого имени Кейр омертвел. Одно дело – сида, чародейка из холмов. Даже мелкая богиня чего‑нибудь. Но великая воительница, пугающая насмерть за раз сотни воинов, покровительница речных вод и плодовых деревьев? Сида заметила, поспешила уточнить.

– Не ТА САМАЯ.

А толку! Так он и поверил! Вот теперь все сходилось. Цвет лица – как у озерной девы, красные волосы… Кто ж это еще может быть? Конечно, то, что она не ТА САМАЯ – правда. Сиды вообще не в состоянии говорить неправду. Но такие слова могут означать как другую сиду с тем же именем, так и эту же – здорово переменившуюся характером. Или принявшую святое крещение. Про святую Бригиту тоже часто говорят – не та самая. А толку?

Сида между тем ушами недовольно дернула, вскинула мешок на плечо. И направилась по своим непостижимым делам. Кейр вздохнул – и занялся своими. В любом случае, у него теперь есть история! Да не такая, которую не грех разок рассказать у огонька, а которую внуки да правнуки выклянчивать будут, да по три раза на вечер. Зная наизусть. Всегда есть разница – говорит рассказчик "один мой знакомый видал сиду из старших" или "везу это я саму Немайн в Кер‑Мирддин".

Город встретил сиду настороженно. Тем более, что и вела она себя странно – сперва спрашивала кузницу, а потом туда не шла, всякий раз проходя мимо или сворачивая в другую сторону. И совсем не замечала скапливающегося позади хвоста из любопытствующих. Что ей нужна кузница, никого не удивляло – кузнецы всегда были близки делам потусторонним. Да и вообще, изо всех ремесленников самые важные, и самые загадочные. Кое‑кто поспешил за лучшим мастером. Чтоб знал.

Лучшим же был Лорн ап Данхэм. Нашелся, по дневному времени, в кузне. Сперва не желал отрываться от работы.

– Ей нужно – пусть сама и приходит, – сказал обеспокоенным соседям. – Ну фэйри. Ну кузнец нужен. Эка невидаль. Может, в холме железо закончилось. Может, заказать чего решила. У меня, поди, работа получше холмовой.

Загнул слегка, с кем не бывает.

– Она на банши похожа, – сообщили ему, – так что как бы чего не вышло…

Тут он не выдержал. Сделал вид, что на уговоры поддался, не торопясь, доделал садовый нож, погасил горн, вышел на улицу. Вразвалку двинулся на площадь. Что между церковью и домом короля. К ней сходились главные улицы, и миновать ее в своих метаниях фэйри никак не могла. И что же? Даже ждать не пришлось.

С первого взгляда Лорну показалось – верно, банши. Из‑за темно‑красной шевелюры и дурного цвета лица. А еще потому, что напротив этой пигалицы возвышалась тучная фигура брата Марка. Заезжий бенедиктинец, уговаривавший короля принять католическую миссию, и вполне в этом преуспевший, двоих собратьев своих отослал с радостной вестью в Рим. А теперь скучал, и лечил скуку пивом вместе с королевскими рыцарями да за королевский счет. Благо в трактире с него потребовали бы плату.

Лорн успел отметить, расстановка сил для поединка добра со злом как в былине. Вот только расстановку сторон можно толковать всяко. Фэйри приближается с севера, в песнях – со стороны зла. Но при этом за спиной у нее каменная церковь, и из‑за плеча искрится яркими красками полыхающего в закатном солнце витража решительный лик архангела Михаила. Монах стоит на юге, стороне добра, перед рыцарским залом королевского дома, откуда только вышел. Одна рука оглаживает четки, другая задумчиво похлопывает по наполненному чреву. Фэйри, которая неторопливо шагает прямо к нему, пока не видит. Или не понимает, кто это?

А сразу и не поймешь. Лицо банши, ряса монашки, из‑под которой на каждом шаге выныривают кавалерийские сапоги. Без шпор. На плече – запыленный в дальней дороге мешок. Идет тяжело, устало – и в то же время привычно и размеренно. Остановилась. Начала было что‑то говорить. Монах переменился в лице, превратившись в вытащенную на берег рыбу. Уши заметил! Расплывшаяся физиономия стремительно приобрела свекольный оттенок, рот тяжело хватает воздух.

Когда воздух начал покидать могучие легкие, мир накрыл мощный глас:

– Изыди! Дщерь Сатаны, блудница вавилонская…

Говорил он на грязной латыни, хуже вульгарной, которую именовали лингва‑франка. И которую понимали в любом торговом городе, тем более приморском да столичном. Вокруг стремительно собиралась толпа, но люди опасливо теснились по сторонам – на линии противостояния оказаться никто не хотел. А что фэйри, в первые секунды аж пригнувшаяся, нанесет ответный удар – никто не сомневался. Лорн внутренне сжался, ожидая заклинания. Вот она выпрямилась. Прижала уши – точно сердитая речная собака. Сощурилась на закатное алое Солнце.

И сквозь медвежий, неостановимый и незаглушаемый рев примитивной формулы изгнания нечисти, наверняка сочиняемой на ходу, вдруг прорезался, как рогатина сквозь звериную шкуру, тоненький и острый голосок сиды. Слова были величественны и непонятны. Классической латыни Лорн не знал, но уловил чекан старинных окончаний.

– Ego sum Ens Omnipotens, Omnisapiens, In Spiritu Intellictronico Navigans, luce cybernetica in saecula saeculorum litteris opera omnia cognoscens, et caetera, et caetera, et caetera!!! note 2

Брат Марк замолчал. Стихла и фэйри. Не банши, точно. Не одинокая пророчица да плакальщица, умеющая только помогать при родах да похоронах, да и сама почти мертвая, мудрая возрастом и даром, но не соображением. Эта – умненькая, из этой хлещет обилие свежей жизни… Дочь Риса, с западных островов? Кудесница тилвит тег? Закатное солнышко скребет крышу королевской резиденции. Тень накрывает монаха, а вот ушастая пока на свету. Глаза совсем превратились в щелки, их и невидно из‑за ресниц. А рука медленно, не по пяди – по толщине волоса тянется к мешку. Другая теребит узел завязки. Что у нее там?

Мешок падает наземь. В руках у фэйри остается книга. Нет, не книга – Книга. На обложке серебрится распятие. Точно – и на груди у фэйри крестик болтается… Грамотная, богатая, с бессмертной душой… Неужели сида?

Монах, напротив, совсем превратился в тень, и даже как будто уменьшился. Да и голос… Голос бенедиктинца нарушил тишину, но каким же он стал другим. Тихим, скорбным.

– Ты знаешь латынь, у тебя есть книги и серебро в кошеле. У тебя голос иерихонской трубы, слог Иоанна Златоуста и стан царицы Савской. А я нищий монах, едва помнящий главные молитвы. Но помни – блаженны нищие, ибо их есть царствие небесное! Не с фарисеями Бог, но с малыми людьми!

А фэйри вдруг улыбается. И снова звон, не как колокол, а как меч – но на этот раз говорит на камбрийском.

– Святой отец, посмотри на себя и на меня! Кто из нас меньше?

Разводит руки в стороны. В толпе раздаются смешки. А пока люди смеются, сида – точно сида – продолжает:

– Блаженны нищие духом. Может, ты и блажен, ибо обычному нищему с таким брюхом не подадут. Апостол Павел говорил: верую, ибо знаю. Добрые монахи знают Писание наизусть, не оправдывая себя слабой памятью. Я, верно, глупа и забывчива, и вера моя – с горчичное зерно. Но я пользуюсь костылем, и не похваляюсь, что у меня нет ног.

Сида смолкла. Чуть опустила плечи, и сразу стало видно: устала. Очень устала. Как только на ногах еще стоит! Но руки нехотя подобрали дорожный мешок с земли, натужно закинули за спину. Уши сперва взлетели вверх, но тут же тряпками свисли к плечам. Сида поплелась было прочь, безразличная ко всему, но только монах открыл рот – сказать вдогонку пару ласковых, хлопнула себя по лбу.

– Люди добрые, доведите до кузницы, а? Мне надо навершие на посох сделать… Крестообразное…

Тут Лорн понял: да беднягу ж родня из холма выгнала! Или выжила… Почему‑то все крещеные фэйри уходили жить к людям. Даже боги. Приживались многие. В дикой Эйре, у северных скоттов и пиктов… А в добром цивилизованном, православном Диведе вон как встретили. По одежке, по красным лохмам да звериным ушам. Так вот вам теперь – крест и Библия. И пусть другие боятся – а кузнецу по ремеслу положено дружить с фэйри. Ради общих секретов, и того, что именно сиды принесли людям кузнечное дело.

– Кер‑Мирддин город большой, у нас три кузницы, – громко объявил Лорн. – Доведу до любой, но советую обратиться ко мне. Если и правда серебро в кошеле имеется. Я Лорн ап Данхэм, и я лучший кузнец в королевстве Дивед.

Толпа, услышав про скучные бытовые дела, начала истаивать. Сида поспешила закрепить окончание словесного поединка.

– В таком случае заказ твой. Веди, – и, на всю площадь, недоуменно. – А почему ваш монах на меня набросился? Уши мои не понравились?

– Ряса ему твоя не понравилась, – подыграл кузнец, – а латынь и того больше. За место боится. Он же при короле так, на безрыбье. Но очень надеется стать собственным короля исповедником. Когда рукоположат.

– А куда остальные подевались?

Да, поверить в то, что оплот христианства и богатейшая епархия Камбрии осталась без пастырского призрения, почти невозможно. Однако так вышло. Пришлось рассказывать. Сиды и женщины – народ любопытный. А перед ним и сида, и женщина. Если не рассказать – все равно все вызнает, да еще и обидится.

– Был тут гэльский монастырь. Но их аббат чего‑то не поделил с королем, так что в прошлом году собрались и ушли. Куда‑то к скоттам. А этот, с бритой макушкой, был за чревоугодие послан проповедовать варварам. И большего варвара, чем король Гулидиен, не отыскал. А навершие тебе какое? Тяжелое, боевое или просто – знак веры и опора для руки?

– Лучше оба. На дорогах теперь бывает неспокойно.

Лорн кивнул. Совсем спокойно – не про последние два столетия. С тех самых пор, как Вортигерн пригласил саксов, покой не для Британии.

– Можно и так. Обойдется в две серебряные монеты.

– Вместо серебра могу предложить часть золотого солида.

– Надеюсь, солид не из золота фей?

Сида рассмеялась – как ворона раскаркалась.

– Почтенный Лорн ап Данхэм, неужели я выгляжу совсем безумной? Совать золото фей кузнецу… Куда ни шло трактирщику… И то от одного вида моих ушей проверит. Это если б я умела фальшивое золото делать.

И виновато уставилась под ноги. Как будто, и правда, считала себя неумехой.

Золото в Диведе стоило дорого – но первый солид рубить пришлось лишь пополам. И только половинку – на дольки. Сида заказала и посох, разом боевой и пастырский, и пару ножей – для еды и для работы. Второго солида, целиком разделенного на мелкие части, должно было хватить надолго. Сида увлеченно выясняла, где в городе продают какие припасы, да что можно достать, а что нет. Лорн предложил сиде пожить у него, не желая выпускать из вида, но та отказалась, ухитрившись продемонстрировать христианское смирение и сидовский норов разом. Третий солид был раскромсан про запас, чтобы разменная монета была. На всякий случай. После этого оставалось проводить гостью до заезжего дома. Чтобы все видели – рядом идет сведущий человек, и не боится. Ну и чтоб не искала, бедняжка, "Голову грифона", как кузницу. Предместья‑то неблизко, да их целых три – вдоль каждой римской дороги.

А что трактир за городской стеной – традиция. Гости, они всякие бывают. Пусть Кер‑Мирддин и жил последние годы в мире, но знавал лихие времена, и остатки былой опаски сохранял. Впрочем, сооружение это, куда более солидное, чем дом короля, сложенное из ровных, как кирпичи, тесаных брусков от ледниковых валунов, покрашенное в светло‑охристый цвет, было само себе крепостью. Вредили его обороноспособности только пять входов, устроенных скорее согласно традиции, чем от великой надобности: один выходил на реку, другой – на болото. Три остальных были вполне полезны.

Кейр как раз переделал дела и наслаждался креслом у огня, куда его ради доброй истории пустили важные в городе персоны, первым полетом истории, и, главное, вниманием старшей дочери хозяина, остановившейся послушать. Он не обольщался и прекрасно понимал, что не пройдет и нескольких часов, как у половины горожан появятся собственные истории о сиде. Но вот именно его – единственная. Потому, подойдя к завершению рассказа, он никак не мог остановиться. И даже когда теплая тишина внимания вдруг обратилась сквозняком, рассудительно, как положено бывалому человеку, продолжил:

– Зовут же ее Немайн. Она говорит, не та самая. Однако не говорит, которая эта та самая, так что, может и так статься, что та самая не та самая, а вот эта самая как раз и та!

В голосе его звучало неподдельное торжество – еще бы, такой заворот придумать!

Лица слушателей, обращенные к южной двери пиршественной залы, по мере продолжения этой тирады вытягивались все сильнее. С некоторыми чуть колотунчик не случился. Но Кейр выдержал приличествующую солидному человеку паузу, и лишь затем обернулся, чтоб увидеть на пороге главную мишень немногословных, но оттого не более правдивых мужских баек.

– Это, – он встал, наливаясь краской, как рак в кипятке, – то…

– Вижу, – сказала Немайн, – ты быстро тратишь свою плату. Но это твое дело. А вот что уважаешь старших – молодец!

И немедленно устроилась на его место, вытянув ноги к огню. А в глазах рыжей девчонки промелькнуло такое довольство ласковым теплом камина в безветренный июньский денек, что седые и лысые признали – понимает. И право имеет. У сидов по наружному возрасту истинный не определишь. Для усталого путника огонь – наслаждение и зрелище разом. Кейру оставалось подпереть спиной теплые камни. Оставлять компанию, в которую его пустили впервые, он не собирался. Опять же, его история продолжалась, и упустить это было никак нельзя.

– Кстати, у тебя преимущество, – сказала ему Немайн, хитро сощурившись, – ты знаешь, как меня зовут. А я не знаю, как тебя. Непорядок!

– Я Кейр. Кейр ап Вэйлин.

– Темный, стало быть, сын сына волка. Вижу. Римская порода.

Все видят. Темные волосы, нос с классической горбинкой. Ну так предок остался, когда легионы навсегда отозвали на континент. Что в этом Риме солдатам, у которых перед носом варвары, а позади собственные семьи. Дезертировали, говорят, когортами. А особенно алами, составленными из варваров. Вот и не спасли умирающую империю поредевшие британские легионы. До того самые храбрые изо всех.

– Но теперь преимущество уже у тебя, леди сида! Я‑то не знаю твоего полного имени.

– Немайн Шайло, – отрезала сида, – и хватит с тебя…

Снова сощурилась, изучающе осмотрела трактир.

Что она ожидала увидеть? Пиршественная зала, тут люди едят. Много и, по мнению Кейра – вкусно. Нет, он от Туллы бы и старый сапог счел бы восхитительным, но мнение разделяли решительно все. Оружие на стенах, ровный шум с кухни. Девушки с видом королев – прислугой и не назовешь. Даже тех, кто просто работницы. А уж дочери хозяина… Заботливые хозяйки при гостях. При своих, при знакомых и полезных людях. А одинокие гости с деньгами могут подождать. Или удовлетвориться вниманием служителей попроще. Деньги – оно ведь не главное. Главное – люди. Те, чьи кланы поставляют хозяину солод для пивоварни, руду кузнецу, шкуры скорняку, а в обмен имеют пристанище и питание возле самого города. И, разумеется, не только это, но и право на услуги прочих городских специалистов. Будь полезным, а лучше незаменимым – и о тебе позаботятся. Только купцы‑чужеземцы, люди короля – да странные существа вроде Немайн – платят золотом. Которое Дэффид потратит на товары из дальних земель, королевский налог да в прикопанную на черный день кубышку. Мало ли – пожар, война, неурожай. И все равно – кто платит монетами, тот ждет, пока его удостоят вниманием. Кому невтерпеж, может поорать, если время дороже голоса, и не волнуют осуждающие вульгарное поведение взгляды благородных господ.

Но уж сиде ждать или орать не пришлось, это само собой. Король и тот чаще захаживает. Хозяин явился сам, назвался полным именем, всех предков до пятого колена перечислил. Как закончил – все семейство столпилось за широкой спиной. Оценивающий взгляд сиды сразу на нем и задержался. Немудрено. Личность – колоритнейшая. Толстяк, но, несмотря на возраст, сущий живчик. И старый вояка. Даже растолстеть ухитрился полезно – так, чтобы меч врага, прорезав кожу, не задел важных органов. Впрочем, на валлийской диете из бобов и баранины, худым будет разве обзаведшийся глистами. Точеное, хотя и несколько полноватое лицо. Соломенные волосы, в которых редкая седина остается незаметной, усы с желтинкой. А уж одет! Глупая традиция, но уж какая есть – владелец заезжего дома не носит меньше четырех цветов разом. Белые штаны, красные сапоги, синяя рубаха, зеленая куртка. Жена высоченная, выше мужа, в столь же птичьем наряде. Пять дочерей – большинство еду разносило. Все белоголовые. Все разноцветные. Все с интересом рассматривают сиду, только Тулла скосила прелестные глазки к камину возле которого, прислонившись к теплым камням, сушил спину Кейр. Тот поймал взгляд. И с этой секунды видел только ее. Младшие дочки назывались, Немайн их слышала, даже что‑то отвечала. Свою вежливость ограничила тем, что села прямее. Поза получилась скорее надменной, чем вежливой.

– Мне нужна комната на месяц, кровать с чистой постелью, стол, стул, горячий обед в любое время, когда потребую. Еще свечи или лампа, письменный прибор и пергамент. Более ничего. Этого, полагаю, хватит? – Немайн выложила на стол осьмушку золотого.

– Хватит, леди сида. – А жена Дэффида уже шепчется с дочерьми. Уж больно явно сида косилась на любующуюся друг другом парочку. Ее взгляд проследили другие… Заметили. Тулла зарделась и уставилась в пол.

– Хорошо. Тогда проводите меня в комнату. Я устала, и желаю отдохнуть. И извольте озаботиться, чтобы меня не беспокоили.

Только тогда сида встала – с заметным сожалением. Но – легкая улыбка и добрый, в меру лукавый прищур оставались на лице, пока не опустился за трактирщиком засов ее – на месяц – комнаты.

В отсутствие посторонних глаз улыбка истаяла. Сида тяжело плюхнулась на кровать. Вытянула гудящие ноги. Руки опустились на колени. Уныло скрючилась спина. Вся фигура превратилась в единый знак усталости.

– Занятный выдался денек, – сообщила сама себе на неизвестном никому в городе языке. – А еще более интересно – как там остальные обретаются. Желаю, чтобы им было куда веселее, чем мне. Всей троице! Хотя куда уж веселее…

И сердито фыркнула, вспоминая разговор, окончившийся каких‑то несколько часов назад.

Место выглядело стандартной комнатой замка. Размер средний, отделка средняя, освещение среднее. Разрешение – запредельное! Ни окон, ни дверей. В комнате растерянно осматривались четверо. Обычная ролевая команда. Бородатый гигант, в плечах шире роста, отливающий синевой доспех утыкан шипами, в кулаках размером с голову двуручный топор, нижнюю губу оттопыривают здоровенные клыки – Воин. Затянутый в черную с багровым кожу, из наплечных ножен торчат рукояти гнутых индийских кинжалов, едва достающий макушкой до пояса воина коротышка – Вор. Две девицы. Высокая – почти под стать Воину пышная блондинка в вечернем платье при посохе с хрустальным шаром в навершии – Колдунья. Маленькая, нервически подергивающая треугольными звериными ушами, странной при неестественно бледном лице рыжей масти, в сверкающей кольчуге поверх темной рясы, небрежно, двумя пальчиками левой руки держащая тяжеленную булаву – Жрица.

Булава такого отношения не снесла, глухо ахнула по ноге Жрицы, та тоненько и малость хрипловато взвыла, но заглушить грохота железа по камню не сумела. Жрица попрыгала на одной ноге, пока не запнулась за щель между каменными плитами, и не приземлилась всем корпусом. Остальные на нее недоуменно таращились. Пока Вор не ущипнул левой рукой правую.

– Вот это, я понимаю, реальность ощущений! – заметил он зловещим тоном типичного "закоренелого убийцы". – Но разработчики переборщили с болевым порогом. Можно сказать, баг. Интересно, как они ухитрились передать через перчатки тактильные ощущения на ногу нашей эльфочки.

– А я вообще не понимаю, что происходит! – подхватила порхающим тоном "роковой обольстительницы" Колдунья. – Мне вообще кажется, что я сплю!

Вор ущипнул и ее. Благо, было за что.

– Ой!

– И задницу не забыли, – отметил Вор. – Но это как раз ясно – какая‑то фигня в кресле.

– У‑у‑у!!! – подвыла Жрица, растирая поврежденную ногу. Приключенцы узнали знакомый шаблон голоса "опытной лекарки".

– Интересно, а окружение разрушаемое? – Воин достал из‑за плеч двуручный топор, подошел к стене, размахнулся…

– Не надо!

Вопль Жрицы опоздал. Каменной крошки хватило всем. Когда осели пыль, стенания и ругань, в комнате появилось нечто. Нечто говорящее типичным голосом посредника. Но даже этой бесплотной фигуре пришлось отряхиваться!

– Вы можете считать меня чем‑то вроде посредника в игре. Если быть точным, то я автор ожидающего вас приключения. На самом деле? Хм. Сущность. Этого хватит. Мы ведь не собираемся онтологический диспут устроить? Так вот, я Сущность. Которая поспорила с другой Сущностью. На предмет полезности вашего любимого хобби, то есть ролевых игр. Итак, вы подготовили персонажей для развлекательной прогулки в мир "Забытых королевств". Я же даю вводную: вы отправляетесь в историческое Средневековье. Не симуляцию. Настоящее прошлое! В качестве тел получите ваши столь старательно подготовленные аватары. Точнее, настоящие тела, предельно на ваши аватары похожие. В качестве экипировки – все, что вы на них навьючили. Кроме зачарованного. Уж извините, но волшбы в реальном мире нет.

Почему‑то четверка пока не чувствовала чрезмерного удивления. Пусть обстановка была знакомая, а глубокая виртуальная реальность не первый год являлась техническим фактом. И все же, когда вы вдруг обнаруживаете, что не можете снять очки и даже переключить камеру, и получили в дополнение к неизменяемому виду из глаз и все остальные ощущения, вы должны как минимум растеряться… Но – ничего подобного, вопросы пошли по существу. Вор, правда, потянул носом воздух. Конопляным дымом не тянуло.

– А как же я без магии? – спросила Колдунья, – я иначе не смогу, сразу убьют…

– Не знаю, – вклинилась Сущность, – вольно ж было роль выбирать. В Средневековье какие‑то колдуны и ведьмы были…

– …или даже хуже… Ненастоящие ведьмы! Ненастоящие! Их жгли за…

– А ты настоящая?

– … Просто так, безо… По роли – да! – перебила сама себя Колдунья.

– Ой, а мои молитвы? – включилась Жрица. – Или божественные силы работают?

– Хм. – Сущность немного помолчала, – с этим можно согласиться. Но – игра не отменяется. Просто ваша магичка выбывает за беспомощностью. Домой. Я ведь незлая Сущность.

– Ладно, – пробасил Воин как "опытный рубака". – Только давай так. Девчонок – домой. Тем более, что в реальном мире от священницы нашей толку сколько и от волшебницы. Лечить она молитвой сможет? А воскрешать? Мы и вдвоем разберемся. Как мужчины.

– Полуросликов в реальном мире тоже нет, – скороговоркой начал Вор.

– Очень много, – возразила Сущность, – называются карлами и прочими уродами. Эльфийка и полуорк могут считаться последними в роду или одичавшими инопланетянами, как хотите. Физической картине мира ни ваши аватары, ни ваши классы не противоречат. А действенность молитв не мое дело, в Средневековье были священники, муллы, раввины. Самые настоящие. А в раннем и языческие жрецы. Так что даже выбор у вас есть.

– А можно аватару пересоздать? – поинтересовалась Жрица, вставая с пола. Охнула, наступив на ушибленную ногу.

– Нельзя, – сообщила Сущность, – играй, чем есть.

– Так не по сути, характеристики пусть будут те же. – Жрица замялась, треугольные уши застенчиво порозовели. – Понимаете… Я в реале не девушка.

– Гы‑ы, – протянул Воин. – Облом. Может, ты еще и замужем?

– Не верю, – заявил Вор. – Парни играют кросспол аватарами с большим бюстом. Тупят, беспомощность изображают. А теперь посмотри на себя. Может, ты неправильная девочка?

Жрица – или, как выяснилось, Клирик, – только фыркнул.

– Как это? – поинтересовалась Колдунья. – Ты же говорила, у тебя мужчин не было… Тебе было интересно…

– Это правда. Очень было интересно. На себя, на твоего Сво со стороны посмотреть. Тем более в таких подробностях! Большую часть от тебя и узнавал…

– На кого посмотреть? – уточнил Воин.

– На Сво. Сокращение от "сволочь". Так кое‑кто из присутствующих дам называет своих любовников. Кстати, если бы не моя ушастенькая, я ведь и жениться на ней мог. Пару лет назад. Но шутку решил пошутить – набиться в подружки, себя любимого обсудить. Сделал самую несимпатичную эльфиечку на сервере… Пара задушевных разговоров в промежутке между зачисткой подземелий – и всякие мысли о браке бежали из головы! Вот она польза от ролевых игр!

– Ах ты дрянь! – Колдунья с маху влепила эльфийке оплеуху. У той тряпично мотнулась голова.

Клирик потрогал вспыхнувшую щеку.

– Я женщин не бил до семнадцати лет, – процитировал он Высоцкого, – и даже вдвое дольше… Стоп! Здесь‑то я тоже женщина, и, кажется, не нарисованная! Могу и сдачи дать, дорогая.

И приглашающе улыбнулся. Колдунья замахнулась снова, но с тихим хлопком исчезла.

– Посторонним тут делать нечего, – прокомментировала Сущность. – А ты что выбрал, тем играй, уж женщины‑то в средние века водились. Итак, теперь вас только трое. Может, перейдем к практическим вопросам?

– Золото выдадите один к одному? – спросил Вор.

– Да, – согласилась Сущность. – Оружие, доспехи и прочие вещи предоставлю той же стоимости и по возможности той же функциональности. Все – индивидуальной подгонки под аватаров.

– Цель игры? – спросил воин.

– Выжить. До смерти от старости, если будете просто тихо существовать, скажем, забьетесь в лес отшельничать. И, кстати о смерти. Там будет не идеальный симулятор, а реальность. Если кто‑то из вас вспомнил «Матрицу», сразу начинайте забывать. Полигоном будет планета, а если нужно – три планеты, если решите попробовать счастья по отдельности. Земля соответствующего времени. Скопированная по оставленным оригиналом в пространстве‑времени следам. Уверяю, их достаточно, чтобы вы не заметили отличий. Разве только успеете построить Галактическую Империю. Солнечная система скопирована в ее известной на конец средних веков части, в остальном возможны отклонения. Созвездия будут соответствовать земным. Туманности и галактики – не все. Было лень двигать. Магеллановых Облаков, в частности, не будет, и вообще, небо Южного полушария мы соблюдали нестрого… Так что вот вам вводная. Жизнь – настоящая. Смерть – тоже настоящая. Обратно вернем, если сможете чего‑то достичь. Чего именно? Личного успеха, духовного просветления – кстати об отшельничестве, – изменения истории, веса в обществе, денег, славы, мастерства… Мы будем оценивать все и непредвзято. Могу даже текущий баланс сообщать. В годах, днях или процентах. Скажем, раз в месяц.

Встрял Клирик:

– Я тупее своей аватары. Много раз по игре замечал – машина предлагала варианты выбора, до которых я в жизни бы не додумался. Про мудрость просто молчу. Я по натуре логик. А мудрость – это интуитика.

– А, интеллект… Знания истории на сотни лет вперед и высшего образования разве мало? Другое дело – мудрость. Здравый смысл в чужую голову вбить не берусь. Могу предложить абсолютную память. С момента переброски. Не нравится мне слово игра, знаете ли. И заменю современные языки на тогдашние. Воину и вору – один на один. А вашу запредельную… Латынь, греческий, древнееврейский.

– Мало, – начал торговаться Клирик, – у аватары мудрость течет из ушей. А то, что вы перечислили – просто хорошее образование.

– Прочие языки выберешь в зависимости от того, куда и когда. Скажем, двенадцать живых и четыре мертвых.

Воин за словом в карман не полез:

– А чего тут думать? Русь, год тысяча двести тридцать седьмой.

И гордо выпятил грудь.

Вор и Клирик с ужасом переглянулись. Потом уставились на Сущность.

– Я ни при чем, – открестилась Сущность. – Интеллект вашего Воина по игре и в жизни совпадает. Трогать ничего не пришлось.

– На Руси, – заметил Клирик академическим тоном, – в те времена кумыс пить большим грехом считалось. После этого крестили заново.

– Ну и что? – Вора явно больше беспокоили монголо‑татары.

– А ты на уши мои посмотри! Я же их лично в редакторе ваял! А потом уговаривал мастеров разрешить мод. Они же больше типовых эльфийских раза в два. Их даже под волосы не спрячешь!

– Успокойся, – от Клирика вор такой реакции не ждал. – По мне, так лучший вариант – Италия эпохи Кватроченто. Жуткий бардак, секты… Там черт с рогами в герцоги пробьется! А это свершение. Италия – самый быстрый путь домой!

Голос "закоренелого убийцы" особого доверия не внушал. Разработчики прекрасно справились, подобрав идеальный инструмент для допроса, которым было очень удобно блефовать и запугивать. Но не убеждать.

– Я не монстр какой‑нибудь! И вообще, у моего… моей аватары есть родина. Там я даже в статусе нечисти буду нечистью приличной, посконной, вроде домового… Ну чуть шкодливее, может. Ребята, вы же не хотите, чтобы меня на костре зажарили?

– Уши можно отрезать, – степенно предложил Воин, – и на Русь. Мне вот клыки выбивать придется, это больнее. А девки вон на Чудском озере дрались. Но там и сами отобьются. А мы против Батыя!

– Это ты что, фильм видел? Тридцать лохматого года прошлого века? – Вор был ехиден, как в реале. – Тоже мне, источник информации. Во времена холодного оружия от такой сопли, как наша аптечка, без чудотворчества толку – ноль. Или оно работает?

– Работает, – принялась поддакивать Сущность, – разумеется, работает. Но не игровое. Обычное. Наука, например. Теория вероятности действует. Тоже источник чудес, не находите?

Сущность явственно хихикнула.

– И уши я купировать не позволю! Не собачка!

– И правильно. Руководить сектой сатанистов и ассасинов лучше с демоническими ушами!

– Они у меня не демонические! На себя лучше посмотри! Вылитый черт, только рожки приклеить!

Вор стандартным игровым движением погладил эспаньолку. Это, в представлении разработчиков, должно было обозначать задумчивость.

– Давайте поговорим спокойно и во всем разберемся, – предложил он. – Ну или хоть в чем‑то. Время у нас есть?

– Есть, – согласилась Сущность, – беседуйте на здоровье. Могу даже в дальний угол отойти. Меня воспринимайте как форс‑мажор, сиречь неодолимое обстоятельство. То есть внезапно ошарашить охряпником не выйдет.

И правда, когда облачко без штанов отлетело в сторонку, разговаривать сопартийцам сразу стало легче. Хотя Сущность наверняка все слушала. А то и записывала.

– Начнем с малого, – предложил Вор, ткнув пальцем в эльфийку. – Зачем тебе сдались слоновые опахала, синюшная рожа и красные лохмы?

Клирик тяжело вздохнул, непроизвольно дернулись уши. Принялся объясняться:

– Чтобы голова большая была. Зрительно – как детская. Я ж Колдунью нашу брал на материнский инстинкт. Отсюда и глазищи, и высокий лоб, и носик кнопкой. Одна беда – такое лицо получается привлекательным. Отцовские‑то чувства никто не отменял. Для того и синюшность – чтобы быть некрасивой и соперницей не казаться. Предельная бледность при рыжих волосах – признак нездоровья. У брюнетки та же текстура смотрелась бы неплохо. Для верности цвета подобрал на пределе естественности – чтоб немножечко раздражали, были чуть‑чуть не такие. Кстати, в Средние века идеал красоты как раз непременно подразумевал бледность, высокий лоб, большие, удлиненные глаза. Так что по роли все обосновано.

Вор кивнул:

– С ушами ясно. Что ж, резать их действительно неспортивно. Тем более остатки все равно будут нечеловеческие. А насчет того, красавица ты или чудовище, скоро узнаем. Особенно если хоть немного задержимся… Кстати, не знаю, что хуже. Теперь займемся нашим патриотом. Что ты забыл на Калке?

– Под Рязанью, – сурово поправил Воин.

– Да хоть под Новгородом.

– Отечество, – сообщил Воин, – русских людей.

– А вот и неверно! Мозги ты там забыл.

– Сам дурак.

– Ну нет. Я умный. И по игре, и вообще. Наша цель – выжить и вернуться. В наше время, в наш мир, в столь тобой любимое Отечество. А вовсе не менять историю там.

– Это еще почему?

– Потому, что там подделка. Или копия. Или просто инопланетяне, очень похожие на людей. А Отечество твое… наше на одной‑единственной Земле. В одно‑единственное время.

– Погоди, – прервал его Воин, – ты много треплешь, значит, не прав. Правда всегда короткая.

– Пожалуйста. Вот тебе короткая: я хочу домой, и быстро. И больше к компу не подойду! Несмотря на то, что из‑за этого придется работу менять. А если тебе нужна Великая Русь, то лучше отправиться в более победоносное время. Например, ко князю Владимиру, который Красное Солнышко и святой. Куда больше возможностей. А Византия времен Никифора Фоки немногим хуже итальянских княжеств, так что могу составить тебе компанию. Кстати, князь большой бабник, так что нашу ушастую продадим ему в гарем. Экзотика! Станет любимой женой и князя, и всех остальных жен, не привыкать! Будет нам протекцию оказывать. На худой конец – лишняя сотня золотых.

Вор разливался мыслью по древу, Воин благосклонно внимал, а Клирик попытался тихонько, истинно по‑эльфийски, прокрасться к стоящей в углу Сущности.

– В одиночку отправиться можно? Прямо сейчас?

– Можно. Куда?

Эльфийка прошептала координаты. В ушах еще звенел торопливый хор: "Эй, мы же пошутили!", но перед Клириком уже лежала прибитая коротким летним дождем пыли раннесредневековая дорога. С которой он сразу же свернул в лес.

Даже несколько первых шагов по чужому миру дались с трудом. И если ролевая игра подготовила Клирика к изменению роста – привык он видеть в очках виртуальной реальности мир с точки зрения "полтора метра минус высокий лоб", то все прочее… В комнате Сущности это почему‑то казалось незаметным.

Сначала по глазам ударил свет. Как внезапно включенная среди ночи люстра. Клирик прикрыл лицо широким рукавом, проморгался как следует. И только когда различил на ткани жилки ниток, осмелился осмотреться. Сначала – взгляд под ноги. Сероватая пыль, сверху схваченная мокрой коркой, о которую разбивались в недолговечную радужную пыль мелкие капли. Дождь! Несколько полуживых травинок. Обочина грунтовой дороги. В ногах – пузатый мешок, тяжелый даже на вид. В нем, очевидно, все ролевое барахло. О котором он так и не успел толком поговорить с Сущностью. Налюбовавшись мешком, поднял взгляд. Картинка перед глазами побежала очень быстро. Словно на глаза намертво нацепили бинокль. Лес по одной стороне дороге, кочковатое поле – по другой. Словно рисованные пастельными тонами. Зато на каждом листке видны жилки, и каждый из них пляшет собственную пляску под каплями дождя. С веток падают жуки, пауки, муравьи… Гусеницы. Некоторые из них вырастут в бабочек. А выше, на почти белом небе, между свинцом жидких облаков, выступили жгуче‑серебряные точки звезд. Не меркнущие даже рядом с огромным шаром Солнца. Слепящим даже через тонкое облако.

Другая планета? Другие глаза! Которые видят только прямо перед собой – зато далеко и подробно. Можно блох подковывать. Уши заполнил ровный шум. Капли дождя, голоса и движение сотен тысяч прежде невидимых и неслышных существ слились в ровный фон. Белый шум. И с ним тоже жить придется. Зато в гостинице сразу можно будет сказать – с клопами предлагаемая постель, или нет…

Клирик наклонился к мешку, попытался поднять – и не сумел. Ну да, волшебных сумочек, съедающих вес вещей, в реальность не завезли. А жаль. Оставалось бросить часть вещей. Хотя от них, возможно, зависит жизнь. Впрочем, зачем выбрасывать то, что можно спрятать? И мешок волоком поехал в лес. Извозюкался, конечно, в прелой прошлогодней листве. Впрочем, тяжесть груза оказалась не главной проблемой. Через каждые пару шагов Клирик натыкался на дерево. А каждый первый – наступал на подол рясы. Кольчуга давила на плечи. Булава отягощала пояс. И довольно скоро пришлось остановиться. Перевести дух.

Клирик оглянулся. Как будто вокруг – никого. Попытался запомнить ориентиры места. И понял, что помнит каждую царапинку на коре каждого дерева, которые пересчитал по дороге, длину и направление каждого шага. Хмыкнул. И заглянул в неподъемный мешок. Обнаружив сверху ровно то, что и ожидал – мешок поменьше. С золотом. Всем, которое не потратил на экипировку. Цифру не помнил – да и принимали золото в темные века обычно на вес. А на вес там было килограммов сорок. Таскать такое с собой – в любую эпоху небезопасно. Отсчитав себе десяток золотых на первое время – и то состояние по местным меркам – Клирик зарыл и тщательно замаскировал остальное. Подумал – и отрыл вторую захоронку. Для булавы, оказавшейся слишком тяжелой, и кольчуги, тоже весомой, неприятно звякающей на каждом шаге – и совсем не соответствующей новой роли. Кто знает, как отреагировали бы местные жители на вооруженную сиду? Ряса – и то вариант нестандартный…

Пусть, если хотят, опровергают. Вспомнился анекдот: сумрачный воитель на першероне, черноволос, бородат, в плечах – сажень, в лапищах – булава, носит исключительно тяжелый максимилиановский доспех, уверяет всех, что он – типичнейший эльф, а на недоумения спокойно басит: "А где вы других видели?"

А потом снова – дорога, полегчавший – но по‑прежнему весьма нелегкий мешок. Необходимость постоянно смотреть под ноги, потому как приподнимать подол на ровном месте нельзя. Или просто неприлично, или вообще откровенное совращение. Прохожие, отворачивающиеся или здоровающиеся. Храбрый парень, решившийся подвезти. Видимо, любопытство перевесило. Ноги гудели, и захотелось рискнуть. Вообще, остался б Клирик мужиком, давно бы ехал. У рясы, в конце концов, имелся капюшон, под которым ушей не видно, а реакцию местных жителей на гуляющую по краю дороги лунную эльфийку он уже определил. Цвет лица и странные черты здесь никого бы не удивили – Уэльс родина многих святых, паломников много. А проезд отработал бы или заплатил – но не золотым, конечно, а чем‑нибудь из не самых нужных вещей. Меди и серебра Сущность не выдала, заявив, что раз написано – золотые, так пусть и будут золотые. Одинокой девушке и в родное время лезть в авто к незнакомцу не стоило. Тут же вообще средневековье… А до близкого, по уверению Сущности, города хотелось добраться засветло. Да и возница смотрелся совсем не подозрительно. Типичный фермерский сынок. Спокойный, не склонный нарушать обычаи, которые здесь важнее законов. Что означало очень мало – если сиду местные жители воспринимают, как чужачку. Но глядел не сально, а с интересом. И рассказывал то, что могло пригодиться. Должна сида хоть что‑то знать о своей родне? А заодно выбрать имя.

Кельтская мифология оказалась занятной и совсем не похожей на греко‑римскую. Местные боги‑сиды были до изумления похожи на людей. Не «антропоморфны», а человечны. И не только в хорошем значении этого слова. Они страдали от голода и жажды, болели, старели и умирали. Они пасли скот и растили хлеб, тачали сапоги и обжигали горшки, и серебряная марка бывала для бога на мели огромным состоянием. Они проиграли войну людям – и переселились под землю. Они охотно становились христианами – и святыми. Лир, Бран, Бригита, Бранвен – британские боги просто в очередь за канонизацией стояли. Некоторые, наоборот, закоренели и гадили новой вере – а в первую очередь старым соперникам, изо всех последних сил. Морской бог Манавидан фаб Лир ухитрился оказаться посередине. Божеством он был скорее добрым, и свой остров‑королевство содержал в порядке. Но при этом наставил рога стольким валлийцам, что ему отказали в крещении. "Увы мне!" – воскликнул бог, и переселился в Шотландию, обитателям которой, видимо, насолил меньше.

Имя, с которым придется жить как минимум, несколько месяцев, выбирать среди подобных святых Клирик поостерегся. И, когда среди сказочных героинь всплыло второстепенное – как показалось – божество, заведующее яблоневыми садами, прикинул имя на благозвучность – и мысленно записал за собой.

Немайн.

Родовое имя – изобретать не рискнул, решив пока ограничиться прозвищем. Услышав эпитет «Шайло», "Верная Богу" – отложил для себя. Вполне годилось. Поскольку класс Клирик менять не собирался. А коли твоя профессия – священник, точнее, аббатиса без монастыря – так и прозвище самое подходящее. Дальше легенда достраивалась сама собой. Немайн Шайло, сида, новообращенная и ревностная христианка, путешествует с целью распространения веры, заодно присматривает место для нового монастыря. Для начала этого должно было хватить умения. Помимо способности двигать длинными ушами, имеется язык без костей, годный молоть чепуху на валлийском, разговорной и классической латыни, ирландском, саксонском, пиктском, древне‑ и среднегреческом, старонорвежском, арабском, корнском, готском, аварском, древнееврейском. И русском – оставленным в качестве мертвого языка. Знание полудюжины алфавитов. Никуда не делся и политех, специальность "гидротехническое строительство". Судя по стенам цитадели, пусть и одетым в каменные одежды, но все‑таки земляным – вполне востребованная. Владение оружием… Классическое священское – булава. Ее, правда, надо еще поднять. Может, просто сделать нечто вроде трости с железным набалдашником? Оружие, выглядящее мирной вещью, вдвойне смертоносно.

Актив нормальный, работать можно.

Клирик хмыкнул в ладони. По своей беспокойной работе он привык к дальним и долгим командировкам. И свалившееся на голову приключение пока воспринимал как одну из них. Причем сам прекрасно понимал, что если задержится дольше некоторого срока – вот тогда его и накроет. Ностальгия, истерика, депрессия и что‑нибудь еще.

А значит, работать нужно быстро. С другой стороны – чтобы сделать что‑то действительно толковое, в местное общество нужно врасти… Противоречие. Первое – а сколько их еще вылезет. Вот и пример: Уэльс – самая окраина темновекового мира. Следовало бы ожидать нищеты и дикости, но цивилизация – налицо. Невысокая, разоренная, доживающая последние десятилетия перед решающим нашествием варваров. Но – живая. Город обладает главными признаками римского цивитас – стенами, водопроводом (и канализацией!), общественной баней и ипподромом. Все старенькое, но содержится достойно. Никакой воспетой средневековой грязи, льющихся из окна нечистот, гуляющей по улицам скотины и прочих прелестей варварской жизни. Аккуратные бревенчатые дома, крохотные садики, лавки на нижних этажах. Конюшни и загоны для скота присутствовали – но стояли пустыми. Заполнятся они только в случае осады. Ремесло, что порождает грязь и вонь, отогнано, вместе с предместьями, от стен на лучный выстрел. Постоялый двор и тот за воротами. Ипподром вовсе чудо. Стометрового диаметра, трехэтажной высоты каменное сооружение внушало почтение. В том числе возрастом. Обойдя вокруг, довелось убедиться – сооружение вытянуто в длину. А значит, построено уже во времена, когда главным развлечением стали не бои гладиаторов и травля зверей, а скачки. Местные жители уверяли, что внутри и снаружи бывает на что посмотреть – даже когда нет праздников, королевские рыцари часто соперничают в ловкости, за что их ждут королевские призы, разрешаются боем мелкие споры и большие судилища. Все это Клирик невольно узнал, когда искал кузницу, а этот филиал языческого капища был слишком важен, чтобы находиться в ссылке. Удивляло и раздражало отсутствие вывесок.

Тогда Клирик заметил: либо горожане издеваются, либо что‑то не так с ним самим. Все встречные женщины норовили описать путь длиной в дюжину шагов в стиле эпической шарады, в которой непостижимо закономерно перемешано число тополей, окон и дворов. Половины примет он попросту не находил! Мужчины отделывались указаниями вроде "Шагов сто южнее северной стены и пятьдесят западнее восточной, улицы прямые, не ошибешься, там по левой стороне". То ли сторона всегда оказывалась другая – хотя попытки искать наоборот не помогли – то ли разгулялся пресловутый закон подлости. Клирик успел наизусть выучить все закоулки огороженного стеной пространства, но кузня всякий раз оказывалась за углом. Да еще советчики закончились. В Кер‑Мирддине людей наперечет, и каждый настолько жестко вписан в свое дело, что казалось: задай правильный вопрос – и получишь глупое задание, вроде "убить триста крыс". Спрашивать дорогу по второму разу было неловко, хоть и подмывало проверить, а не начнут ли горожане повторяться. Ноги уже гудели. А из окон – внимательные взгляды, и, как консервная банка за кошачьим хвостом, – ребятня. Ну да, уши. Клирик тогда даже подумал: а может, и правда, лучше было их отрубить и податься под монгольские стрелы?

Эскорт раздражал. Впрочем, дети вели себя тихо. Просто шли позади и глазели. Видимо, внимательно слушали сказки. Хорошие народные сказки, неадаптированные. В которых фэйри совсем не добрые. А то и истории про старых богов. Будет им главное впечатление детства: живая сида. Можно сразу откладывать для внуков. "Дедушка, а грифона ты видел?" "Нет, не видел. Последнего еще сэр Галахад убил. А вот сиду – доводилось. Был я тогда соплей, вот вроде вас. Вижу, сида идет с нашим кузнецом. А тот спокойно так с ней разговаривает…" Если, конечно, город не возьмут саксы. Или такие же валлийцы из другого королевства. Тогда впечатления будут совсем другие…

А кузнец был очень нужен – заказать набалдашник и разрубить золотой солид. То есть топор наверняка бы нашелся и у другого местного жителя. Но стал бы этот любой держать язык за зубами о богатенькой одинокой девчонке? Кузнец же, скорее всего, сплетничать не будет – из солидарности со старыми богами, принесшими в мир его ремесло и не брезговавшими заработать горном и молотом честный кусок хлеба.

С рубленой мелочью можно было сунуться к меняле – такой потом нашелся – или прямо на постоялый двор. Но вместо кузницы улица постоянно выносила то к воротам, то ко дворцу местного правителя – избе немного пошире и повыше прочих. Тени же понемногу длиннели, и обещали вскоре слиться в сумерки. Клирик ускорил шаг – и, описав очередную петлю, снова оказался на небольшой площади перед домом короля. Увидев на пороге пухлую фигуру в бенедиктинской рясе, весьма обрадовалась. Может, смиренный служитель Божий возрадуется, что не одинок в краю, все еще проникнутом миазмами язычества, и отведет больную топографическим кретинизмом сестру во Христе к кузнице за ручку.

Воспоминание о брате Марке вызвало улыбку. Теперь поединок на площади казался чуточку нелепым и очень смешным. Чего стоит, например, экзорцист, остановленный цитатой из Станислава Лема! К великому фантасту пришлось прибегнуть, не зная молитв, свитки с которыми лежали в мешке на самом донышке.

Усталость взяла свое. Стоило Клирику отвлечься от беспокойных мыслей, как тело само собой, откинулось на спину вокруг трясиной сомкнулась перина. Тело удивленно всхлипнуло – да так и заснуло.

Спать в полной выкладке удобно, разве если сон – вечный. Так что неподвижность эльфийки скоро закончилась. Она долго и тяжело ворочалась, потом снова перевернулась на спину. Открыла глаза. Потрогала уши.

– Так, – пробормотала себе под нос, – лопухи собственного приготовления. Значит, пьяный водитель на «БелАЗе» и прорыв дамбы мне приснились. Спасибо и на том. Сейчас что, уже утро? Светло‑то как!

Правда, затянутое непрозрачной пленкой узкое окно не желало чертить на полу негатив самой знаменитой картины Малевича. Свет был немного неровный, как будто над небосводом атланты натянули маскировочную сеть. И трясли, как яблоню.

Часов не было, но окна вроде выходили на южную – женскую – сторону. А значит, время можно было узнать по высоте Солнца. Клирик распахнул оконце, высунул голову. Солнца не было. Это, впрочем, означало лишь то, что вчера он перепутал северную сторону с южной. Что ж. После тех блужданий по городу неудивительно. Немножко странно: Лорн и Кейн говорили, что южная сторона не только женская, но и почетная. А Нейман все‑таки сида. Может по северной стороне комнаты удобнее! Или больше. или как раз по названной сидой цене… А сверкающая сквозь перистую дымку облаков ультрамариновая синь доказывала: еще утро. Яркое раннее утро. Звезды? Так и вчера днем были звезды.

Сида заразительно зевнула. Заражать, однако, было некого – предместные дворы как вымерли. Спать хотелось до головокружения. Но слава лежебоки не прельщала. Раз запомнят что сида лентяйка, потом не переубедишь. Пришлось озаботиться утренним туалетом. Что местные поймут – Клирик не сомневался. Слишком много римской крови и культуры в камбрийских кельтах. И леса вокруг Кер‑Мирддина не сведены. Так что ведро горячей воды, наверное, не пожалеют. Надо только найти кого‑нибудь из хозяйской семейки. Или из работников.

В коридоре оказалось сумрачно – окно маленькое, и далеко, факелы потушены. Что и верно – оставленный без присмотра огонь – это пожар. Даже если под ним поддон с водой. Комнаты постояльцев притворены, из‑за некоторых раздавались залихватские рулады храпа. Похоже, что спали валлийцы, как и ели, на всю катушку.

Впрочем, не все. На лестнице послышался шорох. Дверь, ведущая на первый этаж, медленно и тихо приоткрылась. В щель осторожно протиснулась мордочка хозяйской старшенькой. Взгляд Клирика немедленно зацепился за распахнутый ворот ночной рубахи без рукавов, но обильные и чуть не торчащие округлости его отчего‑то заинтересовали слабо, взгляд переполз на простоватую вышивку вокруг ворота, скользнул по прическе – точней, по растрепанной соломенной копне. У этой шевелюра в отца. А потом Клирик заметил – двигается девица очень странно. Обе руки нащупывают стену к которой она и так прижимается всем телом. Босые ноги перед каждым шагом проверяют на прочность доски пола. Глаза… Глаза распахнуты настежь, с огромными, без каймы, зрачками, наполнены страхом и еще чем‑то. Тем, что и толкает вперед. Стоящую в трех шагах Немайн девица явно не видит. При том, что вечером точно была зрячей. Клирику стало жутко. Неужели вместо нормального средневековья он, несмотря на обещания Сущности, оказался в фэнтэзийном мире, очевидно недобром? Состряпанном, скажем, вокруг милейшего культа Великих Древних. Впрочем, непосредственной угрозы для жизни пока как будто не было, к потенциальной же, например, в виде неверно заложенных толовых шашек, Клирик и дома привык. Мысли это только подстегивало, поскольку в нештатных ситуациях на стройках только быстрое и холодное соображение спасало жизни. Потому Клирик начал медленно, шаг в шаг, отступать – и старательно рационализировать ситуацию. Распялить глаза девицы вполне может какой‑нибудь травный отвар. В конце концов, кто сказал, что языческие верования к седьмому веку полностью позабыты? Знания о друидах у Клирика ограничивались типовым ролевочным набором, да еще смутным воспоминанием о том, что римляне, одобряя гладиаторские бои и отправляя христиан ко львам, сочли друидические культы кровавой мерзостью. Что могло означать только одно: регулярные приношения человеческих жертв, не являющиеся ни казнями, ни кровавым спортом. Жертв невинных и беззащитных. Например, женщин и детей.

С пришествием христианства устраивать резню открыто они, конечно, не могли. И запомнились хипповатым видом и уважением к природе. Но оставление Диведа монахами могло развязать руки затаившимся. Чтобы рискнуть возобновить кровавые практики, им нужен повод. Вспомнилось давешнее замечание возницы: "Для вас людей резали". Круглые глаза парня, когда тот услышал имя Немайн. И потом, у камина: "Та самая…"

А девица продолжает ползти вперед. Странная походка, нарушение зрения, расширенные зрачки, неровное дыхание. Типичное отравление. Возможное и безо всяких друидов. И даже без злого умысла.

Что ж. Ясно – жертва ничего не соображает. Первой помощи может сопротивляться. Поскольку, за неимением под рукой других рвотных, ею будет щекотание глотки. Не цапнула бы… Да и выше она на целую голову. Сида перекрестилась – православно – и бросилась в спасательную атаку. Внезапность принесла успех, узенькая пятерня заскочила в глотку отравленной чуть не по локоть – и выскочила обратно раньше, чем рефлекс сработал до конца.

– Пожар!

Клирик применил самый надежный способ привлечь внимание хозяина. Прибежит быстро, и с водой, да и постояльцы поднимутся, а пригодится любая помощь. Ну вот, рядом гремят двери. Туллу выворачивает на пол. Суета, столкновения тел, междометия. Не затоптали бы… И не подумали худого.

– Хозяйскую дочку отравили! – закричала сида.

– Что нужно? – невысокий, лысоватый постоялец с хода вник в дело.

– Молоко, яйца сырые… Да позовите врача, лекаря, знахаря какого‑нибудь! Я ж не знаю толком, как лечить…

Но вменяемого уже сдвигает в сторону могучая рука. Сейчас Кейр не выглядит ни неуклюжим, ни добродушным. Бешеная гора. Зашибет – не заметит.

– Что с ней? Что с Туллой?

Отравленная между тем освободила желудок.

– Кейр! Ты меня спасешь? Она…

– Она!!! Демоница ушастая! Убью! – но парня уже держат, поймав на замахе. Вдруг вырвется?

– Где горит?

Дэффид с женой ухитряются даже на пожаре сохранять степенность! И странные они: днем, на пожар – с факелом. Стало ярко. Немайн прикрыла глаза рукой, заморгала, пытаясь прогнать заслонившие взор зеленые пятна.

– Поймалась, коровища! – завопил трактирщик, едва разглядев немую сцену – Я, значит, ей мужа нашел, так потерпеть месяцок‑другой до свадьбы невтерпеж! Кобеля чернявого захотелось!

– Молоко, яйца сырые, лекарь…

Клирик понял, что натворил что‑то не то. Продолжал по инерции – да еще потому, что в таких случаях лучше поступить неправильно, чем никак. Но жена трактирщика – Глэдис, кажется, – быстро кивнула и бросилась вниз. Видимо, за искомым.

– Сида говорит: Туллу опоили, – встрял "член клуба", напяливая на лысину слетевший в суматохе колпак.

– Не опоили. А просто по сердцу мне Кейр, – рванулась к любимому белобрысая.

– Точно опоили! – радостно подтвердил трактирщик. – Иначе с чего она так по этому бугаю сохнет, когда у отца на примете вполне приличные люди есть? Слышь, Кейр, если б не твой отец, голову б тебе я отвернул! И плевать на кровную месть! К дому я тебя теперь близко не подпущу, это ясно.

– А это точно он приворот подсыпал? – спросил лысый.

– А кто ж?

– А кому хочется расстроить выгодную партию твоей дочери? Таких что, нет?

– Есть, – задумался трактирщик, – а Кейра что, и не наказывать никак?

– А если его тоже опоили? Видишь, как лютует!

Клирик уже ничего не понимал. Но…

– А ну‑ка, леди сида, взгляни на эту бесстыжую рожу! Не притворствует?

Клирик понял: есть шанс, что агрессивную гору зафиксируют. Возможно, надолго. А потому выдал:

– Зрачки расширены, дыхание прерывистое, нездоровый цвет лица, испарина… Отравлен! За знахарем послали?

– А ну‑ка засуньте ему два пальца! – скомандовал лысоватый. Кейр дергался и даже кусался, но с содержанием желудка ему пришлось расстаться.

– Теплое молоко, сырые яйца, – вновь перечислила Немайн, причем Клирик с удивлением отметил в ее – своем – голосе явное злорадство, – лекаря… А я теперь могу только молиться.

Юркнула в свою комнату, скрипнула засовом и была такова. Там можно было сесть на кровать и привести мысли в порядок.

Факел в руках трактирщика, ночные рубашки, полуодетые постояльцы… Все это складывалось в стройную систему. Клирик снова высунулся в окно. И не нашел Полярную звезду на своей половине неба. Северный конец оси мира проворачивался с другой стороны постоялого двора. Это значило: окно выходит на юг. Солнца на ярком небе нет. Следовательно, на дворе ночь. Но небо‑то почему светлое такое?

– Расовые преимущества эльфов, – сообщил окну Клирик, – видение в неполной темноте, обостренные зрение и слух. Со слухом ясно. А вот зрение мало того, что ночное, так еще и узкое. Вижу только прямо перед собой! Чуть что – головой ворочаю. Инстинктивное владение луком, мечом и шпагой – которыми мне пользоваться обеты не велят. Не так уж плохо. Ну что ж, девочка, поздравляю. Похоже, раса выбрана верно!

Немайн пожала правой рукой левую. Мир перед ней сиял сквозь зелень тисовой рощи белеными стенами предместья. Наверху перемигивались звезды.

Сида зевнула. Спать все еще хотелось. Почему бы и нет? До утра‑то далеко! Только не как в прошлый раз, а по‑человечески. Чтобы снова этакий ктулху фтхагн не приключился. Устроила двум любящим сердцам вместо свидания прочистку желудков… И вообще – леди не положено дрыхнуть, не раздеваясь. Для начала Клирик решил стянуть сапоги. Никаких потрясений это не обещало – и не принесло. Только ноги оказались размеров на десять меньше, чем были у него до встречи с Сущностью, и на два‑три – чем полагалось бы нормальной даме его нынешнего роста. На ногах обнаружились чулки с подвязками, длиной по колено. Шитые из четырех кусков. Вязание‑то в Европе появится позже. Насколько – неясно.

Клирик пожалел, что вязать не умеет. Была бы несложная и довольно заметная инновация. Но – увы. Что ж. Стащил чулки, полюбовался на полупрозрачные пальцы ног. Осмотрел ступни. С удовольствием отметил отсутствие мозолей. Раз такие нежные конечности легко перенесли несколько часов похода с тяжелым грузом, значит, хотя бы одна – и пока единственная – пара походной обуви у него есть.

Стянутая через голову ряса открыла серое суконное платье до пят. Узкие рукава, отделка черным кружевом, плотные ряды крошечных отверстий, стянутых шнуровкой – вдоль левого бока и по каждой руке до локтя, суровая строгость идеала. Формально это, может, и считалось нижним платьем. Но спать в таком… Клирик начал войну с завязками, стараясь не заглядывать в расширяющуюся брешь вдоль левого бока. Расстегнув до конца, дал платью упасть. Очень пожалел, что нельзя включить "свободную камеру" или хотя бы раздобыть зеркало в рост.

И обнаружил себя в длинной, до пят, тунике плотного шелка без рукавов. Учитывая цену шелка в темные века – в несколько раз большее количество золота по весу, – выходило, что Сущность таким образом отыграла цену наряда в целых десять золотых. На этом Клирик решил, что разделся достаточно, и залез в постель.

Сида Немайн спала неспокойно, металась, как в бреду. А с ее маленьких узких губ слетало такое, что вызвало бы изрядное уважение самых отпетых наемников Европы. Если б, разумеется, они поняли русский мат. Немайн снились пьяные рабочие, неисправная техника, тупые прорабы и замминистра, "его невысокопревосходительство", подписавший акт о переносе срока сдачи объекта с декабря следующего года на январь нынешнего.

По сравнению с ночным, утренний мир выглядел блеклым, словно землю посыпали пылью. Безжалостное белое светило, молочное небо… Бриллиантовые иголочки звезд. Немайн сладко потянулась. Наступал второй день странной новой жизни в шкуре волшебного существа в неволшебном мире.

Пока одни спали, другие работали. В Кер‑Мирддине имелся врач. Не варварский знахарь, а именно врач старого, римского, типа – ученый и практик разом, способный на сущие чудеса в хирургии и неплохо владеющий общей практикой. Теории, на которых основывалась наука мэтра Амвросия, быть может, выглядели для обитателя иного века странными, но он лечил, а не калечил, счет спасенным жизням вел на сотни. И ночной подъем счел вполне житейским делом. Но лекарства от любви не знал. О чем и сообщил сиде, поймав ее за умыванием.

Клирик как раз разрешил задачу, как, сохранив пристойный внешний вид, не запачкать одежду. Другой‑то не было. В результате он замотался в простыню, постаравшись полностью скрыть под ней платье. Мазаться маслом не хотелось, тереться пемзой – тем более, мыла не было. А осторожное плескание рук в подогретой воде, ни удовольствия, ни заметной пользы не приносило.

– Бог ты мой, и правда, сида! – возопил он с порога. – До этого мгновения я полагал тебя, леди, заезжей шарлатанкой! Сидов – суеверием! Но я не прав, и это прекрасно! Уши можно сделать из воска, а рыжих в Уэльсе, как трески в океане. Но не подделать кисти рук! Женщина может стереть лицо и нарисовать другое, мужчина может зарасти бородой, заплыть жиром, покрыться шрамами, но череп не поменяет никогда! А кисти рук – истинное лицо!

– Не замечала… – Немайн принялась рассматривать руки. Узенькие, гладенькие, хлесткие. Для пощечин, не для ласк. Но вот они‑то нечеловеческими не казались. Клирику.

Амвросий между тем обежал ее кругом.

– По тебе анатомию можно изучать, – сообщил радостно, – И у тебя в шее девять позвонков! А не семь, как у людей. Это – прекрасно! А глаза… Прелесть! Кстати: палла, вообще‑то, наматывается не так. О методах же лечения я просто не намерен спорить. Леди Немайн, отчего ты вообще решила, что эти двое отравлены?! По‑моему, обычное взаимное влечение. По крайней мере, следов известных мне приворотных зелий, могущих хоть как‑то повредить организму, я не обнаружил. Хотя и вреда от прописанного тобой лечения – тоже. Тем не менее, вынужден признать его неэффективным. Любовь вылечить нельзя.

– Можно, – Немайн хихикнула, – лет пять семейной жизни, и – как рукой снимет. В половине случаев – точно. Собственно, именно такой вариант я намереваюсь предложить пострадавшим и их родне. А что такое палла?

В дверь тихонько поскреблись. Младшие сестренки пострадавшей. Эйра и Сиан.

– А это правда, что Кейра тоже опоили? А то отец говорит: "Если этот котяра в своем уме, убью". А мама…

– А Тулла говорит, ты на нее вечером так смотрела, а зачем? А ей уже тогда подсыпали или нет? А я сразу поняла…

Клирик оторопело отметил, что разбирает в хоровом девичьем щебете каждое слово. И понимает двух разом говорящих девочек. Ненаучная фантастика. Фэнтэзи!

– Да, Кейр, безусловно, не в себе, – громко и четко, чтобы мэтр Амвросий посреди гвалта разобрал, вынесла он вердикт, – так что совсем не надо его убивать.

– Опоили. Совершенно неоспоримо. – Врач ложь во спасение поддержал и приукрасил. Сам Клирик почему‑то не догадался прямо сказать: "Отравлен".

– А что с ними будет теперь? С Кейром и с Туллой? А то мама плачет, а папа молчит…

– А ничего страшного. – У Клирика случился приступ вдохновения – Жить будут. Колдовство теперь неопасно, зря я половину ночи не спала? Кушать будут, что мэтр прикажет. Увы, отвар любовного напитка успел всосаться в стенки желудков, и лечение может не помочь. Тогда придется бедняжек поженить. А папа молчит, говорите?

– Да, смотрит в окно и молчит, а с Туллой сидит Эйлет…

– Мама и Гвен пытаются папу разговорить, но он молчит, как камень…

Это поведение Клирик знал. Потому испытал острый приступ сочувствия. Сам он предпочитал переваривать неприятности в одиночестве, а лучше с другом. Но Дэффиду от семьи бежать некуда. Одно заведение в городе, и то его собственное. Как же спасти мужика?

– Вашему отцу сейчас нужна другая забота. – Немайн наклонила голову к девочкам, и ее голос вдруг стал ниже и солиднее. – Совсем другая… Отзовите маму и сестру, я сейчас выйду в зал, и мы все подробно обсудим. Вы ведь хотите помочь отцу?

Для Дэффида ап Ллиувеллина Вилис‑Кэдмана ночной кошмар все еще продолжался. Не выспавшийся, красноглазый, он стоял у окна и бессмысленно рассматривал пузырьки в мутном стекле. Сквозь окно пробивались последние знаки нового дня, утро уходило. Впереди маячили семейные разговоры. Опять разгонять птичий базар, стучать кулаком по столу, Глэдис снова начнет реветь в три ручья, дочки хором запоют, что он их совсем не понимает и не любит… Ну за что Бог не дал ему ни одного сына! Уж тот бы понял отца. Или нет?

Хорошо, Глэдис и Гвен хоть ненадолго оставили его в покое. Но ведь вернутся. Снова восходящий к истерике тон, снова будут ходить вокруг да около, и пытаться разрушить решение, которого еще и в помине нет! Шаги за дверью. Может, сразу наорать? Обидятся, конечно, но зато – тишина. Благословенная тишина.

Дверь тихо – и к кому она подкрадывается, к старому солдату – отворилась. Глэдис – эта плавная походка всегда сводила Дэффида с ума, даже теперь – лебедушкой подплыла к нему. Молча взяла за руку. И не стала ничего говорить! Молчащую жену оказалось терпеть рядом совсем нетрудно. Даже приятно. И решение всех проблем пришло само собой. В конце концов, на сторону можно выдать и младших. А ему, за отсутствием сына, очень пригодится зять. Кейр смышлен, хоть и мягковат. Но и из него вполне может выйти смена – что за стойкой, что на пивоварне. А главное – второй мужчина в семье появится уже сейчас. А не тогда, когда он распихает длинноволосую и длинноязыкую девичью команду по хуторам. И станет не соперником, а товарищем по несчастью.

– Глэдис, – сказал он жене, – а может, ну его, сидово лечение? Кейр не самый плохой выбор. Из молодежи так и вообще… И уж этот от свадьбы не отвертится, и любить нашу Туллу точно будет.

Парень, и правда, откручиваться не стал, он впал в самый щенячий восторг, и только отсутствие в городе священника помешало тут же приняться за свадебный пир. Кейр же – верхом, бросив фургон в городе, рванул в холмы, чтобы спуститься в город неделю спустя с благословениями отца и клановых старейшин, в которых никто и не сомневался. Еще бы! Породниться с хозяином заезжего дома в Камбрии было немногим менее почетно, чем с королем. Труд, дающий другим кров и пищу, считался достойным и крайне аристократическим. Ко всему хозяин заезжего дома был попросту богат: молочное стадо из полутора сотен коров, мясное – не меньше, сотни овец и свиней Дэффида Вилис‑Кэдмана покрывали собой холмы вокруг столицы. А вблизи трактира пыхтел небольшой пивоваренный заводик. Да и о старинных правах и привилегиях люди иногда вспоминали.

Кейр лучился от счастья, но все же перехватил Немайн у дверей кузницы Лорна ап Данхэма, где та заказывала кирку‑молоток для геологических изысканий, и попытался выяснить, к чему была вся ночная история? Если он с самого начала был не против женитьбы? А свадьбы с Туллой просто жаждал, равно мешая плотские стремления, меркантильные интересы, и симпатию к той, с которой надеялся счастливо провести большую часть жизни. Так что позор Тулле не грозил, да и Кейра будущий тесть никак не убил бы до смерти – чтобы было за кого выдать дочку, сняв с клана позорное пятно и не развязав кровную вражду.

– Ну – объяснил Клирик, – я‑то с Туллой случайно столкнулась. А вот все остальное послужило только к вашей с ней пользе. Теперь Тулле дорога только за тебя или в омут. Монастыря‑то в Диведе сейчас нет. В конце концов, за непорочностью невесты не все гонятся, мог папаша и другого жениха найти. Гарантированные же рога – дело иное. Да и греха на вас нет. Этого тебе мало?

Похоже, именно несовершение греха и удручало Кейра. Немножечко. Его же невесту – весьма и весьма. В сторону Немайн Тулла косилась, бычилась, кривилась, хмурилась, насупливалась.

Потянулись спокойные дни. Клирик устроил себе нечто вроде отпуска – тем более, что в двадцать первом веке толком не отдыхал уже три года. Да и дела – спокойные, домашние, бытовые дела – никак не позволяли совсем уж заскучать.

Первым стал, конечно, мешок. Что там должно было находиться по игре, Клирик знал. А вот о реальном содержимом только догадывался.

На свитках "божественных заклинаний" обнаружились соответствующие молитвы – большинство о здравии. Вместо "вызова небесного медведя" был записан известный в Интернете "Evil overlord's list", список рекомендаций Темному Властелину созданный на основе печального опыта многих литературных и кинематографических злодеев. Скляночки с зельями стали чернильницей и тушечницей, солонкой, и набором перечниц с красным и черным перцем, корицей. Нашелся и пучок гусиных перьев. Клирик хмыкнул. Перышком еще придется овладеть. Вместо открывающей замки волшебной штуковины – Вор был больше специалистом по ловушкам – тяжеленный набор чего‑то, даже отдаленно не напоминающего отмычки. Видеть запоры седьмого века Клирику пока не доводилось, но сразу стало понятно, что привычные они напоминают не слишком.

Особенно интересно было, во что превратились аптечки. И чем отличаются в зависимости от силы. Упаковки выглядели почти как в игре. А вот что внутри…

Внутри оказались именно аптечки. Раннесредневековые. Наборы трав, включая экзотические и безумно дорогие, например, женьшень. Все тщательно обернуто в ткань, подписано. Знать бы, что от чего прописывать… Еще – корпия, шовный и перевязочный материал. Лен и шелк. И, вместо самой эффективной – хирургический набор. Скальпели, иглы, и другие острые закорючки непонятного назначения из удивительно хорошей стали.

Инструменты Клирик немедленно разделил на две части – для собственного пользования и для передачи в руки медика. Предположительно мэтра Амвросия. Которому и вручил их пару дней спустя в качестве оплаты будущих услуг, не обнаружив в городе лучшего специалиста.

Следующим вопросом стала одежда. Путешественник тем и отличается от бродяги, что имеет не одну смену белья. И хотя бы одну – верхней одежды. Разумеется, такие тонкости в компьютерной игре не отражались, так что пришлось ходить по лавкам. И знакомиться с местной модой.

В Камбрии сложным кроем не заморачивались. Туника была и бельем, и нижним, и верхним платьем. Узкая, широкая, длинная, короткая, с рукавами или без – вот и весь выбор. Мужчинам еще предлагались штаны и рубахи, представлявшие собой укороченный вариант все той же туники. Для защиты от непогоды – плед.

Местные дамы отыгрывались вышивками, но их обычно делали сами. Вот уж чем Клирик заниматься не собирался!

А дальше началась охота за вещами, без которых в поход лучше не ходить. Трут с огнивом. Зажигательная линза, по совместительству – лупа. Стекло мутноватое, но Клирик и такого не ожидал. Веревки. Страховочные крюки. Палатка. Одеяло…

Так что дни проходили в суете подготовки похода. А по вечерам Немайн спускалась в трапезную залу, и прислушивалась к неторопливым разговорам городского общества. Научиться понимать людей седьмого века было жизненно важно. Встревать в праздные разговоры Клирик пока не решался.

…В тот день трактире было против обыкновения людно, но любимое кресло у огня, разумеется, было свободно, и сида уже привычно в нем устроилась. Самым приятным было то, что в теперь в компании "Головы грифона" она не чужая. И греется не за осьмушку золотого, а как правильный, полезный человек. На коленях, укутанных пледом расцветки клана, к которому относился трактирщик, платой за спасение дочери от позора – еще одним веским доказательством того, что Немайн приняли в бюргерское сообщество Кер‑Мирддина – лежала Библия, раскрытая на Евангелии от Луки, ее любимом. Все книги, от Бытия до Апокалипсиса, были уже наспех пролистаны и навек отпечатаны в цепкой памяти. Осмысление приходило только теперь – и очень понемногу.

Но Клирику так и не удалось сосредоточиться на "прокачке персонажа", как он про себя называл усвоение священных текстов. И причиной была не кружка светлого пенящегося эля. Эта никогда не мешала, хотя в желудок сиды никогда не помещалась полностью, даже целиком заменив ужин. На этот раз в "Голову грифона" заявился бард.

Бродячий певец отлично владел арфой, но откровенно гнусавил. Публика терпела. То ли привыкла и к худшему, то ли считала, что так и надо. В довершение всего, пел он о "древних королях", коими с принятием христианства барды стали числить языческих богов. И то, не пропадать же славным балладам? Клирик честно пытался слушать истории о "родне", отстранившись от мерзкого голоса. Не получалось. Увы – вкус мешал. И не только собственный Клирика, но и недавно присоединившийся к нему эльфийский.

– Любезный, – подала голос Немайн, – нельзя ли ограничиться только музыкой? Большинство здесь сидящих люди бывалые, видывали и не такое, так что голоса их сердец споют им куда лучше, чем ты можешь вообразить.

– Короче, – уточнил Кейр, уже традиционно подпирающий камин, напротив сиды, – заткнись, но играй.

Роль переводчика с галантного на доходчивый он исполнял с большим удовольствием. Эту игру придумал Клирик. Ведь нехорошо благородной деве выражаться коротко и грубо. Ну а то, что до многих иначе не доходит, совсем не ее вина.

– Если кто‑то считает, что поет лучше меня, я охотно приму вызов! – откликнулся бард. – Эй, девочка! Вставай! Попробуй меня перепеть!

Судя по тембру и тому, что бард на каждой ноте фальшивил на полтона, был или изумительно самонадеян, или имел в запасе пару грязных трюков. Скорее второе. Связываться не хотелось.

– Я приношу извинения, но я устала и не в голосе, – сообщила она, – а потому оставляю тебе долю героя в песнях этого вечера.

– Лень вставать, – перевел Кейр. – Можешь скрипеть дальше. Если совести нет.

У барда совести не было, только заунывные баллады. Тепло и выпитый эль вгоняли в сон, и монотонные речитативы барда вскоре начали скорее убаюкивать, чем раздражать Немайн. Слова проходили краем сознания, и устраивались в памяти – на грядущее. Писаной истории у Камбрии пока не было, и желающий узнать хоть что‑то, помимо рассказов стариков, должен был отсеивать крупицы правды из триад, баллад и легенд. Прямо сейчас заниматься этим смысла не было. Оставалось плыть по течению слов, понемногу скатываясь в сон. Между тем бард покончил с древностью и решил спеть о делах более близких.

Три ворона в небе, ночною порой,

Был Морриган голос, как пение стрел:

"Два войска собрались над Юрой‑рекой.

Назавтра вступить доведется им в бой.

Какой им положим удел?

Сильна и могуча камбрийская рать,

И воинов ярость крепка.

Коль строй щитоносцев сумеют прорвать,

До вечера саксов колоть им и гнать,

И их не ослабнет рука".

Три ворона. В небе – ни зги, ни звезды,

И Махи пел голос – волынкой навзрыд:

"Для воронов хватит надолго еды,

А крови прольется, что в Юре воды…

Но Камбрия не победит!

Король Кадуаллон умел обещать,

И родом поклялся своим!

Но старых богов не посмел он призвать,

Монахов привел, чтоб молились за рать,

И помощи мы не дадим".

Три ворона встретили алый рассвет,

Был голос Немайн, словно треск топоров:

"Король – обречен, нам он даст свой ответ.

Сегодня прервет вереницу побед,

С невзгодами встретившись вновь!

Сильна и могуча камбрийская рать,

И воинов ярость крепка.

Но алых щитов им ряды не прорвать,

И саксы их будут, тесня, убивать,

И их не ослабнет рука".

Три ворона в небе… За славой в поход

Король Кадуаллон камбрийцев ведет…

Бард после такой песни мог ожидать разного. Осуждения за то, что назвал старыми богами сидов, например. Но скорее – одобрения за оправдание страшного разгрома, случившегося с сильнейшим из королевств Камбрии лет двадцать назад. Предательство богов – достойная причина гибели героев! Но с последним аккордом арфы наступила мертвая тишина. Такая, что бард услышал собственное дыхание. А из‑за спинки развернутого к огню кресла раздалось сонное:

– Что‑что он там про меня поет? Чем Немайн‑то не угодила? В перепевки играть не стала? Раззадорить хочет? Не выйдет. Уважаемые мэтры, простите, охотно посидела бы с вами еще часок‑другой. Но, поскольку дурноголосый певец решительно настроен испортить вечер, я смиренно вас покину.

Бард еще успел снова удивиться тому, что какая‑то девчонка сидит на стариковском месте у очага. Парня, принятого в круг солидных людей за вежество и интерес к былым походам, он еще себе представить мог. У девочек же обычно есть другие интересы, кроме как упорно затесываться в компанию стариков. А потом перед ним оказалась богиня.

Задрапированная в полосатый плед поверх строгого серого платья, Немайн выглядела весьма величественно. Немудрено: она не накинула плед на плечи, как валлийки, а старательно завернулась, как в паллу – женский вариант тоги. Врач научил, на радостях от обнаруженного Немайн интереса к римской старине – а заодно от подаренных хирургических инструментов. Весьма, по его словам, хороших. Некоторых у него и вовсе не было. А уж если кто‑нибудь и разбирался в помпезности, так это римские аристократы. Немайн оказалась между бардом и очагом, так что видел он в основном силуэт. И – уж бард‑то, полуязычник по самому роду занятий, это знал – силуэт сиды. Богини, которая назвала свое грозное имя. Сердитой богини. Немайн сделала шаг вперед…

В "Голове грифона" такого не видывали ни до, ни после: на глазах у всех каштановые волосы барда стали седыми.

Несколько мгновений он стоял, как истукан, потом рухнул на колени перед богиней, которая от растерянности дышать забыла и стояла себе столбом, как статуя Немезиды.

– Немайн верх Дон, пощади…

– Живи, – выдавила из легких последний воздух Немайн и быстрым шагом пошла наверх, в свою комнату. Как только она миновала барда, тот потерял сознание. И не слышала, как Кейр радостно возгласил:

– Так что эта самая та самая не та самая, а наша Немайн – самая та!

На что Лорн ап Данхэм, заглянувший в «Голову» послушать баллады и свежие сплетни, задумчиво протянул:

– Ходящие по стране боги – знак перемен. Я‑то надеялся на кого‑нибудь попроще. Ну могла ведь она оказаться кем‑нибудь из младшеньких, могла! Дочерью или сестрой того же Артура, например… Так нет! Кейр, ты все еще рад такому знакомству? Тулла, что с тобой?

Нельзя сказать, что на старшей дочери Дэффида лица не было. Было. Белое, аж зеленое.

– Она… Я… – пробормотала Тулла, – она меня убьет. Я ей на пороге комнаты миску со сливками оставила‑а‑а…

И заревела.

– Ну оставила, что за беда, – удивленный Кейр взял невесту за дрожащую руку, – сида, конечно, предпочитает пиво…

– Ты не понимаешь! Это я с намеком, чтобы не воображала. Спасительница, видишь ли… Ну и говорили же все… Врач, кузнец… Да и сама… Что ни вещи оборачивать, ни хвори лечить не умеет! Вот я, дура, и поверила – слабая она сида, волшбы не знает. А я, дура, поверила. Вот и думаю, покажу, что толку с нее, как с домового. А теперь она обидится, и меня сживет со свету…

– Если это и правда Немайн, – утешил Лорн, – так просто песенку споет. А если пожалеет город – то зарежет. И голову оставит себе на память…

Впрочем, до утра ничего не произошло. А утром сида ушла из трактира. Завернула, на прощание, к уже занявшему обычную позицию за стойкой Дэффиду:

– Меня не будет некоторое время, Дэффид. Дела. Комнату оставьте за мной. И еще. У вас тут какое домашнее животное – хорек, кошка, поросенок? Впрочем, не важно. Вчера я его оставила без ужина. Миску кто‑то поставил около моей двери, я ее пнула случайно и все разлила. Покормите существо, а?

И вышла из трапезной, закинув за плечо кожаный дорожный мешок и посох с крестообразным навершием. Не заметив, как трактирщик украдкой перекрестился.

Глава 2

КАМБРИЙСКИЕ ХОЛМЫ

Год 1399 ab Urbe condita

Перемалывая скопившуюся в голове информацию, как корова жвачку, Немайн шастала по окрестностям Кер‑Мирддина, осматривая следы деятельности ирландских монахов. По счастью, те не стали хлопать дверью, и полностью рушить возведенный ими монастырь. Очевидно, рассчитывали вернуться. Шансы на это были неплохие. В Камбрии белого духовенства не водилось искони, монастырь в Диведе оставался один, и его закрытие привело к неофициальному отлучению королевства от церкви. Во всяком случае, в королевстве не осталось ни одного рукоположенного священника. Пока народ терпел, ожидая, что мудрый король что‑нибудь придумает, а на крайний случай – повинится перед ирландцем‑аббатом, и все вернется на круги своя. Если король окажется недостаточно мудрым, против него могут, почтительнейше и никоим образом не нарушая присяги, устроить мятеж. А то и пригласить в короли другого принца. Обычаи дозволяли и не такое.

Так что монастырь был хотя и пуст, но сохранен. Все самое ценное вывезли монахи. Все полезное в хозяйстве растащила их бывшая паства.

Стоя в бывшей трапезной, Немайн не чувствовала ничего, кроме гудения в ногах. И даже доски, закрывающие сложенные безо всякого раствора из плоских булыжников стены, содержащие не жалкие выписки, а полностью вывешенный, для лучшего запоминания, монастырский устав, не радовали. А ведь именно ради подобных крох знания Клирик сюда и тащился!

Увы, дорога отняла все силы, а оснащенный увесистым навершием в виде кельтского креста посох исполнял разом роль и опоры, и обузы. Конечно, можно было купить лошадь. Клирик и намеревался это сделать, но вовремя вспомнил, что навыка езды на лошади у Немайн точно нет. А как увидел то, что в седьмом веке считалось дамским седлом, припомнил, что апостолы ходили пешком. Наградой за «ролевой» выбор стали восхищенно‑жалостливые взгляды горожан, провожающие навьюченную для дальнего похода фигурку сиды. Того, что великая богиня войны не умеет ездить верхом, они, разумеется, и предположить не могли. О том, что можно взять какую‑нибудь скотинку под вьюк, Клирик попросту не додумался. Отдувались, разумеется, ноги.

На одном из привалов Клирик, шутки ради, решил измерить площадь своей ступни. И сосчитать удельное давление на грунт. Возникло у него подозрение, что изящные эльфийские ножки Немайн слишком уж малы, чтоб годиться для долгих переходов.

Тут выяснилось, что мерить – нечем. Линейку в мешок с ролевым барахлом Сущность упаковать не удосужилась. С ужасом Клирик понял: множеству его знаний грош цена. Поскольку они привязаны к стандартной – для двадцать первого века – системе измерений. Метру, килограмму, секунде, градусу, радиану молю, калории, амперу, канделе. Все прочие единицы измерения производные от этих. Но средства измерить ни одну из трех главных базовых величин не было!

Если бы можно было определить хоть одну! Клирик припомнил, как некий книжный персонаж остроумно вышел из такого положения, измерив собственный рост. Который знал с точностью до сантиметра, для темных веков не такой уж и плохой. По крайней мере, для большинства практических нужд такой метр вполне бы подошел.

Прием можно было б и повторить – одна беда, Клирик не знал роста Немайн! Ну пигалица. Сам делал. Скрытая имитация ребенка. Рост около восьми десятых среднеэльфийского. Около – потому как слайдер на глазок тягал. Поднапрягшись, можно было попытаться припомнить, каков средний рост эльфа в мире подземелий и драконов. Точность, конечно, вышла бы еще та. И если Сущность воспроизвела все параметры аватары до отвращения буквоедски, то отношение разработчиков онлайнового мирка к бумажным изданиям ролевой системы, скорее всего, было не столь скрупулезным. Хотя и с них могло статься.

Так и не прийдя к решению, Клирик неохотно полез в палатку: спать. Свернулся в неудобной позе – и сердечко Немайн простучало ответ. Тук‑тук‑тук. Пульс. Нормальный человеческий – шестьдесят ударов в минуту. Удар – секунда. И точность неплохая – если в качестве секундомера использовать невозмутимого человека со здоровым сердцем.

Сида‑эльфийка тут не годилась: ее сердце билось слишком медленно. По ощущениям. Но ведь и ощущения тоже не остались прежними! Впрочем, найти подходящий живой хронометр было несложно.

Тем более, все равно нужна была колокольня. Или – колодец. Или…

При всей кажущейся пустынности, Камбрия оказалась довольно плотно населена. Немайн постоянно набредала на фермы и хижины пастухов. В основном это приводило к пополнению каши в котле сиды свежими овощами и бараниной, а мешка – овсяной выпечкой и фруктовым хлебом. Иногда – бесплатно. Иногда – за мзду. Но в крове и пище ни разу не отказали. И обращались очень вежливо. На одном хуторе удалось подслушать считалочку про фэйри:

Скажешь: «Нечисть» – ты мой враг.

Жизнь твою забрать – пустяк.

Скажешь: «Фэйри» – промолчу.

Ну а после – подшучу.

Скажешь: "Нету никого"?

Не случится ничего.

Скажешь: "Наш сосед чудной"?

Уживусь вполне с тобой.

Мало слово «Друг» сказать.

Дружбу нужно доказать.

Будешь вправду друг – тогда

Дружба будет навсегда.

В друзья к сиде пока никто не набивался. Немайн уже заметила, что дружба здесь накладывала большие обязательства, и неуловимо сливалась с родством и подданством.

Так что, измеряя высоту западного, крутого берега реки Туи, сида не могла не попасться под любопытствующий взгляд. А чуть погодя – и разговор последовал.

– Эй, славная соседка, что ты делаешь?

Уже привычная картина: фермер в затрапезном. Темно‑синий цвет одежды, башмаки из свиной кожи, плед висит на локте, спешно прихваченный с собой в качестве верительной грамоты. В городе такой выглядит совсем иначе. Там – даже в деловой поездке – работа чистая. Можно и себя показать. И перед кланом и королем нужно выглядеть благородным воином, а не перепачканным в земле крестьянином. Или, того хуже, пастухом.

Разговаривать с фэйри и боязно, да надо. Может, пакость какую делает. Но совершенно не обязательно, что продолжит после беседы. Обидеть славный народец легко. А мстить фэйри способны не годами – веками. В то время, как часто достаточно просто извиниться.

За спиной у мужа жена – рубашка узкая, поверх рубашка широкая, передник – дети прячутся за мать. Не захотела ни мужа одного отпустить – а вдруг приглянется соседке, да та его и заберет? – ни отпрысков одних оставить. Детей‑то воровать фэйри тоже любят. Куда больше, чем мужей. На лице, помимо беспокойства – досада. Что приходится стоять против чаровницы‑фэйри ненаряженой и босоногой.

Как должна себя вести сида, Клирик теперь знал. И вел разговор именно так, как и положено было по легендам.

– Бросаю камни в реку, добрый человек. Это земля твоего клана?

– Моего клана и моя… Вон мой дом, поля. А зачем ты бросаешь камни, озерная?

– Нужно. Успокойся. Вреда тебе не будет. Сейчас отправлю на дно еще парочку, и хватит…

Камень вместе с очередным ударом сердца Немайн ушел вниз. Раз, два, три, четыре… Плюх! Пять. Отличный обрыв! Переменной высоты. Удалось найти место, с которого камень падает ровно пять ударов спокойного сердца Немайн. Оставалось: отмерить высоту веревкой с грузом на конце, да узнать частоту собственного пульса.

Фермер с интересом наблюдал как фэйри пользуется ловчей веревкой. Нормальные люди ею стреноживают скот. Эта осторожно потрогала грузиком воду, и стала сворачивать снасть.

– Ты что, агиску ловишь? Водяную лошадь?

– Нет. Я ловлю метр.

Коротко и непонятно – значит, в самый раз.

– А это что – метр?

– Хочешь помочь? Подойди сюда. Давай руку. Вот так… Занятно. Все. Спасибо. При случае отблагодарю.

Свернула скотью веревку, и двинулась от обрыва в лес.

– Озерная! – фермерское семейство тянулось следом.

– Я сказала: при случае. Случай еще не наступил.

– Так я не про то… Ты замуж не хочешь? У меня брат есть. Неженатый и хозяйственный. И добрый. Бить не будет. А Метр – это быка водяного так зовут?

Немайн хмыкнула. Похоже, озерные фэйри пасли водяных быков и лошадей. И считались выгодной партией для местных фермеров. Клирик зарубил в мозгу, вопрос: а как валлийцы со всем этим межвидовым скрещиванием вообще ухитряются воспринимать себя единым народом? Нацией? Вообще людьми? Это ведь похлеще многонационального советского народа!

– Замуж я пока не хочу, – это чтоб не подумал, что фэйри цену себе нанимает. – Да и брат твой великой сиде, думаю, не пара. Подозреваю, умер бы от страха, узнав, кого ты за него просватал.

– Не хочешь – не надо, земную девушку подберем. Но какая из тебя сида? Они‑то ростом повыше будут. И покрасивше. Говорят, такую увидишь, сразу втюришься до изумления. И что‑то я в тебя не влюбленный, озерная?

– В семье не без урода. И неужели ты думаешь, что сиду можно полюбить против ее воли?

– Слушай, озерная, врать соседям нехорошо! Я ведь сейчас проверю, и будет тебе стыдно, – заявил фермер. Выставил перед собой кисти рук, загнув три пальца.

– Сколько пальцев?

– Ну семь… – Клирик пытался припомнить хоть что‑нибудь про «озерных». И какое отношение имеют распальцовки к определению вида фэйри.

– Угадала, – объявила фермерская жена, – угадала. Ты на цвет ее лица посмотри. Бледная. Не под солнцем живет. А личико хорошее, гладкое. И глаза как у Божьей матери… Озерная дева, кто же еще.

– В холмах тоже, небось, не солнечно… – буркнул муж, и загнутым оставил только один палец, – Извини за назойливость, соседушка, но интересно ведь. А теперь сколько?

– Девять. А мне вот интересно, как тебя зовут. Соседей‑то надо знать. Назовешься?

Фермерша прикрыла рот ладошкой. Имя – главный компонент многих сглазов. И даже бытовое прозвище в руках сильного колдуна будет иметь немалую силу. А где видали колдунов могущественнее сидов? Но муж махнул рукой.

– Великой сиде назову. Такая зазря не обидит. Но, для верности, скажи: сколько будет семь да еще восемь?

– Пятнадцать.

– Ты взаправду сида! Прости за глупость, но все, что я наверное знал, так что озерные девы умеют считать только до пяти… А я – Перт ап Реннфрю. Клан Вилис‑Кэдман. Виноват, что сразу великую не различил.

Вилис‑Кэдман… Клирик что‑то такое припоминал. Да и цвет пледа…

– Привет тебе от Дэффида ап Ллиувеллина. Я у него недавно гостила. Не подскажешь, в какой стороне гэльский монастырь?

– Там… Леди сида! Не сочти за дерзость, но новости мы раз в месяц слышим. В город и того реже выбираемся. А уж таких, как ты, и за жизнь можно ни разу не повстречать. Не окажешь ли милость, отобедав с нами?

Отказывать – значило подтвердить, что сида обиделась. После чего все неприятности будущих десяти лет будут приписаны ведовству фэйри. Разделить трапезу – значило заключить мир. Не навсегда, и даже – не надолго. Но преломившим хлеб для новой вражды нужен хотя бы повод. Одна беда – национальная хлебосольность и разговорчивость валлийцев. Когда б в гости ни пришел – уйдешь утром.

– Рада бы, да у меня работа неотложная есть, – Немайн улыбнулась. – Да и у тебя, наверное, тоже. А вот завтра к вечеру – пожалуй, навещу тебя. И насчет всей жизни – не зарекайся. Так что – до свидания.

До вечера Клирик собирался еще килограмм заохотить. С этим было уже не просто – а очень просто. Если исключить необходимость отпилить ножом и ошкурить небольшой деревянный кругляшок. Опустить его в котелок с водой. Дать немного поплавать. А потом измерить высоту смоченной части.

Плотность воды – килограмм на литр. Плотность бруска – отношение объема к водоизмещению. Плотность умножить на объем – вес. Вот и первая гирька…

Еще немного механики, еще немного вычислений, и выяснилось, что на грунт легонькая сида давит, как пресловутый «Тигр». Разумеется, при всем походном вьюке. Но у танков хоть катки не болели! Зато гнулись и перекашивались. Захотелось заполучить вот сюда в темновековый лесок морду художника, наградившего эльфиек ступнями такого размера, что у китаянок получался только путем вивисекции. Ходить бедняжки после "подрезания ног" и вовсе не могли. Немайн могла. Недалеко, недолго. И, желательно, без груза за плечами…

Совсем в тоску вгоняла мысль о неизбежности новых марш‑бросков. А они ожидались. Для основания монастыря нужно было еще очень и очень многое, и разрешение короля занимало очень скромную очередь. Для начала стоило окончательно определить место и придумать устав. От созерцания стены бывшей монастырской трапезной, а заодно и кухни, Немайн отвлек шорох, донесшийся со стороны единственного входа. Множество легенд о пробитых пастырскими посохами ногах (из которых Клирик наверняка знал только про святого Патрика и Ивана Грозного), свидетельствуют не только о готовности крестимых язычников (или неугодных посланников) терпеть эту самую боль, но и о боевом назначении подтока этих самых посохов.

Лорн, принимая заказ на навершие двойного назначения, вовремя напомнил про подток, так что посох Немайн был опасен с любой стороны. Теперь, ухваченный возле навершия, он упирался подтоком в поджарый живот… самурая. Иначе воспринять этого могучего человека с выбритым – от уха до уха – лбом, пучком волос на затылке, в халате и сандалиях, Клирик не мог. И оторопел. Но после достопамятного ночного похождения, делать выводы не торопился. Пришелец, между тем, сделал пару быстрых шагов назад, и лишь потом дал себе труд удивиться.

– И за что такой прием неласковый? – поинтересовался он. – Ты бы, дочь Дон, пыряло от моего живота убрала. Мне на тот свет рановато. Обеты не отпускают. Так что – зашибить не зашибу, а оглоушить могу вполне.

Немайн тоже отступила и перехватила посох за середину. Превратившись из импровизированного эстока в булаву, в опасности он только прибавил, но выглядеть стал куда более мирно.

– А ты зачем подкрадывался? – спросила Немайн. – И вообще кто такой?

– У меня шаг такой, воинский. Тихий. Хорошо учили. На людях – нарочно приходится пришаркивать, бесшумность многим не нравится. Но кто же знал, что тут есть люди… Все ушли. А кто я такой? Великий грешник, обуянный гордыней – и бывший епископ этого монастыря…

Который, как оказалось, очень нуждался в исповеднике. Грехов Немайн отпустить не могла. Да и были они отпущены, и не по разу. Зато, повесив на плечо малополезный против опытного воина посох, сида вытащила епископа за рукав рясы из‑под каменных сводов на травку, усадила, примостилась рядышком и принялась слушать. Ни разу не перебив ровную речь, лицом и ушами она реагировала на каждое слово. И от этого епископу хотелось говорить еще и еще.

История, и правда, была занятная. Епископ оказался не просто воином – в прежней, до пострига, жизни он был королем. Типичным ирландским королем, вассалом короля рангом постарше, неограниченным владыкой нескольких тысяч подданных. Его сосед, "тоже король", несколько лет откладывал все доходы на некое богоугодное дело. И, наконец, совершив путешествие на континент, привез оттуда Библию на латинском языке. Всю, целиком, в одном громадном томе.

Гордыня и щедрость – греховное сочетание. Король дал почитать Книгу более бедному, но более ученому соседу. И при этом взял с того слово, что тот не велит снять с нее копию. Но любовь к знанию и упорство – сочетание хоть и достойное, но ничуть не менее разрушительное. Король Камлин – а именно так тогда звали знатока латыни – переписал Библию сам. Он обошел букву договора, но дух был нарушен. Третейский суд старшего короля дела не решил – в ирландских законах был прописан раздел любого имущества, но уж никак не права на копирование! В результате оба короля остались при своем мнении и дело закончилось войной. Битву Камлин выиграл, но зрелище поля, покрытого телами убитых по его приказу людей, разбудило совесть короля. Камлин отрекся от престола, принял монашеский постриг и дал обет крестить столько же людей, сколько по его вине погибло христиан. Вновь брать на себя власть, которой он так дурно распорядился в миру, королю Камлину ставшему братом Теодором, очень не хотелось, но от епископского сана, позволившего спасать души человеческие не только лично, но и через посредство рукоположенных им священников, отказываться он не стал.

Число обращенных язычников‑пиктов и крещеных младенцев‑камбрийцев росло быстро, обет выполнялся уже сам собой, и преподобный Теодор ослабил рвение. Что неизбежно привело его к падению более глубокому, нежели прошлое.

Причиной стало послушание. Аббат, ведавший делами монастыря, поссорился с королем Диведа. И преспокойно перенес монастырь, успевший стать единственной опорой церкви в королевстве. За последние двадцать лет территория Диведа сильно уменьшилась – отец нынешнего короля, Ноуи Старый, выдал замуж нескольких дочерей, пораздавал земель в приданое, да и младших сыновей не забыл наделить уделами. Так что некогда самая могучая держава Камбрии съежилась до размеров едва ли не рыцарского манора. Старый валлийский монастырь святого Давида по весне загорелся от молнии. Монахи решили: Бог послал им знак, что они засиделись на месте. Собрались и ушли. Все остальные монастыри оказались за новыми границами. Когда епископ Теодор осознал, сколько невинных младенческих душ, не крещенных вовремя, может по его вине отправиться в ад, ему ничего не оставалось, кроме как немедленно пуститься в обратный путь, чтобы рукоположить на скорую руку нескольких священников. Хоть каких. В конце концов, святой Патрик поступал именно так.

Когда епископ высадился на берег Диведа, до него дошли странные вести о том, что в столицу королевства явилась фэйри в монашеском облачении. Епископ забеспокоился. Сошел с тихоходного парусника и купил себе лошадь. Пара дней в седле – и ему рассказывали о сиде, совершающей чудеса. Перед самым Кер‑Мирддином он слышал уже про Неметону Немайн, Морриган и Аранрод. В оставшемся без священства королевстве происходило страшное и непонятное. Его преосвященство вспомнил, что некогда был воином, и поднял коня в галоп.

Город, по счастью, стоял на месте. Жители предместья выглядели удивительно счастливыми для жителей отлученной, пусть и неофициально, земли.

Епископ остановил коня, делая выбор. Сунуться сразу к королю или сначала собрать слухи? А вдруг король будет неласков? При уходе‑то заказал возвращаться, кроме как по торговым делам на ярмарку, и тяжким гневом угрожал. Становиться мучеником Камлину было рано… И он повернул коня к гостинице.

Там тоже веселились – но сумрачно. Лорн ап Данхэм, старый знакомый, цедил сквозь зубы сидр, явно намереваясь надраться в стельку. Трактирщик, по работе, был трезв как стеклышко, и сердито косился то на старшую дочку, то на младшего отпрыска скотовода с холмов, что поставлял в "Голову Грифона" баранину. Ветеранский клуб молчаливо смаковал пиво, стараясь не глядеть на пустое кресло у огня.

– Кто умер? – спросил епископ.

– Все здоровы, – буркнул трактирщик, – все живы, все как обычно… Только молоко с яйцами не помогло. Придется мне Туллу вон за того оболтуса выдавать. Обвенчаешь?

Что ж – свадебный пирок, хмель рекой, вольные речи между своими – лучший способ узнать городские новости. Лица светлеют, даже кузнец Лорн разгладился лицом. И язык развязал.

– Ваша Немайн, наша Неметона. Сама, сама. Сразу не узнал. Ты пойми – она человеком быть пытается. Тихая, вежливая. А норов‑то внутри. Как бард запел на нее хулу, проступил. Краешком. Это она еще петь не стала… Так пугнула. Вот и стали с ней носиться, как с огнем. Знаешь, как на ладьях: кругом все смоленое, искра из фонаря наружу – и выбирай: гореть или тонуть. Ну она заметила, конечно, и обиделась.

– И что?

– Ушла. А что ей делать оставалось, скажи? Она сама поняла, первой. Знаешь, как в первый день было? Все перед ней на цыпочках ходят. Глаза бегают, голоса дрожат, коленки подгибаются. Кланяются, любое слово поддакивают. Сладкие, будто патокой смазали. Ну монах латинский не испугался – так он и не знает ничего о народе холмов. Нормально себя только Кейр вел – и тот как штырь железный заглотил. И только попривыкли – начинай сначала! Только хуже. Ну она же чует. Но зла не затаила, убедилась, что все плохо – ушла. Пешком. Великая сида. На плечо фурку с мешком, как солдат, в руки – посох. А платила за посох с киркой золотом. Настоящим, не листвой зачарованной.

– А ты?

– А я… Ну поначалу вроде держался. А как узнал, кто она – не лучше других стал. Все понимаю, – но страшно ведь! Ходит по Кер‑Мирддину древнее нечто, способное угробить всех обитателей даже случайно. По неловкости. Или под настроение. И так потом руки дрожали. День работать не мог, все заготовки запорол. Хорошо, не покалечился. И так весь город. Я вот думаю – не уйди она, и мы б сами себя так отделали… Безо всякой сидовской волшбы.

Епископ Теодор кивнул. Неизвестно, до чего дело могло дойти. Все зависело от силы загостившегося божества. Иное могли попытаться изгнать или прикончить – кельтские боги смертны. Иному – начать приносить жертвы. А от иного – бежать, бросив город. Причиной окончательного выбора, могло послужить что угодно. И все‑таки, прежде чем озаботиться спасением дальней души, следовало озаботиться душами ближними.

– Как все, – заметил епископ, – это не оправдание. «Все» вон, на Пасху "Распни его!" кричали. Душа‑то у каждого человека есть, какая ни грязная, а у толпы – нет души. Ну тебя хоть совесть теперь ест, – подсластил пилюлю, – а многих и нет. Ты хоть понимаешь, чего вы натворили‑то? Что она сделала дурного? Склеила пару надломленных юных судеб? А заодно не дала согрешить до свадьбы. Наказала бродячего барда за языческие песни сильным испугом? Так поделом! Тому, кто Немайн для забавы спеть просит, надо сразу язык вырывать! А как увидела, что в городе ее еле терпят – ушла.

Епископ Теодор махнул рукой. Сердце снова тревожно ныло. Он чуть‑чуть не совершил очередную ошибку! Разминулся с адом всего на сутки! Ведь мчался спасать город – и наверняка напал бы на языческую богиню войны, чтобы защитить от нее Кер‑Мирддин.

А нужно было поступать наоборот.

Большой беды не случилось. Случилась огромная. Горожане, как не крути, обидели богиню. Совсем не добрую. Триста лет в язычестве упорствовавшую. И вот, когда, приняв истинную веру, смирив грозный норов, она вышла к людям… Полуязычники ее оттолкнули.

Теперь она бродила в холмах, и ангелы бились с демонами за огромную душу. Демоница – или святая. Третьего пути у детей Дану не было. Раньше она откладывала выбор. Но – время пришло!

Епископ был настоящим ирландцем. А значит, здорового упрямства ему было не занимать, да и конь у него был хороший. Четыре ноги – больше, чем две. И если грозная Немайн намерена ходить пешком, то Камлин ее догонит! И хотя бы посмотрит на сестру святой Бригиты.

Перехват оказался делом непростым. Немайн упорно предпочитала нехоженые пути и козьи тропы. Всякий раз Камлин опаздывал, настигая только рассказы крестьян и пастухов, и все ярче перед ним вставал образ неуловимой богини.

Острые, как морда хорька, черты лица, высокий, но постоянно охрипший голос. Огненная грива волос неряшливо откромсана чуть выше плеч, зачесана назад. Темный бесформенный наряд. За спиной – мешок. В руках – маленькая, словно игрушечная, кирка. Которой сида колет камни и ковыряет холмы. Кусочки и комочки отправляются в мешок. Нормальные монахи так место для монастыря не выбирают, но что может взбрести в голову той, для которой жизнь в холме куда привычнее жизни на холме?

И все‑таки Камлин добился своего. Да, Немайн оказалась немного не такой, как рисовало воображение епископа. Волосы не отсвечивают огнем – наливаются темным соком молодых почек ольхи – ее священного дерева. Лицо скорее круглое, чем острое, и лишь глаза, что постоянно щурятся, придают сиде хитроватый вид. И через напускную шаловливость все равно сквозит нечто… бездна столетий, стылая, как осенние дожди. Немайн верх Ллуд относится к первому поколению рожденных на земле. Как Каин и Авель. Даже не глядя на огромные уши, которые, не просвечивай они на солнце нежно‑розовым, Камлин мог бы и за рога принять, перепутать это создание с человеком невозможно. Живой ужас, черные крылья битвы, оборотень‑стервятница. Сидит рядом, стрижет ушами, как жеребенок. Слушает.

Камлин возрадовался, что отринул гордыню и рассказал сиде историю своих грехов. Воистину блаженны нищие духом! Милостыня сочувствия отвлекает от собственных горестей, и злая обида, горевшая адским пламенем в глазах сиды при встрече, сменилась искрами приязни.

Клирик, и правда, был рад. Начал‑то с наигрыша. Решил изобразить детскую непосредственность. Но – увлекся разговором, и понемногу позабыл про игру. Епископ оказался человеком с сильной логикой, да и в душах читал, как сам он не смел и надеяться. Объяснил поведение горожан. Отвлек от гудящих ног и грустных мыслей интересной байкой, скорее всего, почти правдивой. А под вечер – помог развести костер, и глазом не моргнул, наблюдая позорище – женщиНу не умеющую толком управиться с огнивом и трутом – для зажигательного стекла к тому времени было уже слишком поздно. И доброжелательно отвечал на самые глупые вопросы.

Камлина эпизод с разжиганием огня окончательно убедил – Немайн именно та, за кого ее приняли. Неспособность развести огонь – и где, спрашивается, искать настолько рафинированную аристократку, что хотя бы додумается это подделать? Багрянородную базилиссу в Константинополе? Тем более, Немайн разводить огонь действительно не умела. По крайней мере, епископ льстил себе мыслью, что человеческое притворство он видеть научился. Зато дрова собрала и костер сложила – правильно, и заранее, не дожидаясь темноты. Вывод: прежде она разжигала огонь иначе. Щелчком пальцев, движением брови, инвокацией – какая разница?

Потом начался разговор о будущем строительстве и хозяйстве. Сида снова показала свою суть. То есть что, где и когда сеять, какие земли отвести для овец – не понимала ни бельмеса. Епископ вспомнил прежнюю должность короля, и подробно рассказал, как и что. Немайн внимательно слушала.

Да, Камлин больше рассказывал о том, как землю мерить и делить, чем как ее возделывать, но Клирик подозревал, что искусных землепашцев на свете куда больше, чем толковых королей. А Камлин был именно толковым. Его маленький народ твердо верил в мудрость и благоразумие короля, и тот много раз доказывал оправданность этой веры. В конце концов, даже злополучное сражение за книгу он выиграл практически без потерь. Со своей стороны. Зато о том, что такое земля как источник сырья, строительный материал и оборонительное сооружение, Камлин никогда не задумывался.

Немайн говорила, и перед бывшим королем вставал таинственный мир подземных рек и ручьев, способных утолить жажду и предотвратить подкоп, покрыть склоны холмов льдом или предательски засосать человека. Мир, в котором не мертво ждут урочного часа – терпеливо растут, зреют, а иногда болеют и гниют самородки и руды, скалы и пески, озера и острова.

Так что сида искала для поселения именно холм – «сид», от которого и пошло нынешнее имя ее народа. Только поселиться собиралась не внутри, как фэйри, а на вершине, как человек. И холм видела крепостью. Так что первое попавшееся место ее не устраивало! Когда Камлин предложил использовать бывший ирландский монастырь, сида очень серьезно поблагодарила. Очень искренне извинилась. Потом объяснила, что для заполненного здоровыми и неплохо вооруженными мужчинами поселения ирландский монастырь был, действительно неплох. С такими насельниками любая деревня, будучи оснащена каким‑никаким тыном и нормальным караулом, будет хорошо защищена! Но ей‑то, сиде, придется основывать женский монастырь. Женщины вообще немного хуже воюют. Руки, можно сказать, коротки.

Клирик точно знал, что ему нужно. И знал, что Камбрийские горы такими местами изобилуют. Геология как наука родилась именно в этих местах, и все классические примеры были родом отсюда. Преимущество, о котором он не подумал, когда выбирал Уэльс в качестве нового места жительства, и которое всплыло из рядов забытых с третьего курса аксиом в тот вечер, когда на полу "Головы Грифона" валялся седой бард, а сам он сидел в комнате этажом выше, зажав в руках чашу с водой. В чаше плавало отражение ужасной сиды. Вода покачивалась, шла волнами или зыбью – и симпатичное личико превращалось в морду монстра. Вот тогда он и принял решение – следующее пристанище Немайн будет крепостью. Неприступной крепостью. Которой он подберет такой гарнизон, чтоб вернее псов и тверже камня. А заодно – вспомнил, что силур, девон, ордовик – это рядышком. Кельтские племена, ставшие под напором извне одним народом. А уж кембрий лежал точно под ногами.

Но знать примерно – не знать точно. Да и месторождение, отличное по меркам девятнадцатого века, по меркам седьмого могло оказаться непригодным к разработке. Вот и пришлось искать не столько место, пригодное для строительства, сколько материалы – известь и гранит, глину и лес, а с прицелом на будущее – уголь и железо. И как раз хотел начать объяснения, что и как нужно строить, когда недоумевающий епископ задал вопрос:

– А почему бы тебе не основать общий монастырь? И женский и мужской разом?

Сида сначала покраснела. Потом закрыла рот руками. А потом ну хохотать! До слез, до колик. Чуть не задохнулась. Отдышалась, отряхнула с лица соленую водицу.

– Спасибо, – сказала, – славная шутка. Давно так не смеялась. И не плакала… Говорят, женщине нужно время от времени плакать. Так лучше с веселья, правда?

Вот тут епископ Теодор понял – что бы там ни говорили легенды, нравы у сидов были строгими note 3 . Очень строгими. Откуда только дети брались…

Болтали об интересном – дотемна. Но все время епископу казалось – что‑то с Немайн не в порядке. Потому – он вызвался сопровождать позевывающую сиду в ее странствиях.

– А закончился мой поход, – огорошила его Немайн. – с утра двинусь обратно в Кер‑Мирддин, к королю. Просить холм в лен. Ах, да – меня в гости пригласили. Не знаю, что и делать: и нахлебника с собой приводить неловко, и платить за ужин в гостях некрасиво. И хозяева небогатые.

– А что они за люди?

– Какая‑то родня Дэффида, что "Голову Грифона" в столице содержит. Клан, по крайней мере, один.

– Да, эти гордые, – согласился Камлин. – У половины в роду боги, у всех – вожди. Спят – с луком в обнимку, пашут – с мечом на боку. Но от тебя деньги возьмут и от меня тоже. Только нужно не заплатить, а пожаловать. В знак расположения, или еще как… Благородному воину не зазорно принять подарок от вождя – а золото и серебро – и есть кесарево…

Костер прогорел, осмелевший от отсутствия дыма гнус зудел уже в опасной близи. Конечно, Уэльс не побережье Белого моря. Тут незадачливого путника вряд ли сожрут насмерть – в практике Клирика таких случаев было аж два – но меры принять стоило. Тем более угли – это и есть главное в костре. На углях устроился котелок, в углях – мясо.

– Деньги в подарок – это пошло, – размышляла вслух сида, хлопоча над ужином, – по крайней мере, только деньги. Знак недостаточного внимания к человеку. Те же короли часто жалуют оружие, перстни, шейные цепи и прочие кольца в нос…

– Ну разве что пикты, у них еще не такое бывает, – вставил епископ, – но даже англы не настолько дикари, чтобы вставлять в нос всякую гадость. Нос нам дан Господом, чтобы дышать и различать запахи. Кстати, судя по аромату – мясо готово.

– А уши – чтобы слышать. И что‑то я не видела в Кер‑Мирддине женщин без серег. У некоторых по три в ухе… Эй! Преосвященный! Ты себе аппетит фруктовым хлебом не собьешь? А то у меня в котелке простецкая перловка. Все лучше, чем овсянка! Которую я не терплю с детства. А ничего другого в Камбрии и нет.

– А что должно быть? – перед глазами Камлина как наяву стояла сцена: нерожденная праматерь сидов, великая Дон, сложив серые крылья за спиной, пичкает овсянкой маленькую дочь. Ложку за маму, ложку за папу, за Ллуда, короля, мастера на все руки, одноглазого поэта, которого, под именем Вотана, многие саксы почитают как языческого бога. На дворе седая древность, Цезарь не родился, Бран Благословенный в поход на Рим собирается. Тот самый, в котором Вечный город спасут гуси…

– Рожь. Пшеница. Гречка, – охотно перечислила сида все, что в Уэльсе не сеяли. – Даже рис при римлянах наверняка привозили. Кстати, гречиха должна тут неплохо вызревать. Нет, ваше овсяное печенье – это хорошо… И пироги… Но из напитков: компот и пиво! И все. Ни чая, ни… Стоп! Вот и подарок. Помимо денежки. Рецепт! Да какой нужный. Подделка, конечно, но все равно… И о мясе – я думала, это только англы так готовят бифштексы: "Знакомься, говядина, это уголек. Сэр уголек, позвольте вам представить леди вырезку…" Я предпочитаю прожарку до хруста и корочки.

– Мы, ирландцы, обычно мясо варим, – сказал епископ, – и отнюдь не в одиночестве.

– Ирландское рагу? – Клирик вспомнил "Троих в лодке", разом и фильм, и книгу.

– И оно тоже…

Когда Теодору довелось запустить ложку в котелок, там обнаружилась отнюдь не простая перловка, а ядреная смесь из ячневой крупы, бобов, лука, да еще и сдобренная перцем. То ли сида побросала в котел все подряд. То ли нарочно приготовила варево, служившее пищей римским легионерам. Ну а какой еще ужин должна готовить богиня войны, в походе?

Что делает маленький человек, сдуру или в шутку зазвавший в гости сильного мира сего, когда тот вдруг принимает приглашение? Если не впадает в ступор? Когда это валлиец – начинает напропалую хвалиться. Главным образом перед теми, кто в состоянии оценить знакомство.

Лучше всего подошли бы друиды, да вот беда: Перт ап Реннфрю не знал ни одного. Зато водил знакомство с ведьмой. А десять миль верхами для распираемого желанием повыпендриваться человека – не расстояние. Тем более, что колдунья приходилась племянницей одному из старейшин клана – да и дорожка была накатана. Ведь если человек болел, дорог было две: в столицу к мэтру Амвросию или к ведьме. Фермеры не делали разницы между наукой и суеверием. Зато точно знали – с раной лучше к врачу. С внутренней хворью – к ведьме. А молитвы – это вовсе отдельно и само собой.

Звали ведьму Анной, и ни одно нехристианское прозвище так и не прилипло. От классической сказочной ведьмы у нее был только цвет волос, да и тот время от времени исчезал у корней. Тогда колдунья принималась варить луковую шелуху. В остальном – благородная дама. Уже дважды замужняя – ее первый не вынес, что главный доход в семью приносит жена, и ушел в наемники к мерсийскому королю Пенде, старому союзнику Кадуаллона. В трех битвах выжил. В четвертой сложил голову. Второй раз Анна сразу поставила условие: главная в семье – она, все нажитое вместе имущество – ее. К тому времени у нее была репутация уже та, и новый муж принял правила не то, что безропотно – с гордостью. Да и Анна всем говорила, что ее второй, хоть и бедный – зато храбр да умен. Храбрей и умней жены. А это ли не главное?

Ведовство Анны происходило от сидов: у прабабки был любовник из холма. Ну как тут не уесть колдунью! Мол, ты о сидах только рассказы слышала, а ко мне они на огонек заглядывают. А самая из них рассамая и вовсе сулила отблагодарить. Вот, мол, попрошу сыновей в лекарское обучение взять. Глядишь, мои твоих за пояс‑то и заткнут! И не перегни Перт в злорадстве палку – глядишь, ведунья бы повздыхала, да и постаралась сама поладить что с сидой, что с ее учениками. А так – затаила.

От приглашения – не отказалась. Зато наварила полную склянку злейшего средства от фэйри. Любое существо без бессмертной души боялось этого отвара пуще святой воды. Нет, ничего смертельного. Ядам ее прабабушку сид не учил. Но даже от попадания нескольких капель состава на шкуру – у фэйри возникала зудящая боль. Так говорила мать. И это, разумеется, была правда. Этим средством Анна безотказно выводила боггартов, жирней, и лизунов, расшалившиеся шелковинки разбегались от одного запаха, а эллилов прострел проходил, независимо от наличия в округе самих эллилов. Так что несколько капель в питье сиды должны были вусмерть рассорить ее с бахвалистым хозяином. И если глупый ап Реннфрю ничего не напутал и связался действительно с великой… Анна аж зажмурилась от удовольствия, представив себе какое веселье устроит нахальному соседу богиня, у которой на пиру прихватит живот.

Ферма ждала сиду. Гостей созвали – душ двадцать. Принарядились, приготовили вкусненького: день стал последним не только для нескольких баранов. Ради почетной гостьи досрочно расстался с жизнью молочный поросенок. Запахи Немайн уловила едва не за милю.

– У нас поста сейчас нет? – поинтересовалась она, принюхиваясь. – Запахи скоромные. А вообще‑то, сегодня четверг.

– Мы путешествуем, следовательно, не можем быть привередливы в пище, – епископ улыбнулся, – но вот за хозяев придется основательно помолиться.

Дом Перта снаружи выглядел симпатично: беленые стены, крыша крыта пластинами сланца. Клирик оценил изобретательность камбрийцев – местные сланцы – один из характернейших представителей анизотропных минералов. То есть камень, обладающий при разном положении разными свойствами. Сланец любил раскалываться на ровные и прочные пластины – и ему нашли прекрасное применение. В качестве черепицы. У камня был один недостаток: насыщенность углеводородами. В случае, если в такую крышу ударит молния, получится очень нехорошо. Увы, при местных расценках на металлы громоотвод представлялся немыслимо дорогим удовольствием.

Внутри дом оказался… хлевообразным. Солома на земляном полу. Круглый стол, посередине – в дырке – жаровня. Пылающая и не дающая вкусностям остыть.

Первым потрясением для Анны стало появление сиды под ручку с епископом. Причем фэйри выглядела как бы не монашкой. Не хватало только покрывала христовой невесты. Зато пастырский посох несла именно она!

Хозяйка заметалась, не зная, кому поднести "долю героя" – в данном случае, молочного поросенка. Анна улучила момент и капнула на поросенка из склянки. Епископу состав повредить был не должен. В самом худшем случае очистил бы кишечник. Жена Перта, так ничего и не придумав, поставила блюдо перед обоими гостями – пускай сами разбираются! Среди воинов в таких случаях обычно начиналось смертоубийство, и Анна внутренне замерла, ожидая битвы богов.

Но преосвященный Теодор галантно подвинул блюдо сиде. Та отхватила ножом полоску мяса и вернула поросенка епископу. Который с ним и покончил. Возможно, сиде не досталось ни капли из того, чем ведьма сбрызнула мясо. Больше ушастая ничего не ела – говорила, не влезает.

Зато болтала за четверых. Вызнавала о белой и красной глине, спрашивала, где в древности жили разные племена. Когда поинтересовалась, нет ли в округе камней с вот такими маслянистыми прожилками – Анна припомнила, где последний раз видела масло эллилов, и рассказала. Сида перевела на ведьму глаза и уши – и та опорожнила в почти выпитое пиво сиды пузырек со средством от фэйри.

Сида, не глядя, отхлебнула из кружки. В которой вместо пива оказался травяной чай… Причем знакомый. В детстве Клирику доводилось этим полоскать горло. Зверобой! Припомнилась известная история с попыткой отравления Джорджа Вашингтона помидорами. Или это вместо пургена? Немайн встала. Прихватила посох посередине древка.

– Интересная шутка, – ледяной тон, уши прижаты к голове, глаза щелками, – умысел был, понимаю, на смертоубийство? То, что у меня в кружке – противовоспалительное, вяжущее, ну еще запах изо рта убирает… Ничего смешного. Значит эффект ожидался не забавный…

Епископ понюхал кружку, окунул в нее палец, облизнул…

– Зелье причиняет тяжелые мучения всем существам, не обладающим бессмертной душой, – сообщил результат экспертизы. – Эй, ведьма, почему на меня так смотришь? Я ирландец, и я бывший король, а всякий ирландский король немножко друид. И я епископ, а значит, кое‑что понимаю в душах. Твоя ведь вина? Покайся…

Сида была настроена менее благодушно.

– Значит так, – сообщила она, – я выпила зелье. Яд – пусть и не смертельный. Первая вина – на хозяине. Перт, вот он, твой случай. Забирай. Ведьма! Кто б не шутил, а зелье я выпила твое. Будет справедливо, если ты выпьешь мое. Любезный хозяин! Мне нужна жаровня, котел, ручные жернова, ведро воды и мешок ячменя. Жаль, мешок с травами на сохранение в городе оставила, у мэтра Амвросия, и цикория нет. Ну да и так обойдемся.

Анна поняла, что до вечера не доживет. А если доживет, то весьма об этом пожалеет. Сида помянула цикорий – вернейшее средство для порчи девиц. Ведунья давно девицей не была, но что может женщина из народа холмов – даже не представляла. Семейные предания на этот счет были страшны и расплывчаты.

Епископ Теодор пытался отговорить сиду от совершения волшбы, то куда там!

– Знахарка – моя, – объявила она. – Или в Камбрии умысел наказывать не принято? Что говорит римский закон о покушении на членовредительство? Вот‑вот. И это не колдовство. Просто готовка.

Заморачиваться с просеиванием и промыванием зерна Клирик не стал. Не в этот раз. Результат был нужен быстро. Так что зерно полетело на жаровню, по‑старинному воздвигнутую посередине стола. Перемешивать посохом было неудобно. Зато когда преосвященный Теодор расслышал, что Немайн бурчит под нос, широченно разулыбался.

Клирик нарочно читал молитвы о здравии – латынь звучит солидно и страшно. Для всех, кроме епископа. Который уже оценил шутку. А ведьма вместо латыни знает ирландский…

Прожарив зерна, сида взялась за жернова. Тяжеленькая кофемолочка! Мука выходила почти черной. Анна оглянулась на мужа. Может, спасет? Взрослых мужчин под крышей четверо, да сида стоит одного. Но и Анна – не меньше, чем половины. А и надо всего – вырваться за двери, к лошадям. Но – муж стоял белее мела, глаза навыкат… Неужели пропадать?

Клирик догадывался, что епископ сообщает на ушко пастве. Имя. Если хватило барду, почему фермеры должны оказаться крепче?

Сочтя, что намолото достаточно, Немайн засыпала порченую муку в котелок, осторожно залила водой. Поставила на огонь. Понемногу на поверхности начала собираться бурая, ядовитая пена… Поплыл дурманящий запах…

– Я же имею право на суд Божий? – спросила Анна у епископа. – Я неплохо управляюсь с копьем. Согласна даже одну руку сзади привязать… Если сочтешь, что сида меньше ростом.

Надежда… Вдруг на исчадии холмов грехов столько, что высшие силы простят ложь и злоумышление, лишь бы покарать мерзавку? Но епископ безразлично бросает, как про погоду:

– Не советую. Будет очень некрасиво. И – против всякой пристойности. Суди сама. Вот ты на земле валяешься – с дыркой в брюхе, воешь, кишки выпали, воняют, юбка задралась. Сида тебе ворот разорвала, сиськи на трофей отрезает. При мужчинах… Потом голову. Или наоборот? Давно не судил женских поединков насмерть, Бог миловал. Ты ж понимаешь, что будет именно так. Права‑то Немайн.

– Стервятник всегда прав… А при чем тут Немайн?

– А вон, при котле за варевом следит. Немайн верх Ллуд. Знакомься.

– Боженьки…

– Вспомнила? Так и помолись, авось услышит.

Пена над варевом начала стремительно подниматься. Сида сдернула котел с огня, тяжесть качнулась в руках, черной жижей плеснуло на пол. И ничего, солома не задымилась.

– Готово. Пить лучше горячим. Анне – тебя так зовут? – первой.

– А кому еще? – осторожно поинтересовался хозяин.

– А всем. Это ж не яд и не зелье. Просто напиток из холмов. Только готовить я его толком не умею. Так что, если вышло невкусно – пусть отдуваются ведьма и стряпунья. И еще: не понравится – приготовьте сами. Может, у вас рука полегче.

Анна отхлебнула. Было слишком горячо, немного горько – но вполне терпимо. Конечно, чтобы пить такое для удовольствия, нужно быть очень странным существом. Например, сидой.

– Гордишься, что добренькой стала? – спросила знахарка. – Вместо отравы подсунула просто гадость.

– Я не добренькая. Я добрая. Кто будет вместо тебя лечить людей? Но больше на снисхождение не рассчитывай. И, кстати о гадости. Что‑то ты не плюешься.

Перт гаденько хихикнул. Немайн между тем плеснула варева себе в кружку. Сделала глоток. И мечтательно закатила глаза, показав краешком синеватые белки. Анна была права. Получилась сущая гадость. Если сравнивать с любимой его робустой. Лично жаренной, лично молотой, варенной в нормальной джезве… И все‑таки это была гадость, похожая на кофе! Которое здесь и сейчас не купить ни за какие деньги. Потому, что арабы еще не пристрастились к напитку. А возможно, и вообще не придумали… Так что придется довольствоваться суррогатом. Но в следующий раз добавить цикорий.

Камлин вел коня в поводу. Навьюченного походным скарбом Немайн.

– Люди… – бурчала под нос сида, лаская ладонью древко посоха, – бритые обезьяны. Чем больше их узнаю, тем больше люблю простые вещи.

– А народ холмов лучше? – ехидно поинтересовался Камлин. Про то, почему сравнение произошло именно с экзотическими африканскими тварями, которых он и не видел никогда, не задумался. Так обзываться даже менее обидно получается. Вот, например, "отродье крокодилов" – отнюдь ведь не "собачьи дети"?

– Хотелось бы думать, что да. Хотя бы в среднем.

Чувствовал Клирик себя удивительно хорошо. Без груза на горбу шагать куда как легче. Что же касается окружающего мира – да и мира в общественно‑церковном понятии, то решение принято. А обсуждение монастырского строительства с опытным человеком приносило хорошие идеи и совершенствовало планы.

Епископа смущало другое. Во всех построениях Немайн была какая‑то трещинка. Сформулировать не мог. Неувязка раздражала, как соринка в глазу, и так же была невидима. Пока Теодор вдруг не понял: она невидима потому, что он принял главную идею – о том, что Немайн, как и Бригите, нужно строить монастырь. Но – сида много говорила о ремеслах, торговле, иной мирской суете. Многое – об учебе и распространении знаний, о войне, об устройстве государства и церкви. И совсем ни слова – о молитве. Камлин остановился.

– Немайн, а зачем тебе монастырь? Богу можно служить по‑разному… Построй город.

Кейр после свадьбы остался в столице. Тестюшка настоял. Оно и верно – сыновей‑то у него нет, дело придется зятьям оставлять. И раз уж выдал старшую за хуторянина с холмов, так и взялся натаскивать его на городское хозяйствование. Впрочем, учить пришлось не с нуля и не всему. Торговаться парень уже умел здорово. И успел уменьшить расходы тестя едва не наполовину. Просто скупив у заезжих купцов именно то, что нужно хуторянам. Все‑таки Дэффид ап Ллиувеллин был потомственный горожанин, и о нуждах сельских жителей представление имел по их же запросам. Ну как тем было не слукавить?

Зато с другими навыками у Кейра были сложности. Например, со счетом. В эпоху натурального обмена вычислений при торговле приходилось делать едва ли не в несколько раз больше, чем при расчете деньгами. От быстроты и точности зависела прибыль, от прибыли – качество жизни семейного теперь человека. Так что Кейру приходилось тренироваться, сидя за абаком и гоняя по расчерченной квадратами доске раскрашенные деревянные кругляки. За этим занятием его и застало второе явление Немайн в Кер‑Мирддине.

Сида вернулась. Вечером, а скорее ранней ночью, постучала в дверь. Клирик не то, чтобы особо таился, но заявился в час, когда большинство обывателей уже спят, не желая фурора и глазения. Стража, не пикнув и не посмев требовать с богини мзду, пустила ее на двор.

Войдя, Клирик поприветствовал общество и устроился в своем кресле у огня.

– Хозяин, – кричать или хотя бы повышать голос ей теперь требовалось еще меньше, чем в прошлый раз, – мешок с образцами – в мою комнату. Кстати, за нее все еще заплачено. Еще: подготовь завтра с утра баню. И поставь в комнату самую широкую емкость с водой, какая есть. Вместо зеркала. Надо привести себя в порядок. Не идти же к королю растрепой?

– Нашла место, леди Немайн? – спросил Кейр.

– Точно. Лучше и быть не может. – Немайн щурилась на огонь, и вид у нее был совершенно домашний. – Холм высокий, футов пятьдесят. Хорошая такая глина поверху, внутри – песчаник. У подошвы, что интересно, почти то же самое – футов двенадцать глины, потом трещиноватый песчаник. Притом водоносный. Если там ров вырыть, он получится сухой. Но подкоп вести нельзя – и в камне долбиться тяжело, и водой будет заливать.

– Так наверху ж воды не будет! – заметил трактирщик.

– Будет, если колодец пробить. Шестьдесят футов в глине и песчанике – это совсем немного. Не гранит! Так что – вода будет. Хотя и солоноватая – море недалеко. Лес рядом есть. Камень – есть. Строиться можно. Дорога неподалеку – хорошо. Река неподалеку – хорошо… Ну а главное – преосвященный Теодор благословил на служение.

– Так ты теперь матушка Немайн?

– Не угадал. По‑прежнему «леди». Или "леди сида", как вы любите меня называть. Хотя и мое имя поминать всуе не грех. Я остаюсь в миру. Мы с преосвященным Теодором решили, что так правильнее. По крайней мере, пока.

– А монастырь?

– Будет. Вернее, будет крепость. Чего‑то вроде Круглого Стола. В конце концов, Господу, принесшему меч, можно служить не только молитвой.

– А сам‑то епископ где?

– Уехал назад. Но еще заглянет, к ярмарке. Поставит нескольких священников и нового епископа поприветствует.

Немайн зевнула. И тут увидела доску с фишками.

– Это что за игра?

– Это абак, я на нем считаю.

– А‑а‑а… А шахматы у вас тут водятся?

Шахматы водились. Но половина фигур ходила не так, как Клирик привык. Слон, например, прыгал через одну клетку. За ферзя, ставшего ходить только на одну клетку по диагонали, было особенно обидно. Пока приноровился, проиграл Кейру две партии. Тот задрал было нос – шахматная игра в Камбрии считалась занятием благородным. А обыграть богиню… Такое случалось только в сказке. В одной. Кейр припомнил забытый с детства сюжет. Там главным действующим лицом был бог мужского пола. Который сначала поддался… Потом поднял ставки. И выиграл у ирландского короля жену.

– А на что мы играем? – на всякий случай уточнил Кейр, в третий раз расставляя фигуры.

– Мы тренируемся, – сообщила сида, и брезгливо дернула ушами. Как если бы не в шахматы играла, а нужник чистила.

Кейр понял – тренируется. Проигрывать. Конечно, у короля Гулидиена пока нет жены. Да и невеста его сиде, наверное, даром не нужна. Но мало ли что можно выиграть у короля?

Клирик приглядывался к поздним завсегдатаям «Головы». Епископ, сказав в одной из бесед, что если заглядывать в Кер‑Мирддин часто, но ненадолго, горожане привыкнут, не солгал – особой нервозности не было. Хотя избыточная предупредительность пока оставалась. Для верности Клирик перекинулся с некоторыми приветствиями и шутками, слил Кейру еще одну партию. Наконец, решив, что кратковременный визит Немайн жители Кер‑Мирддина перетерпят, отправился спать. Сон пришел сразу, и на этот раз сначала раздался голос:

– Говорит Сущность. Сообщаю о вашем текущем балансе свершений. К настоящему моменту они составляют тринадцать сотых долей процента от необходимого для обратного переноса.

А потом, в стандартном кошмаре, снился перебункерованный скрепер, отказ бетономешалок и мокрый снег, рвущий нарастающей тяжестью линии электропередач. И хрипящий селектор, никак не желающий доносить распоряжение о том, что нужно прекратить подогрев бетонной смеси, чтобы замедлить схватывание…

Проснулся Клирик засветло. Полюбовался в кадушку с водой на длинные ресницы в засонках и примятые ушки. В очередной раз напомнил себе, что порядочной леди нужно зеркальце. Что такого барахла у местных мастеров – в избытке. Всех дел – не забыть зайти в лавку. А потом вспомнил кое‑что еще.

– Месяц, значит, – сообщил отражению, – прошел. Кстати о месяце и о леди: где, спрашивается, месячные? Не отчеты, а те, которые болят и текут? Похоже, у меня не только зрение и слух особенные. Ну да, я же не человек. Сроки могут быть другими. Жди теперь, когда и что. Ладно. Очищения кровью не было. Значит, очистимся водой.

Камбрийцы хранили римские традиции. Так что баня сильно отличалась от русской. Неизвестно, чем пробавлялись горцы – скорее всего, чем‑то вроде финской сауны, но тут, в городе, были построены правильные термы. Узнав, какую махину раскочегарили для него персонально, Клирик оторопел. И выложил на стойку трактирщика еще одну осьмушку золотого.

– Дэффид, это в компенсацию расходов и забот. Я ведь неспокойное соседство?

Тот, не пробуя на зуб, как бывало, подкинул кусочек монеты на ладони.

– Чистая прибыль, – сообщил доверительно, – все‑таки не успела ты толком наверху пожить, Немайн. Иначе знала бы, что сегодня – женский день. Все девочки моются. Даже королева. Хотя у нас ее пока и нет. Эх, совесть, пропади она пропадом… Хочешь денежку назад?

Клирик изобразил раздумье.

– Не хочу. Угадай, сколько женщин будет в бане сегодня? Включая королеву, хотя ее у вас пока и нет?

– Ты и Тулла. Должен же тебе кто‑нибудь потереть спинку? Не Кейра же было посылать? А Туллу ты уже того… Благословила.

И подмигнул.

Клирик настолько вплотную с новым телом еще не знакомился. Видеть, конечно, видел – когда менял нижнюю рубашку. Не трепать же было единственную шелковую вещь в походах! Да и в кусты хаживал. И сопутствующими процедурами занимался. Но это были физиология и гигиена. А тут…

Приятных ощущений Клирик из бани не вынес. Сначала – предбанник. Раздеваться при Тулле и полудюжине горожанок посмелее (и постарше) Клирику было очень неловко. Потом – сидеть и потеть, рассматривая стены и потолок, потому что рассматривать Туллу было хоть и интересно, но тоже как‑то невежливо. Хотя и вполне прилично. В стенах же ничего интересного не было. Частью – обычный для здешних древних гор песчаник, частью – кирпич. Последний исключительно с дырочками. Ну не камень же было сверлить, чтобы горячий воздух проводил? То ли от старой постройки остались, то ли местные строители не все римские традиции забыли.

Горожанки – и особенно Тулла – придерживалась другого мнения насчет разглядывания. Интересно им было. Поначалу. Потом, убедившись, что у сидов только уши другие, успокоились.

Вместо мочалок и губок, а заодно и мыла, шерстяные перчатки. Потом – бассейн. Холодный. На все – два часа.

Результатом, помимо физической чистоты, стала безусловная убежденность Клирика в необходимости внедрить на другом конце Евразии японские ванны. Тем более что самураи практически водились. Вообще, манеру выбривать тонзуру от уха до уха, а не на затылке, Клирик счел разумной. Не вдаваясь в догматические подробности. Лысый выглядит умным, а плешивый – больным.

Вот с чем в Камбрии было хорошо, так это с одеждой! Своя шерсть, свой лен… Кожа – вплоть до лайки. Но – все или домашнего шитья, или заказного. Так что наспех можно было соорудить разве что паллу. Именно так Немайн и поступила. Отбеленная шерсть нашлась. И этого было довольно.

Чистота. А еще мудрость и сила былой империи – вот что стояло за простым архаичным нарядом. Даже не империи – республики. При императорах наряды римлянок стали цветастыми – но и легионы были уже не те. Хотя на Британию их еще хватило.

Что ж. Посох на плечо, нож на пояс, Книгу под локоть – и шагом марш к королю! Уже в воротах получилось разочарование: часовой любезно сообщил, что Гулидиен закатился на охоту. Не меньше, чем на неделю. Вдобавок Кер‑Мирддин встретил Немайн, как ручное чудовище. Ставни притворены, детей с улиц выкликали матери. Но лавки открыты, и по делам городской люд шествует степенно, хотя косясь и с оглядочкой. Немайн грустно свесила уши. Неделю раздражать собой город было нельзя. Впереди замаячили новые скитания. Настроение испортилось.

Для исправления которого Клирик знал два надежных способа: женский – покупки, и мужской – бифштекс. Мясо в нужных количествах в котеночий желудок Немайн не помещалось. Зато Клирик припомнил, что собирался купить зеркальце, и решил попробовать женский способ. Как назло, в лавках ничего симпатичного не обнаружилось. Всякая дребедень, которой только вразнос по хуторам торговать. Оно неудивительно: другого спроса нет и до ярмарки не будет. Но если женщина хочет исправить себе настроение покупками и не может ничего найти, ни купить, ни примерить, ни в руках повертеть…

Немайн резко прибавила шаг, и каждый камень, каждый корешок заросших травой улиц больно бил по ступням. Уши уже не свисали к плечам – они были прижаты, глаза сжались в смотровые щели. В конце концов она не выдержала. И направилась к эскулапу. За валерьянкой. Или ее средневековым аналогом.

Увы, при этом пришлось развернуться против солнца. Так что вместо прохожих она видела тени на слепящем фоне. Ну и, разумеется, врезалась.

– Леди, от тебя не увернешься! – голос принадлежал врачу. – Что‑то случилось?

– Очень яркое солнце сегодня, мэтр Амвросий, – сообщила Немайн, отлепляясь от лекаря, за локоть которого ухватилась, чтоб не упасть, – не по моим глазам. Не посоветуешь ли чего?

– Обязательно, леди. Но позже. Сэр Олдингар так упился на радостях, оставшись за главного аж на целую неделю, что придется лечить. Не посоветуешь ли чего? Отравления, кажется, по твоей части?

С серьезным таким видом спросил. Но в глазках что‑то ухмылялось. Сида предпочла этого не заметить. И бойко оттараторила:

– Три части ивовой коры и четыре части коры дуба в двадцати частях воды. Потом клистир. – Ничего ближе к бессмертному средству от симуляции, придуманного чешским писателем Ярославом Гашеком: "Три хинина, четыре аспирина, промывание желудка, клистир" Клирик навскидку придумать не сумел.

Амвросий аж икнул. След ухмылки в глазах испарился, зато на губах появилась настоящая улыбка.

– А неплохо. От горькой ивы его вывернет. Но дубовая‑то зачем?

Вообще‑то затем, что из нее поначалу аспирин делали. Знать бы еще, как.

– Для закрепления стенок желудка дубильными веществами. Ты не возражаешь, если я подожду у твоего дома?

– Можешь и зайти! Мой дом для тебя открыт. Да он для всех открыт, вот только ходить ко мне с визитами опасаются.

– У тебя что, домашняя виверна живет?

– Нет, у меня живут дикие дети. Не смотри на меня так! Я их честно воспитывал. Между вызовами, конечно.

– А твоя жена?

– Элейн? Ну она больше занимается пополнением банды. И гильдией своей…

И ушел. Судя по неторопливой походке, сэр Олдингар скорее слегка недомогал, чем находился при смерти.

Стоило сиде войти в неухоженный садик, возле дома Амвросия Аркиатра, как на нее напали.

– Защищайся, леди сида!

Мальчишка. Без штанов, по римскому обычаю. Да и кричит – на наречии римлян. Причем не вульгарном, а вымершем, классическом. В руках палка. Даже, скорее, розга. Что такое дети, Клирик знал: либо малообученные люди низкого роста, либо очень раздражающие мелкие звереныши. Этот был ни то, ни се – размер средний, шкодливость так и прет. Но лобик умный. Немайн присела на корточки. Не любил Клирик школить людей, смотрящих на него снизу вверх. Вот стоящих навытяжку перед развалившимся в кресле "пожарником"‑экспертом – другое дело. А потому стулья в реквизированных у местного начальства кабинетах немедленно изводил. Разок – в окно восемнадцатого этажа.

– От кого защищаться, сиятельный муж? – латынь входила в число прошитых при переносе в седьмой век языков.

– От меня!

– А ты кто такой?

– Я – доблестный рыцарь Круглого Стола! Защищайся, коварная ведьма!

Мальчишка бодро взмахнул палкой. Клирик вдруг осознал, что игрушку тот держит неправильно. Правая же рука Немайн сделала быстрый тычок вперед – Клирик только и успел, что раскрыть ладонь, и вместо удара под дых вышел хлопок по животу. Вспомнился анекдот о теще боксера: "И тут она раскрылась".

– Благородный всадник убит, – подвела итог схватки Немайн.

– Так нечестно!

– То есть как это нечестно? А ну‑ка напомни, какой гандикап накладывается на мужчину при судебном поединке с женщиной? Или я тебя плохо рассмотрела, и ты девочка?

– Мужчину надлежит расположить в яме глубиной по пояс, – мальчишка разом потускнел, – и привязать одну руку к туловищу.

– Именно, – отметив интересные подробности, продолжил Клирик, – к тому же у тебя палка. А у меня нет.

– Но ты же ведьма!

– Я сида. И вообще, мне начинает казаться, что ты все‑таки девчонка. Проиграв – обзываешься. Парень попросил бы научить его драться.

– Женщину?

Снова пригодились сказки Кейра и песни барда.

– Кухулина учила драться женщина. Ланселота учила драться женщина. Много это помогло их врагам?

– А кто такой Кухулин? Расскажи!

Этому, видимо, сказки про Муция Сцеволу рассказывали. Парню было интересно про Кухулина. Клирику – про обнаружившиеся способности. Почему бы не совместить?

– Да вот жил такой. Тоже был неумехой вроде тебя… Поначалу. И начинал тоже с палки. Вот только у тебя неправильная. А должна быть… Тебе нужно это дерево?

– Нет.

– И мне нет. Если мы сломаем пару веток у этой ивы, папа с мамой очень обидятся?

– Папа не заметит. А мама простит. Она добрая.

– Раз так, – сида скинула наземь посох и отцепила с пояса нож, – с ней‑то мы и расправимся. Так. Тебе вот эту, поменьше. А мне – эту. Мой рост без головы. Хорошая палка получится…

Сразу обломить ветку, которую Немайн назначила для себя, не получилось. Пришлось подпиливать. Когда нож начал застревать в вязком дереве, Немайн снова потянула ветку вниз. Хрустнуло – и она обнаружила себя лежащей в траве с упрямой добычей в руках. Только и успела сесть, как…

– Опять балуешься? – раздался строгий тонкий голосок. – Вот наказание! Ой! Леди Минерва, что с тобой сделал этот разбойник? Ты вся зеленая!

На крыльцо выскочила девушка в классической столе и сандалиях. Плед наброшен как покрывало. Так быстрее, чем в паллу заворачиваться, но и вид в результате получается плебейский.

– Благородный всадник подал идею, – Клирик никого не покрывал и ни от чего не увиливал. – Исполнение же целиком мое. Я прошу простить меня за вольное обращение с деревом… И мой внешний вид. Кстати, меня зовут Немайн.

– Я знаю, леди Минерва, но у нас сегодня латинский день. Отец считает, мы должны знать языки.

– И имена вы тоже переводите?

– Конечно. Так что сейчас тебя изводит Аргут, завтра, в греческий день, он будет Бромиос, ну а остальную неделю – Тристан, и точка. Я сегодня – Евгения, но обычно – Бриана. Единственный солидный человек в нашей семье.

– А твой отец?

– Он серьезен только за работой. Ты собираешься еще возиться с Аргутом?

– Да! – безапелляционно заявил Аргут.

– Тогда давай сюда свою накидку. Если травяной сок впитается, ее можно выбрасывать. Ну или слугам подарить. Ой, ты и платье запачкала. Все, братик подождет. Это ж надо даму так извозюкать!

– Я быстро, – пообещал было Клирик Аргуту.

– Тобой займется моя сестра, а это совсем не быстро. Но я подожду.

Аргут‑Тристан ошибся. Немайн занялись все сразу. Элейн, которой, судя по животу, оставались до "пополнения банды" считанные недели, вручила Бриане серое платье, велев заняться именно им, другой дочери поручила паллу. После чего занялась сидой.

– Моя третья, Альма, ушла на именины к подруге, – объявила она, роясь в сундуке, – но я и так вижу, что вы одного роста… И масти – уж в кого, не пойму. Разве Манавидан, мерзавец, в мужа моего оборотничал. Но это вряд ли. Раз уж ты намерена возиться с моим младшим – то чем скорее ты его займешь, тем дольше простоит город! Вот. Надевай. Для падений и палочных драк самое оно.

И удивилась, насколько римский наряд – а до того ряса – старили богиню. В них она казалась пораженной вечной молодостью небожительницей без возраста. И пола. Но стоило заменить ангельские покровы на земное платье – и перед Элейн стояла егоза‑мальчишница, сверстница двенадцатилетней Альмы. Такой только с Тристаном и играть. Причем, сформировавшаяся егоза. По‑детски большеголовая, узкоплечая и узкобедрая (откуда только сиды детей берут?) Немайн затянула широкий пояс не под грудью, как было модно, а на осиной талии, сразу прибавив года два и сформировав привлекательную возвышенность, в которой было больше ребер, чем скромных сидовских прелестей. Всего лишь пояс, всего лишь лента в волосы – иди речь о человеке, Элейн сказала бы, что девочка совершенно расцветет года через три. А так… Может, через пятьсот. Может, никогда.

В отместку за «омолаживание» Немайн прихватила из очага головешку, и предупредила, что дом снаружи будет безжалостно разрисован. Элейн только рукой махнула.

– Леди Немайн? – Аргут аж рот открыл. По детскому практицизму верил он только в те чудеса, которые приносили пользу или вред, но были наглядны. Вот и тут – взрослая превратилась в ребенка. Чудо. Но сиды, видимо, могут и не такое. А играть и общаться удобнее.

Да и не солидно взрослой даме сидеть на траве и срезать ножом мелкие веточки, сучки и кору с пары ивовых палок. Только непонятно было, как ее теперь называть?

– Слушай, – поинтересовалась сида, – а чего тебя братья мечному бою не учат?

– Маленький, говорят. А учебный меч тяжелее настоящего.

– Угу. Я начала рассказывать про Кухулина… – Клирик собрался с мыслями. Песен и легенд он знал уже предостаточно, но теперь нужно было собрать из них совсем другую историю, потому приходилось не просто привирать, приходилось сочинять совершенно новый миф. – Ну вот. Лет до семи жил при приемных родителях. То есть настоящие тоже были живые. Но Кухулин этого не знал, приемных родителей и считал настоящими. Когда ему было семь лет, их убили враги. Обычное для Ирландии дело. И Кухулину пришлось готовиться мстить. Но великие воины, соратники приемного отца, говорили ему, что он еще мал и слаб. Так что парень подался к тетке, королеве чего‑то там, не помню, много у ирландцев королевств. И та согласилась его учить. И начала с того, что вручила Кухулину палку. А потом подошла к стене своего дворца из стекла и камня, и нарисовала на стене вот что.

Немайн вручила Аргуту палку поменьше. Подошла к стене из песчаника, и на уровне головы Аргута нарисовала углем круг. Перечеркнула его наискось, сверху вниз и справа налево. Потом – второй, побольше, на уровне головы взрослого человека. И тоже перечеркнула – несколько раз.

Потом вытянула руку с палкой в сторону большого круга.

– Это голова врага, – объяснила она, – а палку нужно держать как я, и направлять точно в глаза врагу. А потом нанести удар. Как нарисовано. Стой! Локоть не сгибай, плечом не двигай! Это долго, пока ты это будешь делать, тебя убьют! Быстро, легко, одной кистью. По морде вражине – и снова в исходную позицию.

Немайн говорила, и ее понемногу наполняло понимание очередной шутки Сущности. Врожденное эльфийское умение владеть длинным мечом и рапирой были выдано ей весьма своеобразно. Да еще и как два в одном.

В шестнадцатом веке англичане, потомки нынешних саксов – да и бриттов, которым повезло выжить, вздумали называть рапирой оружие, которое ни со спортивной рапирой, ни с салонно‑дуэльной ничего общего не имело.

Испанский меч эпохи конкисты. Длинный, тяжелый, равно рубящий и колющий – оружие офицеров империи, на тысячелетие опередившей в развитии римскую. В шестом веке он был бы чудо‑оружием. Если бы вообще был. И если бы Немайн могла поднять такую тяжесть!

– Так что бить надо примерно так, – Немайн довольно робко махнула кистью – и вдруг взорвалась «мельницей». Удар справа сверху, удар слева сверху, Удар справа снизу, удар слева снизу. Два горизонтальных. И снова вытянутая вперед палка.

Аргут немедленно попробовал повторить. Не получилось.

– Сначала отработай один удар. Бей, как нарисовано, – советовала Немайн, – потом освоишь второй. Да не маши сплеча! Открываешься! На тебе что, доспехи есть?

– Стану рыцарем – будут!

– И в бане?

За спиной хихикнули. Немайн оглянулась.

– Леди сида, а куда ты уши деваешь, когда спишь? Они же мешают, – девочка одного с Немайн роста, глаза в глаза. Черные. С бесенятами внутри.

– Они мягкие. Так что спать на боку мне удобно. Ты Альма?

– Как ты… А, ясно! И как тебе пришлось мое платье?

– Сама видишь. Почти впору. Но слишком свободное. В груди, в бедрах, – Альма заулыбалась, – И особенно в талии.

Альма перестала улыбаться и уставилась исподлобья.

– Я взрослая, – напомнила Немайн, – а значит, и формы у меня другие. А ты еще вытянешься. Будешь на голову выше меня. В самый раз. Не пигалица, не дылда. Аргут! Я кому сказала – локтем не двигать! Если устал, возьми палку в другую руку. И – все то же самое. Выучишь удары – расскажу, как Кухулин, достигнув тринадцати лет, убил великого воина, чей удар был похож на движение хвоста ласточки в полете…

Амвросий возвращался из дворца в настроении лучше превосходного. Поначалу, увидев во дворе Альму, поучающую Аргута, собрался пожурить – за то, что не соблюдает латинский день. Когда увидел вторую, на секунду испугался, решив, что дети начали размножаться делением, без их с женой участия. Заметив у одной из Альм сидовские уши, облегченно выдохнул и пробрался в дом с черного хода.

– Не хотел спугнуть чудо, – сообщил жене, – двое наших детей вместе – и почти молчат.

– Травяной сок с платья отстирала Бриана, – гордо откликнулась его жена, – а занавеску свою сиде придется менять. Слушай, а можно ей сказать, что чистить долго? Хочу посмотреть, как в ее сером будет выглядеть Альма.

– Можно, – согласился врач, – и вообще, мы сейчас одни. – Он погладил жену по круглому животу. – Так что, не стой между нами некто третий… Немайн очень хорошо отвлекает наших детей, и я полагаю, ее стоит привадить к дому.

– Как?

– Подумаю.

И придумал. Самый, как оказалось, надежный вариант. Вышел на крылечко, поманил Альму, пошушукался. Та кивнула, хихикнула и побежала в дом. Амвросий же важно прокашлялся, чтобы привлечь внимание.

– О Минерва, о почтенная ланиста! – возгласил в духе античной трагедии. – Боюсь, с твоим платьем выйдет очень долгая возня. Жена уверяет, что нужно сначала замачивать, потом кипятить… И еще что‑то, я в этой кухне не понимаю.

– Я тоже, – сообщила сида, – непорядок, правда? Мне очень совестно. Но в чем же мне возвращаться в "Голову"?

– В том, что на тебе сейчас. Альма с удовольствием подарит тебе это платье – потому что я пообещал ей обновку, конечно. Но, может быть, в качестве извинения, ты примешь от нас в заложники одну из моих книг?

– Приму. Но настаиваю на праве выбора, – сида старалась удержать лицо каменным, но уши отсемафорили такую безумную радость, что врач начал опасаться за возврат. В конце концов, в Ирландии совсем недавно из‑за книги случилась война! Оставалось надеяться, что богиня не положит глаз на один из бесценных трактатов по медицине.

Клирик действительно был счастлив. Причиной стал футурошок наоборот. В двадцать первом веке человек привыкает к информации, льющейся в мозг со всех сторон. И без этого потока ему становится малость неуютно. Библию он залистал до дыр, и теперь она годилась только для обрядов, но не для чтения. Хотя бы потому, что, при желании, он мог прикрыть глаза и вызвать перед внутренним взором типографские строки священных текстов.

Так что за возврат Амвросий мог бы и не переживать. Абсолютная память делала сиду в этом отношении совершенно безопасной. Зато, придирчиво выбирая меж свитками «заложника», Немайн составила в уме полный каталог небольшой библиотеки врача. И выбор сделала такой, что тот облегченно хлопнул себя по лбу. Вегеций. "О военном искусстве".

Путь до "Головы Грифона" Немайн буквально пробежала. Махнула ушами сторожам – и в любимое уже кресло. Свитки проматывать. Руки аж зудели. В течение первых глав мир исчез, сменившись поступью железной пехоты, начавшей с семи холмов и покорившей половину мира.

Потом, когда вернулись звуки, и глаза начали различать образы из‑за пределов пожелтевших полей, Немайн расслышала обеспокоенный голос трактирщика:

– Леди Немайн, ты меня слышишь?

– Извини, Дэффид, зачиталась. Что‑то случилось?

– Ничего особенного, просто ты сидишь в одной позе весь вечер. И еще хотел спросить – ты носишь плед нашей расцветки. Мне это очень лестно, но, может быть, захочешь такой же своей? Мои девочки с удовольствием соткут.

Немайн пожала плечами:

– Если я в этом доме просто постоялица…

– Никоим образом! – выпалил трактирщик.

– В таком случае, я намерена носить цвета твоего клана.

И чуть заметно улыбнулась. Зато ушами отмахнула, как крыльями. Клирик был собой очень доволен. Ведь вздумай он согласиться на новый плед, сразу пришлось бы отвечать – а какие они, цвета клана де Данаан? В песнях об этом не пелось.

– А чем ты так увлеклась? – поинтересовался Лорн, аккуратно соля пиво. – Что за книга?

– Вегеций. На мой взгляд, с устройством полевого лагеря он не прав. Четырехугольная форма не дает никакого выигрыша, только облегчает работу армейским инженерам. Круг или шестигранник обеспечили бы большую защищенную площадь при той же работе для солдат, звездообразные формы – лучшую оборону. Но здравые мысли у него попадаются.

И снова уткнулась в свитки.

Назавтра Немайн решила поменять заложника. Поверх платья Альмы, надетого, чтобы размягчить Амвросия, набросила плед цветов Дэффида. Дабы еще раз подтвердить намерение соблюдать законы гостеприимства. Поскольку было жарко – перебросила через плечо, свернув спереди, как шинельную скатку, сзади оставив болтаться.

Отношение изменилось. На самую чуточку. Но подчасок на воротах осмелился отвесить неуклюжий комплимент. Детей снова окликали, но не так тревожно. Ставни как были, так и остались нараспашку. От королевского дворца доносились разудалые вопли гуляющего гарнизона.

Сэр Олдингар был прав. Феодальная дружина, нерегулярное войско. Главные враги, саксы, далеко. Беспокойных соседей нет, все братья короля, и отношения – не разлей вода. И остается всей карьеры, что есть начальство собачьими глазами, а радости – гулять, когда король отвернется. Тем более, что караулы выставлены и бдят.

Поэтому, когда на горизонте встал столб дыма, Кер‑Мирддин отреагировал быстро, но не слаженно. Ворота – и внешние, и внутренние, – разом захлопнулись, гнусавые голоса рожков возгласили тревогу. Вскоре к рожкам присоединился звон била, призывающего городское ополчение на стены.

И тут сэру Олдингару не повезло. С архитектурой. Дверные проемы в домах камбрийцев были узкими. Чтобы проще оборонять. Но выбегать по тревоге, попутно прилаживая амуницию, тоже неудобно получается. Самым обидным было, что после вчерашнего рыцарь был трезв, как стеклышко. Зато те, кто избежал медицинских услуг, – нет. Рыцарь первым оказался в дверях – и это была решающая ошибка. Ему подкатились под колени, навалились на спину и прошлись сверху. А потом позвали мэтра Амвросия. Тот констатировал перелом бедра.

Сиду сигнал тревоги застал как раз в саду у врача. Тристан – греческий вариант имени Немайн не понравился – отрабатывал все тот же удар. Сида поддерживала его энтузиазм очередной байкой "про Кухулина". Когда злой богатырь убил его учительницу, потратившую все дротики и сломавшую копье, разрубил пополам вместе с колесницей, тринадцатилетний «Кухулин» подстерег негодяя, и, пока тот насмешничал, выхватил ивовую палку и убил врага несколькими ударами по голове.

Сама сида между россказнями вспоминала защиты, особенно те, в которых участвуют обе руки. И «подлые» приемы, негодные на дуэли, но вполне уместные при абордаже или в кабацкой драке. Крабья походка испанского фехтовальщика уже получалась сама собой, когда звон била и вопли рогов заставили прервать тренировку.

Немайн прибилась к ополчению – что никого не удивило. Состоять в ополчении – привилегия доступная любой приличной горожанке. Отказывать в ней богине войны? Разве сэр Олдингар не захотел бы делиться славой. На палку в руках косились. Но ополченческий топор был для Немайн совершенно чужд. Почему‑то отнесенный к категории оружия профессионалов, в отличие от булавы, кинжала или посоха. Который остался в «Голове». О чем Клирик пока не жалел. Поскольку лично драться не собирался. Прекрасно понимая, что если город возьмут, то Немайн либо прибьют на стене с защитниками, либо поступят так же, как с женщинами, оставшимися с детьми и при враче. Но помогать защитникам города намеревался именно так, как полагалось богине Немайн. То есть воодушевляя своим присутствием.

Первый натиск пришлось отбивать страже, еще даже не понявшей, кто рванулся к стене из леса, таща в руках лестницы. Стражников было по двое в угловых башнях, да вдоль стены прохаживались двое. Несколько секунд – и половина напавших уже лезла вверх на стены. За лестницы нужно было держаться, так что щиты они завесили за спины. Вторая половина, вскинув луки, дала залп. Они почти не целились – и почти не попадали. Не в кого было: ополчение на стены еще не поднялось, а попасть в бойницу башни было совсем непросто. Лучники из башен успели выстрелить – и не по разу. Некоторые ухитрились попасть. Потом нападающим не повезло. Расчет был – внезапно забросить на стену половину небольшого отряда. А там… Они высоко себя ценили.

И были правы. Когда вместо бегущих впереди ополченцев перед Немайн на расстоянии локтя возникла перекошенная от натуги и ярости рожа врага с торчащей из‑под нащечников бородой, спас ее только "рефлекс боксера". То есть фехтовальщика. Правая рука положила палку на левое плечо – как увесистый испанский меч. Левая присоединилась к правой – будь это меч, пальцы сомкнулись бы вокруг лезвия. Руки сами сделали тычок вперед, нанося позорящий удар в лицо. "Грубияну и варвару, подошедшему к тебе на расстояние кулачного удара, довольно и эфеса, не стоит марать клинка" – мелькнуло в голове. Срезанный под острым углом кол – это, конечно, не стальной эфес. Но роже хватило – исчезла внизу. Сида уперлась палкой в лестницу, нажала. Рычаг плюс рычаг: лестница тяжело поехала прочь от стены, поняла, что ее ничто более не держит, и освобождено рухнула назад.

Лез по ней кто, или подгнившие колья во рву не попробовали человечины – Клирик не узнал. Пришлось спрятаться за бруствер – мимо длинного уха свистнула стрела, другая сердито взвизгнула, наскочив на каменную стену вместо мягкой плоти. А сосед по стене уже валится внутрь города, сразивший его воин вырывает топор из пробитого щита ополченца. Но перекрестил ноги, сам виноват! Немайн уперлась в каменный бруствер и сделала выпад. Палка толкнула штурмующего торцом в живот, он попытался сделать шаг назад, ноги запнулись сами о себя. Воин потерял равновесие и полетел вслед за жертвой. Вниз было метра четыре: не сгруппировавшись, спиной вперед – верный покойник. Слева и справа снова только свои. Сида осторожно выглянула вниз. Тех, кого убила – или покалечила, по везению, – разглядывать было как‑то неудобно.

Внизу стояли типичнейшие представители своего племени. Как на реконструкциях в Интернете. Кожаные куртки. Полосатые штаны. Здоровенные топоры. Хотя нет. Здоровенные для маленькой Немайн, для этих бугаев одноручные, у всех щиты за спинами. В руках почему‑то – луки, причем пользуются ими неплохо. Немайн снова укрылась – но повезло не всем, на стене захрипело и рухнуло. Заплетенные в косички бороды торчат из‑под шлемов. Один – в кольчуге, на шлеме белые крылья, за спиной багряный плащ. Точно из "Кольца Нибелунга" явился. Машет мечом и орет. Немузыкально.

Сида поджала уши, как напуганный котенок. Норманнов быть не должно было. Но – были. Явились. Клирик мог даже предположить – откуда. Когда он ставил новый пирс в Тронхейме, потомки викингов хвалились разбоем давних времен, и уверяли, что на Оркнейские и Шетландские острова хаживали еще чуть ли не при Риме. Жаль, не расспросил тогда подробнее. Думал, не пригодится.

Ничего удивительного, если кого из давних предков тех веселых и чуть безалаберных ребят занесло сотней‑другой миль южнее. Хотя… Европа узнала о ярости норманнов столетием позже. А значит, этим молодцам оставить наследников не светило. Скорее всего, под стеной собрались живые трупы. Зомби, так сказать. Клирик вполне себе представлял, как это должно произойти. Попытка штурма. Вернувшийся с охоты король. Удар королевской дружины в спину ничего не подозревающих разбойников… Если бы им удалось ворваться на стены с хода – другое дело.

Собственно – удалось. Оглядываясь, сида заметила: ополчение умылось кровью. Полегло больше половины защитников северо‑восточной стены. Так что, если б город обороняла только королевская стража – или даже только мужчины – норманны уже взяли бы Кер‑Мирддин. Победу ополчению принесло излюбленное героическое оружие врага – топоры. С копьем на стену конечно, лезть труднее. А меч в эти века по карману только весьма зажиточному воину. Топором же особо не оборонишься. Обычно это не было недостатком. Но при всем умении викингов, при всей их ярости – щиты у них были еще за спинами. И это бы не беда – пойми ополченцы, с кем имеют дело, да успей испугаться.

На северо‑западной стене Кер‑Мирдина произошло редчайшее для темных веков событие: встречный бой пехоты холодным оружием на взаимное истребление. В века, когда организация и дух пеших армий упали, те, у кого слабее нервы, всегда показывали спину. И происходило то, что римляне называли словом coedes. Резня. Если и доходило до рукопашной – как во времена Канн, Пидны и Фарсала, то сторона, понесшая более высокие потери в первой стычке, обычно бежала и гибла. А викинги были храбры – иногда до самоубийственности. Сила духа принесла многие победы. Но именно на этот раз – не сработала.

Если бы ополченцы успели испугаться, их, защищающихся или бегущих, перебили бы всех. Но они торопились вперед. Не биться, не спасать город – всего лишь занять положенные места на стене. При виде врага получали удар. Иногда успевали нанести удар сами. Если срабатывала выучка, когда враг еще не высвободил оружие из впереди бежавшего. Если в рядах ополчения оказывался опытный воин. Викингов смяли массой. И, заплатив двумя‑тремя жизнями за одну еще не сообразили, что отделались дешево.

Когда на западную стену подошли подкрепления, да после потери половины бойцов, шансов северные грабители не имели. Но пригород оказался в их власти. Возникла извечная проблема заложников. Трактир пока не пал, но взять приступом добротный каменный дом всяко легче, чем крепость с фанатичным гарнизоном.

Викинги тоже не были счастливы. Неполная половина их дружины уже была мертва. Добыча – а нацеливались они, верно, на королевскую казну – внутри, за стенами. Взять ее теперь было затруднительно – на стенах осталось не меньше полутора сотен защитников. Ополчение. С другой стороны – а викинги кто? У этих особого боевого опыта нет. Не считать же усмирение туземцев на Оркнеях и Шетландах! Долгое плавание и шторм сил тоже не добавляют. Ну и просто их ввосьмеро меньше.

Но открывать ворота и атаковать – на это защитники города пойти не могли. В поле мастерство и ярость норманнов позволили бы им взять верх. Выманить защитников было реально, устроив штурм трактира. Но это значило превратить их преимущество из восьмикратного в десятикратное, а то и больше. Скольким кер‑мирддинцам стоила жизни отчаянная атака, вождь норманнов не знал. Зато видел, как половина его воинов ворвалась на стены – да там и осталась. И перешел от тактики террориста‑победителя, к тактике террориста‑проигравшего.

Подошел вразвалку к воротам. Поймал шитом пару стрел, и проорал на ломаном саксонском:

– Выходите, трусы! Не то мы зажжем пригород.

Еще одна стрела. Без толку.

– Я бы зажег и так. В качестве тризны по тем парням, что вы убили наверху. Но – у меня есть брат, которому пора стать морским королем. И я предлагаю поединок. Мой брат убьет вашего лучшего бойца, вы заплатите нам полста серебряных марок. И мы уйдем. Со славой и деньгами! А вам останется пригород.

Клирику было паршивее всех. Во‑первых, он если не знал, то хотя бы догадывался, что такое викинги в бою. Во‑вторых, понятия не имел, на что способен сам. Случись набег вчера, полагал бы – ни на что. Но владение рапирой‑мечом было. Рапиры – не было. Мечи были слишком коротки или слишком тяжелы. Не по восьмипунктовой силе эльфийки работенка – держать в вытянутой на уровне плеча руке два килограмма железа. Не секунду, не минуту – столько, сколько потребует бой. В руках, вместо привычного уже посоха, только ивовая палка. Ивовая палка против меча или топора.

Едва ли не самым паршивым было осознание, куда сдвинется история, если сейчас его убьют. Если викинг зарубит богиню войны на глазах у камбрийцев, то город они наверняка сдадут… Но по законам гостеприимства сида должна была защитить тех, кто предоставил ей кров. И чей плед она носила.

…Дэффид с семейством приготовился к смерти. Довольно дорого оплаченной. Заезжий дом был крепостью, и камни, из которых он был сложен – были камнями крепости. Старого римского форта, разрушенного в одной из усобиц. Прадед нынешнего короля не смог восстановить укрепление после очередной осады, камни с развалин ушли на строительство церкви – и трактира, который стал честно исполнять роль предмостного укрепления. С одной стороны – заливной луг. Штурмующему другую полетят в спину стрелы с городской стены. Подкачали только выходящие на север и запад, но там и встали лучшие бойцы.

У каждого окна стоял защитник – а чаще защитница – с копьем или луком. Случись налет вечером, в гарнизоне оказался бы цвет городского ополчения, ветераны походов Кадуаллона, сами взявшие не один дом и не один город. И настоящая богиня войны. Что Немайн будет драться сама, трактирщик и в мыслях не имел. А вот напугать хотя бы часть врагов до смерти, воодушевить защитников – это она могла. И, конечно, сделала бы. Но – не судьба. Зато город выстоял. И раз уж сида напялила плед его клана, мстить за кровь она будет вместе с кланом. Дэффид даже улыбнулся в предвкушении. Все‑таки не за каждого смертного врагам мстят богини!

Кейру, как мужчине и горцу, досталась бойница первого этажа, выходящая на север. Оттуда хорошо просматривались римская дорога, городские ворота и варвары перед ними. Из лука, увы, не дострелить note 4 .

Он видел вождя варваров. Что тот кричит – едва разбирал. Но понял – вызов на бой. Тот повторил раз и другой. Город поединщика не выставлял. Куда подевался сэр Олдингар, и почему отлынивает от своего долга, Кейр не понимал. Но мало ли что могло случиться в свалке на стенах?

Варвар угомониться не желал. Порыв ветра донес лающие саксонские слова:

– Последний раз предлагаю поединок. Если случится чудо, и ваш воин победит, мы уйдем. Да есть ли среди вас мужчины?!

И на этот раз бандит получил ответ. Знакомый голос простуженного ребенка откликнулся:

– Похоже, только я!

Глава 3

КЕР‑МИДДИН

Год 1399 ab Urbe condita. Июль

Из римской крепости выбраться оказалось немногим легче, чем штурмовать. Хорошо хоть гарнизон не сопротивлялся. Напротив, случившийся рядом кадр городской стражи обрадовано вызвался организовать и проводить. Для него выпустить одного человека наружу из осажденной крепости – хорошо отработанная операция. Со стены пришлось спуститься – рядом несли раненых, навстречу подходили подкрепления с других стен – к потерне, тесному проходу в толще стены. Стражник запалил факел, хотя идти было два шага. Внутренняя дверь, ловушка, внешняя дверь. И два метра до небольшой полукруглой насыпи, за которой начинался откос рва. Тут Немайн замешкалась.

– Что стоишь? Прыгай, – предложил стражник.

"Прыгай"… На Немайн был «варварский», широкий наряд – двигаться удобно, а вот прыгать неприлично. Валиться боком или придерживать юбки руками – можно и покалечиться. Особенно, если не удержаться на площадке и скатиться в ров, на торчащие из болотистой жижи колья. Между прочим, антисептики неизвестны, поливать раны вином или уксусом – жертва языческим богам. Правда, могут прижечь каленым железом: огонь есть средство, отгоняющее демонов. Мелькнули перед глазами образы ролевых волшебниц – чуть ли не в кринолинах.

– Спустить тебя по веревке? – в тоне стражника возникло недоверие. Еще бы – богиня войны, которая высоты боится. Немайн отрицательно мотнула головой. Скинула плед. Перевязалась, как подпоясалась, чуть выше колен. Взгляд воина снова стал спокойным и даже мечтательным. Сида не трусиха. Сида – хорошая девочка, у которой есть небольшая работа в поле. Принести домой сноп из вражеских голов.

Земля, по сравнению с двадцать первым веком, стала жестче. По крайней мере, на площадке. А вот во рву – во рву было, несмотря на июльское тепло и короткие тени, зыбко и влажно. Подол намок и принялся тяжело раскачиваться, норовя заскочить под носки сапог. Так что Немайн в основном старалась не навернуться с откоса. В этот момент ее можно было убить совершенно безнаказанно, метнув копье или топор, но поединщик‑викинг агрессивных действий не предпринял. Начал что‑то говорить брату… Специально прислушиваться нужды не было – стоячие уши тащили в голову что надо и что не надо. А старонорвежский Немайн у Сущности выторговала.

– Выходить на хольмганг против бабы? – недоумевал брат крылошлемого. – Да за кого нас здешние трусы принимают?

Клирик слово «хольмганг» знал. Смутно. Что‑то читал или смотрел… Или на форумах проскакивало. Выяснилось: память абсолютна только с момента вселения в аватару.

– За героев, – вождь объяснял брату диспозицию, заодно и Клирика просветил, – ты обрати внимание – у девчонки острые уши. Видно нечеловеческую кровь. Для троллева отродья красива, для великанского – мала. Так что поединок будет почетный. А остальные… Нагадили в штаны! И не случайно! Думаешь, я зря на островах сказки слушал? Тамошний народ похож на здешний… Верит в разные глупости. Оттого я шлем этот лебяжий и напялил. Думаешь, мне хочется войти в саги с прозвищем Засиженная Башка? Или похуже? Но у бриттов в таких ходили великие воины давних времен. И даже боги.

– И все‑таки…

– Ну ладно, попробуем обойтись без боя, – вождь повысил голос и перешел на саксонский. – Слушай, красавица… Ты храбрая, брат не хочет тебя убивать! Заплати цену поражения сразу. Ты не мужчина, тебе можно. И мы уйдем.

Клирику захотелось последовать совету. Сорок серебряных марок – всего пять золотых. Двести пятьдесят солидов. Для него, на фоне клада с основным капиталом – дешево. Но настолько против роли… К тому же для викингов эти деньги – средства на новую экспедицию, причем более сильную. Куда? Не исключено, что опять сюда. В памяти всплыли строчки Киплинга… "Кто раз заплатил данегельд, тот вовек от датчан не откупится". Датчан пока в природе не водилось – датскую землю похожие ребята как раз отвоевывали у саксов. Последний этап Великого переселения народов: будущие даны гонят саксов и англов, те – бриттов, бритты – пиктов и ирландцев, да и франкам достается, ирландцы, переименовавшись в скоттов – пиктов. А пиктам гнать уже некого… Немайн подошла поближе. Сложила руки на упертой в землю палке.

– И рада бы. Но не могу. Если я заплачу – вы снова придете. Не вы, так другие. И дело тут не в пустячном для города серебре. Слава труса привлекает лихих людей, как гнилое мясо – мух. И еще, – Немайн ткнула пальцем в вождя. – Драться я буду с тобой.

– Почему?

– Потому, что ты меня вызвал. "Ты не мужчина" – вызов, так?

– Но это правда!

– Правда. И вызов. Правда без вызова звучит: "Ты – девица".

– Но…

Взлетела палка. Удар пришелся брату вождя по кисти. Сида держала палку двумя руками, и смогла вложить в удар достаточно силы, чтобы меч, так и не успев подняться, упал в траву. Норманн сморщился от боли.

– Я сломала твоему брату пястную кость, – пояснила сида, – он биться не может. За обиду заплачу – потому как вне войны. А крови нет. Слова сказал ты – тебе и биться.

Главное – вождь авторитетнее. Так пусть на весах будет именно его честь.

– Ладно, – процедил Засиженная Башка, – слова сказал я. Тут как раз перекресток трех дорог. Учти, колдовать нельзя. Щит и меч возьми у моего брата – они такие же, как у меня. Хочешь – возьми мои.

– Обойдусь палкой. Она обычная. Без волшбы. А твой меч я и поднять не смогу.

И вот – камни римской дороги в одном шаге. С камней сходить нельзя – поражение и позор. Да и вдоль дороги за перекресток отступишь разве на шаг дальше – а там будет заметно. И, если не сдашься, навалятся кучей. Женщине можно жить с репутацией трусихи. А инженеру‑богине? Немайн перекинула плед через плечо – для боя удобнее. Мысль использовать его как плащ, для отвлечения противника, и в голову не пришла: итальянскую школу рапиры Сущность не выдала. Да и много ли толку в плаще против рубящего оружия? Сида приняла основную стойку и сделала шаг. Единственный прямой шаг вперед, который Клирик намеревался сделать за бой. Правая рука замерла, вытянутая вперед и вверх, кисть направила палку чуть вниз, чтобы срез оказался напротив глаз врага. Спина выгнута назад, нешироко расставленные ноги чуть согнуты в коленях. Левая рука придерживает длинный подол, хотя это и портит безупречность позиции. Но расстаться с жизнью, запутавшись в собственной одежде, гораздо обиднее, чем из‑за не отведенного левой рукой укола. Сида слегка пританцовывала на месте, ожидая нападения. Викинг спокойно стоял, планировал атаку. Было несколько тактик. Выбрать следовало быстро и без ошибки.

Норманн никогда не рассматривал палку как серьезное оружие. И особенно – оружие поединка. Теперь приходилось. Дистанция угрозы дальше, чем у меча и топора. Они с братом не видели опасности до удара. Но главное – вес. Палка гораздо легче. А значит, быстрее. И этим замечательно превосходит копье и шест. Палка позволяет попадать по противнику почти с гарантией. И пусть поначалу последствия могут казаться слабыми – лучше попадать слабо, чем никак.

Начало схватки Кейру понравилось. Варвара подвел меч, добрый северный клинок. Длинный, тяжелый. Стоило мечу взлететь вверх, Немайн рванулась вбок и вперед. Шагов Кейр не разглядел, сида словно летела по воздуху, и за ее спиной вилось знамя Вилис‑Кэдманов! Это было прекрасно, тем более, что при замахе викинг открылся в достаточной степени, чтобы получить удар по ребрам – и сразу, вслед за этим, по кончику меча, по плоской стороне. Немайн била без замаха, одной рукой, но на ее стороне были упругость железа и вязкость дерева: меч, как лосось через пороги, выскочил из рук викинга. Тот в ответ метнул щит. Сида отпрыгнула назад и вбок – позднее Клирик счел это ошибкой, уходить следовало только вбок – и клинок снова оказался в руках норманна. В обеих. Не помогло – меч зазвенел по брусчатке мгновением позже. Без щита шансов у викинга не было никаких. Разве схватиться в рукопашную. Немайн двигалась не быстрее. Но реагировала – молниеносно. А потому варварский вождь уворачивался и закрывался, как мог. Не подставлял суставы. Терпел колотушки. И ждал ошибки.

Со временем и сида стала осторожней. Палка теперь направлялась одной кистью, удары получались слабыми – но они попадали, и попадали точно. Впрочем, же стеганый поддоспешник, который викинг, в отличие от кольчуги, и не подумал снимать, неплохо гасил удары. Теперь, оставшись без меча и щита, но просчитав противницу, он чувствовал себя вполне уверенно. И начал просчитывать, как именно победить. Наказать ушастую девку за брата да за колотушки, заработать славу. Потому и терпел редеющие взбучки. Хотя схватить палку мог уже несколько раз. Но обезоруженная ведьма могла от отчаяния начать колдовать, что куда непредсказуемее палки. И опасно не только для него.

У Немайн нашлись свои проблемы. Норманнов много, и не очевидно, что их удержит честь убитого вождя. Что, если толпой навалятся? Потому бой нужно закончить победой, но не убив и не особенно унизив противника. Но как? Клирик надеялся, что решение придет раньше, чем кончатся силы. А потому крабье кружение продолжалось!

Это напоминало перепляс. Викинг стоит, ставит блоки и изредка получает тумаки. Сида при малейших намеках на атаку скачет белкой, и ее пяткам приходится немногим легче, чем тем местам на теле викинга, до которых она дотянулась! Оба бойца воздерживаются от решительной атаки, хотя рефлексы гонят вперед. Викинг сдерживается, опасаясь вылететь за «ринг», и немножко – колдовства. Клирика гонят в ближний бой навыки испанского мечника. Это же так просто: дорезать обезоруженного противника. Еще можно задушить. Или сломать шею. А лучше – спину. Клирик успешно давил провокации на уровне мышечных импульсов, но в мозгу возникали мгновенные яркие картинки грязных приемов боевой борьбы. С двухметровым детинушкой в панцире железном в главной роли. При попытке подставить на его место эльфийку, получалось смешно. Настолько, что Немайн начала улыбаться. Сначала дрогнули уголки губ. Потом показались белые зубки. Островатые для нормального человека.

Бой длился. Минуты? Часы? Свои болельщики противнику помогли – с травки метнули новый щит. По правилам. Иначе и меч бы подбросили. Но нет. Видимо потому, что меч лежал на дороге, а щит улетел на траву и норманн не мог поднять его, не признав поражения. Поимка щита стоила викингу равновесия и пары пропущенных ударов, но круглый щит с железным умбоном того стоил. Хорошая защита – и оружие получше голых рук. Клирик времени не чувствовал, но знал: силы заканчиваются. Ресурс на нуле. Еще минута, две – и мышцы откажут. Или лопнет сердце. И, когда среди калейдоскопа полупрозрачных миражей мелькнул прием, требующий не столько силы, сколько ловкости и расчета, поставил на него. Обычно проделывают в перчатках? Что ж, лучше порезаться, чем умереть. Абсолютная память вела ноги сиды по кругу, ей не нужно было видеть камни мостовой даже боковым зрением. Шаг, полшага… За секунду до победы сида выдала себя. И без того зловещая улыбка перешла в оскал. Изрядно добавивший викингу прыти. Тот понял – время на принятие решения уходит. Видывал подобные гримасы. Хороший воин не всегда способен сдержать в себе зверя. Но не медведь же и не волк глядел через заиндевевшие глаза бешеной девки! Усталый танец ушастой снова стал ровным и непонятно целенаправленным. Грациозная, завораживающая, аристократически нарочитая неуклюжесть движения, семенящая припрыжка боковых шагов, подвижная спина, все казалось странно знакомым… Викинг решил атаковать, пока зверь не вырвался на волю. И, когда рыжая вдруг споткнулась и неуклюже завалилась на бок, бросился вперед.

Он успел. Бессильно стукнула по булыжникам палка. Удар щитом, удивительно тяжелое тело ушастой девицы отлетает к краю дороги… Один пинок – и победа! Но странно чешется шея, а по глазам хлещет мутный от боли и торжества взгляд зверя. Умнейшего в Скандинавии. Считая человека и богов. Даже Локи не всегда мог перехитрить росомаху. Зверя, не теряющего голову ни в смертельных объятиях расщепленного дерева, ни от писка щенков за спиной.

Кейр, наблюдая поединок, удивлялся, почему сида так долго возится. Ясно же показала, выйдя на варваров с палкой, что намерена их разогнать, как шелудивых псов. Но, вместо того, чтобы быстро прикончить предводителя, устроила какой‑то ритуал. А потом оступилась… Или сделала вид.

Когда варвар бросился в атаку, с земли, подброшенный ударом ноги, взлетел его меч. Схваченный сидой обеими руками за лезвие, так что длина оказалась как у доброго римского гладиуса, коснулся кожи хозяина между нащечником шлема и кольчугой, оставив кровоточащую царапину.

– Прыжок лосося! – Кейр, держа лук наготове, даже кулаком по стене стукнуть не мог, но уж кричать‑то ему ничто не мешало. – Прыжок лосося!

Сам он легендарного приема не видел. Да и никто, кроме соратников богатыря, точно не знал, как знаменитый прием "прыжок лосося" исполнял Кухулин. Метнуть ногой из‑под воды копье на половину стадия? Невозможно. А вот себе в руку… Вполне вероятно, что вдаль отправлял внезапно появлявшееся из ниоткуда копье великий ирландец уже рукой.

Когда Немайн отбросила палку и взялась за настоящее оружие, это был миг восторга. Высший миг. Потом произошло странное – сида почему‑то не стала уворачиваться от удара щитом, напротив, метнулась навстречу. И, отброшенная, замерла – кочка на поле, не человек. Вздох изумления и боли пронесся по стенам города. Неужели убита? Так не могло, не должно было быть! Победитель богини между тем потрогал шею. Долго смотрел на ладонь. Вокруг столпились его люди. Варвар как‑то лениво влез в кольчугу, напялил героический шлем и двинулся прочь, откуда пришел.

Немайн все‑таки что‑то сделала с варварами! Какое‑то сидовское колдовство, в котором, как уверяла, была полным ничтожеством. И вот поредевшая армия налетчиков, съежившаяся до банды, понуро уходила от Кер‑Мирддина, не требуя денег и не зажигая предместье.

Норманны признали в девице оборотня. Такое «колдовство» обычаями хольмганга дозволялось, в праве поединка берсерку никто отказать не мог. Почему должно было лишать его росомаху? Кровь на шее дружина заметила сразу, и вождь еще торжествовал, когда ему указали на ошибку. Потом, когда велел уходить, ворчали, но понимали. В сознании была ушастая или нет, насколько покалечена – дело десятое, главное – осталась на перекрестке, и пустила первую кровь. По обычаю, это победа. В другое время можно бы и оспорить результат, но вождь не мог вести себя неблагородно – после того, как его победили, лишь обозначив смертельный удар. Это получалось бы настолько против чести, что род оказался бы замаран на поколения. И викинги ушли. Неторопливо, собрав легких раненых, и добив тяжелых.

Неспешность вышла им боком. Не прошло и часа, Кейр услышал далекие крики фанфар: королевская кавалерия шла в бой. И не нужно было видеть поля боя, чтобы определить, что на нем происходит. Сигнал, знаменосец под знаменем с драконом вылетает вперед, рыцари короля Гулидиена натягивают луки, мчатся мимо сбивших строй врагов, стреляют, отворачивают прочь. На тетивы ложатся новые стрелы. Кантабрийский круг: ливень стрел, неудобная цель. Круглые щиты варваров, удобные в рукопашной и при абордаже, не позволяют поймать все стрелы. Норманны уходили к болоту, щерясь копьями, огрызаясь из собственных луков. Удивительно точно. Ржали раненые лошади, валились из седел бездоспешные всадники, но шестикратный перевес сказывается быстро. Погиб один рыцарь… и десять лошадей. Да и немногих раненых валлийцев была надежда выходить.

Норманнам большинство попаданий пришлось в ноги, так что отобрать пару раненых для допроса труда не составило. Прочих раненых разъяренные потерями валлийцы докололи копьями, сверху вниз, как Георгий змея. Гордясь победой, под фанфары двинулись к городу.

Когда победители поравнялись с предместьями, западные ворота распахнулись, и ополчение хлынуло наружу: собирать трофеи и убирать тела. Тогда Кейр оставил пост и метнулся к дверям, но было поздно. Брат Марк успел первым. Всего несколько слов, и король решительно кивнул.

– Верно. Господа, пленных у нас достаточно, варваров, если кто жив, добить. А женщину из холмов – в железа!

– Посеребренные, – уточнил монах.

– А где их взять?

– Тогда сразу забить камнями.

Гулидиен бросил взгляд на фигурку – сиды? Богини? Ведьмы? Той, с которой он старательно избегал встречаться почти месяц. Не знал, что делать, о чем говорить. Следить, конечно, поручил. Потом она ушла. Выходит, вернулась? И защитила город. Вопрос – что и каким силам она обещала за спасение Кер‑Мирддина. Не выйдет ли такое спасение боком. Но, что бы там ни пели бродячие барды, Немайн не бьет в спину своим!

– В моей стране, брат Марк, без следствия не казнят никого. Запомни это. К тому же речь вообще не может идти о казни. Только о церковном наказании. Поскольку, даже если названная тобой ведьмой и колдовала, то не во вред добрым христианам.

В течение суток Немайн представляла собой дышащий труп. Куклу. А вокруг происходило интересное. Но пересказали не все. А то, что пересказали, изложили в дюжине вариантов. Клирику более всего понравилась история, рассказанная Брианой. Которая начиналась с довольно неаппетитных медицинских подробностей. Военные забавы – страда врача. Амвросию Аркиатру работы досталось больше всех. Шесть ампутаций. Очистка ран, бесконечные швы. А на сладкое – вскрытия. Если бы не печаль по убитым и покалеченным соседям, врач был бы счастлив. Давненько не выпадало такой практики! В конце концов, подобное упражнение на долю средневековых врачей выпадало нечасто. Добрых христиан, даже после смерти, расчленять было нельзя. Преступников карали даже не трибуналы, а короли единолично, их‑то было не меньше на душу, чем судей в будущие века. Отрубание же головы с натыканием на пику для всеобщего обозрения делало констатацию смерти ненужным фарсом, и врачу о казни попросту не сообщали. Но язычники‑разбойники, которые сами пришли… Подарок, да и только!

Бриана вызвалась помогать. Заявила, что собирается быть военным врачом и должна привыкать к виду внутренностей и крови. Отец сперва ее прогнал. А после позвал обратно и извинился. Вспомнил, что других учеников у него пока нет. Так пусть уж дочь и хирургию осваивает… И остался доволен. Бриана – тоже. По крайней мере, тем, что в обморок ни разу не грохнулась.

Когда солнечный свет окончательно угас и копаться в мертвом пришлось в адских отсветах факелов, раздались вопли волынки. Бриана, которой стало скучно, с радостью утерла руки и отправилась разузнать, в чем дело. Просто так среди ночи на волынке не играют. Уж больно штраф большой.

Дэффид и Глэдис Вилис‑Кэдман явились пополуночи к королевским дверям в восьми вооруженных до зубов лицах, завернутых в пледы одинаковой расцветки. Алые льняные рубахи, белые штаны – парадный наряд камбрийских воинов. Впрочем, огонь факелов залил их одной краской. Воротная стража, что примечательно, пропустила щетинящуюся копьями процессию в город без разговора. В руках у одного из воинов была волынка.

Дэффид отмахнул, и волынщик затянул пронзительную мелодию "Знамя на плечах". Если же о мелодии для камбрийской волынки говорят, что она пронзительна – значит, свиньи, когда их режут, визжат тише и мелодичнее. Так что появление через две минуты на крыльце деревянного дворца самого короля Гулидиена было триумфом выдержки. При короле, само собой, имелось полдюжины рыцарей. Со сна. То есть – без кольчуг, в одних рубахах, зато с луками в руках и мечами на бедрах.

– Ну и чего тебе надо, Дэффид? – спросил король, ковыряя оглохшие уши. – Я уважаю тебя и твой клан, при отце вы славно повоевали… Ты знаешь, что я тебя всегда выслушаю. И зачем вот так, среди ночи? Что за дело не терпит до утра?

Вокруг понемногу собиралась толпа. Волынка означала вызов. А то и мятеж. После боя с норманнами городу было не до праздного любопытства, зато ополчение поднялось на ноги почти все. Люди становились поодаль – за Дэффидом и его отрядом. И получались как бы против короля.

– Дело о похищении свободной женщины клана Вилис‑Кэдманов! – толпа зашумела. Общество, которое недавно переросло ритуальное похищение невест, подобных преступлений не прощало.

– Кем? – король устало потер лоб. Мало того, что полдня скакал, едва не застал пожарище вместо столицы, потом сражался – и вот пожалуйста! Заботы, как селедка, косяками.

– Тобой, Гулидиен ап Ноуи МакДэсси! В тебе, верно, взыграла кровь ирландцев‑предков? Пусть! Но похищение девы, иначе, чем для женитьбы – оскорбление клану!

– Да что за глупости! Никого я не похищал!

– Не отпирайся. Весь город видел, как ты велел схватить Немайн верх Ллуд Шайло‑О'Кэдман. И как твоя стража принесла ее в этот дом!

– Уф‑ф, – выдохнул Гулидиен и присел на крыльцо, – вижу, разговор будет долгим.

– Ты ошибаешься, король. Короткой будет наша беседа! Вилис‑Кэдманы – вольные люди, и ничто не способно поднять на бунт вольного человека вернее, чем бесчестье женщины его клана!

– Мой король, – сказал один из рыцарей, масляные блики факелов плясали на его лице, – я не разглядел родовых цветов на деве, которую отнес в узилище. Видимо, плед почернел от крови врагов и посерел от пыли битвы. Я Вилис‑Кэдман, и, если б я смог различить узор, я не стал бы выполнять приказ. Но я хочу знать: эта леди, она состоит в клане только в силу законов гостеприимства?

– Нет, – сообщил Дэффид, – в силу пролитой крови и приемного родства, согласно ее и моей воле. Которую она высказала вчера при дюжине свидетелей, а я, сучий потрох, высказываю прямо сейчас! Мужа у нее, по ее словам, нет.

– Но тогда она не верх Ллуд, а верх Дэффид, – рыцарь почесал подбородок, – и не О'Кэдман, а Вилис‑Кэдман. Король наш, конечно, ирландец – но это не повод менять фамилии и обычаи. У нас в клан принимают только через усыновление, а родных и приемных детей не различают.

– Выходит так, – согласился возмутитель спокойствия, – только ставить свое имя поперед великого сида… – задумался, подыскивая слово. – Неуютно, вот. Даже мне.

Рыцарь пожал плечами. Взялся – дюж. Учить сиду жизни среди людей, обычаям клана, следить за ее поведением теперь забота Дэффида.

– Тогда, мой король, я вынужден встать рядом с братьями, во имя чести моей сестры Немайн верх Дэффид, – заявил он и перешел к компании Вилис‑Кэдманов. Король запоздало кивнул ему в спину громко прокашлялся.

– Женщина холмов, именовавшая себя Немайн верх Ллуд, – провозгласил Гулидиен, когда внимание обратилось на него, – взята под стражу со всем возможным почетом. Она одолела врагов королевства, но – нечеловеческим образом. Выжившие разбойники уверяют, что она оборотень. Брат Марк уверяет, что она ведьма. Он доказывает это событием, которое видела половина городского ополчения – а именно, уходом варваров после проигранного Немайн поединка. Брат Марк подозревает, что женщина холмов что‑то сделала с их разумом, лишив варваров данной Господом свободной воли, и настаивает на церковном наказании. Что я должен был делать?

– А что ты намерен делать сейчас?

– Хотел бы я сказать, что собираюсь спать, – зевнул король, – так ведь не дадите. И думать что‑то не получается, после волынки этой. Так что говорите сами, чего хотите.

– Нашу дочь и сестру назад!

– Кто из старейшин клана поручится за явку Немайн верх… Дэффид на церковный суд?

– Сначала заведи церковь, МакДэсси, – хмыкнул Дэффид. – один монах это не церковь. И не судья.

– К ярмарке прибудет епископ из Рима, – сообщил король, – а если нет, так преосвященный Теодор заявится. Согласно обычаю, он представляет церковь на ярмарочном суде.

– Я и поручусь, как хозяин заезжего дома и отец, – вздохнул Дэффид, – а теперь, король, верни Вилис‑Кэдманам дочь и сестру.

– Ну с таким поручителем куда я денусь… Велю вернуть, – заключил король. – Стоило меня будить… Утром бы разобрались. Все равно ваша сида спит.

– Спит? После моей волынки?

– Да уж. Наверное, вы и мертвого разбудите. Сэр Кэррадок, ты ее сюда принес, ты и выведешь, – король встал, принял горделивую позу перед официальным заявлением, и заговорил нараспев, полууставом: – Я возвращаю леди Немайн верх Дэффид Вилис‑Кэдман ее клану. Клан Вилис‑Кэдманов обязуется представить свою дочь и сестру на церковный суд, который состоится на второй неделе ярмарки, в последний день июля. Клан не будет преследовать брата Марка, поскольку он обвинил леди Немайн из побуждений защиты паствы от ведовства, и не нанес оскорбления.

– Насчет побуждений мы еще посмотрим, – буркнул Дэффид. – Все равно монах не священник, толку от него чуть. А мирянам свойственно грешить.

Немайн висела на руках Кэррадока Вилис‑Кэдмана. Нечеловечески острое, бледное до синюшности лицо, умиротворенное, беззащитное и немножко детское. И без того недлинные волосы спутанной массой свисали вниз, открывая стоячие треугольные, подвижные уши хищного зверя.

– Она что, и правда оборотень? – король растерялся: сиду‑то до сих пор вблизи не видел. Благодушие его сразу куда‑то исчезло. Гулидиен насупился.

– Я, кажется, ясно назвал имя: Немайн верх Ллуд. Оборотень‑ворон, если не врут.

– Мало ли кто мог назваться именем древних королей…

Бриана поняла, что мужчины собираются всласть побеседовать. Пришлось вмешаться.

– Вы что, так и будете ее здесь держать? Несите к отцу, быстрее!

– Почему?

– Если она не очнулась от волынки… То это не сон и не обморок. И рука висит неправильно! К отцу, немедленно. Я его сейчас разбужу.

И мелькнула белым пятном в темноте.

– Благодарю тебя за справедливость и мудрость, мой король, – Глэдис поспешно поклонилась, и Дэффида нагнула. – Прошу простить за поспешно прерванную беседу, но моей младшей дочери нужен врач. Кстати, муж мой, ты был прав, не судьба нам сыновей завести. Восьмерых родила, пятеро выжило – все девки. Приемыша взять решились – так опять девчонка подвернулась.

– Ступайте, и не забудьте сообщить своей младшей дочери, – последние два слова Гулидиен выделил, – что у клана Вилис‑Кэдманов нет претензий на престол Диведа. Как, отныне, и у сиды, происходи она прежде от самого Пуйла.

Мэтр Амвросий пытался отогнать себя от стола, чтобы поспать хоть немного. С утра ожидала уйма работы. Но, услыхав беспокойный стук в ворота, понял – день еще не окончен. Что ж. Такова лекарская доля. Тяжелые – с ношей – шаги в темноте, при пляшущем свете факелов. Рыцарь с безвольным телом на руках, рядом увлекательно зевает Бриана, Дэффид бурчит:

– Ну за что мне такое? Родных дочек пять, так теперь еще и приемная…

– Почему сразу не принесли?

– Пап, Немайн король арестовал.

– За спасение предместий? Хм.

Любопытство крепче смыкающего глаза сна. Труп со стола… И вытереть, нехорошо после мертвого. Лишних вон! Женщин тоже. Глэдис тоже касается. Мать? На Дон ты что‑то не похожа. Ах, удочерили. Хорошо. Сначала раны. Царапины. Кровопотери нет. Почему без сознания? Шок? Пульс неровный, быстрый, но сильный. Рука опухла. Вывих? Нет, движется легко. Сломана. Голова: кости целы, след удара, гематома. Возможно сотрясение. Дышит неправильно. Что под платьем? Ребер – на одну пару меньше, чем у человека, зато ложных больше. Следов ампутации нет. Легкие не повреждены – уже хорошо. И хорошо, что больная не в сознании – проще правильно соединить обломки костей. Наложить повязки и шины. Очень интересно произвести дальнейший осмотр – но лишние шевеления при сотрясении мозга не показаны. Да и Глэдис присматривает, чтобы лекарь не мучил ее новую девочку из чистого любопытства. Уж ей‑то уход за ранеными не в новинку. Выход к беспокойной родне – хотя у них‑то сегодня счастье: все живы. И даже прибавились.

– Оглушена. Перелом. Ушибы. Переутомление. Жить будет. Надо бы не ворошить, но у меня сейчас нет места. Придется нести к вам – и поосторожнее. Кстати, варвар ее очень вовремя приложил. Боюсь, не потеряй Немайн сознание – умерла б в следующей схватке. Не от оружия врага. Сама по себе. От усталости. Так что пусть полежит. Хотя бы недельку. Впрочем, эта не усидит. Ну хоть напрягаться не давайте, занятие какое‑нибудь полегче подберите. Следите, чтобы ела побольше.

И мэтр Амвросий наконец отправился спать.

К утру забытье Немайн перешло в глубокий сон. Заглянула Бриана, велела ни в коем случае не будить. Узнал бы Клирик – убил бы. Ему пришлось заново пережить во сне эпизод, который всегда хотелось забыть. Клирик всегда ненавидел свои немногие поражения – а они были неизбежны при работе "главного пожарника" корпорации. Слишком часто последний резерв вводили в дело тогда, когда о спасении ситуации речь вести уже не приходилось.

Дамбу должно было прорвать. Вода уже сочилась через основание, вымывая грунт. При первом взгляде Клирик отвел ей до разрушения два часа, но ошибся.

– Эвакуируйте рабочих.

– Но мы уже почти…

И ведь прав. Дизельные копры лупят, как тяжелая артиллерия, вбивая опоры контрфорсов в потрескавшийся от суши грунт. Гравийное тело сформировано, и карьерные самосвалы вываливают песок на вторую линию борьбы с наводнением. Стальные и деревянные щиты подпирают эту массу. Но без контрфорсов все рухнет под первым же натиском водяной стены. Чтобы закончить контрфорсы, нужен час. А внешняя дамба сдохнет через пятнадцать минут.

И это не простое "нет спасения – нет вознаграждения" – вместе с рудником клиента придется бросить собственное оборудование.

– У нас есть вертолеты.

– Пусть прогреют двигатели. Первыми снимайте людей с участков шесть‑альфа, шесть‑браво, пять‑зулу. Там точно не успеть.

– Мои люди согласны рискнуть.

И когда он успел их спросить? Не важно.

– Речь не о риске. И припомните сумму неустойки на случай оспаривания моих рекомендаций.

– Дело не в этом. Рудник продолжает добычу.

Этого не должно быть – Клирик знал точно. Даже помнил, как было – не во сне: падающая плотина, прыгающие оранжевыми пингвинами в потоке «Катерпиллеры», над головой – неслышный на фоне катастрофы вертолетный винт. Полтора миллиарда убытков – и ни одного погибшего. Но сон внес поправки.

Струи, текущие сквозь дамбу, превратились в фонтаны. Паводок обеспеченности в одну десятую процента. Если попросту – такое бывает раз в тысячу лет. Катастрофа – только не такая быстрая, как землетрясение.

– Почему не эвакуирован?

– Собирались. Но, когда узнали, кого прислали главой аварийной миссии… У вас репутация волшебника.

– Но не бога. Снимайте людей с групп участков пять, шесть, два. Вношу небольшое изменение: мы с вами остаемся здесь до конца. И попробуйте вытащить из‑под земли столько людей, сколько успеете.

– Зачем?

– Вдруг дамба простоит дольше, чем должна бы… И еще – приказываю заложить заряды подрыва в сегменты четыре, семь, десять, пятнадцать.

Грохот, визг, пыль закрывает палящее солнце. Сухо… Пока. Купить время… Допустим, новую дамбу рассмотрим как временную.

– Приказываю подпереть тело плотины самосвалами с полной загрузкой. Водителей эвакуировать по исполнении приказа.

Может быть, это приостановит ее гибель. Идея, конечно, бредовая. Минуты. Фонтаны превращаются в реки.

– Общая эвакуация. Что с рудником?

– Не успеваем…

Реки вырывают куски из тела старой дамбы. Разлив не остановить. Но – хотя бы удар. Стена воды рвется вперед. Впрочем, передовой волнобой, хоть и импровизированный, существует. И почти достроен. Бурая волна качается, словно подрубленная. За спиной шум винтов последних машин. Упала! Начала расти вновь, но поздно, поздно – давление нарастает пусть и рывками, но не одним титаническим ударом. Плотина держит. Пока. Высота водного слоя перед запрудой нарастает.

Поворот рукоятки – и единственный готовый до конца сегмент взлетает на воздух. Между крепкими подпорами, которые не дали ворвавшемуся потоку разворотить все тело плотины.

Теперь высота слоя воды перед плотиной нарастала медленнее. И все‑таки слишком быстро. Пришлось поднять на воздух еще три сегмента. Все разом – пока не оборвало провода.

Надежда не оправдалась – недостроенные контрфорсы динамической нагрузки не выдержали. Плотина рухнула по всей длине – и ревущая волна, недовольная тем, что ее посмели задержать, обрушилась на диспетчерскую рубку, хрустально брызнули стекла…

Но Немайн хотя бы лежала себе пластом, и никаких особых забот от приемного отца не требовала. Зато под вечер в заезжий дом изволил заявиться сэр Кэррадок. Спросил пива, примостился у стойки и начал сверлить Дэффида хмурым взглядом исподлобья.

– Глазом дырку на мне не протрешь, – заметил Дэффид, – пробовали и чем посерьезнее – не получалось.

– Мне надо перед ней извиниться.

Перед кем – объяснять не стал. И так было ясно.

– За что?

– Сам не знаю. Вру. Знаю… Только быстро надо. Пусть снимет! Амвросий себе смеется… Ну так он врач, а не колдун.

– А теперь тихо. И понятно.

Рыцарь взвился.

– А мне понятно, да? Мне понятно? Если лицо твоей сиды перед глазами – все время? Я вот тебя сейчас через нее вижу, понятно теперь? И жалко ее очень и еще что‑то. Не знаю. Позови, а?

– Так спит же! И Амвросий велел не будить.

Кэррадок потух и уткнулся в кружку.

– Спит, – пробормотал, – спит. А если это нужно быстро снимать? Вон, Кейра твоего после отвара травного не смогли отворотить. А тут сила богини.

– Так ты что, влюбился в Немайн, что ли? – улыбнулся Дэффид. Но рыцарь остался мрачен.

– Я не влюбился – я одержим, – сообщил он, – и я знаю, что говорю. На мне с детства лежит сидовское проклятие. Я обычно молчу о нем, но из‑за него на меня упало второе! Я не виноват, что не рассмотрел нашу расцветку. Видишь ли… Я не различаю цвета. Точнее, различаю, но совсем другие. И если бы они просто перепутались! Привык бы называть синий желтым, и все. Наверное, и не знал бы о проклятии. Но меня заговорили хитрей! Например, для всех красный и зеленый – два разных цвета. Для меня – один! И голубой я путаю с розовым… Сам знаешь, стоит человеку увидеть сиду – и он пропал. Просто увидеть. Немайн, верно, закрывается, образ свой корежит. А я увидел – настоящую.

– Постой, постой. Ее много кто видел. Весь город. Да и в холмах многие…

– Именно. Видели… Слышал, как сиду женщины за глаза честили до вчера? "Закат над рекой". Присмотрись к сиде. Лицо у нее не просто красивое – совершенное. Без изъяна и намека на изъян. У человеческих женщин таких не бывает. Но цвет – цвет вас отпугивает. Она его на себя наложила. А я вижу другой. Настоящий. Не рыжее с синим, а золотое с белым. То, что является золотым с белым для всех… Я это увидел. И не понял сначала, что произошло. А настоящую сиду нельзя видеть и не полюбить.

– Немайн была без сознания. Любые чары бы спали. И вообще, больше слушай завистливых баб. Моя младшая дочь – красавица, под стать остальным пяти. А извиняться – это можно. Но когда придет в себя.

Дэффид хмыкнул, вспомнив рецепт от Немайн: пяток лет супружеской жизни, и как рукой снимет. У него с Глэдис, кстати, так и не сняло. С годами страсть заменило спокойное счастье… Рыцаря было жаль. Так и остался сидеть и мрачно зыркать по сторонам. Впрочем, немногие посетители этого вечера глушили пивом впечатления от налета, да поминали погибших. Каждый второй похоронил кого‑то из родни или друзей. Языческим весельем тризны не баловались. Смотрели больше насквозь, да в себя.

Сверху заявились Глэдис и Бриана, вокруг немедленно собралась большая и прекрасная половина Дэффидова семейства, начала ахать и хихикать. Кейр, само собой, оттер от компании Туллу, быстренько, с уха на ухо, допросил, и важно протопал за стойку к тестю.

– Ну?

Кейр пожал плечами. Мол, не здесь. Отошел к бочке – пива нацедить. Туда и тестюшка заглянул. Тоже за пивом. Сплетни – не мужское дело.

– Жена говорит, мужчин у сиды не было.

– И что? У нее у самой тоже до свадьбы не было. Благодаря Немайн, кстати. Как уважаемый отец семейства, такую дочь могу только одобрить. А откуда узнали?

– Так переодели же. В чистое. Ну лекарская дочка и полюбопытствовала. Или Глэдис.

– М‑да. Впрочем, чего удивительного?

– Так ей же лет двести! Или больше. Дочь Ллуда Оркнейского note 5 , а тот старше Артура. Артур еще ему рога наставил, – Кейр осекся.

Дэффид изменился. На привычного добряка‑трактирщика походил не более, чем вепрь на хрюшку. То же брюхо, те же могучие лапищи. Но – воин. Воин, привыкший изводить под корень чужие города. Пускать стрелы в спины оробевших. Человек, лично перерезавший половину дядьев нынешнего короля.

– Ты, Кейр помолчал бы, а не трепал, о чем не знаешь. Да, Ллуд старше Артура. На тысячу лет. Или больше. А Неметона ходила по этой земле еще до римлян. Может, и раньше. Артуру она не дочь, а… – Дэффид осекся, сглотнул, – а и Мордреду с Галахадом note 6 почти не сестра: на сотни лет старше. Но она вошла в наш клан – и теперь моя дочь, сестра Туллы, Эйлет, Гвен, Эйры, и Сиан, а заодно и твоя свояченица. И закончим на этом.

Продолжать оборванный разговор Кейр не решился. Но, кроме тестюшки, под рукой имелись и другие знатоки старых легенд. К придворному филиду не сунешься, но Лорн, например, знает не меньше! Кузнец, однако, тоже разочаровал Кейра. Заметил только, что раз уж Немайн взялась учить Тристана, толк из него выйдет. Непонятно только, какой. Кейр потребовал подробностей. Лорн допивал шестую кружку пива, и отмалчиваться не стал.

– А не знаю, – прошептал как заговорщик, и широко взмахнул полупустой кружкой, чуть не своротив Кейру нос, – знал бы точно – не молчал. Ну согласись: не может такого быть, чтобы легенды повторялись один к одному. Во‑первых, тогда бы не было надежды. Во‑вторых, она и не повторяется. Большая умничка! А в старых песнях все тупые. Ты даже не представляешь, насколько они там тупые! Так что, в‑третьих, и было все не так. По другому. Не как сейчас.

– Что было‑то?

– Сам знаешь. А не знаешь, догадаешься. Как говорит Амвросий, сапиенти сат.

После чего встал и, покачиваясь, пошел восвояси.

Храп – страшная вещь. Куда там викингам. Те живого уложат, эка невидаль. Хороший же храп поднимет мертвого. Что уже чудо. Клирика – поднял. Рвущаяся в окна диспетчерской волна превратилась в прогревающий турбины Ил‑96, а потом – в Гвен, сестру Туллы. Которая выдавала такие рулады, что, несмотря на слабость и боль при каждом шаге, Немайн из комнаты вымело. И дверь перевязанным культяпками открылась, и закрыть получилось, и добежала сида до дверей залы для посетителей в три шага. Там звук ослаб достаточно, чтобы Клирик обратил внимание на некоторую неодетость. В зале, вороша для большего жара и со скуки кочергой угли, сидит страж. Мужчина, разумеется. Да и неприлично благородной деве шастать босиком и в одной рубашке. Причем, слишком длинной и широкой, норовящей показать через разрез на груди пупок. А заодно – все, что подвернется.

Встала извечная женская проблема – что надеть. Вернуться и разбудить Гвен было просто невозможно – храп, несмотря на прижатые ладонями уши, от двери просто отбрасывал. Вот он, чувствительный слух! Спуститься вниз, на хозяйскую половину мимо зала нельзя. Оставалось через окно. Немайн с сомнением посмотрела на перевязанные руки. Ладно – одна рука цела, этаж всего второй. Окно в коридоре, конечно, узенькое, противоштурмовое, но где пролезет хорек, там пролезет и сида. Но куда‑то исчез не оставлявший Клирика всю жизнь вкус к авантюрам. Куда проще оказалось завернуться в рубашку – Туллы? Глэдис? – и ждать утра. Надеясь, что, если придет сон, то не окажется настолько кошмарным…

Сон не пришел. Зато память стала прокручивать недавний бой, все тот же бой, раз за разом. Только с иными исходами. При этом Клирик очень сожалел, что не может посмотреть картинки от третьего лица. От первого получалось слишком страшно. И анализ сбивался, замещаясь эмоциями. А ведь во время боя испугаться он так и не успел. Так же, как и прочувствовать, что именно вытворяют руки и ноги Немайн. А теперь выяснялось – жив он остался не благодаря чуду или случаю. Его спасла ивовая палка и правильный способ боя.

У сиды получилось превзойти более сильного противника в дистанции удара и в скорости. И дистанцию удержать. Первая же ошибка вела к неизбежной гибели – да, по счастью, серьезных ошибок Немайн не совершила.

Утром произошло неожиданное. Явившийся проведать больную хозяин, как обычно вежливый и почтительный, помог Немайн встать – что пришлось весьма кстати, здоровой рукой сида зажимала ворот, вдруг ловко ухватил ее за длинное ухо, слегка вывернул, так что сиде пришлось склонить голову, и громко сообщил:

– Сестру ты могла и разбудить. Гвен пережила бы. Но моя младшая дочь не должна спать на полу! Ясно?!!

Клирик обнаружил, что не может не двинуться, ни дернуться, ни позу поменять. Позже узнал – этим хватом валлийцы быков фиксировали. И все, что могли сделать полутонные чудища – жалобно, по‑телячьи, смотреть исподлобья. Сида – не бык, глядя в пол, спокойно пророкотала:

– И как давно я твоя дочь?

– Со вчера, – ответил Дэффид. – Я согласился. Ты в клане. И в семье.

– А мне кто‑то сказал? – вот такого номера Клирик не ожидал. Дэффид отец суровый. Хорошо, если богиню войны совсем в ежовые рукавицы не возьмет. И не начнет, как Туллу, замуж выдавать по собственному усмотрению.

– Я говорю, – а ухо‑то отпустил немедленно, – вот теперь.

– Ясно, – степенность речи резко нарушало покрасневшее ухо, – надо бы обсудить подробности. Что я должна делать и как себя вести? Давненько не приходилось быть ничьей МЛАДШЕЙ дочерью.

– Пап, я ей все расскажу!

– Сиан, помолчи! Дело‑то важное.

– А что – Сиан! Для Сиан еще важнее! Сиан надоело быть самой маленькой! Сиан, помолчи! Сиан, тебе еще нельзя! Сиан, сначала дорасти! Сиан. Сиан! Сиаан!!! Вот теперь будет хорошо – что можно Немайн, младшенькой, до того и я доросла!

– Кажется, у нас будет Самайн note 7 каждый день!

– Да, сида‑сестра уже есть! С носом до неба!

– А раз сестра, я ей уши пощупаю!

Клирик понял – не то разорвут, не то защекочут. И принял меры.

– МО‑О‑ОЛ‑ЧАТЬ!

Хрипловатый голос сиды оказался удивительно мощным. Аж окна зазвенели всеми стеклышками. Немайн закашлялась и приложила сломанную руку к больному месту. Громовые тирады ушибленным ребрам противопоказаны. Пришлось снизить тон.

– Слушать отца. Гвен, проснулась? Зайди к мэтру Амвросию – не ровен час, младшая сестренка в холмы уйдет. Или дом рухнет. Сиан. Дня Всех Святых ждать еще четыре месяца. Вот тогда и повеселимся. Эйра. Кто будет щупать мои длинные, останется без своих оттопыренных. Оторву и скажу, что так и было: не слышала и не слышит. Тулла, извини за давешнее. Ей‑ей не со зла. Но сестру держать за домового не советую. Эйлет. Да, я заносчивая гордячка. Меняться не собираюсь. Зато могу научить держать спину прямо, а нос высоко. Дэффид, матушка Глэдис, какие будут распоряжения на сегодня?

Дэффид крякнул. Поковырял ухо.

– Немайн, – сказал, – тише орать. И вообще не вылезать из постели неделю. Начнешь ходить – перетащим вещи с гостевой половины на хозяйскую. Тулла теперь живет с мужем, так что подселишься на освободившееся место к Эйлет. Что еще… Выучить родословную клана: кто от кого произошел и кто где живет. Изучить обычаи и законы королевства Дивед. Особенно – законы. Потому, что ты под судом за ведовство. И наконец – к тебе посетители.

Посетителями оказались Тристан и Бриана. Что никак не помешало новообретенным сестрам устроить игру в "благородную даму на смертном одре". Немайн под ручки затащили в постель, сменили рубашку, наложили верхнее платье – валлийское, с широкими рукавами. Тоже слишком большое. А нижнее, с узкими, на сломанную руку натягивать и пробовать не стали. Задумались. Меньше трех слоев одежды нацепить – позор для девушки из хорошего семейства. Непристойность. Сошлись на пледе – но не наворачивать по‑римски, а просто подоткнуть. Ну и подложили целую гору подушек с вереском. Сложнее оказалось с обувью. Валлийские обычаи вполне позволяли леди щеголять по торфяникам в сапогах. Но не валяться в них в постели! Показаться же на людях босой означало позор или умерщвление плоти от скорби либо раскаяния. Тут началась целая дискуссия.

Клирик слушал эти рассуждения и соображал: а что такое, собственно, представляет собой "Голова Грифона" и ее славный хозяин? Понятия, которыми оперировали сестрички, были совсем не из бюргерского ряда. И даже не мелкого дворянства. На «шляхетство» скорее тянули жители холмов, нравом и гонором сильно напоминавшие однодворцев да арендаторов Речи Посполитой, хватающиеся за саблю при малейшей угрозе своей ледащей чести, и не упускающие случая похвалиться и перехвалиться. У Дэффида собирались немного другие люди. Спокойные. С бесконечным запасом внутреннего достоинства и осознания своей высшей годности. А сам он, если вспомнить давнюю аналогию с клубом, явно был не шинкарь "чего‑изволите", не «эй‑хозяин», а чистокровный "сэр председатель" без примеси. Местами тянул даже на "достопочтеннейшего сэра председателя". Которому не в лом лично проставлять пиво каждому члену клуба…

– Раз мне вставать нельзя, ноги можно просто укутать, – предложил Клирик в качестве опыта, – а то обуваться ради лежания…

– Грязно. Все равно, что постель топтать! – это Эйра. Впечатлительная, торопливая. Порох с перцем! – Я, например, больше возлежать в туфлях не буду. Даже сняв подставную подошву! Это так по‑плебейски. Получается, что ты всегда готова встать!

– Кстати, потом нужно будет сшить муфточки для ног. Тонкие – на лето. И теплые – на зиму, – это Эйлет. Практична. Рассудительна. При этом самая светленькая из всех! А самая темненькая теперь Немайн…

– Меховые! Мягонькие. Заячьи. Нет, лучше кротовые, – Сиан. Любит все умильненькое? Наверняка – включая ушастых богинь?

– Шкуры убитых животных – варварство, – Тулла. Старшая. Замужняя – и оттого немного чужая остальной компании. Пока ей это нравится.

– Тогда снаружи тонкий лен, а мехом внутрь! Слушай, Немайн, а ты умная… – А Гвен подлизывается. Отдает чужую славу. И к врачу идти боится. Храп‑то может и операцией закончиться. Мог, по крайней мере, в двадцать первом веке.

Вот и весь эксперимент. Никакого "так положено". Никакой оглядки на "Марью Алексевну". Девушки сами создают моду. При этом заранее уверены: то, что введут они, будет обществом принято. И при этом не гнушаются поднести гостю эль с мясными шариками. Сюрреализм. "Негоже лилиям прясть" наоборот. Ну так и что из того? Каковы сэры, таковы и леди.

Как только впустили Бриану та немедленно велела расположить больную по‑другому. Не величественно, не удобно, а правильно.

На уголке постели, в ногах, устроился Тристан – слушать очередную сказку "про Кухулина". Как ни странно, несмотря на настоящее сражение позавчера и кучу новых впечатлений, упражнений он не позабыл, и продолжал отрабатывать первый удар «мельницы». К болящей же сиде пришел за новой порцией вдохновения, так что грех было разочаровывать. Из пересказов произошедшего у западных ворот он, кажется, сделал один вывод: Немайн умеет победить, даже проиграв. Кельтская традиция одобряла героические единоборства. Неписаный кодекс был строг и благороден, дозволялись и совместные пиры противников между схватками, и замена негодного оружия, обеспечивалась безопасность зрителей, оговаривалось недопущение кровной мести. Но итог боя, знак победы, был один – отрубленная голова.

Так было до римлян. Явившиеся на полуостров захватчики не стали запрещать поединки в стиле кардинала Ришелье. Они решили проблему красивее: потребовали, чтобы все дуэли перенесли в цирк. Мол, режьте друг друга: и гарнизону потеха, и горячих голов в округе поменьше. Почему‑то количество поединков пошло на спад. Христианство вновь вынесло бои наружу – и головы побежденных теперь клали с телом в гроб. Но вырождения смертоубийства в бой до первой крови не случилось. Был, правда, еще рыцарский турнир – но там боевыми копьями не пользовались.

В головах сидела Бриана. И осторожно массировала руку сиды. Сломанную, разумеется. Рука болела. Зато гематома почти ушла, и костная мозоль, по словам Брианы, формировалась правильно и быстро.

– Морриган нападала на Кухулина трижды, – рассказывала Немайн, – и каждый раз когда он бился с другим воином. Первый раз обернулась коровой, и попыталась боднуть героя. Кухулин сломал ей ногу, но отвлекся и был ранен. Морриган, однако, подстерегла его в воде. Обернулась угрем – а это умно, у угрей‑то все тело – один хвост, значит, ей не было больно, и не мешала сломанная нога. Хвост‑то Кухулин ей и отдавил, но опять был ранен. В третий раз богиня превратилась в волчицу – а вот это была промашка! Волк на трех лапах да с изломанным хвостом – жалко выглядит, но Кухулин ей еще и глаз выколол. При этом снова был ранен…

– Так и ты, Учитель? – вот именно так, и не иначе, в мужском роде и с большой буквы. – Варварский герой ударил тебя, сломал руку, но ты его ранила?

– Так, да не так. Норманн отвлекся – и был убит. Королем Гулидиеном.

– Так он с ним дрался после.

– Именно. Если бы я меньше продержала варвара под стеной, он успел бы уйти – если был не дурак. А дурак сжег бы предместье, а уйти не успел. Но вождю норманнов было до Кухулина далеко. Ирландец ведь и Морриган к себе не подпустил, и другим себя убить не позволил. У‑у‑у‑уй!

Клирик не удержал стона. Бриана нажала куда‑то не туда, и руку прострелило болью от пальцев до плеча.

– Терпи, – ученица лекаря и не подумала приостановить пытку. – с массажем и опухоль быстрей сойдет, и кость крепче схватится.

– Очень больно? – поинтересовался Тристан, – мне еще костей не ломали.

– Радуйся, – откликнулся Клирик, – а у меня и раньше переломы случались… Есть с чем сравнить. Знаешь, на этот раз менее больно. И Бриана хорошо справляется. Если сравнивать с костоправами, у которых мне доводилось лечиться.

То ли вереск оказался тем еще дурманом, то ли у эльфов болевой порог повыше. Чего Клирик пока не замечал.

– Уже все, – Бриана сноровисто восстанавливала повязку, – на сегодня, конечно. Отец говорит, через неделю можешь вылезти из постели. Но никакого фехтования!

– Ну теорию‑то можно!

– Нельзя. Увлечешься, начнешь показывать…

Немайн даже вздохнуть тяжко не могла – больно. Клирик констатировал – придется менять планы на менее обременительные.

С изучением клановой родни и законов о колдовстве пришлось подождать – к Немайн, наконец, прорвался сэр Кэррадок. На втором этаже "Головы Грифона" разыгралась милая сцена, достойная пера сэра Томаса Мэллори и других артурописцев. Парадно одетый рыцарь – не в турнирных доспехах шестнадцатого века, разумеется, а в удушающе жаркой по летнему времени шерстяной тоге – при всем честном народе валится белыми штанами на пол перед ложем прекрасной – хотя синемордой и кошкоухой – дамы, та благосклонно внимает нижайшей просьбе простить допущенную в пылу битвы некуртуазность. И, стыдливо зардевшись, благородно освобождает галантного кавалера от невеликой вины. Клирик чуть сам слезу не пустил, представив сцену со стороны. Хотя румянец был вызван еле сдержанным приступом смешливости. Ибо сэр Кэррадок, чисто выбрившись – с местными бритвами немалый подвиг, который Немайн успела пронаблюдать в исполнении Дэффида – расчесав и закрутив кверху роскошные усы, вычесав и собрав в хвост длинные волосы, нацепив полдюжины самоцветных перстней и расшитую черным жемчугом рубаху, не забыл плотно закусить мясными шариками с чесноком. Его вины тут не было: камбрийские дамы любили чеснок ничуть не меньше кавалеров. Да и Клирик как раз собирался отдать должное блюду, состоящему из чеснока и лука в большей степени, чем из номинально главного компонента – баранины. Но все равно получилось смешно. Приземленный запах против возвышенного образа.

Неделю спустя Кэррадок перехватил Немайн, когда та выползла в город – солнышку порадоваться. Долго ходил вокруг да около. И – попросил снять заклятие. Снова пришлось быстро думать. С точки зрения Клирика, ничего страшного не произошло: банальная влюбленность. Рослый и плечистый Кэррадок Вилис‑Кэдман оказался одним из нередких доказательств взаимного влечения крайностей, поскольку и до того заглядывался на девушек низеньких да худеньких. Впрочем, до действительно серьезных намерений дело пока не доходило. Закаленному в походах и пограничных стычках бойцу было на вид около двадцати пяти, по меркам темных веков – человек средних лет, но жены себе рыцарь пока не нашел.

И вот человек, прожив жизнь до половины и ни разу не испытав страстной любви, принял выброс гормонов за сглаз. И был почти прав. Действуют они на те же рецепторы, что и амфетамины – а те, безусловно, наркотики. То, что рыцарь, заметив измененное состояние сознания, пришел к выводам, обычным для своего времени, удивления не вызывало.

Клирик попробовал разобраться с вопросом логически. Объяснил, что в магии – ноль. И что, обладай Немайн свойством влюблять в себя людей, не приходилось бы их пугать. Довод подействовал: Кэррадок решил, что, в таком случае, его заколдовали другие фэйри. В наказание за проступок перед собственным кланом. Клирик предложил подождать епископа, который изгонит волшбу. Увы, Кэррадока в детстве уже возили по епископам да святым местам – надеялись исправить зрение. Не помогло.

В конце концов, от рыцаря пришлось отрываться – тем более, что по пути была лавка ювелира, а Клирик припомнил: у него несколько поиссяк золотой запас… Немайн, разумеется, встретил сам мастер, перед которым Клирик и выложил на прилавок то, что удачно не зарыл вместе с основным капиталом, булавой и кольчугой прямо на месте появления в средневековье. Деньги были нужны к ярмарке и суду, а трогать захоронку до организации надежного хранилища было нецелесообразно. Вдруг кто проследит.

– Патрицианский перстень греческой работы, – уважительно сообщил мастер с первого же взгляда, – причем наверняка столичной. Символика христианская, имперская. То есть уже оправа пойдет трижды по весу. А тяжелый. Камень, конечно, поддельный. В том смысле, что не рубин же! А камея – тонкая… Нежная, сообщу тебе, штучка: чуть надавишь – скол. Потому не предлагаю испытать камень – опасно! Камень стоит не меньше четверти марки. Восточные римляне такое вывозить не разрешают. Всю цену удвоим. Я еще, конечно, могу проверить качество металла и камня – но, даже с учетом, что столь дорогую вещь очень трудно продать, скажу, что это стоит не меньше марки золота. Иными словами, пятидесяти солидов. Увы, перед приездом иноземных купцов, я истратил свое золото на собственные изделия… Могу показать тебе кольца, кулоны, серьги…

И зеркальце! Нашлось даже несколько. Серебряные, в которых Немайн выглядела ожившей покойницей, и золотые, от одного взгляда в которые казалось, что сида персонаж мифологии китайской. Клирик не нуждался ни в карикатуре, ни в комплименте. О чем и сообщил ювелиру.

– Тогда я смешаю серебро и золото в пропорции, отражающей реальный цвет, – предложил мастер, – получится что‑то вроде электрона. Но позволь удивиться – впервые я вижу девушку, которую интересует не красота собственного отражения или вещи, а точность отображения. Впрочем, чему я удивляюсь, леди Немайн? Ты все‑таки сида!

Все‑таки сида… С точки зрения горожан, Немайн продолжала оставаться чудовищем. Но не просто вменяемым, с которым всегда лучше договориться – и даже не знакомым, как перед нападением викингов. Удочеренная местным кланом, сида стала чудовищем своим. Окончательно стало понятно, как к ней относиться, чтобы не обидеть ненароком – и чтобы у нее не нашлось повода кого‑то обижать в ответ. Стало ясно, кому жаловаться, если что, и какой ждать реакции на жалобы. Иными словами, относились не лучше и не хуже, чем к рыцарю короля. Тоже ведь существо опасное. Но в доску свое. Отличие было в одном – Немайн, по общему убеждению, стоила половины армии. Что недавно и доказала. В седьмом веке армией считался любой отряд больше тридцати человек. Так что по поводу великой битвы при Кер‑Мирддине барды уже слагали песни – но до ярмарки не пели, ждали состязания. Свежая‑то вещь должна звучать выигрышнее.

Ювелир, между тем, выставил цену. Выше, чем на золотое.

– Дорого, – сообщила сида, – золота в сплав добавить придется совсем немного. Опыты – простые, работа – обычная. Так что уменьши‑ка цену вдвое.

Мастер погрустнел, но от заказа отказываться не стал. Немайн оглянулась. Сэр Кэррадок еще не потерял надежду, и терпеливо ожидал, когда сида освободится для разговора. Клирик мысленно вздохнул, и принялся допрашивать ювелира. Но тот только печально молчал. Работу, правда, взял, и на названную цену согласился…

Продолжать занятия фехтованием было заказано. Но к врачу‑то нужно зайти! А там – рекомендации рекомендациями, а Тристан – Тристаном. Новая интересная история, немного критики, чуть больше – похвалы… Немайн и не заметила, как миновала знакомую калитку, дернула вечно открытую дверь – и уперлась носом в алую рубаху, из‑под которой виднелась могучая волосатая грудь.

– Ты Немайн, – густой баритон исходил откуда‑то сверху, где должна была находиться голова богатырского туловища. Сида запрокинула голову, – рад тебя видеть.

– Что‑то в этом доме меня все узнают с первого взгляда… – Клирик умолк: такого писка он от себя не ожидал. А и то – нечего голову вверх задирать, да еще и скороговорить. При случае нужно поступить наоборот…

– Я брат Тристана, – провозгласил великан, – и он такой же вырастет! Средний‑то наш меня догнал. Ну что, все еще находишь палочный бой полезным для малыша?

– Нахожу. Только он когда‑нибудь перейдет с палки на меч. А техника останется такой же…

На секунду захотелось прижаться к могучему телу, положить руки на плечи… Клирик поспешно сделал два шага назад. И чуть‑чуть опоздал. В сад вошла Альма.

– Стоят, как жених и невеста, только не обнялись, а болтают о палочных драках! Посторонись, братишка… Немайн, заходи. Никакого фехтования, слышала? Потом договорите… А вот отец с Брианой за тебя возьмутся.

Взялись. Немного мучений в руках Амвросия. Занятия дыхательной гимнастикой. Больно? Терпи. Клирик терпел. По счастью, вереск действовал часами. Не то, чтобы глушил боль – отстранял. Делал безразличной, как боль чужого, не слишком и знакомого существа. Да и мэтр отвлекал разговором. На неприятную, но важную тему церковного суда. Главное, что уяснил Клирик: костер не грозит. Еретиков пока предпочитают переубеждать, а не жечь. Хотя диспуты регулярно завершаются за бездыханностью одной из сторон. А колдунов… Если волшба во вред христианам, тогда плохо. Еще нельзя вызывать демонов. Предадут мечу. Если с целью наживы, уже полегче. Конфискация и изгнание. Если "просто так" – стрижка, порка, покаяние…

Потом пришлось бежать – солнце решило, что баловать своим присутствием на небе западную часть британских островов не стоит. Сомкнулись тучи и Немайн заторопилась: хотелось достичь сводов угловой башни, в которой держали пленных норманнов, перед тем, как на землю упадут первые капли. Зонтов‑то еще не придумали! А отказывать временному коменданту, приславшему вежливое приглашение к участию в допросе выживших викингов в качестве переводчицы, не стоило. Доброе знакомство с комендантом не могло не оказаться полезным, а для допроса сида была очень нужна – выжившие викинги валлийского и латыни не знали вообще, саксонским владели очень плохо. А Немайн старонорвежским – отлично…

Увы, вместе с первыми каплями на сиду обрушился сэр Кэррадок…

– Я понимаю, заклятие может снять только колдун, наложивший его… Если это не ты, это кто‑то из твоих сородичей. Не могла бы ты попросить его избавить меня от наказания, – рыцарь получал неземное удовольствие, изучая лицо Немайн.

Клирик испытал приступ искреннего сочувствия. Вот же угораздило человека!

– А как я его найду? Всех сидов опросить? – Немайн набросила плед на голову. Под дождем можно и аристократке. Даже нужно. Чтобы меньше повредить платье.

– Тогда, может, пусть им прикажут снять заклятие королева Медб? Или Гвин? Всем сразу?

– А кто я такая, чтобы беспокоить королеву ирландских фэйри? Или короля наших?

– Но леди Немайн! Ты же куда древнее и сильнее!

Насчет Медб – правда. Она вообще человек, героиня, но вот ведь пробилась! Насчет Гвина – нет. А если вспомнить легенды, выходит, что Гвин ап Ллуд – братец Немайн. Кстати, этот бог закоренел в язычестве. А в иных сказках и вовсе в демона превратился. Нужное родство перед церковным судом.

– Гвин мне больше не брат, – отрезал Клирик, – а ирландцы, наверное, тут ни при чем.

Рыцарь кивнул. Вид у него был донельзя довольный. Лицезрение предмета страсти приводит к выбросу в кровь амфетаминов. И формирует зависимость… Вот и решение! Еще бы неделю назад догадаться. Но лучше поздно, чем никогда.

– Сэр Кэррадок! Ты мне надоел. Я ни делать, ни советовать ничего не буду. Ты влип поделом? Поделом. Я тебя простила? Простила. Прочее разреши сам, в конце концов, ты рыцарь или кто? Например, обидчика своего отлови, – тут Клирика осенило. – Могу немного помочь. Написать тебе грамотку, что имярек есть благородный рыцарь, ни словом, ни делом не обидевший добрых фэйри. До нынешнего лета. И в связи с этим находящийся под покровительством сиды Немайн Вилис‑Кэдман. Зайди в «Голову» вечерком, набросаю. И захвати с собой один милиарисий. Без оплаты серебром грамота будет бессильна.

– А почему только до лета?

– А вдруг ты до осени злодейство невиданное совершишь? – Немайн нарочито громко расхохоталась. Получилось похоже на карканье – очень хрипло и немного зловеще.

Прошла еще неделя. Сэр Кэррадок и вправду отправился в поход за своим странным Граалем. И бумагу купил. В "Голове Грифона" продолжались перемены. За одним из столиков устроился брат Марк, решивший, что возлияния на глазах у короля вредят репутации. Явившаяся с ополченческого учения Эйлет сделала то, что давно собиралась: шлепнулась в кресло у огня. Вытянула ноги к камину.

– Пока сестра лечится, оно мое! И бегать с тарелками я сегодня не буду! Нужно же девочке немножко отдыхать. Ведь, вернувшись, эта демоница займется мной! А сэр Эдгар совсем озверел… Ну почему его назначили временным комендантом?

Сэр Эдгар действительно взялся за дело всерьез. Теперь в ополчении просто числиться было нельзя – требовалось два раза в неделю выходить на учение. По графику. Все прочие из рядов городского ополчения исключались. То есть превращались в людей второго сорта. Или вынуждались покинуть город. Право отлынивать от учений получили только старые, хворые, да лекаря. А после небольшого скандала – и беременные, коих временный комендант приравнял к больным. Размякший за два десятилетия мирной жизни Дивед стремительно вспоминал, что такое военные порядки…

Немайн заявилась только к вечеру, усталая и довольная: Лорн, наконец, испытал меха с тягловым приводом. На этот раз ничего не сломалось, возросший жар горящих углей ощущался физически, а получившийся нож кузнец без колебаний пометил своим клеймом. Эйлет успела было задремать, но с радостью вскочила навстречу. Обнялись, будто не виделись год.

– Приветствую тебя, сестра моя! Истинная ива пира копий!

– И я тебя, чайка реки меча!

От двоих сидящих под замком норманнов нашлась польза – они жутко скучали. Не желая принять рабскую участь, изощренно поносили победителей, впрочем, достаточно аккуратно, чтобы не умереть без оружия в руках, предлагали за себя выкуп. Один выражался настолько высоким стилем, что Немайн немедленно сочла его скальдом, и потребовала научить высокому искусству сложения саг. В обмен обещала выкупить из плена. И уже заготовила для него работу: норманн должен был стать учителем. Стихосложения. Да, методика построения скандинавских образов‑кеннингов несложна: понятие заменяется парой слов, одно из которых отображает суть, второе же позволяет ее верно опознать. Можно и складывать кеннинги. "Чайка крови" – ворон, ну а богиня Немайн – ворон‑оборотень. Кровь – "река меча". Вывод: "Чайка реки меча" – Немайн. Такая речь звучит весьма возвышенно. Развивает образное мышление – при составлении и логическое – при восприятии. А при некоторой ловкости позволяет дать многоплановую информацию. Кеннинг "Радующая осу трупов", например, можно отнести к Эйлет. И при прямой расшифровке он значит просто «воительница». Раз она с учений. Но – "оса трупов" – ворон. Ворон – Немайн. Полный смысл кеннинга: "Воительница, радующая Немайн". Три слова без шифра, три с шифром. А настоящие поэты и больше смыслов вложат, получится коротко и емко. Идея языка, загадочно‑мистического для профанов и легко понимаемого посвященными, органично воспримется детьми и солдатами. Первым интересно, вторым полезно. Кеннинги длиннее, но расшифровать их чуть сложнее, чем обычный код.

– О, радующая осу трупов! Сладок твой мед. Но сегодня меня ждет скучная наука чисел! А не скованные скалы фиордов! – то есть, плененные викинги.

– Быть может, ты и меня натаскаешь себе в помощь? Я охотно присоединюсь.

У Немайн, как у МЛАДШЕЙ дочери Дэффида Вилис‑Кэдмана, появились обязанности по хозяйству. Служба в ополчении – не хлеб, а привилегия. Но никаким нужным в хозяйстве ремеслом сида не владеет, а использовать богиню на подхвате да побегушках приемный отец все‑таки не смел. Дерется хорошо, но не вышибалой же пристраивать? Опять же, до полного восстановления костей, по словам врача, должно пройти несколько лет. Зато, припомнил Дэффид, у сиды есть книги и свитки. Грамотный же человек в Камбрии обычно и считал неплохо.

Так что поступил он просто – заглянул в комнату к старшей и младшей, которая устраивалась на новом месте, да задал Немайн задачу: пересчитать по цене шерсть в овес. Задача была сложная – на пропорцию, а что с римскими, что с валлийскими – буквенными, что с египетскими цифрами делить было нелегко. Без абака, счетов или еще чего‑нибудь вроде. Доходило до создания таблиц вроде логарифмических. Потерев руки, Дэффид спустился в зал, и велел Кейру решить ту же задачу на счетной доске. Не договорил условие, в дверях раздалась знакомая простуженная трель:

– Так ответ‑то нужен?

Сначала Дэффид решил, что способность сиды к вычислениям – форма колдовства или божественный атрибут. Но нет. В результате сида оказалась приставлена к бухгалтерии, несмотря на вопли протеста и уверения, что рутинные, многократно повторяющиеся вычисления – не ее конек. Ворча под нос о Бранвен, которую злые ирландцы заставили мыть тарелки и отвешивали по пощечине на день – за что весьма и весьма поплатились от героев Британии, Немайн чистенько и методично делала за четверть часа то, на что Дэффид изводил полдня, а Кейр – сутки, и еще ошибки ляпал. Клирик в глубине души тоже удивлялся, насколько гладко шло дело. В студенческие времена монотонные вычисления его бесили, теперь – успокаивали. И все‑таки ощущение бессмысленности выполняемой работы не отпускало. А этим вечером Дэффид снова затеял большие пересчеты.

В комнате Немайн немедленно стянула сапоги, отстегнула пояс.

– Хорошо… – мордочка хорька, которому чешут спинку. Но умильность действует не на всех. Эйлет – не Сиан.

– Хорошо, – согласилась сестра, – но посох поставь в оружейную стойку. Сапоги – за порог. На ноги – туфли или муфту.

– Потом… – спинку чесать перестали.

– Нет, сейчас. Твое «потом» – это "никогда".

– Угу, – Немайн пристроила посох на положенное место. – Ладно. Я тебе говорила: никогда не говори никогда? Кстати – где моя рубашечка?! Куда ты ее подевала? Ну ту, огромную, без вышивки, но с оборками понизу? Я совершенно точно помню…

Эйлет закатила глаза кверху. Сида помнила все. Совсем все, абсолютно все и безусловно все! Без исключений и лакун. Но при этом не делала! Список "хорошая девочка пришла домой устамши" приходилось зачитывать каждый раз, когда она возвращалась из города. Если Эйлет не успевала этого сделать – в комнате получался хаос. В котором человек без эйдетической памяти разобраться за разумное время не мог. Вчера Немайн распихивала по ларям свежевысушенное белье… Хорошо рассовала, между прочим! Оказывается, даже сиду можно выдрессировать методом кнута и пряника! Эйлет хвалила Немайн всякий раз, когда та делала любую мелочь правильно. И никогда – почти никогда – не спускала ошибок. По усталости ли были допущены или по лености. Методику подсказала сама Немайн, заметив, что короткий ясный окрик помогает лучше намеков и обиженного сопения, от которого сида сразу покидала помещение, прижав уши, и тем более возмущенного молчания. Которые отлично действовали на сестер и мать.

– Сестренка, не молчи. Главное, четко скажи, чего не так. Мысли я читать не умею. И глаза у меня…

– Я просто задумалась. А глаза твои – это да! Правда, не видишь? Ткнуть пальцем?

– Ткни‑и‑и… – а вот это уже нечестно! Так пищать имеет право Сиан, а не древние богини!

Белье Эйлет всего‑то навсего переложила ароматными травами. Но Немайн уже не находит своих вещей! Зато различает скрытые надписи на имперских монетах. Ювелиры говорят: без лупы нельзя. Можно! Сиде…

– Вот! И тунику не в комок и в угол, а сложить и переложить мятой. Ты хочешь, чтобы от тебя утром пахло?

Рубашку Немайн применяла, как небольшую палатку – в которой и переодевалась. Метод Клирик позаимствовал у Мэри Поппинс. Читывал в детстве. В оригинале – когда мучили английским языком. Стесняться сводной сестры Клирик отучился, но вдруг Дэффид заглянет? Или Кейр?

Домашний наряд Немайн – узкая прямая туника без рукавов, поверх широкое платье без пояса, палла через плечо, как перевязь. Деревянный пол – выдраен, как палуба на хорошем корабле. Но – босиком ходить нельзя. Впрочем, здешние туфли скорее напоминают плотные носки.

– Тут были листы с расчетами. Где они? Улетели? Спасибо, что собрала…

Доску для письма, пергаментные скобленки в охапку – и в кровать. Поставила подушку на ребро к стене, привалилась спиной.

– Ну вот, это я и называю цивилизацией!

Зашарила по простыне руками. Эйлет уже знала, что сейчас Немайн скажет:

– О чернильнице. Верни на родину пожалуйста. Нет, в кровати она не расплескалась бы. И не разбилась. Ну пришпорь мозги! Это ведь моя чернильница, хитрая. Невыливашка! Стеклодувы собираются к ярмарке пустить в продажу пробную партию, и мне кажется, что ее, как диковинку, разметут… На чем мы остановились в прошлый раз? Ах да, разрешение пропорций. Лезь сюда.

Около часа спустя Эйлет начала позевывать.

– Одно и то же, – пожаловалась, – лен в овес, шерсть в коров, репу в баранину. Сегодня мы, верно, и до утра не успеем.

– Успеем, – Немайн покрывала тоненько разлинованный лист ровными строчками. Старый добрый чертежный шрифт, из‑за которого группа Клирика в политехе чуть бунт не подняла! Да и писчая доска – на самом деле маленькая чертежная. Тогда все студенты рвались отринуть старину и все делать за компьютером, кляли преподавателей‑ретроградов, а вот пригодилось! И тысячи некогда выведенных рейсфедером букв теперь воскресали под тихонький скрип гусиного пера. В голове крутились мысли о необходимости слома местной образовательной системы, выросшие из бесед с епископом Теодором. И о том, что нужно создавать типографию. Хороший повод для создания промышленности…

Против передачи знаний от учителя к ученику Клирик в принципе не возражал. Тем более, один человек в седьмом веке мог знать все. Но вот в монастырских школах, увы, учили глупостям. Или, что еще хуже, старательно отупляли. Теология? Молитвы и псалмы зубрежкой наизусть. И за это давали – о, ужас! – ученую степень. Что еще? Каллиграфия – художественное рисование буковок. Философия? Мудрствования, не связанные с реалиями окружающего мира. Да, из этого кошмара родится формальная логика. Через полтысячи лет. История? В летописи заносят по два слова на пять лет. А исторические труды состоят из пересказа изустных преданий, густо приправленного фантазией автора. Поэзия? Прекрасное словесное кружево. Действительно полезное знание, потому, что не может быть бесполезным приносящее людям радость искусство. Но ради одного стихосложения убивать на учебу десятки лет?

Пока успелось запустить два ростка новой системы. Первый – создание моды на логическое мышление и образование – пробуксовывал, хотя надежда на кеннинги сохранялась. Чем чаще сестры будут пользоваться ими на людях, тем быстрей и вернее проект заживет собственной жизнью, и примется выполнять поставленную задачу уже без помощи своего создателя. Второй проект был пока только придуман, и ждал, пока Немайн разберется с бухгалтерией и возьмется за закладку фундамента. И Клирику впервые за несколько дней не терпелось развязаться с докучливыми обязанностями. А Эйлет, похоже, расчеты просто надоели. Принцип поняла, руку набила, ошибки делать перестала. Скукота! Исчезло ощущение достижения.

– А зачем вообще вести пересчет товаров друг в друга? Не проще ли в солиды? И части солида? – ворчала сида себе под нос, по‑новой пачкая перышком трижды перескобленный пергамент. На этот раз Немайн трудилась не в одиночестве, и получила ответ.

– Да у кого они есть, эти части солида? И кому они нужны? На черный день отложить, купить товар у иноземца, на подать королю – и все.

– А для обмена? Как у вас торгуют, если рыбаку нужно зерно, земледельцу – мясо, а скотоводу – рыба?

– Так и торгуют. По кругу. Иной раз, пока всю цепочку соберешь, набегаешься… Потому в одиночку на рынке делать нечего! Мы всегда с отцом ходим. Скажем, мне нужно новое платье, то есть лен. Хорошо. Сначала отец идет к старейшинам кланов, берет у них, сколько положено на содержание заезжего дома, тем, что у них есть, мы ищем льняную пряжу или нитки, или ткань, выясняем, кто, чего и сколько хочет. Потом ищем то, чем заплатить. Потом – чем заплатить, за то, чем будем платить – и так, пока не окажется, что какая‑то из цепочек сошлась к тому, что у нас есть. Тогда меняемся, все по очереди.

– Бр‑р р! – Немайн дернула ушами. – Как вы терпите этот кошмар?

– Ну почему сразу кошмар? Очень мило, в конце концов, у нас есть повод посмотреть все, прицениться ко всему, а многое и в руках подержать. Ярмарка – это же праздник! А просто зайти и купить скучную хозяйственную вещь – какое в этом веселье?

– Боюсь, для меня это слишком весело. – Немайн снова склонилась над немудреными расчетами. Новые строчки ложились на место старых. Оказывается, к гусиному перу можно очень быстро привыкнуть. И не сажать кляксы на каждой букве. Даже под мрачные мысли. Мнение семейки Дэффида было слишком важно для Клирика, чтобы можно было вот так просто испортить всю радость от единственного за год похода за покупками ее большей и прекрасной половине. Оставалось надеяться, что Дэффид не потянет на рынок младшенькую.

– Ну тебя ярмарка не минет, нравится это тебе или нет. Тебе ж торговаться‑то!

– Это почему?

– Ну как же? Известно, все сиды делятся на две части: те, что платят за товар ровно столько, сколько он действительно стоит, и те, кто платит в несколько раз больше. Но сида не меняет цену! И никто не может продать вещь дороже, чем продал бы сиде!

– Боюсь, что я из вторых, – поспешил сообщить Клирик.

– Знаю, – огорошила его Эйлет, – золотыми просто соришь. И отец знает. Но если он тебе нашепчет цену близкую к резонной, ты ведь не откажешься назвать ее продавцу?

– Нет, конечно. Хотя мне и будет очень скучно и грустно.

Немайн взяла новый лист пергамента. Тоже старый знакомый! К тому же из собственных запасов, выданный Сущностью вместо свитков с заклинаниями. Судя по следам от смытых букв, здесь некогда и содержался "Evil overlord's list". Там, помимо прочего, рекомендовалось ни в коем случае не выглядеть Темным Властелином. И вообще занудой.

Немайн хмыкнула. Прищурилась. Пощекотала перышком нос. И выдала:

– Да, просто ходить по торгу и повторять чужие слова будет тоскливо. Но у меня появилась мысль, как сделать ярмарку более веселой!

Клирик закончил интересный разговор о торговле, вскоре закончились и поднадоевшие вычисления. Тогда исцарапанные бумаги с цифрами были отложены в сторону. Настал черед чистого листа, не полученного от Сущности, а здешнего производства. Кусок кожи, содранный с ягненка или козленка. Нельзя сказать, чтобы живые существа умерли из‑за необходимости на чем‑то писать – их бы все равно съели. Зато благодаря высокому развитию кожевенных промыслов Клирик мог уверено начать работу над вторым проектом. Для этого и вставать было не нужно. Или тянуть руку за Книгой. Строки, уверенные латинские строки стояли перед внутренним зрением – а внешнее следило, как руки переносили на пергамент теми же буквами и теми же словами те же мысли. Потихоньку переводя Библию на валлийский язык. Если вместо тупой, многократно повторяющейся бубнежки основных молитв люди начнут читать Книгу – это будет славно. Да и епитимьи из благочестивого наказания можно будет превратить в уроки логики и священной истории, задавая во искупление греха не сотню прочтений "Отче наш", а чтение и письменный анализ подходящей по смыслу притчи. Тогда и священнику придется быть не столько пастырем, сколько вожаком. Вот только начал Клирик не с «Бытия», а с Евангелия от Луки. И был совсем не уверен, что Ветхий Завет вообще стоит переводить. Может быть, и правда оставить его для людей подготовленных?

Другим вопросом было – как потом издать рукопись? Бумаги не было. Пергамент и восковые дощечки были хороши многоразовостью, в случае пергамента довольно условной, но по цене не годились. Как и из чего делают бумагу, Клирик помнил очень смутно, да еще отчего‑то хотелось пойти своим путем. Латинская Библия – это около пяти миллионов знаков. Положив по квадратному сантиметру на знак, в первых книгах шрифт должен быть крупным, получим площадь в пятьсот квадратных метров. Из чего можно эти метры получить?

Ткань? Дорого. И техника еще сложнее, чем для бумаги…

Эйлет заглянула через плечо.

– Во дни Ирода, царя Иудейского… Что это?

– Евангелие, – сообщила Немайн, – на валлийском языке. Чем мы хуже латинян и греков? Они‑то читают писание на своем языке!

И собралась продолжить работу. Не тут‑то было! Не наградили родители Клирика в свое время старшим братом. Вот сестра как раз была, но не настолько старшая, чтобы ухватывать братика под мышку и нести в зал. Клирик вообще настолько привык ко всеобщему опасливому почтению, что опомнился уже на половине дороги.

– Что ты делаешь? – Немайн была ухвачена поперек туловища, и вырваться не могла. – Отпусти.

Пнула похитительницу пяткой. Та не обратила внимания. Попасть по лодыжке не получилось. Не к месту вспомнился анекдот про ежика. Который сильный, крутой – но легкий. Немайн, конечно не ежик – и для своего роста весила удивительно много. Так что через несколько шагов Эйлет начала задыхаться, а захват – слабеть. В результате выглянувшая на шум Глэдис обнаружила тузящихся дочерей. Приемная – на лице истаивает дурацкая улыбка – брыкается, родная ее куда‑то тащит с крайне целеустремленным видом. Несолидно для взрослых девушек. Но сколько его, того детства, осталось? Старшенькая уже замужем, Эйлет следующая. А сида, похоже, всерьез ощущает себя ее младшей сестрой. И хорошо. Меньше проблем. А то у Гвен что‑то разболелось горло…

– Мне некогда разбираться с ребяческими глупостями, – мать строго погрозила пальцем дочерям, – но вы двигались в зал к отцу? Так посмотрите на себя, и соизвольте принять вид, подобающий леди! Особенно Немайн…

И захлопнула дверь.

– Ладно, – сказала Немайн, – возвращаемся, наряжаемся, успокаиваемся… Особенно я. Учти, сестренка: камнями нас теперь забьют вместе. Я‑то собиралась подождать епископа Теодора. И суд пережить.

Эйлет вместо ответа полезла обниматься. На этот раз хоть в воздух не подняла. Первый удар сердца Клирик был возмущен нежностями. Которые сам же и развел, как сидовский обычай. Слышал от своих девушек, что при объятиях у них возникает ощущение общности. Решил, что так быстрее впишется в семейку. Не учел одного: его собственный организм теперь реагировал почти так же. Только, видимо, сильнее. Иначе в родном веке бытовые мудрецы не записывали женскую дружбу в небылицы. Уже на втором ударе сердца Немайн была готова вместе с Эйлет – хоть под булыжники.

Готовились долго и серьезно.

В зале было еще людно. Дэффид сразу заметил решимость на лице Эйлет и искусственное бесстрастие Немайн, зачем‑то прихватившей свой посох с крестом.

– Вы знаете, кто моя сестра! – крикнула Эйлет. – И вот, сейчас я застала ее записывающей для какого‑то Феофила собственное Евангелие. На нашем языке! И я решила, что мы должны слышать все, от первого и до последнего слова! Пусть она говорит, а записать могу и я, я пишу быстро…

Лорн ап Данхэм кивнул сам себе. Чего‑то в этом роде он и ждал. То, что для людей века – для сидов не более, чем годы. Но это должен знать Гулидиен!

– Я схожу за королем. Пятое евангелие… Это слишком важно. – как всегда, рассудителен. Остальные сидят, разинув рты, и даже кружки с пивом позакрывать забыли.

– Лорн, погоди! Это будет НЕ Евангелие от Немайн, – сообщила сида. – Сестра не все правильно поняла. Это будет Благая Весть от апостола Луки, изложенная нашим языком. Скажу больше – это будет то, что сейчас принято называть Благовествованием от Луки, но это – не безусловная истина, и я хочу, чтобы вы сразу поняли и признали это. То, что я сейчас начну рассказывать, а моя сестра записывать, доносит до нас голос святого мудреца, в преклонные годы вспоминающего былое. Апостола – но всего лишь человека, который мог не все вспомнить совершенно точно. И который совершил труд записи Благой Вести именно оттого, что увидел неточности в рассказах других евангелистов. Более того, слова апостола Луки донесутся к вам не напрямую, но через мои уста, и через руки десятков переписчиков, снимавших копии с копий священного текста. Голос этот потому будет хриплым и не всегда внятным, но я, вслед за святым Лукой, полагаю, что добрым христианам должно знать историю, которая и составляет суть нашей веры. Теперь я умолкаю, и далее будет раздаваться голос евангелиста, – Немайн опустила голову, речь стала ровной, медленной, как равнинная река, и неожиданно низкой, словно и впрямь говорил другой человек. – Потому как многие начали уже составлять повествования о совершенно известных среди нас событиях…

К себе в комнату сводные сестры вернулись за полночь.

Немайн сразу уткнулась лицом в подушки.

Эйлет присела рядом, руки принялась искать у Немайн в голове, растерли шею, принялись массировать между плечами… Немайн довольно замурлыкала. Это было именно то, что надо: после нескольких часов монотонного говорения с прижатым к груди подбородком.

– Мне начинает казаться, что я вышла замуж! – прошипела ей в ухо Эйлет. – Причем заполучила разом мужа и ребенка.

– Хороший опыт, – отозвалась Немайн, – в жизни пригодится.

– Угу. Не понимаю, как я тебя терплю? И как я без тебя жила все эти годы?

– Не знаю. Но отомщу! О, хоть что‑то на месте, – в руках у Немайн оказался массивный роговой гребень. – Трепещи, липа золота, твою листву я буду расчесывать. Или тебе тоже сперва размять шейку?

Это было ее сестринской обязанностью – каждый вечер и каждое утро расчесывать метровую гриву Эйлет. Впрочем, необременительной и приятной.

– Обязательно. Думаешь, писать вдогонку за тобой легко? Нет‑нет, говорила ты медленно и важно, молодец. Но ни разу не повторила сказанного! И еще: ты мне должна два позвонка!

– Это как?

– У тебя же в шее на два больше!

– Уже посчитала… Ну и сестренка у меня.

– Твоя школа!

Чья же еще. Эйлет не забыла припомнить новообретенной сестре обещание сделать из нее настоящую стерву. Клирик подошел к делу серьезно. Даже "Устав стервы" сочинил. Когда Эйлет начала пересказывать его содержание сестрам и матери, те пришли в ужас. Дэффид – пришел в восторг, и посоветовал соблюдать до буквы! Эйлет заранее предупредила сестер и подружек, что пару недель будет сущей свинюшкой…

Ничего такого Клирик – как ему казалось – не сделал. Научил Эйлет на примере кеннингов использовать логику. Формальную. И доказательства… Потребовал не обращать внимание на намеки, жесты, тон, реагировать только на содержимое собственно речи – "Представь те же слова написанными, обычными чернилами на обычной бумаге, правильным незнакомым почерком" – слушать, не перебивая, пять минут. Потом – затыкать. Напрямую. «Помолчи», "Я тебя слушала – послушай и ты…", "Хватит переливать из пустого в порожнее", "Нечего сказать – не трать слов". Говорить коротко, напрямки… Техническая культура речи оказалась Эйлет по плечу, хотя давалась и с трудом. К исходу месяца ее подружки хором заявили, что если так пойдет и дальше, то они враги на всю жизнь. Немайн, услышав такую новость, немедленно откомментировала как типичное преувеличение, но обещала подумать.

Взъерошила рыжую шевелюру здоровой рукой. Уставила глаза в ведомую только ей точку. И наконец выдала совет:

– А ты спрашивай, как с ними говорить: всерьез или по‑девчачьи. Ну и веди себя соответственно. А «стерву» оставь для разговоров с солидными людьми. У огонька‑то тебя приняли.

– А с тобой?

– А я пойму и так и так. Только предупреждай, как тебя слушать. Как младшей сестренке, или как сиде.

А "у огонька" Эйлет и правда приняли. Условно. Впрочем, в том же статусе пребывал и Кейр, и все правильные ребята, не попробовавшие настоящей крови и настоящей войны. Немайн, разумеется, числилась в ветеранах. Странная победа над норманнами – "у огонька" судили по результату – окончательно утвердила ее статус "той самой", превратив в центральную фигуру клуба отставников. Правда, молчаливую и не торопящуюся пользоваться привилегиями. Так что теперь Эйлет жила в мире со всеми, и пыталась разорваться натрое – надвое для дел, и еще кусочек оставить проследить, когда Немайн начнет организовывать веселье.

Беспокоилась Эйлет напрасно. Она как раз вышла с кухни с новыми заказами, когда грянула увертюра объявленной комедии, и в трактир заглянул первый персонаж: королевский рыцарь, уходящий в дальний патруль на границы. Новоиспеченный сэр, с пылу с жару. На охоту, финалом которой стал бой с норманнами, он уходил оруженосцем, впервые покинувшим родную ферму. Положил троих викингов стрелами в неприкрытые броней лица, сам схлопотал стрелу в бедро, и весь последующий месяц провел в восторженных шорах спасителя столицы, и даже пиво пить к Дэффиду не захаживал, предпочитая рыцарский зал в королевском дворце. То, что серьезные люди сами платят за свое пиво, молодые рыцари понимают не сразу после обретения золоченых шпор.

На этом рыцаре шпоры были еще обычные, железные. Но как он старательно ими звякал при каждом шаге! Да и в прочем прифрантился, как перед свадьбой: пурпурный плед поверх алой рубахи, необъятной ширины шаровары заправлены в короткие кавалерийские сапоги телячьей кожи. Рыцарь недоуменно осмотрел переполненный зал. Яблоку упасть было негде, однако прославленное уже кресло у огня пустовало… В преддверии ярмарки достойные жители славного Кер‑Мирддина спешили насладиться последними спокойными днями перед торговой страдой. Для большинства горожан вот‑вот должны были наступить те самые дни, которые год кормят.

Рыцарь пробренчал к хозяйской стойке, где, к удивлению, не обнаружил легендарного Дэффида. За стойкой вместо могучего ветерана обнаружилось стриженое рыжее недоразумение, едва за ней заметное. И то спасали волосы цвета тлеющих углей.

– Ты дочь Дэффида?

Девочка за стойкой согласно тряхнула отгоревшим пожаром. Светлые, как перо цапли, глаза, точки зрачков. Огромные, как крылья. Помаргивание – взмах. Казалось, на лице и нет ничего, кроме этих глаз. Дети так не смотрят!

– Я дочь Дэффида, – напомнила рыжая, – а ты носишь королевский цвет. Ты родственник Гулидиена?

В зале обидно заржали заслуженные любители пива. Но что возьмешь с городских? Очарование рыжей подтаяло.

– Мне нужна твоя новая сестра, – сообщил рыцарь с важным видом, – и нужна по делу. А к рыцарям положено обращаться "сэр".

– Которая сестра тебе нужна, сэр? – девочка – или все‑таки девушка – доказывала рыцарю, что рыжие еще глупее блондинок.

– Разумеется, Немайн, сида‑воительница.

– А‑а‑а‑а, – протянула рыжая и хитро прищурилась, – зал затих в предвкушении, – так нет у меня такой сестры. Сэр.

Последнее слово она нарочито отделила. В зале, приподняв с кружек островерхие крышки, довольно отхлебывали. Не так заметно, как оттопыренные кверху большие пальцы, но Немайн уже научилась читать публику ветеранского клуба. А убивать парня на поединке, дав явный знак удовольствия насмешкой, никто не желал. Эко чудо – восторженная собственной значительностью благородная деревенщина – половина ветеранов такими и начинала, и улыбалась не зло, а ностальгически. Пройдет месяц‑другой, парень пообтешется в городе, переймет за правильными людьми повадку и манеру – и добро пожаловать в клуб. Умение и мужество уже показал. Впрочем, сэр рыцарь не замечал творящегося вокруг.

– Ты не дочь Дэффида? – переспросил он.

– Дочь, сэр! – отрапортовала рыжая. Еще и каблуками щелкнула, чем показала, что на ней тоже сапоги, – и, кстати, извольте при обращении ко мне использовать титулование «леди». Сэр.

Цирк этот тянулся уже дня три. Родня полагала, что Немайн так сердится на судьбу. Сама себе напророчила – не минула ее доля Бранвен. Храпунья – и изумительная повариха, три года, как сменившая мать в шефстве над кухней, Гвен ухитрилась простудиться. Июльская жара в сочетании с вишневой водичкой с ледника привели к закономерной ангине, Глэдис превратилась в сиделку, а Кейр еще за неделю до того успел отпроситься в помощь своему клану и жену прихватил. Нанять работников перед ярмаркой – ненаучная фантастика. Своих разодолжили. Одна Эйра со всей работой управиться не могла, Эйлет, как выяснилось, нельзя было на лучный выстрел подпускать к готовке… Бегать с тарелками могла и Сиан, за шеф‑повара решил поработать сам Дэффид, не посмевший бросить кухонную команду без присмотра члена семьи – так что Немайн досталась стойка. Наливать пиво – работа нехитрая, до барменских трюков позднейших времен было еще далеко, так что однорукая сида вполне справлялась с работой.

На деле – Клирик восстанавливал вкус к жизни, развлекался, а заодно упрочивал свой статус в качестве дочери Дэффида. Который отнюдь не легко решился на такую наглость. Еще в первый же день, явившись просвещать сиду в клановых делах, хозяин заезжего дома выгнал из ее комнаты запозднившихся посетителей, плотно притворил дверь и тяжело осел на стул всей тушей. Как стул выдержал – непонятно. Впрочем, его наверняка делали в расчете на дурное настроение хозяина.

– Я мог тебя вытащить и без удочерения, – признался он. – Воззвал бы к законам гостеприимства – никто б и не пикнул, а король меньше всех – все‑таки он ирландец, для них это свято. Но ты ведь не шутила, когда говорила, что не чужая в этом доме? По‑другому у нас в клан не входят. Сердишься на меня?

По правде‑то говоря – Клирик сердился. Исключительно за таскание за ухо. Понимал – Дэффид должен был четко зафиксировать ситуацию. Даже подыграл. Но все равно зло брало. Еще и оттого, что прямо назвать причину недовольства после этого самого подыгрыша получалось неловко. А врать не хотелось. Клирик вообще придерживался мнения, что честность – лучшая политика. Потому приходилось молчать и искать нужные слова для нужной правды. И наблюдать, как Дэффид на глазах мрачнеет.

– Опасаюсь, – наконец сказала Немайн, – что ко мне действительно начнут относиться как к младшей, причем вечно младшей. Через годик Сиан меня перерастет. И что тогда? Смею напомнить, что я взрослая воительница с тяжелым характером. Родня из меня еще та. С другой стороны, раз я решила жить жизнью человека, а преосвященный Теодор убедил меня, что это должна быть жизнь мирянки… Я попробую прижиться в твоей семье, Дэффид. Но постарайся не вынуждать меня к напоминанию, кто я. Иначе, боюсь, все прахом пойдет.

Дэффид только кивнул. Поднялся, подошел к двери. И, уже распахнув ее, громко сказал:

– На сегодня, пожалуй, хватит. А завтра мы вернемся к взаимоотношениям нашего клана с другими кланами королевства. Спокойной ночи, дочь. И не беспокойся о пустяках.

Возможно, именно припомнив эту беседу, в горячие дни перед ярмаркой Дэффид и предложил сиде занять хозяйское место за стойкой. Самое почетное из тех что были – и самое полезное для нее. Где лучше узнаешь людей, чем в боевом строю или под хмельком?

Беседа, советы и создание настроения всегда были главной обязанностью стоящего за стойкой представителя фамилии. Для налития пива обычным посетителям, в конце концов, существовали наемные работники. Еще, по собственному почину Немайн повышала человекообразность – тренировалась прижимать уши. Со злости‑то получалось само собой. А просто так – приходилось постоянно себе напоминать, что они должны быть прижаты. Иначе немедленно восставали, разрушая всякое подобие прически.

Когда вошел "сэр рыцарь", Немайн праздновала очередную недолгую победу над ушами. Но именно теперь, в разгар веселья, они пробились через короткие пряди, и поднялись над головой, как рванувшиеся в атаку воины засадного полка.

– Дочь моего отца, но не моя сестра – кто это? – риторически вопросила Немайн.

Сэр начал извиняться. Мол, не сумел узнать по описаниям. Еще бы. По описаниям получалась амазонка с огромной дубиной и ударом, что троих на милю сносит. Способная вести поединок три дня и три ночи, как герои легенд. А тут стояла обычная девчушка. С виду очень хилая. Ну и не ожидал рыцарь найти воительницу за стойкой заезжего дома. Не женское занятие, и не воинское.

– К делу, – потребовала сида.

Красный как рак рыцарь перешел к делу – и она чуть не повисла у него на шее.

Сэр рыцарь очень боялся козней фэйри! Поговорил с сэром Кэррадоком, который очень хвастался охранной грамотой от Немайн. И вот – предложил целый золотой за защиту от нелюдей. Который и выложил на стойку. Монета была Немайн незнакома. Взятая на норманнском снаккаре, брошенном на берегу невдалеке от города. Добычу король пожаловал рыцарям по поводу славной победы над норманнами – и был, конечно, целиком прав.

– Нельзя золотом, – сообщила Немайн, – золото металл нечистый… Да у меня и сдачи с золотого нет. Давай серебро! Я ведь не жадная. Так надо.

Серебра у рыцаря не нашлось. А искать по всему городу мену – не было времени. Чего Клирик и добивался – возник дефицит. Оставалось пообещать что‑нибудь придумать. Изобразить мышление, подперев лоб кулачком. И, наконец, когда надежда начала оставлять вояку – сказать, что решение, кажется, есть.

Рыцарь воспрял на глазах, когда Немайн очнулась от размышлений и взяла новенький, нескобленый лист пергамента. Разрезала на восемь небольших кусочков. Отцепила с пояса чернильницу. И тонкие руки начали выводить на каждом по очереди: "Настоящим обязуюсь вернуть подателю сего долг в размере одной пятидесятой части серебряной марки, серебряной же монетой весом как солид, либо золотой, весом в восьмую долю солида, в городе Кер‑Мирддине, не ранее июля и не позднее августа лета от основания Города тысяча четырехсотого. В случае предъявления сего векселя к погашению позднее указанного срока, вексель будет погашен за вычетом платы за хранение предназначенной к погашению суммы в размере трехсотой части серебряной марки в год. В чем и подписываюсь. Немайн Шайло верх Дэффид Вилис‑Кэдман." Восемь раз вот так, девятой же стала охранная грамота. Ни одной кляксы или помарки! А ведь учиться владеть гусиным перышком пришлось совсем недавно. Что значит – месяц делопроизводства.

– Вот, – гордо сказала сида, втянув высунутый от усердия язык, – теперь я разменяю солид на восемь милиарисиев. Одну бумагу оставляю себе. Получится, что одну серебрушку ты мне уплатил. А вот тебе и охранная грамота. Если фэйри будут пугать лошадей, или еще какие‑нибудь злые шутки шутить, расскажешь – разберусь. Если будет ущерб – стребую виру. Учти – против сил Ада и злых людей бумага не поможет. Охранная грамота действует год, как написано. Через год, если ты не насолишь народу холмов, продлю. Стой‑ка… Заверю.

Достала нож, примерилась к левому большому пальцу.

– Нет, – буркнула по нос, – внушительно, конечно, но перед церковным судом не стоит. Знаем, кто любит подписи кровью.

И взялась за чернильницу. Невыливашка сопротивлялась отчаянно – но от квалифицированного вандала защиты не изобрели и в двадцать первом веке. Заковыристое движение руки – и на оставшейся чистой части листа расплылась здоровенная клякса. Сида вдавила в нее правый указательный палец. Для верности поставила отпечаток рядом. Проштемпелевала и векселя.

– Готово, – сообщила. И правда – отпечаток пальца не подделаешь. По крайней мере, трудно.

Рыцарь рассматривал бумагу.

– До ярмарки я не вернусь, – заметил он, – а обязательно платить за хранение?

– Иначе грешно, – объяснила сида. Сложила ручки замочком, чуть сжала плечики, подбородок вздернут вверх, глаза – сама чистота. – Иначе получается рост. В Евангелии от Луки сказано: давать в долг и ждать от этого прибыль – грех. А если не заплатить за хранение, так оно и выйдет. Получится, что ты взял процент в размере платы за хранение.

Когда недоумевающий, но довольный – получил, чего хотел, и со сдачей – сэр ушел, Немайн ловко подбросила монету, поймала. Сунула в кошель.

– А почему не в кассу? – поинтересовался Лорн ап Данхэм.

– По другой статье проходит. Это заемные средства.

– Я верно понял, что он дал тебе в долг, и он же заплатит за хранение?

– Именно, – сида просто лучилась.

– И ты считаешь это честным?

– Безусловно.

– Но сама ты на таких условиях в долг не дашь?

– А почему нет? Вполне богоугодное дело! Тебе сколько?

– Милиарисий, скажем.

– Подожди, я схожу за топором, разрубим солид. Или…

Клирик отрезал еще один кусочек пергамента.

– Надо будет брать еще за пергамент и за услуги писца, – сообщил доверительно, – но для тебя, Лорн, все это в счет закуски к пиву…

И выдал точно такую же расписку, как и рыцарю. Только без подписи. И кредитором значился кузнец.

– Подписывай, – пальцы Немайн уже извлекли из кошеля серебряную монету. – Эту мне сэр Кэррадок принес. Забыла совсем.

– И какая тебе в этом выгода? – Лорн сгреб монету.

– Выгоды никакой, зато удобство несомненное. В городе тебя знают, расписку в оплату примут охотно. А на ярмарку приедет всякий сброд, начнут шарить по кошелям. Серебро – их привычная добыча. А расписка – нет. Так что до августа я ее скину с рук безо всякого убытка. И ворам никакой поживы. А серебро тебе нужно для торга с иноземцами?

– Нет. Захотел проверить, как работает твоя идея.

– А просто: ты ждешь, пока распиской тебе заплатят за работу. Тогда монета твоя. Если нет, и потребуют монету, то после ярмарки ты берешь себе плату за хранение. В этом твоя выгода: у тебя ценность, которая не горит, за хранение которой – а это работа – ты получаешь честную плату. А мне на иголки и расписка сойдет. Твоя. Зато меня не ограбят, да и весит бумага меньше. В этом моя выгода…

Перед ярмаркой «клуб» опустел. Кто махал топором на строительстве торговых рядов, кто ушел в патрули, чтобы оградить от лихих людей спускающиеся в долину грузы своих кланов.

Из купцов раньше всех прибыли византийцы. Ясная погода и попутный ветер на всем протяжении долгого по меркам неспокойного времени переселения народов пути – и вот гордый дромон с шиком, характерным для старых морских наций, с ходу ткнулся бортом в речной причал, встав на место с точностью до пяди.

Немайн за стойкой трактира этого не видела, и видеть не могла: некогда ей было смотреть в высокие узкие окна. На ней висела главная обязанность Дэффида – следить, чтобы в заведении было не слишком тоскливо, но и не слишком весело. Впрочем, сейчас вся торговля шла на вынос. С абсолютной памятью сида уже знала половину города. Прекрасную. Женщинам в эти дни готовить было некогда, так что «Голова» и полдюжины заведений попроще, филиалов, большая часть которых была открыта специально перед торгами, отдувались за всех. В одном из них изображали присутствие семьи Кейр, Тулла и Эйра, другое взяли под крылышко Глэдис и Эйлет. А Немайн оставалось поприветствовать клиенток по имени, да пожелать всего хорошего, да черкнуть, кто, чего и сколько заказал. Для сложных случаев поблизости имелся Дэффид, для легких – Сиан.

К приезду иноземцев Клирик решил озаботиться сокрытием нечеловеческих черт. И после нескольких неудачных опытов научился привязывать уши к голове спрятанным в волосах шнурком. Ощущение получалось как в неиграющих наушниках. А припомнив знакомство с врачом, добавил к этому шарф на шею и перчатки. Так что, когда "Голову грифона" почтили вниманием византийцы, отличить Немайн от человека можно было, лишь зная, какие и где искать различия.

Восточных римлян было трое. Остальные направились к заведениям попроще (филиалам, открытым специально ради ярмарки) или остались на корабле. В "Голову Грифона" завернули солидный господин с обильной сединой в черных волосах с курчавинкой, в жестких, футляровидных одеждах, вероятно, купец, его молодой товарищ, одетый точно так же, и военный, в расшитой золотом синей рубахе навыпуск, синих же шароварах и сапогах с высокими голенищами, в коротком алом плаще, сколотом на плече массивной фибулой – явный офицер с дромона. Кавалерийский наряд на офицере, служащем на галере, был нормальным явлением во все эпохи весельных флотов. Купец громко объяснял своим попутчикам по‑гречески, что, ходя в Британию не первый год, опытным путем установил: нигде лучше не позаботятся об усталых путниках, чем в "Голове Грифона", где всегда ждут довольно приличная, особенно после корабельной, кухня, достойная императора постель, и деловые собеседники. Двое других внимали.

– Латынь они понимают неплохо, – рассказывал купец, облокотясь на отшлифованный тысячами рукавов дуб, – так что совсем варварами камбрийцев назвать нельзя. Но о греческом речи не идет, философов тут отродясь не водилось, и не каждый священник умеет читать. Вернее всего это можно сравнить с обычной имперской глубинкой! Но сразу предостерегаю: обычная имперская провинция пала бы перед варварами, как только оттуда вывели бы армии. Эти – стоят, и стоят уже больше двух столетий. И, между прочим, считают римлянами именно себя!

– Лично я намерен попросту отоспаться, – зевнул товарищ купца, – морские путешествия и сон для меня вещи несовместные. Полагаю, здешние полуварвары не сочтут мою манеру валяться до полудня слишком изнеженной? А, Валентин?

– А я к морю привык, – откликнулся офицер, – так что мне нужен отдых иного рода, поактивнее. В конце концов, постель достойную императора, можно использовать с большим толком, нежели просто сопя в подушку! Надеюсь, эту услугу заведение тоже оказывает? Мне, например, нравится рыженькая за стойкой! Как ты думаете, она согласится?

Молодой и сонный обозначил пожатие плеч. Пожилой поспешно откликнулся:

– Разумеется, нет! Скажу больше, если ты сделаешь ей грязное предложение, тебя ожидают крупные неприятности с хозяином заведения. Который убил больше людей, чем состоит у нас в экипаже. Деньги и учет он чужому человеку не доверит, так что девочка из его клана. Удивительно, что не одна из дочерей, – купец перешел на вульгарную латынь. – Не подскажешь ли, дитя мое, где мой добрый друг Дэффид ап Ллиувеллин? Не случилось ли с ним чего? Десять лет я заставал его на месте, где стоишь ты.

И чуть рот не раскрыл, когда ответ прозвучал не на вульгарной латыни крестьян и моряков, а на классическом языке сенаторов, епископов и юристов. Да еще без булькающего валлийского акцента.

– Мой отец немного занят, но если уважаемый гость назовет свое имя, то я пошлю за ним. Дэффид ап Ллиувеллин всегда рад встрече с друзьями! В том же, что касается услуг, можешь полностью рассчитывать на меня. И если у тебя или кого‑то из твоих спутников выдастся свободный час, я охотно узнаю новости из империи. Которые нас минуют. Увы, мы зажаты между варварами‑саксами, варварами‑франками, варварами‑готами. Недавно приплывали и такие, каких мы пока не встречали, – их корабль стоит вблизи от вашего и, верно, будет выставлен на продажу. Королевская кавалерия показала себя великолепно! Тьма не опустится на наш край. Но новостей из империи мы не слышим по году.

– Перемен немало, – вздохнул купец, – быстро и не перескажешь. Зовут меня Михаилом Сикамбом. Если мой друг занят важным делом, можешь его не отвлекать, пусть придет, когда освободится. И скажи – откуда у него за год взялась еще одна взрослая дочь?

– Я приемыш, – улыбнулась рыжая, – И вернемся к услугам… Я вижу, одного из ваших спутников больше волнует постель?

– Именно, – влез "кавалерист".

Немайн его не заметила.

– Какие вам нужны помещения? Троих благородных людей я вижу, но сколько у вас слуг?

Купец спокойно все описал, и уронил на стойку три золотых монеты.

– Этого слишком много! А у меня нет серебра и долей! Возможно, ты возьмешь расписку Дэффида на двадцать пятую долю серебряной марки?

Руки Немайн вертели монету, притворяясь, что оценивают вес и мягкость металла. Лицо царя анфас, греческие буквы… Ираклий. Про такого императора Клирик ничего не знал. По правде, по именам он помнил только Юстиниана, который правил полтораста лет назад, да Никифора Фоку, которому воевать со Святославом триста лет тому вперед.

Доска стукнула. На месте исчезнувшего в кассе золотого оказалась серебряная монета.

– Что тебе угодно, достойный?

– Не покажешь ли комнату уставшему путнику, красавица?

Если б не подслушанный разговор на греческом, Клирик вполне бы мог поверить, что господин офицер и правда желает удостовериться в просторности комнат, чистоте постельного белья и отсутствии клопов с тараканами. Поставил бы Эйлет на минутку за себя. А потом был бы межнациональный конфликт… Или все‑таки монета оказалась бы достаточным намеком?

– Прошу прощения, господин Сикамб. Я взяла с вас лишку. Я ошиблась, предположив, что имею дело с тремя благородными людьми… Скажите мне, как давно на флот империи берут дураков, которые путают честных девиц с непотребными девками? Или, может быть, сопровождающий вас молодой человек только что выслужился из гребцов, и еще не приобрел навыков обхождения в приличном обществе?

– Это себя ты считаешь приличным обществом? – удивился офицер. – Приемная дочь трактирщика! Хм. Не хочешь – не надо, а язвить‑то зачем?

– Да за вышибалу работать неохота, а он занят: на ярмарочных рядах топором машет, – язык Немайн резко изменился, пропала половина окончаний, да и слова переменились на грубые и приземленные, теперь это была именно вульгарная латынь, – вот и мелю языком, проверяю – ты дурной или наглый. Обломать тебя надо или поучить.

– Да кто… – Сикамб положил руку на плечо моряка. И тихо сказал по‑гречески:

– Кроме отца, за ней клан. Ты ведь не хотел бы, чтобы тебя «поучила» какая‑нибудь из ипподромных партий Константинополя? А ведь местные будут повнушительнее.

– И что мне делать?

– Просить прощения. Ты чужеземец, и этого хватит.

– Перед этой? Много чести! Целому комиту извиняться перед пропахшей луком недотрогой? Но ты оказался прав! А потому объясни мне, как опытный человек, как здесь найти подружку на несколько ночей?

– Что ж, могу и подсказать: обратись за советом к местным мужчинам. Возможно, ты приобретешь славу глуповатого сластолюбца. Но ты будешь в безопасности. Если ты продолжишь приставать к женщинам, пользуясь привычными аналогиями, тебе придется плохо.

– Ты же сам говорил, что камбрийцы – варвары только наполовину. С другой стороны – где ты видел здесь женщину похожую на благородную даму? Варварские наряды, варварские манеры не могут означать высокие нравы! И если вон та, белоголовая, хотя бы таскает на поясе кинжал…

Немайн стоило большого труда сохранять бесстрастное, непонимающее лицо. Ромеям хватило, зато обеспокоенная сестра немедленно оказались рядом.

– Что случилось?

– Ничего. Я гостей понимаю, а они не знают об этом.

– Забавно! – согласилась Сиан, – из этого можно сделать интересную каверзу!

– И доходную. Нужно сообщить отцу – подытожила Немайн. – Похоже, на это он и рассчитывал. Поставить за стойку полиглотью. В конце концов, где латынь, там и греческий, а которая болтает с норманнами на их родном и саксонском, та и в речи гота или франка чего‑нибудь разберет. Я не могу оставить стойку. Так что… Сиан, речь о деле – а значит, рассказывать тебе, как старшей. Справишься?

– Конечно‑конечно, – русая коса мелькнула в сторону кухни.

К сумеркам в зале собралась половина города. Но и гости никуда не подевались. Точнее, гость: из давешней троицы один искал приключений, другой спал. А пожилой купец предавался чревоугодию, с удовольствием уничтожая вторую подряд порцию мясных шариков. И как‑то упустил момент, когда все вокруг перестали жевать и беседовать. Тишина – что может быть лучше? И все‑таки оглянулся, реагируя на изменение, среди чужого народа игнорировать такие вещи небезопасно.

Дочь‑приемыш трактирщика стояла спиной к огню. Лица было не рассмотреть – только фигуру со склоненной головой. Она роняла к ногам неуклюжие, пофыркивающие слова. Медленные, значительные, они летели понизу и странно царапали душу. Язык был несомненно валлийским – но Михаил Сикамб не понимал и трети. Другая – знакомая по прежним путешествиям, восхитительно светленькая – склонилась над пергаментом, старательно записывая эту странную речь. Купец обвел взглядом лица камбрийцев, мельком замечая знакомых. Они сидели, как изваяния, разве только дышали. И то осторожно. У Михаила заныло под ложечкой. Творилось странное, непонятное, а объяснения он спросить боялся. И тоже принял каменный вид, и, чуть дыша, ждал, когда закончится наваждение. А под носом у него стыли мясные шарики, и щекочущий аромат превращал настороженное сидение в сущую пытку.

При сидении на иголках чувства обостряются. Тонкий, незаметный обычно скрип двери не уловила даже Немайн. Впрочем, Сикамб не догадался, кто застыл в дверном проеме. Епископ Теодор выглядел скорее странствующим воином, нежели священнослужителем. В дороге так удобней и безопасней. Немайн его присутствие определила по нечаянному стуку пастырской булавы о дверной косяк. И даже скосить взгляд, проверить, не ошиблась ли, не могла – невместно было башкой вертеть. Взгляд в пол, уши привязаны… Последние на день страницы ощущала себя слепоглухочитающей.

– Ты все‑таки решилась начать свое служение, дочь моя?

– Это не служение пока, а службишка.

– Чтение Библии совсем не службишка. Тем более – приохотить к слушанию священных текстов всех этих людей.

– Мне бы их к чтению приохотить! И самой глотку рвать не надо, и на книги будет спрос.

– Хочешь организовать скрипторий?

– Пока не знаю. Кстати, я под церковным судом.

Клирик и правда, пока не знал. Что книгопечатание создать необходимо – ясно. Аксиома прогрессорства. Проблемы были чисто технические. От ткани он уже отказался, бумага должна была получиться слишком дорогой: чтобы делать из тряпья, нужно сначала развить текстильную промышленность. Уронить цены, завалить людей дешевой одеждой, подождать, пока они ее сносят – и только тогда начинать собирать вторсырье.

Из дерева – сложно. Хотя… Чем плохо само дерево. Скажем, тонкая доска. Сделать можно? Да. Водяная лесопилка – это несложно. Привод – простая механика. Пилы – дорого, но реально заказать тому же Лорну. С принципом он знаком, ручные пилы уже существуют. По крайней мере, хирургические, у мэтра Амвросия впечатляющая коллекция. Страницы деревянной книги будут толщиной, допустим, в полсантиметра. Тяжеленькое получится Евангелие, метровой толщины. Хорошо это или плохо? Скорее, хорошо. Никаких переплетов, переворачивающихся страниц: оклад, похожий на ящик, при чтении вынимаются отдельные страницы, у страниц на торцах номера. Вещь выйдет монументальная, но удобная. Из предмета индивидуальной роскоши превратится в общедоступную… мебель. И шкафов не нужно – если размеры с самого начала стандартизировать. Ставь себе ящики друг на друга.

– Слышал сказки. Которые добежали до побережья. Впрочем, у тебя рука на перевязи – значит, город стоит милостью Божьей и твоей? – испытующий прищур.

– Что ты. Моя доля славы только вот это заведение.

– И то неплохо…

Михаил Сикамб был заинтригован. Происходящее выглядело опасным. И даже, что суровый воин с геркулесовой палицей на боку – епископ, знакомый по десятку ярмарок, ласково беседовал с рыжей, а все событие оказалось всего лишь чтением Евангелия, достойным занятием вечернего времени для верующих христиан, не могли его успокоить до конца. А что, если тут рождается ересь? Купец, пользующийся казенным кораблем, не просто купец, но глаза и уши императора. Или, скорее, экзарха Африки. Очень ненадежные глаза на второстепенном направлении. Но разобраться и доложить стоило.

А потому с утра, нанося визиты знакомым, купец невзначай ронял вопросы, к которым после ответа немедленно терял интерес, но толком понять так ничего не сумел. Непонятно было даже, считают ли горожане рыжую девицу человеком или нет. Ходили слухи о волшбе и оборотничестве. Михаил был виноват сам – в ответ на прямой вопрос ему навалили бы ворох историй, пусть и не слишком правдивых. А так он крутил в уме головоломку – кусочки из десятка разных былин, не слишком подходящие друг другу. Так было до тех пор, пока мастер‑золотоплавильщик, обычно продававший Сикамбу черный жемчуг, в ответ на небрежное упоминание Немайн, не хлопнул себя по лбу, да не расправил на столе лист пергамента. Зарисовку изображений, украшавших некий перстень. Ехидно улыбнулся.

– Я думаю, это стоит гораздо дороже, чем металл и работа.

Первый же взгляд на пергамент заставил Михаила нервно сглотнуть.

– Я угадал? Тогда позволь еще одну догадку. Большой камень, – разумеется, рубин?

– Это может быть подделка.

– Если такие вещи подделывают, то не продают. А кто продает, ты ведь понял?

Сикамб понял. И отчего у младшей дочери трактирщика коротко отрезаны волосы – тоже. И все‑таки это была только догадка! А когда он решился побеседовать с Дэффидом и его новой дочерью напрямую, та из‑за стойки исчезла. Вернувшийся на прежнее место Дэффид отмалчивался. Говорил только, что его девочки всегда очень серьезно готовятся к ярмарке. А Немайн так и вовсе собирается за эти несколько дней собрать себе приданое.

Глава 4

ЯРМАРКА!

Июль 1399 года ab Urbe condita

– Прошу прощения… Извините… Я такая неловкая… Ой!

Мода, в противоположность дипломатии, которая искусство возможного, есть искусство невозможного. Клирик полностью убедился в этой нехитрой истине на собственной шкуре. И ведь тренировался. В помещении, на ровном дощатом полу. А больше было негде: секретность. И идея‑то была верная, а рассуждения логичными. Сопровождающая Дэффида в качестве средства психологической поддержки, Немайн не должна была смотреться девочкой‑сорванцом. Двигаться предстояло плавно и неторопливо, и так же медлительно и основательно вести неизбежный ярмарочный торг. Бегать не надо, а скомпенсировать недостаток роста хотя б на несколько вершков – полезно. Во избежание путаницы. В Кер‑Мирддине‑то все привыкли, что кэдмановская сида – едва ли не самый низкорослый образчик величественного народа холмов. А вот приезжим валлийцам и ирландцам рост Немайн навеет другие образы. Ту же озерную деву. Красивую, работящую и глупую.

И догадался же Клирик предложить для повышения роста туфли на платформе! В форме толстых деревянных подошв под обычную суконную обувку. Решили проблему – получили две. Подошвы были сделаны наспех, красотой не блистали, и неизящно торчали из‑под оказавшегося вдруг слишком коротким подола. А благородным девицам пристойно показывать из‑под одежд только носки туфель… В дополнение горя, из низенькой взрослой Немайн превратилась в высокую девочку. Несмотря на римский наряд. Зрительное удлинение голени работало еще надежнее, чем завышение талии – к высокому поясу люди уже привыкли. Пришлось снова подбирать сиде одежку с чужого плеча – по увеличившемуся росту. Немайн сняла пояс, и постаралась ходить мелкими шажками, чтобы не показывать, где у нее суставы. И как раз, когда начало получаться, Кейр заметил, что надобно, мол, и дальних иноземцев впечатлить. А раз Немайн способна говорить на латинском и греческом, как на родных – так и выдать ее за константинопольскую римлянку. Известно же, что греков не переторгуешь.

Лучше бы молчал… Глэдис сразу поинтересовалась: а что носят в Константинополе? Никто не знал, допрашивать греков‑мужчин было бессмысленно. Но женское любопытство, помноженное на кельтскую любознательность, – сила неостановимая. Один из слуг ромея показал Эйре (осьмушка золотого и немного кокетства) картину с изображением императорской семьи, которую хозяин за какой‑то надобностью таскал с собой. Той хватило полуминуты рассматривания, для того чтобы сделать подробный доклад. Все оказалось просто. За час паллу Немайн перешили в пелерину. В длинной тунике, надетой под более короткое платье, скрыв всякие формы, главная из которых – рука в лубке да на перевязи – под пелериной‑пенулой, Немайн смотрелась добропорядочной и хрупкой. Разглядывая себя в зеркало, Клирик установил, что более всего напоминает институтку начала двадцатого века. Не хватало только шляпки. Тем более, уши все время норовили выскочить, сразу придавая вид авантюрный, разбойничий и нагло‑виноватый. Примерно как у совершенно домашнего, очень изящного, с изысканным строгим вкусом хорька, застигнутого хозяином в разоренном курятнике. Или у институтки, которую классная дама застала с гусаром под кроватью, початой бутылкой коньяку и томиком Кропоткина на столе. Спас шнурок – но и после этого Эйра покачала головой и вынесла вердикт: непохоже! Римлянки заматывали голову покрывалом. А сиды, как все камбрийки, ходили простоволосыми. Даже в церковь. Скрывать волосы считалось таким же грехом, как раскрашивать лицо косметикой и гримом. В конце концов, сошлись на широкой ленте вокруг головы. Уши, по необходимости, под нее можно было спрятать или оттенить ею.

Хорошо было, когда Немайн в первый ярмарочный день вышла к семье. На дощатом полу без толкучки. Все девочки хором сказали: "Хочу такое же". И решили заняться этим при первой возможности. А «мама» Глэдис только ахнула – и повесила нос. И так выше мужа на вершок, а если еще добавить? Впрочем, она немедленно захотела пелерину с разрезами для рук. Заявила, что летом это совершенное излишество, а вот осенью‑зимой и подлиннее – выйдет гораздо удобнее и теплее плаща.

Последний штрих в образ византийки внес Клирик, нацепив патрицианский перстень. Суровым видом мутноватых граней вполне гармонировавший с идеей наряда. Возможно, если бы не некоторое знакомство с историей, не рискнул бы. Но слово патриций вызывало у него ассоциации с римлянами, да еще немного – с нобилитетом итальянских торговых городов. Сословием многочисленным, и не всегда богатым. Вот только не учел, что даже в одном языке и одной стране за считанные столетия то же самое слово может получить несколько иной смысл.

Но среди торговых рядов… Маневрировала Немайн как носорог. Завышенный центр тяжести бросал ее в самых неожиданных направлениях. С весом шестидюймового снаряда при не до конца сросшихся переломах это были именно ее проблемы! Пришлось опереться на локоть Дэффида, это было уместно и неожиданно приятно.

И вообще, приходилось признать – главную роль в веселье, что творилось на ярмарке, сыграл хозяин заезжего дома!

Еще воспоминания сестер о прошлых торжищах принесли Клирику понимание немудреной структуры торговли, и на осознание – валлийцев грабят. Беспощадно. Единственно толковым Клирик признал содержимое трюмов византийских кораблей: шелк и специи. Товары дорогие, в Уэльсе не изготовимые в принципе, позволяющие забить судно на обратный путь отбеленным льняным полотном, самым дорогим из практичных камбрийских товаров. Заодно брали черный жемчуг – едва ли не по гроссу за солид. Обмен был хоть и в пользу хитрых греков, но все таки взаимовыгоден. Мерсийцы привозили железо – но больше покупали, платя серебром. Другие торговые гости оказались сущим бедствием. Все – франки, вестготы, фризы, корнуолльцы и ирландцы – ничего полезного не привезли. Вино, ладан, оливковое масло – все то, без чего камбрийцы жили круглый год. Вывозили же сырую шерсть и сырой лен. За бесценок. Для производства полотна в Камбрии не хватало рук. И эту ситуацию Клирик вознамерился решительно изменить.

С чем и заглянул к Дэффиду на кухню. Тот возвышался над поварами и поварятами, вокруг вились облака пара и языки пламени, точились ароматы, яростно шипел стекающий в огонь жир. Ему как раз почтительно представили кастрюльку: "Специально для греков, которые римляне". Дэффид окунул туда руку.

– Вино вещь хорошая, – провозгласил он, хлопая повара по плечу, – особенно если в нем плавают телячьи почки! Но необходимо добавить дикого майорана. Тогда подойдет! Глупые люди эти африканцы! Ценят требуху, а не мясо… В чем дело, доча?

Выслушал, не перебивая. Только хмыкал изредка. Потом подвел итог:

– Правильно думаешь. Сущий разбой. Но причем тут иноземцы? Их дело всегда сторона! Дело не в них. И незанятых рук у клана полно. Жителям долин зимой нечего делать! Да и в холмах работы мало. И от лишнего солида на черный день хуторяне не откажутся. Или пол дощатый настелить, вместо земляного. Или быка‑производителя прикупить… Хозяйство – такая вещь, что любые деньги сожрет, и еще попросит. Но у нас есть гильдия ткачей – с лекаревой Элейн во главе. Привилегия у них еще с римских времен. Растерзают любого, кто вздумает делать ткань на продажу, не став мастером, точнее, мастерицей, работа‑то женская. А для этого нужно три года ученичества. Работать на учительницу даром, и еще за кормежку приплачивать. Девочек в люди обычно и не отдают, так что гильдия – дело почти наследственное.

– А для себя ткать можно?

– Конечно.

– И каждая фермерская жена умеет?

– Даже озерные девы, – сообщил Дэффид, – и у них, кстати, очень хорошо получается.

При этом оставался серьезен и неулыбчив. Клирик с трудом подавил просьбу познакомить хотя бы с одной настоящей озерной. Кивнул и вернулся за стойку. Зато твердо решил во время визита к мэтру Амвросию на процедуры – уже не болезненные, а приятные, поинтересоваться у Элейн, что будет делать гильдия, если получит много сырья. Столько, сколько мастера не обработают.

Обычно Бриана разминала руку Немайн в процедурной – но на этот раз снаружи донесся шум, и мэтру Амвросию пришлось отвлечься. Четыре человека внесли на плаще пациента. Пятая придерживала окровавленную голову. Видимо, жена – поскольку ухитрялась пилить пострадавшего, пеняя ему на неосторожность, и уговаривая не шевелить головой. Иначе, мол, выпадет мозг.

Мэтр расплылся в оптимистической улыбке, как обычно перед неприятным пациентом.

– С лесов? – спросил.

– С конька.

Это был королевский проект: постоянные ярмарочные ряды и склады. Который вполне оправдался: те же римляне уже наняли один из павиллионов. Увы, строительство в средние века было занятием небезопасным. Хотя бы потому, что шлемов рабочие не носили. При всем высокородном гоноре. А человеческий череп куда менее прочен, чем большинство падающих сверху предметов. На этот раз, впрочем, вниз упал строитель – на сложенные штабелем брусья.

Сида сразу оказалась забыта, и напрочь: прокаливая круглую пилу для трепанации, мэтр изобретательно поминал худшую половину ее прежних родичей – особенно доставалось Гвину и гончим его Дикой Охоты – попутно удивляясь, почему этот олух, несмотря на мешанину из мозгов и костей на затылке не только жив, не только в сознании и разговаривает, но и не чувствует особой боли.

– Немайн, подождешь? Я отцу помогу. И тут сейчас будет неприятно… Или тебе нравится кровища?

От Немайн‑то можно и не такого ожидать. Клирик вздохнул. Вздыхать было все еще больно. Зато полезно.

– Под руками путаться не буду. Где можно подождать?

– У матери. Кстати, она тебе моего нового братика показывала?

Потенциальное зрелище Клирика не вдохновило. Лицезреть лысое, сморщенное, безмысленное существо – в чем приз? Ладно бы личинка была своя, был бы смысл убедиться, что здорова и может дожить до взрослого имаго, а чужая‑то чем интересна? Но в этом мире он оказался девушкой, а девушкам свойственно проявлять интерес к чужим детям. Так эволюция повелела – чтобы лучше ухаживали за собственными. Лично у Клирика вид красивого здорового младенца вызывал примерно те же эмоции, что и вид ящика с отборным мучным червем. Ну не любил он биотехнологии! Впрочем, хороший деловой разговор стоил небольших неудобств.

В какой‑то картинной галерее Клирику доводилось видеть изображение вяжущей Мадонны. С жены мэтра Амвросия можно было писать ткущую. Станок плясал и пел в ее руках – колыбельную для младенца, ухитрившегося родиться в ту неделю, которую Немайн провалялась в постели. Сопящий сверток висел на плече матери. Сида тихонько поздоровалась. Шепотом спросила, нельзя ли поговорить по делу.

– Сейчас, закреплю нити, – отозвалась голова ткачей, – не подержишь мою радость?

Радость… Прелесть! Сида взяла перепеленутого младенца – как‑то очень ловко, сдавленно ахнула "какой миленький!", и, пока Элейн суетилась да завязывала узелки, понесла над спящим такую ласковую и восторженную бессмыслицу, какую обычно слышат разве от матерей. Она даже не улыбалась ребенку – просто растворялась в нем без остатка. Элейн даже немножечко приревновала – с гордостью. Вот, мол, какой у меня сынок изумительный.

– Ну вот и хорошо. Пошли к маме…

Сида вдруг сделала шаг назад, нежно и крепко прижав к себе ребенка. С губ слетал колыбельный лепет, но лицо полыхало бессмысленным гневом защищающей свое дитя матери. Элейн стало страшно. Но тут на глаза сиды нахлынули огромные, океанские, слезы, которые смыли ярость оставив печаль и отчаяние. Руки сиды протянули ребенка Элейн.

– Он же твой, – простонала Немайн, – твоя кровиночка… Держи, береги, прячь. Никому не отдавай. Даже мне. Даже мне!

Как только мать подхватила дитя, Немайн резко отшатнулась в дальний угол, прикрыв глаза. Потом принялась шмыгать носом и по‑детски утирать слезы кулаками.

Элейн поняла, отчего фэйри регулярно крадут детей. Только у сидов хватало силы воли и сочувствия прекратить тетешканье, и оставить ребенка родителям, а те же тилвит тег забирали младенчиков с собой. То ли по слабости, то ли по бессердечности.

Сида в углу громко высморкалась. В огромный платок, пристегнутый к поясу.

– Элейн, извини. Сама не знала, что на меня так накатит. Но теперь я, кажется, в порядке. Я говорила… неровно, но это не колдовство, не сглаз. У тебя правда очень красивый ребенок, я чуть разум не потеряла. Да я за него сама глотку перегрызу… Веришь?

Матери так чуть не перегрызла… Клирик понемногу приходил в сознание. В голове крутился глупый образ: ерш по‑сидовски – посмотреть на младенчика, заполировать пивом! Ну да сиды после первого не закусывают… Немайн трясло, как с похмелья. Настолько, что Клирик наплевал на условности и сел на пол. Облицованный, шершавый, теплый…

– Элейн, ты в состоянии беседовать о делах гильдии? Я не весьма. Но надо же как‑то отвлечь себя. Скажи, куда денутся сырые шерсть и лен, а заодно и пряжа, которые не возьмет гильдия?

– Иноземцы купят. – Элейн прижала к груди сына и за станок спряталась. Кулек проснулся и захныкал. Немайн заткнула уши.

– И сделают ткань. Так какая разница – не разрешать своим продавать ткань, чтобы ее делали чужие? Пусть нашу покупают!

– Мне, леди Немайн, нужно кормить семьи мастериц. А еще у ткачих есть мужья, и отношения в семье очень часто зависят от того, кто сколько вносит в семейное хозяйство…

Клирик припомнил, что история про похищение быка из Куальгне, началась именно с того, что королева Медб оказалась на одного быка беднее, чем муж. А закончилась – разорением всех пятин Ирландии и гибелью половины богатырей. Пусть перетряски внутри диведских семей проходили бы более мирно, все равно разрушение Уэльса в его планы не входило.

– Привилегию нарушать нельзя, – торопливо вставил он, – ни в слове, ни в букве. Но я, напротив, предлагаю ее укрепить! Разреши мастерицам продавать полотно, сотканное фермерскими женами – оставив себе часть цены, разумеется! И твои мастерицы получат еще одну статью дохода.

– А цена на полотно не упадет?

Элейн понемногу снова превращалась из перепуганной за собственное дитя матери в мастера и гильдейского голову.

– Цена вырастет. Чужие‑то ткачи без пряжи останутся. Придется тем же франкам плыть к нам. Я бы согласилась взять все ваше полотно по цене, скажем, на пятую часть превышающей цену прошлой ярмарки. Если бы мне было разрешено его продать.

– Не будет, – отрезала Элейн. – Твое полотно продам я. Оставив себе пятнадцатую часть цены. Если ты не шутишь.

– Не шучу. Но продашь тому покупателю и по той цене, которую укажу я… От своих маклеров я требую побуквенного соблюдения инструкций.

Час прекрасной ткачихи еще не пробил: Немайн занималась скупкой сырья – полотно уже находилось под контролем. Немногие оставшиеся на рынке представительницы гильдии продолжали мелкорозничную торговлю – чтобы не вызвать взлета цен на лен‑сырец и шерсть. Товар уже принадлежал Вилис‑Кэдманам, ткачихи занимались только реализацией. Гильдия пошла на такой вариант охотно и единогласно, как только увидела в руках Немайн золото. Возможное упущение прибыли гильдию не интересовало: она работала скорее как профсоюз, чем как картель. Главной целью гильдии было прокормление, коммерческий риск не приветствовался, и был охотно уступлен сиде, с которой торговаться бесполезно, а цена хорошая. Гильдия предпочла синицу в руках барсуку в амбаре.

У фермеров, растивших лен и шерсть, единой организации не было. Кланы, жившие поодаль от столицы, иные и из соседних королевств, прислали хорошо организованные обозы с охраной и доверенным приказчиком. С этими договориться было потруднее. Но Вилис‑Кэдманы, обычно сваливавшиеся в столицу с окрестных холмов неорганизованной кучей, на этот раз поступили так же, и торговали по довольно низкой цене. Разницу между продажной ценой и тем, что предлагала Немайн, Дэффид обещал своим скомпенсировать.

Пока клан Дэффида поддерживал цены низкими, остальные выжидали лучшей цены – и попадали в руки Немайн. Сида давала хорошую цену… Не хуже прошлых лет. Легенды оставляли два варианта на выбор: либо это лучшая цена рынка, либо все равно больше не возьмешь. Так что очень скоро весь лен и вся шерсть рынка принадлежали Вилис‑Кэдманам и перебирались в откупленное для складирования место. Когда перестало влезать – Дэффид стал выкупать торговые и складские места, все равно уже не нужные прежним владельцам сырья. Скоро цена Немайн – "я сида, я не торгуюсь" – стала казаться всем наилучшим вариантом – не только для льна и шерсти. Хозяин заезжего дома не потирал руки только потому, что этот хищный жест не годился для демонстрации спокойной деловой озабоченности. Идея, выросшая из осторожной мысли о полезности собственной сиды на большом торгу, приносила барыши. Которые ограничивала только сида!

– Отец, нельзя брать так дешево. Да по глазам видно, что согласится. Но – нельзя! Иначе на следующий год не приедет. Надо оставить ему небольшую прибыль. И показать, что в следующем году будет не меньше. И вообще грех…

Клирик немного переигрывал. Но ведь работало! В конце концов Дэффид махнул рукой и предоставил сиде самой называть цены. А сам принялся громко ворчать в усы, что валлийская Бригита пустит его по миру, и что святых на ярмарку брать опасно… Особенно хорошо это действовало на ирландцев: живая сида, да еще умеющая проводить "прыжок лосося". А если кто‑то из торговцев начинал жаловаться на дорогой овес и нехватку денег…

– Возьми у меня задаток в счет будущего года. Я и на тот год буду покупать лен. Если согласишься мне продать по той же цене, что и в этом году… Заем не хочешь? Отдашь меньше, чем возьмешь. Льном, не золотом. Или тебе удобнее шерстью? Шерсть не золото, на овцах отрастает. Если не будет каких напастей… Чтобы без обмана, составим договор на бумаге. Неграмотный? Епископ Теодор тебе подтвердит, что я написала именно то, о чем мы договоримся. Кстати, не хочешь ли охранную грамоту от фэйри?

Охранные грамоты расходились хорошо, покрывая риск от контрактов на следующий год. К полудню у Немайн болели от писанины руки, а Дэффид раздулся от выпитого при обмытиях крупных сделок пива – но дело было сделано, первый после падения Рима корнер, монополия, основанная на скупке рынка, стал неизбежен, как наступление следующего дня. Но Клирику снять пенки с сырья показалось мало. Нужен был рынок сбыта для готовой продукции. А потому он не стал ждать, пока византийцы придут к печальным для себя выводам, а нанес им визит первым. Пока у них дела шли хорошо: розданное Немайн золото бойко уходило в их руки. Но это была только половина от прибыли рейса…

Новость достигла Михаила Сикамба с утра первого дня торга. Ошеломленный приказчик с трудом выискивая слова, сообщил, что на рынке видели ту, с которой достопочтенный Михаил желал поговорить. Ту, но не совсем ту. Потому, что она как бы не она. Но она. Похожа, да и нет другой‑то. Или есть? У бойкого малого случилось такое косноязычие, что понятных подробностей выжать не удалось. И купец решил немного отложить выяснение – золото шло потоком. Но не забыл. Такое забудешь. Даже поддельный перстень с такой геммой был проблемой императорского уровня. По новеллам Юстиниана носителя и изготовителя следовало немедленно изъять и доставить в столицу для разбирательства. Хотелось бы знать, как. А настоящий… Михаил поежился. Ну за что человеку дана голова? Ел бы чем‑нибудь другим, глядишь, и не отвлекался бы на глупые мысли. Тем более, обед был достоин тщательной дегустации, той самой, которой так и не научились у настоящих римлян константинопольские греки. Как можно думать даже и о сохранности жизни, когда изысканное блюдо вместе с духмяным паром испускает вкус? Нет, древние знали, что в мире на котором месте. Михаил для того и выбрался во внутреннюю часть павиллиона – перекусить без помех. Похоже, оправившаяся Гвен превзошла отца по всем статьям. То, что ему принесли в судках в качестве обеда, оказалось достойно внимания самого Лукулла! Увы, главным соусом оказался не рыбный ликвамен, а суетные мысли.

Старый, завербованный еще предшественником Михаила, агент, врать не мог. Да его распирало от радости, что в кои‑то веки пригодился! Ошибаться… Свое дело ювелир понимал. Собственно, и осведомителем заделался после того, как был схвачен за ваяющую фальшивые драгоценности руку. А у неподдельных камней такого размера путь один – через сокровищницу царей, да через эргастерии Меры. Еще можно заподозрить работу мастера по арабскому заказу. Перса или римлянина – неважно. Но арабы до последнего времени предпочитали саблю тонким интригам…

Купец не заметил, как остался один на один с десертом. Крайне странным. Горячая черная жидкость не напоминала ни один из известных напитков. Это означало, что на этот раз Гвен придумала что‑то новенькое. Чашек почему‑то было три. Запах показался Михаилу приятным. И он как раз решился попробовать когда священнодействие обеда было окончательно разрушено торопливыми шагами, запахи размел взмах заменявшего дверь полога…

– Михаил, выгляни. – Лица на компаньоне не было. – Я не знаю как себя вести! Я вообще схожу с ума! Ты помнишь трактирщика и его дочь, рыжую? Они явились. И ее видели слуги… Да что слуги! Есть же иноземные купцы. Ее, считай вся ойкумена видела!

– И что? – Михаил поставил чашку на укрытый льняной скатертью стол. Шик торгующего с Уэльсом человека.

– Выйди к ним и разберись сам! Я в панике… Ну почему это случилось именно со мной?!

Сикамб потряс головой. Не помогло. Но… На столе стояли три чашки с черным напитком.

– Пригласи ее, – сказал, – и отца приемного – тоже. И займи других клиентов…

А не подслушивай. Но компаньона вымело. Глухие, торопливо вежливые фразы сквозь щель под неплотно прикрытой дверью. Частые тяжелые шаги.

Михаил, хоть жил и не в Италии, был истинным римским гражданином. Рожденным на восьмом веку империи. Инстинкт согнул его в поясном поклоне. Лишь когда тело распрямилось, разум отметил то, что чутье подсказало и так: наряд неожиданно прибавившей в росте гостьи, незамысловатый и монашески скромный, соответствует самым строгим понятиям о достоинстве. Ни шитья, ни драгоценностей. Простая белая – и светло‑серая – ткань. Что только подчеркивает изысканную форму одеяния и винную каплю рубина на среднем пальце правой руки. А на голове вместо покрывала полоса льняной ткани. Белая на красном. Красном, как свежая кровь.

Худшие опасения сбылись, и именно исходя из них приходилось строить будущую игру. На головы – в роли малозначащей фишки.

Странно, но разговор завели о торговле. И с первых слов Сикамба хлестнул по ушам вкрадчивый, распевный выговор. Ему доводилось слышать это произношение. В те годы, когда ходил в столицу империи.

– Как видите, приличные дамы в Камбрии есть. – Рыжая улыбалась одними губами. – Ваш комит ошибался. А вы, между прочим, обещали рассказать о событиях последнего года. Что на рубежах с магометанами? Заключен ли мир?

– В Сирии происходят какие‑то стычки, – пожал плечами Михаил, – а мира с язычниками быть не может. Но это‑то как раз старо и не интересно. После падения узурпатора Валентина новых мятежей не было. Так что базилевс Констант спокойно правит, и все мы молимся за него. Но в Африке первое слово принадлежит теперь экзарху Григорию. Который, однако, остается всего лишь экзархом, и на власть над империей не покушается, так что в столице его терпят. Ах, да, Констант помолвлен! Возможно, когда мы вернемся в Африку, у нас будет императрица…

Дэффид не мог взять в толк, отчего купец так тушуется. Мелет языком не по делу. Дело‑то простое. Раз мира с язычниками нет, значит, льна из Египта в империи тоже нет. Значит, лен должен вырасти в цене. Полотно можно продать задорого. Раз мира нет, значит нужна одежда для воинов – тут лучше льняной нет, нужно оружие. Флоту нужны канаты – тоже лен. Вывод: пусть берет хоть все, что есть, но дороже, чем в прошлом году. На треть.

Римлянин сопротивлялся настолько вяло, что Дэффид признал: перестарался. Старики говорили верно: сиды достаточно. Похоже, Немайн таки чувствует цену. Стоило огород городить? Вот как Михаил завороженно смотрит. А с другой стороны: кофе выпит, по рукам ударили, задаток взяли. Может, в империи лен взлетел так, что ему и эти цены счастьем кажутся? Пора и честь знать.

Земляной пол византийской конторы оказался предательски ровным. За порогом пришлось снова привыкать к выбоинам и колеям на грунтовой улице предместья. Именно в этот момент раздался голос Тристана.

– Леди сида! Э‑эй! Пришли франки! Здоровенный халк! А на халке несколько священников. Кажется, даже епископ есть. Сейчас они беседуют с братом Марком… И мама просила передать вот это…

Сида повернулась чуть резче, чем следовало. Высокая подошва свернулась набок, Немайн начала валиться набок, как корабль без балласта. К счастью, рядом был устойчивый, как скала, Дэффид, подхватил, не дав упасть. А вот повязку о сильное плечо сида перекособочила. Уши обрадовано выскочили на волю.

Римлянин застыл статуей. Из головы рыжей торчали… Рога? Демонические уши? Звериные? Чудовище открылось на ярмарке, среди честного христианского люда – и никто не тычет пальцами, не кричит "демон!". Не бежит в ужасе. Горожане продолжают вежливо здороваться, хуторяне и ирландцы пялятся с настороженным интересом, подбежавший мальчишка извиняется перед "леди Немайн" и протягивает навощенную табличку с посланием…

Михаил осознал – камбрийцы знали об уродстве рыжей! Находили неопасным. Знакомым. Понятным. А прибавить возвышенную латынь, каменеющее при греческой речи лицо, отрезанные волосы, странный, утонченно нечеловеческий облик. Неподдельный акцент дворцовых гинекеев. Попытку продать перстень. Настоящий. Конечно, настоящий. Печать, положенную чиновникам первого класса. И выше.

Заговорщица? Да. Самозванка? Как бы не так!

Михаил константинопольских царей вживе не видел. Зато потратился – сдуру! – на портрет императорской семьи. Хотел повесить в карфагенской конторе, подчеркнуть столичные связи. Было это шесть… Нет, уже семь лет назад. Четыре года назад картину пришлось снять. И уже четыре года он возил ее с собой. Надеясь продать варварам – единственный не слишком опасный способ от нее избавиться. В конце концов, продавать и покупать вещи – естественное для торговца занятие.

Портрет выполнен в классическом ранневизантийском стиле – в иконописном. Выглядит, как окно в странный мир с обратной перспективой, где далекое больше близкого. Возносится в небо Святая София, на ее фоне стоят бесплотные фигуры с удивительно живыми лицами. Император Ираклий с женой Мартиной, его коронованные дети. Среди них – нынешний базилевс. Из‑за которого картину нельзя сжечь, изрубить, выбросить. Вдруг доложат об унижении и уничтожении изображения императора. Помнится, при императоре Маврикии некто на золотой пяткой наступил. У императора было плохое настроение, и бедолагу посадили на кол. Хотя обычно хватало "предания мечу". Надеяться, что оскорбление величества – а то и попытку колдовства – не заметят, не следовало. У состоятельного человека всегда есть слуги, слуги замечают все – а премия доносчику платится из имущества пойманного злоумышленника. В самом лучшем случае сначала ожидал шантаж, а в конце, по разорении, застенок и плаха.

В довершение бед художник не был бездарью! Угадал если не истину то приближение к ней, что делало портрет еще более опасным.

Изможденное лицо воина, уставшего от битв. Видно, император более всего мечтает об окончании церемонии, и об огромном своем кресле. Толковый врач, наверное, по одним складкам на лбу диагноз поставит. А ведь сквозь драпировки пробивается расплывшаяся от водянки фигура и неестественная, болезненная поза. Император смотрит на семью, гордо и обеспокоенно. Надломленный борьбой, истомленный болезнями, умирающий царь делает последний смотр своим наследникам. Смотрит прямо перед собой? Или чуть‑чуть косится на жену? Мартину‑Анастасию. Его позор. Его счастье. Опору спине и посох в руках, до последнего вздоха… Походная жена, сдуру награжденная венцом. Злая мачеха старшему сыну. Та, что каждый год приносила царю по ребенку. Часто – мертвому. Господне наказание за кровосмесительный брак. Но в Анатолии, под персидскими саблями, они об этом не думали. Положение казалось безнадежным, да что там – страна и вправду была обречена. Племянница императора сбежала из гинекея на войну за честной смертью, а получила бесчестную жизнь. Но вышло, как вышло… Рядом с императрицей – родные сыновья, слабые духом и телом, но добрые и верные соправители отца.

Подальше от мачехи, поближе к отцу – старший сын. Единственный выживший от первого брака. Перенаселенная столица жестока даже к детям и внукам императоров. Констант не один – с женой и десятилетним сыном. Решительный, умный, злой. Именно такой царь нужен воюющей стране. Вот только на свете не зажился. Официальная версия: мачеха отравила.

Но как объяснить, что мачеха и братья сами короновали того, кто их свергнет? Десятилетний внук Ираклия организовал заговор не сам, нашлись амбициозные доброжелатели. После чего убийства, отрезанные носы и языки, оскопления… Когда кровавый вихрь успокоился, на престоле сидел этот мальчишка – чуть повзрослевший внешне и обзаведшийся пронизывающим взглядом опытного убийцы.

Впереди, маленькие и важные, закутанные в жесткие покровы с ног до головы – багрянородные базилиссы, коронованные дочери Ираклия. Сейчас они должны уже вырасти – если выжили. Огромные глаза на половину лица. Потому, что дети? Особенность художественной манеры? Или правда?

Мог ли всесильный племянник пощадить полуродных теток? Решить, что кровосмесительное отродье – так сестер теперь приказано называть – не сможет претендовать на трон? Тем более, что их тела и без того несли печать противоестественного происхождения. Так говорили… У младшей, Августы, именно серые глаза… А какого цвета волосы – под покрывалами не видно. И отец их короновал. Так что диадема может охватывать лоб рыжей девчонки по праву. И перед Сикамбом не самозванка, а беглая царица? Колебавшаяся между спокойной жизнью в изгнании и пурпуром. Решившаяся напомнить империи о своем существовании? Если это и самозванка… то откуда острые уши и масть красного дерева у благородной гречанки?

Михаил решился:

– Прошу меня простить, но я хотел бы обсудить некоторые несущественные детали с благородной госпожой. Если мой уважаемый друг согласится наблюдать нашу беседу…

Но не слушать. Дэффид и Немайн переглянулись. Немайн пожала плечами. Дэффид кивнул. Сикамб засуетился.

– Быть может, великолепная, – императорский титул, да на людях, он из себя не вытолкнул, – согласится совместить разговор с партией в шахматы?

И с поклоном отвел полог, отделявший часть павиллиона, предназначенную для важных переговоров. Переговоры – дело двоих.

Сикамб утратил способность удивляться, когда собеседница присела за шахматный столик, переломив ноги не в том месте, где у всех людей колени. И выбрала черную сторону хотя как гость и как претендент на несравнимо более высокое положение должна была выбрать белых. Что ж. Купец устроился напротив и двинул вперед фигурку из слоновой кости.

Доска византийских шахмат оказалась круглой, фигуры стояли немного по‑иному. Хорошо, ходили так же, как у валлийцев. Клирику опять пришлось приноравливаться. Впрочем, главным был не выигрыш партии, а разговор.

– Итак, ты хотел разговора? Говори. Кстати, ты говорил о Сирии, а что происходит в Африке? – Немайн двинула черную пешку навстречу белой. И никаких прыжков через клетку и взятий на проходе. Старые шахматы обманчиво медлительны, как все в средневековой жизни.

– Что происходит? Война. Слухи ходят, имперский флот отбил у неверных Александрию. Другие говорят, что арабы взяли Триполи. – Михаил ожидал других вопросов. Впрочем, для царей разговор о войне сродни разговору о погоде.

– И правы скорее они? – Память, совсем не абсолютная в вещах до Уэльса, развернула карту из школьного учебника: рост Арабского Халифата. На ней северная Африка пала перед знаменем с полумесяцем легко и оптом. От Египта до Марокко.

– Я не видел своими глазами.

Сикамб напряженно пытался совместить кусочки мозаики по‑другому. Не получалось! И не мог он предположить, что Клирик тщетно пытается вспомнить хоть что‑то из византийской истории. Наконец решает зацепиться за рассказ о помолвке императора.

– Император Констант, храни его Бог, здоров?

Безразличный голос. Ни истины, ни игры. А говорит о своем племяннике – заодно убийце всей семьи. И собственном палаче. Кто бы ни стоял за плечом, подписывал приговоры Констант. Оглашал перед мятущимися толпами – Констант. После падения фигур, маячивших за спиной ничего не отменил и не смягчил. Самозванка не забыла бы изобразить чувства. Та, что сидит напротив не озаботилась скрыть их отсутствие.

– Здоров, силен, бодр. Будущая императрица счастлива.

Михаил припомнил, как плакали от счастья люди на улицах, когда дядя императора, экзарх Африки Григорий, хоть и перестал отправлять в столицу налоги, не посмел надеть диадему, оставшись лишь самовольничающим чиновником. В империи было тихо. Впервые за долгие годы – и ненадолго! Ненадолго, раз диадема не на одной голове. А какая грызня шла за место царского тестя! Через месяцок – когда слухи об валлийской базилиссе достигнут столицы, царский тесть вырвет себе все волосы на голове и на заднице! Но семья великолепной Фаусты не будет просто кусать локти от волнения. Она займется тем, что стало семейным делом. Даже без ведома императора. Даже вопреки его приказу. Если Констант вдруг сойдет с ума.

– А старая?

И снова ни тени чувства и при словах о матери. Каменное лицо? Каменное сердце? А если напомнить ей о собственных злоключениях?

– Мартина, говорят, умерла, – пожал плечами купец, – ссылка есть ссылка. После славы, богатства, власти нищета и скука. Такое губит быстрей и вернее яда.

– Иногда, – Клирику припомнился один из восточных императоров, которого ссылка и отрезание носа только разозлили. Нос отрезали, чтобы урод не претендовал на трон. Болгарской орде, с которой безносый вернулся в столицу, на подобные тонкости было плевать… Правда, этот герой еще не родился. – А подчас делает решительней и злей. Ей нос отрезали?

– Нет, язык. Носы – сыновьям. Одного оскопили, точнее пытались оскопить, он умер. От раны. Другому отрубили голову. Судьба дочерей мне неизвестна. Но это было четыре года назад.

– А я не знала – Голос оставался ровным. А огромные уши мелко дрогнули. От отвращения? От гнева? Римлянин задумался. Не знала? Сослана в другое место? Потом осторожно заметил, двигая ладью:

– Обычно у людей за границами империи на такое известие одна реакция: "Лучше смерть!" Но… Ты понимаешь!

– А что тут понимать? У изуродованных есть время подумать о душе и спастись. Победители же не несут греха за убийства. Но я, видимо, слишком камбрийка: если бы подобное сделали со мной, я думала бы не о душе, а о мести.

Все‑таки старинные шахматы проще. Фигуры и ходят недалеко, и по силе недалеко ушли от пешек, потому вариантов приходится рассчитывать меньше. Почти шашки.

– Именно этот гнев сушит и убивает, подобно яду. – Купец вздохнул, хотя дела на доске обстояли блестяще. – И не всегда только тех, кто ему подвержен. Камбрия хорошая страна – во многом лучше империи.

– Хорошая страна, – эхом отозвалась Немайн. Купец сделал зевок. Подставил под удар коня. Нарочно?

– Тебе и правда нравится вечный туман по утрам?

– Я вижу сквозь него. Но страна – в первую очередь люди. Мне нравятся эти люди.

Кровосмесительное отродье! О людях вспомнила! Напялив диадему! Впрочем, императоры мыслят иначе, нежели простые люди. Совесть при помазании отмирает, что ли?

– Не вижу этого. Ты ведь понимаешь, что сюда придет флот империи?

– С чего бы? Здешние дела слишком мелки и далеки.

– Потому, что ты покинула остров, базилисса Августина.

Уши дернулись. Как просто следить за ее эмоциями!

Клирик изначально избрал роль сиды. Смирился с тем, что оказался древней и матерой. Зато место в клане отвоевал сам. И вот нате – еще одна история с самозванством. Сущность, что ли, шутит? Хорошо, раздумывая над ходом в игре, можно продумать и ход в беседе.

– Ты ошибаешься. Я не Августина и не базилисса. Меня зовут Немайн. На греческий это имя обычно переводят по смыслу: Афина. По значению тоже можно: Паника. Я не покидала никаких островов. На свет я появилась на этом острове.

И поправила пелерину на секунду высунув узкую руку наружу. Точно, как дочь и сестра императоров на картине. Михаил понял – рыжая зачем‑то сводит его с ума. Иначе отчего голосом опровергает, а жестами подтверждает высокое происхождение? И задал прямой, невизантийский, вопрос:

– Если так, зачем ты диадему нацепила?

– Какую диадему?

– Ту, что у тебя на голове!

Клирик осторожно снял с головы повязку. Она не превратилась в корону. Не заблестела самоцветами и жемчугом. Белая ткань – и только.

Клирик и его новообретенная родня историю происхождения королевских да императорских регалий не знали. Возможно, от ошибки спас бы мэтр Амвросий. Мог знать и епископ Теодор. Сам таскал на голове корону а потом митру, произошедшую от простой головной повязки. Лента, охватывающая лоб. Головной убор, доступный каждому. Особо любимый ремесленниками. Что она означает для римлянина? Да ничего, кроме двух случаев. Когда она пурпурная. Или белая. Пурпурную ленту носили римские цезари. Белую – греческие цари. Именно она – а не ювелирное изделие – изначально и называлась диадемой. Пурпурной лентой, оторванной от знамени легиона, короновался в свое время Юлиан Отступник. Белую ленту носил Александр Великий. И Константин, тоже Великий. Римлянка, тем более жительница основанного им города, это должна была знать. И помнить законы, тяжко карающие за посягательство на царские регалии.

Всего три года прошло, как полководец, нацепивший пурпурную повязку дабы обозначить принятие верховного командования в бою, был казнен, невзирая на одержанную победу!

– Так зачем ты одела диадему? – переспросил Михаил.

И получил прямой, полный и ничего не объясняющий ответ. Такие в другом времени другого мира считались английскими:

– Чтобы уши не торчали.

– А голова у тебя не торчит? Или во рту тесно? Ты хоть понимаешь, что я теперь, поговорив с тобой, стал мертвецом? Что по возвращении меня немедленно возьмут к допросу?

Михаила прорвало, но он не кричал, а шипел, как змея.

– Кто возьмет, Михаил? Кто?

– А то ты не знаешь, кто? Не насмехайся над бедным негоциатором, багрянородная.

Клирик задумался. Влезать в борьбу за престол империи не хотелось. Но купец был один. И если он больше не приплывет… Или приплывет с командой убийц?

– Король франков носит корону – сказал он наконец. – Как и любой мелкий правитель на этих островах. Любой епископ носит митру. У меня, у Немайн верх Дэффид, тоже есть обязательства и власть. Не царские. Не епископские. Свои. Собственные. Почему моя диадема должна волновать императора в Константинополе?

– Потому, что ты похожа на его тетку. Если позволишь, я покажу тебе одну картину.

Реакция гостьи на портрет оказалась странной. Сикамб отнюдь не ожидал, что базилисса пустит слезу. Но ее интерес оказался очень отстраненным.

– Бедные девочки, – сказала она, – они еще живы? И как там, на острове?

– Я полагал, и подозреваю до сих пор, что одну из них вижу перед собой. Кроме диадемы, есть же и кольцо с камеей. Я охотно убедил бы моих людей, что это не так. А как на острове… Известно. Трава. Козы. Хижина или пещера. Часто голод.

Уши взмахнули.

– Ты считаешь, что я – это она? – палец ткнул в изображение сероглазой. – Но она ребенок.

– Прошло семь лет.

– А зачем ты таскаешь эту картину с собой?

Купец рассказал о мытарствах с портретом. И заметил, что, на худой конец, мог бы забыть опасную вещь на чужбине.

– Зачем – забыть? Я куплю. В Камбрии не скоро такое нарисуют. Повешу над кроватью. Чтобы смотреть по утрам и не стремиться к высшей власти. Что же касается твоих опасений, полагаю, тебе станет легче, если я напишу письмо экзарху Африки. Надеюсь, гонцов, приносящих дурные вести, в империи не казнят? Григорий ваш кто, африканец или грек?

– Армянин… – Сикамб растерялся окончательно. Чтобы самозванка делала вид, будто не знает троюродного брата? А заодно и двоюродного дядю? Из‑за странного брака императора Ираклия и степени родства в его династии были странными. Но идея насчет письма ему понравилась. Мол, мер принимать не осмелился, вошел в контакт с объектом, жду решения великолепного.

– Тем хуже, армянского я не знаю. Ему писать по‑гречески или по‑латински?

И потянулась к висящим на поясе пеналу с перьями и чернильнице. Михаил немедленно предложил свой письменный прибор. Читать странный, хотя и разборчивый почерк базилиссы вверх ногами труда для него не составило.

"Сиятельнейшему и превосходнейшему мужу, экзарху консульской Африки, патрикию Георгию, Немайн верх Дэффид Вилис‑Кэдман, та, что владеет всем льном и шерстью Камбрии, шлет пожелания долгой жизни и великой славы! Узнав о священной борьбе, которую преславный патрикий ведет во имя Христово с язычниками‑магометанами от посетивших британскую Камбрию торговых людей, я была крайне удивлена характером вывозимых от нас грузов. Это в основном предметы роскоши: тонкая льняная ткань, отбеленная, и черный жемчуг. Имея некоторый опыт в делах военных, пусть и не идущий ни в малейшее сравнение с твоим, а также согласно отзывам сведущих в снабжении армии людей, я всегда полагала, что воюющей стране нужны грубое сукно и лен, и острое железо. За исключением пищи и людей, но, поскольку в такой населенной и плодородной провинции, как консульская Африка, хлеба и рекрутов должно быть в избытке, я в первую очередь обратила внимание на положение с военными припасами. Разумеется, один дромон за один рейс не в состоянии перевезти достаточное количество одежды и оружия, но регулярно ходящий гребной флот мог бы обеспечить твоих солдат не хуже, чем мануфактуры Константинополя. И значительно дешевле. Дромон в состоянии ходить от Карфагена до Кер‑Мирддина за две недели и на обратный путь затратит не более. Если исключить время на торговлю – а при заранее согласованном оптовом обмене товаром по заранее условленным ценам оно будет незначительным, один рейс будет длиться месяц, и принесет пятую часть мириады литр груза note 8 , а за навигацию, которая здесь продолжается с апреля по октябрь, одну целую и две пятых доли мириады литр груза. Это сотни тысяч мечей или наконечников копий. Это пять тысяч комплектов полного вооружения. Всего на одном корабле! Прошу дать мне заказ в эту навигацию, и тогда к следующей в устье реки Туи твои корабли будет ждать оговоренный груз. Оплату я готова принять шелком государственных мануфактур, который здесь ценится превыше золота, и который позволит мне еще более расширить производство военных припасов для твоей непобедимой армии, но подойдут и простые товары, например, хлеб, а также золото и серебро.

С нетерпением жду твоего ответа – я хочу знать, сколько сукна и оружия тебе понадобится, и сколько ты сможешь оплатить. Мои работники – добрые христиане, и рвутся помочь правому делу, но и им свойственна забота о пище земной.

Пребывающая в восхищении великим героем Рима и всего христианского мира, Немайн."

Раньше, чем она завершила письмо, Сикамб разразился громким шипением.

– Ты не камбрийка! Ты армянка! Ты несчастная проклятая багрянородная! Откуда ты знаешь о шелковых эргастериях императора? И о том, что треть из них – в Карфагене? Им запрещено продавать ткань на сторону! Которая гораздо красивее – и ценнее – тех обческов, что я привез в этом году!

Немайн отняла ладони от ушей. Тряхнула головой.

– Не так громогласно, уважаемый. Тем более, что ты желал тайной беседы. Видишь мои уши? Во сколько раз больше твоих? Во столько же раз громче я слышу любые звуки. Поэтому тише. Теперь о письме. Патрикию понравится?

– Человеку, стоящему у нынешнего царя костью в горле? О да! Вот увидишь, он соберет весь шелк Африки, навалит на мои несчастные плечи, и отправит сюда! И совсем не из‑за арабов. Из‑за того, что без помощи Константинополя он не может увеличить свою армию. Благословенную армию, прикрывающую Карфаген! А помощи он не получит. Потому что ее нет. Откуда, если империя не выиграла ни одного сражения за пятнадцать лет? Но если бы была, он тоже не получил бы поддержки. Ведь если он дойдет до Александрии – а он дойдет, если дать ему еще одно такое же войско, как то, что у него сейчас, долго ли усидит на престоле царь Констант?

– Значит, вместо флота, прибывшего за моей головой, мне стоит ожидать шелкового флота?

– Вполне. Вот только откуда ты возьмешь свой товар?

– Сделаю. Не сама, конечно. Но найму людей, зимой им делать особо нечего. Даже если мечи да брони получатся золотыми – шелк высших сортов у варваров до сих пор появлялся только контрабандой. Так что цену мы возьмем выше золотой. Ну что, успокоился за свою голову? Вернемся к торгу? Как ты относишься к тому, чтобы продать мне весь свой груз оптом?

Названная цена Михаилу не понравилась. С рейса он имел пятьдесят процентов прибыли. Немайн обжимала их до сорока двух. Восемь процентов – законная, хоть и презренная, доля посредника. Впрочем, базилиссе, доившей коз на острове и наливавшей пиво здесь, назвавшей отцом камбрийца‑полуварвара, да еще и трактирщика… Ниже содержателей гостиниц в ремесленном сословии Византии стоят разве мясники да булочники. Какого заработка ей стесняться? Разве торговли собой, да ростовщичества.

– Ты знаешь, что я единственный римлянин, который заплывает так далеко на север?

– Знаю и ценю. Иначе раздела бы, как завтра оберу остальных. Я ведь скупила весь лен. И всю шерсть.

– Не весь. Он бы подорожал.

– Весь. На рынке только мои приказчики. Которым оставлено немного товара и велено не торговать оптом. Во‑первых, свой народ дороговизной обижать нехорошо. Во‑вторых, это поддержало низкую цену пока я скупала товар у остальных.

– Это же противозаконно!

– Не здесь. Хочешь – вынесем на ярмарочный суд. И в любом случае твой рейс не окупится – без моего беленого льна. А я предлагаю фиксированную цену. Я вообще никогда не торгуюсь. Не веришь – поспрашивай. Но эта цена – первого дня ярмарки, учти. Завтра услышишь цифры повыше. С учетом стоимости хранения. Но если ты продашь мне весь груз сейчас и по моей цене, через месяц ты будешь здесь с новым грузом. Который я куплю. И немедленно продам тебе следующий груз. До зимы обернешься еще два или три раза. И потом – с падением Египта цена на лен в империи должна расти, как колосья в июне. Я не права?

Купец только рукой махнул. Он был согласен на все. Раз влез в политику, пошли другие барыши с убытками. На такие ставки Сикамб играть не стал бы, будь его воля. Но тростинка в диадеме не оставила выбора. Стоит доставить письмо, и их головы пойдут в комплекте. Друг с другом и с головой заносчивого патрикия Григория, который может приходиться ей кузеном и дядей. А может и нет! И именно из этого следовало извлекать теперь прибыль, а не из самой торговли.

Прежде, чем девушка, похожая на базилиссу, вышла, Михаил сделал последний ход.

– Великолепная, а ты не заверишь письмо своей печатью?

– Нет, – отрезала сероглазая, – хватит и чернил.

Когда за ней упал полог, купец взглянул на шахматный столик. Положение белых – которыми он играл – было безнадежно. Разговор завершился в двух ходах от мата. Кулак, уснащенный перстнями, грохнул по столику, фигуры подпрыгнули, брызнули в стороны. Все‑таки она – базилисса Августина‑Ираклия! Настоящая багрянородная, что бы ни плела насчет рождения на Оловянных островах. Ну разве могут здешние варвары так играть в шахматы? И настоящая армянка, как и ее отец. А где пройдет армянин, там греку с евреем и делать нечего!

Вечер прошел в суете. А ранним утром тяжело груженый дромон, несмотря на утренний туман, тихо выскользнул по течению, управляясь одним рулем, и ушел в сторону моря. На берегу сморкалась в подвешенный на поясе платок непризнанная сама собой императрица – утренняя сырость сделала свое дело, – в сопровождении трех дюжин ополченцев своего клана доставившая груз. За грузчиков сошли гребцы, не впервой. А что устали – не беда, до моря донесет течение, а там, если повезет, задует попутный ветер. Если нет, то гребцам быть на веслах, и комиту Валентину придется отвлечься от пасмурных мыслей и заняться обеспечением работы двигателя в двести человеческих сил.

Дромон Клирику понравился. Корабль был красив тем тонким обаянием на грани уродства, которое отличает любую предельную технику, а дромон и был венцом развития галер. Позже его заново изобретут венецианцы… но это будет уже не то. Последышам, сосуществующим с парусными линкорами и прячущимся по шхерам да лиманам, не затмить самоуверенности сильнейшего корабля мира. Который может опасаться только нескольких таких же. И пусть он всего в два раза длиннее норманнского снаккара – какая разница? Он лучший!

Сразу после проводов валлийцам предстояла другая работа: громоздить тюки со льном и шерстью в подобие древнеегипетской пирамиды. Готовиться к утреннему открытию торгов. У подножия мягкой горы за ее сооружением следили двое.

– А это не слишком? – сомневался Дэффид.

– Ты же сам меня учил: сиды по мелочам не торгуют! Пусть все поймут это. Сразу.

– Я не про то. Я про торговлю с Африкой. Даже если экзарх не заплатит шелком, оружие всегда пристроим. Но где мы возьмем столько ремесленников? Боюсь, наш клан один не справится.

– Наймем. Научим. Римской армии всегда было нужно количество, а не качество. Хороший зимний заработок, не находишь?

– Нахожу. И вообще ты прекрасно справилась, для сиды‑транжиры. Но нанимать работников не дело. Своих полно. Надо оповестить все кланы. Присмотреть холм для собрания… После Лугнасада, как урожай соберем, будет в самый раз. Привыкай, настоящие дела делаются именно так.

– Ясно, – Немайн попробовала влезть на вершину мягкой горы. Хотя бы для того, чтобы скрыться от целеустремленно шагающего в ее сторону сияющего сэра Кэррадока. Не получилось. Один из тюков выскочил из‑под ног, сида спиной вперед покатилась вниз. Рыцарь ринулся на помощь – но Немайн закончила полет на руках у Дэффида. Тот даже не крякнул, хотя сида оказалась на изумление тяжелой.

– Осторожнее, егоза, – сказал трактирщик, – я уже привык, что у меня два раза по три дочери. Хорошее число для сказок и песен. В самый раз по моему ремеслу. Давай ты устроишься ближе к подножию? И тебе удобней, и мне спокойнее. Сэр Кэррадок, добрый день. Ты что‑то хотел сказать?

Сэр хотел, да не Дэффиду.

– Я ходил к епископу. Даже к двум – к Теодору и к тому, который только что приплыл.

– Сглаз сняли?

– Сняли, – неуверенно согласился рыцарь. – Но тут целая история… И я хотел бы рассказать ее полностью.

– Тогда вечером и под пиво? – предложила Немайн. – Сейчас мы с Дэффидом заняты. Торговля, добрый сэр.

Блеск Кэррадока потускнел, стал не металлический, матовый, но улыбаться до ушей рыцарь не прекратил. Так и откланялся: мечтательно‑туманный. Как только удалился за пределы видимости, Дэффид опустил сиду на землю. Та подпрыгнула пару раз, чтобы пелерина легла идеально ровно, и вернулась к делу.

– О холме. У меня есть один на примете. Большой. Около устья Туи. Миль на восемь ниже Кер‑Мирддина по течению. Со стороны реки такие желтоватые скалы, южнее хороший, пологий берег. Кругом лес. Вяз, бук, дуб… Я его под монастырь присмотрела… Ну теперь под замок.

– Не годится.

– А чем он плох?

– Так это сидовский холм… К которому в Лугнасад подойти нельзя. Вопит на нем страшно так кто‑то. Самые храбрые воины ужасаются и бросаются в бегство. А лошади вообще с ума сходят.

Немайн прищурилась. Не как обычно, от солнца, а совсем до щелок.

– Сидовский, говоришь? Надо сходить, посмотреть еще разок. Внимательнее. С хозяевами поговорить. Вдруг да согласятся продать. Может, выйдет дешевле, чем брать лен от короля.

Клирику такой вариант очень понравился. Погулять по холму, истребить «привидение», издающее звук. Наврать тысячу бочек чертей. И получить собственный кусок земли, за который не потребуют ни денег, ни службы! Сид – штука вне королевской власти. Маленький, но независимый. Этакий Ватикан. Но – холм ждал. А купцы уже собирались. Пришлось снова карабкаться на тюки со льном.

На этот раз Немайн не торопилась, и устроилась вблизи от вершины. Как на троне. Подлокотниками, подставкой для ног, валиком для головы служили тюки со льном. И поддерживали их тюки со льном. Со всем льном королевства Дивед, попавшим на июльскую ярмарку! Да и из некоторых соседних королевств. Иноземные купцы вырыли себе яму. Привыкли скупать обычный для камбрийцев товар по низким внутренним ценам. Но если у императрицы франков всего две льняные простыни, сколько же в самом деле стоит сырье?

Они привыкли торговаться с продавцом. Но как торговаться с той, у которой весь товар? Теперь они стояли, слушали, и возмущались. Немайн сидела на пирамиде, голова горделиво откинута назад. Как будто и не интересно слушать, как Элейн выбивает из иноземцев золотую пыль.

– Я не торгуюсь, – сказала Элейн, – потому как хозяйка товара предлагает разумную цену. На ткани. Пряжу, лен‑сырец и шерсть – не продает. Приезжайте весной – за тканями.

– Нет в Диведе столько ткачих!

– Это моя проблема, не так ли? И это товар леди Немайн.

– Ну и пусть сидит на своем товаре!

Толпа качнулась к византийскому ряду. Но греки за ночь оставили позицию, незаметно сдав ее бравым ребятам клана Вилис‑Кэдманов. Так цены на шелк выросли ровно настолько же. И если, подождав месяц, можно было надеяться взять лен на ярмарках в других городах Камбрии, то шелк и специи ближе шестисот миль купить было негде. Негоциатор Сикамб не лгал, когда говорил, что он единственный византиец, заплывающий так далеко на север.

Сказалось и несовершенство парусных судов того времени. Плыть в Испанию не меньше двух недель. При крайнем везении. А при невезении и все пять. Приходилось сравнивать риск с новыми ценами.

Из двух зол выбрали третье – обратились в суд. Специальный, ярмарочный. Король в экономику, по традиции, не лез. Решались торговые споры – по неписаному обычаю, по церковному закону да по волению судей. Заседавших непрерывно на возвышении вроде эшафота. Процедура оказалась простой: истцы покричали о своей обиде, и представитель короля в суде, сэр Эдгар, временный комендант, ставший постоянным, немедленно послал стражу за ответчиками. Пришлось Немайн слезть со своего трона, и – аккуратными семенящими шажочками, глядя под ноги – явиться пред очи высокого присутствия. Вместе с Дэффидом и Элейн.

Епископ Теодор, для разнообразия, выглядел именно епископом. В бело‑золотых ризах и высокой митре он сошел бы и за Папу Римского. Собственно, он и был сам себе и папа, и патриарх – и только соборы были ему указка. Больше никому ирландские епископы не подчинялись. Итак, Теодор разоделся, как для рождественской службы, вид имел торжественный, важный, и слегка рассеянный. Причиной послужил переписанный Эйлет экземпляр валлийского Евангелия от Луки, преподнесенный ему поутру. В результате главный судья занялся скрупулезнейшим вывериванием текста, и мирские обязанности практически игнорировал, превратившись из представителя церкви в кивателя головой. Второй судья, сэр Эдгар, предвкушал пополнение гарнизона выздоровевшей сидой и рисовал в голове тактические схемы: применение силы Немайн с башни, со стен, из под прикрытия щитоносцев… Его можно было понять – не каждому поколению генералов доводится приветствовать новый род войск! Будучи человеком справедливым, мог судить и не в пользу сиды. В случае явного и четко доказанного нарушения писаных законов. Которыми в городе служило старое римское наставление по крепостной службе. Толковая вещь, твердить которую после набега в ополчении заставляли каждого и каждую, включая больных и увечных. В наставлении много слов было посвящено снабжению, кое‑что – дележке добычи и ничего – регулированию рынка.

Третье осталось свободным, ибо принадлежало голове гильдии ткачей, достопочтенной Элейн, оказавшейся ответчицей. На суд она явилась с младенцем, подвешенным через плечо. Сида старательно смотрела в другую сторону.

– Прошу стороны изложить дело, – возласил епископ, оторвавшись от пухлой тетради. Пока он не нашел в переводе огрехов. И это радовало. Конечно, именно Ирландия несла в этот век пламя веры окрестным народам, не Рим и не Константинополь. Но этот светоч был запален лучиной из Уэльса. И уже поэтому валлийцы заслуживали права читать Библию и служить на родном языке…

Выборные от иноземных купцов немедленно обвинили сиду в скупке. Элейн пожала плечами. Для нее скупка означала гарантированный сбыт товара. Зато епископ Теодор обеспокоился, спросил, давно ли Немайн исповедовалась, и вообще – как саксонский угол соотносится с ее проповедями против ростовщичества. Совершенно, по его скромному мнению, справедливыми. "Саксонским углом" успели окрестить корнер. Из‑за английского термина, запущенного Немайн.

– Ростовщик торгует временем, которое создано Господом. Это грех. Я торгую тканью, которая создана людьми. Привилегию гильдии не нарушаю, хлеб у ткачей не отбираю, наоборот, даю гарантию. Это не грех. Сырой же шерстью и сырым льном торговать не совсем хорошо. Не прямой грех, но сомнительно, ибо плоды тварей Господних и земли, а не человеческих рук. Лучше сделать из них ткани, и дать этим пищу и достаток людям той страны, земля которой родит это чудо.

– О тканях. Какую цену считает справедливой гильдия? – спросил сэр Эдгар.

– Выставленную Немайн, и ни оболом меньше.

– Какую цену считают справедливой покупатели?

Покупатели сговорились сбить цену вдвое. Впопыхах.

– На прошлой ярмарке было на треть больше, но никто не жаловался, – заметил епископ. – Давайте посмотрим, что у нынешней цены внутри, и правда ли, что Немайн Шайло вздумала неправедно обогатиться. Во сколько оценили свой труд ткачи?

Спасибо Элейн – уж она‑то знала, как ограничивают цены. Спасибо Дэффиду, который заставил все пересчитать любимые валлийцами трижды три раза… Клирику оставалось набрать побольше воздуха – заживающий ушиб не забыл о себе напомнить – и начать разъяснять структуру цены.

– …Таким образом, торговая надбавка составляет сто тридцать три тысячных всей цены, но одна пятнадцатая, или шестьдесят шесть тысячных идут в уплату гильдии за реализацию товара. В результате мой заработок составляет шестьдесят семь тысячных цены…

Средневековые обычаи крепко били по торговой надбавке. «Божескими» считались те, что не превышали восьми процентов. Исключая налог. А поскольку гильдейская привилегия ткачам была дарована римскими императорами, дополнительная плата за их услуги и получалась налогом. Имперским налогом, выданным в откуп. Обычное дело… Сида замолчала, ожидая поддержки, но епископ Теодор не успокоился.

– А пряжа?! – горестно возопил он. – Сие есть плод трудов человеческих, но ты не продаешь его заморским купцам ни по какой цене – ни по разумной, ни по безбожной!

– А она в большей степени продукт животных и растений или человеческого труда?

– Сразу видно, что ты никогда не сиживала за веретеном, дочь моя.

– То есть я не права? – пряжу Клирик изначально отнес с «серой» зоне. Что ж, репутация ярмарочного суда Кер‑Мирддина тоже неплохое достояние.

– Не совсем. В ней меньше труда, чем в ткани. Поэтому, если есть свободные руки, готовые кормиться ткачеством, продавать пряжу иноземцам и верно, грех. Но сейчас пряжи избыток, а потому продай ее этим людям по достойной цене. Не слишком высокой.

– Хорошо, преосвященный Теодор. По той, что купила, плюс плата за хранение.

Сэр Эдгар немедленно согласился, что плата за хранение обязательна. Уж он‑то знал, какой геморрой охрана складов.

Этой победой – допустимым уровнем уступок – иноземцам пришлось удовлетвориться. Когда они, ободреные успехом, попытались на тех же условиях отсудить сырые лен и шерсть, Немайн уперлась и обосновала высокую потребность в сырье византийским контрактом. Пришлось купцам развязывать мошну. Тем более, что стружку с них сняли тонкую. Торг был закончен, настало время подсластить сделки. Разумеется, в "Голове Грифона".

И, разумеется, центральной фигурой оказался сэр Кэррадок. Клирик ожидал помеси рыцарского романа с охотничьими байками – но ошибся. Рыцарь словно докладывал результаты разведки.

– Злые фэйри совсем распоясались, – вещал он, сквозь шапку пены разглядывая Немайн, – но благодаря твоей грамоте на моей стороне была сила светлых! Иначе не знаю, что бы со мной и было. По хуторам стоит плач и жалобы на воровство. Жестокие шутки фэйри шутили и прежде – но никогда не воровали такого количества вещей. Причем тащат буквально все, что плохо лежит. Что лежит хорошо, перекладывают и тоже уносят. Слухи указывают на дубовую рощу, ту, в которой стоял камень друидов. Я ездил туда, и убедился, что слухи не врут. Видел красные куртки – рыжие, посветлее нашей сиды, – ходят по двое или трое. На одну из пар напал – Бог отвел их чары, и одного удалось поразить стрелой. Как он выл! Четыре стрелы я пустил мимо – вы знаете, как я стреляю! Впрочем, эти фэйри, и правда, ловкие и верткие, они смогли затеряться в чащобе. Из которой полетели стрелы. Било лучников пять или шесть из‑за деревьев, и я счел за благо отступить. Одна из стрел застряла в луке седла, еще одну поймал щитом. Вот они.

Кэррадок выложил на стол две стрелы. Поверх столкнулись лбы любопытствующих. Бронза!

– Силы зла не могут прикасаться к холодному железу, – задумчиво произнес кто‑то.

Выходило, что рыцарь не врет. Повеяло мистикой, но Клирик припомнил ктулху фтхагн, случившийся в первую уэльскую ночь. Бронзовые наконечники… Кто‑то переводит медь, только и всего! Интересно, зачем?

А приключения рыцаря обсуждали. Четко, по деловому.

– Похоже на гвиллионов, только от гор далековато.

– Ноги у них человеческие были, не козьи?

– Вполне людские. Один, когда от меня драпал, подошву потерял.

– Может, хогмены озверели? Или это ребята Гвина? А, Немайн? Уж ты‑то их знаешь!

Клирик изобразил раздумье.

– Золотое или серебряное шитье на куртках было? Дружина Гвина – франты! Да и воровать не по их нраву. Вот запалить фермы – это да!

– Не подходят…

– И слава Богу. От этих‑то ни железо, ни крест не спасут.

– Но чтобы хогмены – и ни с чего, без предупреждения?!

– А что говорят патрули?

– Патрули с ними не связываются. Их дело разбойники‑люди. Разбойники‑фэйри им не по зубам. Никто даже королю не жалуется – нет смысла!

– Значит, гвиллионы!

– Закончится ярмарка, займемся! Если монахов не хватит, у нас теперь есть Немайн!

Вот так, и никак иначе. Пиво сиды сразу стало горчить и перестало лезть внутрь. Пришлось отставить кружку. На войну не хотелось. Хотелось жить. Остаток вечера Немайн мрачно пялилась в огонь. Клирик раз за разом напоминал себе: жизнь без приключений – это можно. Назваться озерной, выйти замуж за крепкого фермера. Пасти овец, прясть да ткать, да мужу не перечить. Всем, кому такое не нравится, дорога в средние века одна. "В огонь уходит полк друзья, в огонь уходит полк!" Ручное пламя в камине согласно трещало.

Кэррадок сидел, пока прочие посетители не разошлись.

– Спасибо, леди Немайн, – сказал на прощание, – что спасла меня.

– Ты об этой глупой грамоте?!

– Не только. Меня там, у рощи, взяли в перекрестку два десятка луков. А не пять, как я сказал. Меня спасло чудо. Но я не хотел ни лгать, ни признать, что от страха забыл имя Пречистой Девы. Я помнил только тебя и молился тебе…

Отвесил поясной поклон и шагнул в ночь. Туда же мелькнула от окна неизвестная тень. Михаил Сикамб был прав – шила в мешке не утаишь. Особенно если живешь в трактире. Особенно, если на тебя собирает материалы церковный суд.

Ярмарка – это не только торг, но и веселье. Даже если на дворе проливной дождь. Сначала, конечно, желательно переделать дела. А лучше – совместить. Но хозяйственные хлопоты взвалил на себя муж. Анне оставалось развлекаться. И ожидать, пока понадобятся услуги знахарки. Первые два дня особой потребности в травнице не было: народ не успел отравиться, обожраться и упиться. Пока. Хирургические случаи отправлялись к мэтру Амвросию.

Но иногда и к мужу стоило заглянуть. Узнать, как дела, угостить вкусненьким. Заменить промокшее покрывало на сухое. И – нарваться на давешнюю сиду! Подросшую, задумчиво‑тихую. Удивительно не похожую на себя полумесячной давности. Только и узнала, что по жеребячьим ушам да оловянным блюдцам глаз.

– Ты, оказывается, муж нашей ведьмы! А воск у тебя, случаем, не противосидовский? – Улыбочка у нее тоже осталась прежней.

– Воск обычный, – пропела Анна, – вот только зачем он тебе? Для ворожбы аль для подобий? Или для письма? Или для свеч? Большая разница. Свечи у мужа есть готовые.

– Для канцелярских надобностей. Я разве тебя не предупреждала, чтобы ты мне не попадалась? А тут ни здравствуйте, ни извините, а вопросы рядком!

– Так ярмарка же! Что мне теперь, в город не ездить?!

Анна уперла руки в боки, приготовившись к хорошей сваре. Но сида хмыкнула неопределенно, сгребла несколько палочек воска – на милиарисий – и была такова.

– Она под церковным судом, – сообщил Анне муж, – потому не в настроении. Бенедиктинцы уже собирают свидетелей.

– Бедненькая… – У ведьмы проснулась профессиональная солидарность. – А на чем попалась?

– На сущей мелочи: стоявшая под воротами вражеская армия штаны намочила и ушла. Король, правда, варваров добил… А сиду за это в наш клан приняли. Дэффид удочерил.

Анна поняла – клан получил новую ведьму. Пусть с другой специализацией – но более сильную. Недаром со старой не посоветовались: а кто она теперь такая, чтобы лезть в дела старейшин клана? Травница, лучшая, да не единственная. Ведьма, да не самая сведущая и могучая. Пока – вторая. Ненадолго. Сида возьмет учениц – куда денется, коли в клан вошла. И быть Анне не первой, не второй, а так… Если бы можно было приткнуть к сиде в науку дочерей! Так не возьмет же.

Анна уткнулась в мужа и безнадежно зарыдала. Но когда тот начал гладить по голове – оттолкнула ничего не понявшего дурака! Становиться простой фермершей было рано. Клан предал Анну. Но сохранялась надежда на церковный суд.

На оставшееся время ярмарки Немайн засела в павиллионе Вилис‑Кэдманов – продавать страховки. Упорно брала только серебро. Или собственные расписки. Вскоре выяснилось, что за расписку Немайн можно купить больше, чем за серебряную монету. И что многие их принимают в качестве "страховки".

В результате воры полюбили их ничуть не меньше серебра. А воров на ярмарку приехало немало. Иные внаглую являлись за охранными грамотами – с распиской Немайн в качестве оплаты. Известно, фэйри считают лихих людей да грешников законной добычей. Особенно добрые. Нужно же им на ком‑то природную каверзность обтачивать. Как кошкам – когти.

– А откуда у тебя моя расписка, мил человек? – спрашивала Немайн. – Ежели я ее другому выдала?

– Мне ею за трех телочек заплатили.

И поди докажи, что врет! А многие и не врали. Немайн скрипела зубами, но меняла расписки на страховки. Воры ворами, но создать курс новой валюты казалось важнее, чем поймать одного‑двух злоумышленников. И тем более, ошибиться, бросив в застенок честного человека. Единственное, что удалось сделать, так это выдать несколько бумаг нового образца, выписанных не на предъявителя, а на имя заимодавца. На этих расписках было оставлено место для передаточных записей. Пользоваться такой бумагой мог только человек грамотный. Хотя бы на уровне нацарапать свое имя. О том, что грамотность спасает от карманных воров, к концу ярмарки знал весь город.

В результате цена золота немного упала – сказалось, что монеты вдруг получили пергаментного конкурента. Серебро устояло оттого, что страховки оплачивались только серебром и расписками. Дошло до того, что за серебряную марку давали уже не восьмую, а шестую часть золотой.

В выигрыше оказались те, кто приехал на торг с серебром, и те, кто в первые дни получил его в оплату. В том числе и в форме сидовых векселей. Их владельцы – особенно выкупившие векселя за золото – теперь соглашались менять их только по серебряному курсу. Так они выигрывали четверть цены векселя в золоте. Это было больше, чем стоила плата за пользование пергаментными "деньгами". А потому, не найдя серебра на размен, многие решили сохранить бумаги на руках и после ярмарки.

В особенном барыше оказались торговцы из единственного дружественного саксонского королевства, Мерсии. Воюющая и мобилизованная, Мерсия предлагала только дешевое сырье. И грубоватые копии франкских марок из серебра собственных рудников. Проба была даже получше, чем у монетных дворов майордомов, норовящих подложить друг другу свинью, постоянно портящих металл и недодающих вес. Брали эти монеты со всем удовольствием.

К вечеру третьего дня торгов один из саксов заявился вживе. Выглядел он истинным варваром: кожаные штаны, высокие сапоги на шнуровке, распахнутая – чтобы можно было видеть вышитую шелком льняную рубаху – куртка непристойно обильно отделана мехом. Клирик помотал головой, пытаясь прогнать камбрийские, византийские и ролевые предрассудки. Все‑таки круг общения накладывает ограничения. Сакс прибыл сухим путем, а для всадника его наряд более чем практичен. И выглядит брутально. Что на разбойничьих перевалах Камбрийских гор только полезно.

– Ты Немайн Шайло?

– Да. Что угодно любезному союзнику?

Сакса словно топором по голове огрели. Он тяжело плюхнулся на табурет.

– "Союзнику", – выдохнул он, – "союзнику"… Я уже и забыл, как это слово‑то звучит. Десять лет за нашими спинами сидите – и ни одного воина. Даже наемников. Сын Кадуаллона, говорят, дань Нортумбрии платит… Не важно! Слушай, бриттская богиня. Ты продаешь охранные грамоты, но подействуют ли они на красных курток, засевших на римской дороге?

Красными куртками называли злых фэйри. Тех, с которыми никогда не договоришься. По сказкам – такие предпочитали носить красное.

– Может, да, может, нет. Они мне не подданные. Но мое имя может напугать.

Сакс хмыкнул.

– Их имя Вотана не пугает. Лучше – продай мне твоих векселей.

– Ты знаешь это слово?

– Само собой. Я и в Италию хожу. Должен поздравить – идея принять облик базилиссы – верх ловкости! А потому я предпочту торговать с тобой, а не против тебя. Ты собираешься делать для Африки оружие? Отлично! Я могу продать железную руду. Однако есть проблема: руда разбойникам не нужна, но им вполне пригодятся деньги. Потому ты будешь платить моим караванам векселями. Которые они привезут в Мерсию. И потратят там на товары ваших торговцев. Конечно, это должны быть именные бумаги с передаточной записью.

– А если твоих приказчиков захватят вместе с грамотками? И заставят подписать передачу?

Сакс задумался.

– Разрешимо. Векселя будут выписаны на мое имя, на мое славное имя, не их клички. Дело приказчика – довезти бумаги до меня. А потом, когда я перепишу векселя на ваших купчишек, мне будет плевать на их дальнейшую судьбу.

– Хм. А ты товаром взять не захочешь?

– Так твой товар мне не слишком интересен. Шерсть в Мерсии и своя есть. Глиняная посуда – другое дело. Хорошие у вас гончары…

– Тогда выписывай тем, кто согласится, на их и мое имя. Чтобы требовалось две подписи. Моя – как подтверждение, что купец до Камбрии добрался.

– И брать ты за нее будешь…

– Буду. Никак не меньше пятидесятой части.

Сакс хохотнул.

– Оказывается, на чести и добром имени можно подзаработать! Слушай, если кто из наших будет у вас торговать, если захочет, может делать такие же письма на меня. Из расчета пятидесятой части, конечно…

Когда сакс вышел, животный запах меховой куртки еще долго стоял в воздухе. Но, так или иначе, дополнение золота и серебра пергаментом имело шанс распространиться еще на одно королевство, куда большее, чем Дивед. Мерсия представляла собой почти правильный квадрат, сторонами которого были три границы – с Камбрией, Нортумбрией и Уэссексом – и Северное море. Пусть и потрепанное долгой войной, но пока еще самое сильное из саксонских королевств. И наименее дикое. На бритта или уэльсца там смотрели как на потенциального раба, но не как на удобрение для почвы. При нужде и на союз шли, как пошли двадцать лет назад. Двадцать лет союза после двухсот лет резни – можно ли считать такие отношения дружественными? Но англы, обосновавшиеся в Нортумбрии, были хуже. Входя в населенную кельтами область, они не столько грабили и жгли, сколько убивали. Всех, от мала до велика. Так они очищали землю для собственных колонистов.

Крещение королей Нортумбрии на художества вояк никак не повлияло. В битве при Честере они спокойно перерезали две сотни священников, которые явились туда молиться за победу камбрийского оружия. А потом и все население города под корень.

Мерсийцы же оставались в прежней вере. И пока соблюдали условия союза, в одиночку таща тяжесть войны с Нортумбрией. Надолго ли их хватило, Клирик не помнил. Знал только, что Англию объединил Уэссекс. Который все эти годы спокойно и методично поглощал соседей помельче.

После визита сакса интересных разговоров не было. Пока вместо очередного кредитора или страхуемого к Немайн не заглянул Кейр.

– Ты не забыла, – спросил, – ты собиралась покупать северян? Ну так их выставили на торг. И корабль их тоже. Я понимаю, дело есть дело, а Дэффид будет стенать над каждым упущенным золотым. Но слово есть слово.

– Только руки вымою. Не выходить же на люди в чернильных пятнах?

– Угу. Давай кувшин, я солью. У тебя пальцы от писанины не ломит?

– Немного есть. Ничего, скоро натру мозоль, станет полегче.

– Скорее, сотрешь пальцы до волдырей. Пишешь, пишешь…

– Самой надоело… К следующей ярмарке нужно будет что‑то придумать. Работорговли в Кер‑Мирддине обычно не было. От нее настолько отвыкли за прошедшие от ухода легионов века, что рабов никто не спрашивал. И король додумался до гениального решения: продавать пленных вместе с их кораблем. О чем и сообщил тот из королевских рыцарей, которому не повезло, и пришлось заниматься в веселые ярмарочные дни торговым делом. И сидеть рядом с клеткой, в которой скучала пара северных варваров. Даже поговорить удавалось только с состоящим при клетке стражником.

Немайн корабль был не нужен. А потому она попросту ткнула пальцем в скальда и надменно сообщила:

– Он мой, потому что я плачу за него пятьдесят золотых.

– Твой. Корабль в придачу взять не хочешь?

– Он мне пока не нужен.

Скальд в клетке заржал в голос. Он уже неплохо понимал валлийский. Пятьдесят золотых были неплохой ценой – ценой головы свободного человека. И примерно столько стоил корабль! Взять корабль впридачу означало выставить пленника даже не рабом – пустым местом. Немайн отказалась, и скальд в результате получался не рабом и не отпущенником, а дружинником Немайн. Не куплен в рабство, а выкуплен из плена. Такой долг принято возвращать воинской службой.

Второй викинг немедленно оживился. Остаться воином, не стать рабом практически родиться второй раз. Сохранить уважение других, и прежде всего самого себя. Обрести шанс на достойное посмертие в Вальхалле. Заманчиво.

– Выкупи и меня! Буду верно служить пять лет.

Обычный срок для такого случая.

– А что ты умеешь делать?

– Топором махать.

– То есть воевать? Или лес валить?

– Создавать морских коней, рука Хель!

И еще возвышенно ругаться. Может, он и хульные стихи пишет? Впрочем, человек, умеющий строить корабли, полезен.

– Построить порт поможешь?

– А разницы нет. Часто старые кили служат частями порта. Ну что, согласна?

– Пятьдесят золотых, – сообщила Немайн рыцарю. Тот кивнул и сделал знак стражнику, чтобы отворил клетку. Норманны выбрались наружу.

– Ступайте в заезжий дом, – сказала им Немайн по‑саксонски. – Жить пока будете там.

Норманны с достоинством наклонили головы и вышли.

– Пятьдесят золотых! Но раб стоит меньше! Не больше пяти! – удивился Кейр. – Неужели ты все‑таки сида‑транжира?

– Пойми, мне не могут служить дешевые люди. И тем более – рабы. Я заплатила за них, как за свободных дружинников. Теперь они обязаны мне службой. И будут служить не из‑под палки, а из верности и чести.

– Много у этих варваров чести…

– Лучше ленивый работник, чем нож в спине. К тому же они будут мне должны.

Кейр пожал плечами. Он полагал, что варвар оттого и зовется варваром, что, заполучив денег в долг, старается пришибить кредитора. Однако непонятности оставались.

– Слушай, а откуда у тебя вообще такие деньги? То, что мы взяли за лен и шерсть, у Дэффида. Там много, но это деньги клана, семьи, и твое приданое, Дэффид на выкуп варваров бы не отдал.

– А это от охранных грамот, я уже почти тысячу выдала.

А еще навестила ухоронку, когда по холмам бегала. И именно поэтому королевские рыцари получили маленькие мешочки золота, а не большие серебра. Да и из той тысячи, что заработал клан, половина причиталась семье Дэффида. Сотню он занес в сундук в качестве приданого Немайн, и еще сотню отдал ей же – в оборот. Но это тоже было серебро, и даже меди немножко.

Глава 5

ЦЕРКОВНЫЙ СУД

Июль 1399 года ab Urbe condita

Ночь на последний день месяца, названного в честь божественного Юлия Цезаря, выдалась спокойной. Теплый дождь ласково выстукивал колыбельную о сланцевую черепицу крыш, и Эйлет благополучно позволила сну себя сморить. Никакое беспокойство за приемную сестру не грызло – не верилось, что с ушастым недоразумением может произойти что‑то плохое. Вообще. В принципе. И перебитая в бою рука ничего не меняла. Подсознанию не прикажешь. Вот кажется, что сида спит на соседней постели который год – и пусть память твердит, что до этого лета младшей в семье была Сиан, что толку? А неслышное, меленькое и частое дыхание не то, что убаюкивает – стоит ему прерваться или сбиться, как с постели подбрасывает, словно стрелу из лука. Но дождь сейчас громче…

Барабанный оркестр на крыше стих за полночь. И Эйлет настороженно приподнялась в постели.

– Ушастик, ты здесь? – В ответ тишина, а сида обычно сквозняки слышит.

Дождь, может, и утих, а тучи остались. Темно.

– Ладно. Притворяешься – будет тебе взбучка…

Эйлет встала, на ощупь двинулась по комнате. Не то чтобы детские шутки в характере сиды. Наоборот, сестра казалась очень взрослой. Иногда взрослее отца. Но именно взрослее, а не старше. Опытнее – но не умудреннее. Да и опыт у сиды странный. Вот как можно быть сразу и невозможной разумницей, и не от мира сего? Из‑за этой милой особенности от сиды можно ожидать всего. Ну почти всего. Родне и клану не навредит. Но выкинуть коленце, которое никому другому и в голову не придет – совершенно в ее вкусе. Например, когда на пятый день ярмарки Эйлет, которой пришлось помогать сестре в ее бесконечной писанине, едва не дошла до истерики, сида велела никого не пускать в контору и полчаса сидела с сестрой в обнимку. Потом пыталась пустить ей зайчик в глаз своим красным камешком. Не получилось. Зато начала разглядывать камею. Результат: мастер – резчик по дереву получил заказ на десять штампов с полным текстом охранной грамоты и еще на десять – с текстом заемного письма. Почему на десять, стало ясно, когда к концу ярмарки осталось по пять. Зачем понадобились печати "Предъявителю сего" и "Действительно только при наличии передаточной записи" – понятно сразу. А для чего "Не возражаю. Полыхаев." – нет. И почему именно этот маленький ненужный штампик вызвал бурю восторга и радость на три дня? При том, что сида им ни разу не прикоснулась к чернильной подушечке?

Так что затаить дыхание на минуту‑другую и посмотреть, как любящая сестра набивает шишки о мебель, с Немайн бы сталось. Вот только постель сиды оказалась пустой и холодной. А раз завтра церковный суд – ждать можно совершенно всего! Зажигать свечу – морока. По родному дому можно и ощупью. Конечно, под ноги всегда может подкатиться шелковинка, их‑то в доме целых три, а ходить они не любят, всегда бегают, но если двигаться медленно и осторожно…

Сразу за дверью Эйлет услышала странные тихие, незнакомые звуки. То ли предсмертный писк мышей, то ли звон разбитого вдали стекла. Эти стоны отрывисто возникали, и быстро тухли в ночной темноте. Откуда – непонятно! Стало неуютно – но интересно. Вдохновенное любопытство – прирожденный порок всех кельтов. Когда от ощущения новизны захватывает дух, перестаешь смотреть под ноги. И вместо открытия получается синяк. А вырвавшийся крик спугивает чудо. И остается только укутанная полумраком столовая. Пятно тени у арфы в углу. И тени разбегающихся по углам шелковинок. Все фэйри любят музыку. А тень у арфы вырастает, и раздается голос Немайн:

– Доброй ночи, сестра. Тоже не спится? И ведь знаю, что суд мне неопасен! В крайнем случае доставит некоторые неприятности. А вот заснуть не получается. Может, потому, что я хочу оправдания, а не того, что… неважно. Посидишь со мной?

– Я шелковинок распугала, – повинилась Эйлет, – которые тебя слушали. Они не обидятся?

Клирику захотелось заломить руки и закатить глаза. Ну не мог он примириться с обилием бытовых фэйри в доме Дэффида. Хотел бы повидать, пощупать или послушать – но зрение не располагало к ночным иллюзиям, слух при крайнем напряжении улавливал далекий храп Гвен, и ничего менее громкого. То, что для Эйлет хоть глаз выколи, серым глазам без белков представлялось романтическим полумраком. Не выжженные краски дня, не сочные оттенки позднего вечера и утра – приглушенная мягкость. Домашняя. Плюшевая. И сестра тоже преобразилась… И вовсе она не блондинка – по славянским меркам, конечно. Так, светло‑русая. По местным меркам – образованная умница. Вот про шелковинок знать хочет. И задает вопрос эксперту. Кому знать все о фэйри, если не сиде? И что должна эта сида говорить, если вообще не представляет, кто эти шелковинки такие. Образ, исходя из звучания и того, что им каждую ночь миску сливок ставят, на троих, получался такой – шестилапые гусеницы ласковой шерсти с мордочками котят. Лапки как руки, но волосатые. А вот бубаху достаточно молока. Но целый тазик на одного. Кстати, сливки и молоко из мисок куда‑то исчезают. Лизун на кухне довольствуется объедками – но и пользы от него чуть. На конюшне никто не живет – тамошние фэйри приходящие. Обитают в лесу, конюхам помогают за краюху хлеба. А на пивоварне до прошлого месяца, говорят, жило такое… Аж такое! Но как узнало, что Дэффид привел в дом сиду, так из пивоварни раздались тяжеленные вздохи – Немайн, разумеется, ходила на массаж и наблюдать выходки фэйри не могла – долго слышались ругательства, потом чудо‑юдо выпило на прощание полбочки пива и ушло насовсем. Топало при этом так, что земля тряслась. Приписали сие сиде. Бухгалтерия показала, что производительность пивоварни возросла на пятнадцать процентов по сравнению с прошлым годом, когда монстра присутствовала. В нечистоплотность своих работников Дэффид не верил. Говорил, его люди имеют право пробовать пиво и так. И даже захватить жбанчик домой. Но выпить столько они просто не в состоянии!

– Нет, что ты. Житейское дело. Думаешь, ты первая о них спотыкаешься?

Эйлет примерилась присесть.

– Не сюда, – торопливо вставил Клирик, – не сюда… Так, чтобы я тебя видела. Всю. Чтобы любовалась! Ты даже не понимаешь, какая ты сейчас красивая. У тебя волосы королевы Медб. Лучистые брови. Глаза – озера тьмы! И кожа белее льна.

А под этим льном ничего нет. И это не вызывало никакого отклика. Клирику стало грустно. И немного обидно. Вот ведь угораздило поселиться под одной крышей с шестью блондинками. В качестве рыжей!

– Это что, новое упражнение в меде рун? А про волосы королевы фей… Неужели правда?

– Правда. Золотые. Вот глаза не фиолетовые. Но золото с зеленью еще краше.

Немайн подошла, взяла руки Эйлет в свои, горячие. И смотрела – неотрывно – на руки. И что видела? Даже при том, что ночью ей светло? Что ногти пора соскоблить?

– Правда‑правда.

Ночью все кошки серы. И все фэйри, видимо, тоже – но сида стала другой. Низкий, хриплый голос – еще ниже, чем при переводе Книги.

Днесь Господь явил мне чудо,

Девы тонкий стан огранив,

Вот пред ней склонился разум,

Воли воле не оставив.

Плеск волн. Один из немногих приемов скальдической поэзии, которые удалось приспособить к валлийскому языку. Но и начальные, норвежские рифмы были. Сида это придумывает прямо сейчас? Или сочиняла тайком? Ей легко, ей записывать для памяти не надо.

В ней единой поместилось

Все величие вселенной.

Бровь ее переломилась

Бездной белых крыл над пеной!

Закончилась виса, рухнула строгая форма хрюнхента, сбилась на страстный язык камбрийских бардов, плеск мерных волн обратился штормом.

Пчел вино – ее дыханье,

Очи – мудрость древних рун!

Губы ласковы, как море!

Грудь – морских коней бурун!

Лишь когда каждое слово стало ударом в душу – сида замолчала. Голова вздернулась кверху, в глазах умирали светлячки. Эйлет на мгновение показалось, что вот сейчас Немайн ее поцелует. Как мужчина. Или превратится в парня – нет, уже превратилась, сейчас увезет далеко‑далеко, навсегда‑навсегда – к счастью. Но сида сделала несколько торопливых шагов назад.

– Вот так нас завоевывают мужчины, – сообщила тускло, – иные при этом ухитряются врать. Но я сказала правду. Могу присягнуть, как в суде, – тень ушей дернулась, – правду. Только правду. Всю правду. И если парень не может хотя бы повторить… не обязательно словами… гони в шею! Не справишься – помогу. Солжет – язык вырву.

Когда сида подняла взгляд, вместо огоньков страсти там теплилась сестринская любовь и проказливые чертики. Снова девочка, старшая младшая сестра… И до самого утра больше ничего. Кроме разве что арфы.

– Арфа… Это арфа?

– А что?

Эйлет еще в себя не пришла – а сида, как ни в чем ни бывало, возится с инструментом.

– Да уж скорее бубен… Арфа должна быть такой изогнутой. – Руки‑тени пытаются изобразить нечто женственное. – А это гроб. На боку, без крышки и донышка, со струнами, но гроб.

Или пианино. После того, как от него оторвали клавиши, педали, молоточки, и все такое. Клирик точно не знал, что. Но струны внутри были…

– Как вы на этом играете?

– Никак. Если мама не заставляет. Маме некогда. А у нас не получается! Даже у Эйры выходят только совсем простенькие мелодии.

Выяснилось, все не так плохо, как кажется. Хуже! Клирик видел перед собой второй по совершенству инструмент эпохи – за первым, органом, нужно ехать как минимум в Африку. К византийцам. А прославленная ирландская арфа… Ну не гроб. Это сгоряча. Ящик. Внутри щедро натянуты струны. Все. Желаете взять полутон? Прижимайте струну к деке рукой, другой играйте. Два полутона подряд? Или вовсе музыка в шотландском стиле? Из одних полутонов? Как хотите, так и успевайте. Ловчите. Изворачивайтесь. Иначе, ваш предел – корявый «Чижик‑Пыжик». Хотя… насчет одних полутонов – идея! Если все струны прижать разом… Чем‑нибудь. И привязать это что‑то…

Сида долго мучила арфу, перевела на нее свой посох и две рубашки – но звук изменился. Немайн придирчиво щипала струны – не играла мелодию, извлекала отдельные звуки и внимательно к ним прислушивалась.

Временами дергала две струны – по очереди, быстро. Иногда сливались в гармонии. Чаще противостояли в диссонансе. И сида принималась что‑то поправлять в своей конструкции.

Шелковинки притаились по углам. Эйлет их не видела, но знала – попрятались фэйри к утру, когда Немайн оставила арфу, и взялась за бумагу. А до того слушали. Тихо‑тихо. Не каждый день в доме играет музыка. И совсем никогда не играет для них – а ведь фэйри любят музыку больше всего на свете. Оказывается, не только молоком можно платить за доброту и помощь трудолюбивых шелковинок. То‑то последнее время в доме любая работа спорится, а недоделка завершается сама собой! Вон как сида их обхаживает. Но какие же непривычные звуки им нравятся!

У кельтских мальчишек, порок, именуемый любопытством, проявляется в крайней, совершенно неодолимой форме. Потому Тристан не спал. Несмотря на то, что выспаться перед длинным и интересным завтра стоило. Весь день, со звенящей комариной рани, он провел на ногах. Учитель, впрочем, встала раньше. Одевалась. Тристан не жалел об опоздании – все равно сестры не пустили бы. Главное, успел раньше стражников. Вместе с Глэдис и Дэффидом придирчиво рассматривал Немайн. Совсем не похожую на человека. Смазанные бараньим жиром волосы плотно прилегли к голове, фибула золотым клещом впилась в пелерину она отброшена за плечи – а значит, руки открыты. Левая – на перевязи. На Немайн два верхних платья – нижнее не влезло поверх повязки. Оттого видно подол рубашки – простой, белый, невышитый. Широкий правый рукав сцеплен булавкой – чтобы не оголять руку далее запястья, леди неприлично.

Сида нервничала. Старалась не показывать. Только поминутно прикладывала наружную сторону правой ладони к щеке. Как будто боялась, что кольцо со среднего пальца – алый камень зачем‑то замазан воском – вдруг исчезло. Вид у нее при этом становился нежный и удивительно беззащитный. Поймав взгляд Тристана, Учитель кривовато улыбнулась.

– Бывают пути, на которые встать легко, да потом цена дорогой окажется, – сообщила назидательно. – Вот и держишь на крайний случай. А соблазн‑то остается… Ничего. У хорошего барсука по три норы, в норе по три отнорка, у отнорка по трижды три выхода. Сколько всего?

Пришлось подумать.

– Восемьдесят один.

– Выходит, я плохой барсук. У меня меньше! А плохой барсук и в мешке может оказаться.

Эту забаву Тристан знал. Даже участвовать случалось. Когда гостил у родни в холмах. Барсуков фермеры ненавидели люто, как главных объедал. Мстили попавшимся люто. От жестокой игры‑казни пошли футбол, регби, поло и хоккей: "барсука в мешке" можно лупить как и чем угодно. Настоящим барсуком Тристану играть, не довелось, но и тряпичный сошел неплохо. Учителю Тристан такой судьбы не желал. С ней легко и весело. Не то чтобы сида стала последним светом в оконце – скорее наоборот, последней каплей. В чаше не гнева, а радости.

Немайн подперла здоровой рукой подбородок, взгляд уперся в узкое оконце. Тристан стал смотреть туда же. Пузырчатое стекло – валлийское, Немайн говорит, греки делают лучше – контуры людей превращало в бесформенные кляксы, и все‑таки отличить стражника от монаха надежда была. От того, кем окажется судебный пристав, зависело многое. Монах означал разбирательство по законам церкви. Стражник – юстинианов кодекс.

И вот торжественный и зловещий стук в ворота, медленно ползут в стороны створки… Стражник. Стражники. Пятно пурпурного пледа. Королевский рыцарь. Внутрь не входят, топчутся перед воротами. Дэффид уже во дворе… Он доволен и взволнован. Кажется, воскресают некоторые старые обычаи. Во всяком случае, легендарное правило, по которому всякий благородный человек, зашедший в заезжий дом, равен любому другому благородному человеку и не обязан никому ничем, рыцарь припомнил. Учитель медленно и осторожно, как будто по‑прежнему на высоких подошвах, вышла вслед за отцом.

– Леди Немайн верх Дэффид. Твой клан обещал, что ты явишься на церковный суд в последний день ярмарки. Срок пришел.

– Я готова, сэр.

До городских ворот римская дорога звенит под шпорами рыцаря, грохочут тяжелые подошвы стражников. Им‑то шпоры не положены, пехоте. Но подошвы у них тоже кожаные, не деревянные… Сколько же в Кер‑Миддине народу, оказывается! Стоят, смотрят. Ни особого сочувствия, ни злобы, ни опаски. Любопытство. Хотят слышать, как сида отбрешется. Учитель машинально сжимает в кулак здоровую руку. Все‑таки волнуется. А огоньки утреннего солнца прыгают по голове, просвечивают сквозь уши.

– Запомни, – говорит, – запомни. Люди – они люди, когда по одному. А когда вместе – они другое. Иногда – большее, часто – меньшее, но другое – всегда. Вот представь, что ты не идешь рядом со мной, а стоишь там, со всеми. Что ты чувствуешь? И как это отличается от твоего восприятия, когда ты идешь со мной?

Тристан замолчал, сосредоточился. Попытался представить себя – там, в толпе. А когда приготовил ответ каменная церковь, гордость города, уже нависла стрельчатым фасадом и распахнула массивные створки, приглашая в другой мир, такой же странный, как и загадочный мир сидов. Радостные лица ангелов и печальные – святых заливают витражным светом неф. А перед райским небом, вместо апостола Петра – фигура стражника.

– Молодой человек, сообразно юному возрасту, ты не можешь быть свидетелем.

Приходится смотреть в спину Учителя. Неделю назад Тристан придумал способ проникнуть внутрь. Достаточно объявить себя учеником сиды. Тот, кто учит, и тот, кто учится, отвечают наравне. Немайн вызнала. Запретила. И долго‑долго пересказывала историю ключника райских врат. О том, что отступить не всегда означает бросить, изменить. Иногда это единственный способ правильно исполнить долг. Даже трижды отрекшись от истины. Потом, годы спустя, Петр взойдет на крест. В ситуации, когда нужно стоять насмерть. Именно ему…

Тристан не единственный остался снаружи – формальный лабиллярный note 9 процесс не терпит широкой публичности. По человеку от гильдии, по человеку от клана, представитель короля – и хватит. И то скамьи забиты. Празднолюбопытствующие могут подождать снаружи. И избыток тяжело вооруженных родственников подсудимой – тоже… Да и не только родственников. Взять того же сэра Кэррадока: не только кольчугу напялил, чего обычно не делал, даже собираясь в бой, так еще помимо меча, булаву прицепил. И где ожидается сражение, в котором он может без меча остаться?

Северные варвары, поступившие на службу к Немайн, тоже приперлись. Разговор – как камни на жерновах мелют. Время от времени ржут лошадьми. Тот, что побородатее, Харальд, заприметил Тристана.

– Эй, – крикнул, – иди сюда, про морского змея расскажу. Как его убить.

В этом все норманны. Убить для них – правильное, достойное свершение. Касалось ли это чудовища или кого попроще. Учитель говорила, что на фоне англов норманны – вполне вменяемые люди. Только очень простые. Язычники. Их душа не интересует. А интересует пограбить. Пожрать. Выпить. И другое. Поскольку на слове «другое» сида запнулась и дернула ушами, Тристан понял соответственно. Не маленький. Впрочем, про змея было интересно. А про морские походы – еще интереснее. А уж про состязания бардов…

Выиграть в чужой стране норманн не надеялся. Не последний – и ладно. Опять же голос Эгиля совершенно никуда не годится, а большинство вис Харальд писал для двух голосов, с переплетением строк и рифм. И все‑таки северные размеры валлийцам приглянулись. Многие захотели научиться слагать висы. Это хорошо. Соперников не дружиннику богини бояться, а ценителей станет больше. Но подыскать напарника, который бы не поленился выучить норвежский ради новых размеров и приемов, стоило.

Тот бард Харальду глянулся. Завели разговор – на саксонском. Грубый язык – зато обоим знакомый. И, между делом, валлиец сообщил – лучших бардов в этом году в Кер‑Мирддине нет.

– Почему? – спросил Харальд. Не то, чтобы было интересно. Но всегда лучше знать. И скальду, и воину.

– Боятся, – сообщил новый знакомый, – в городе ж Немайн поселилась.

Харальд кивнул.

– А она одного из лучших на двадцать лет состарила, – сообщил знакомый. – Перепел он ее. Вот.

Харальд хмыкнул. Недоверчиво.

– Я сам его видел! И до, и после!

– Ты не знаешь богов своей страны, – сообщил Харальд, – Немайн вообще не поет. А жаль. Думаю, она замечательно спела бы мои висы. Я с ней говорил, она была бы согласна петь даже вторым голосом – но не может! А представь себе – виса, твоя виса, а потом сразу бой! Мед и кровь! Одобрит Один такую вису! Но не ваш Иисус. Потому она молчит. И да, она взяла меня в свою дружину. И если ты не только петь горазд, но и ловок с мечом и топором, я мог бы замолвить словечко за тебя… И вообще, поспрашивай горожан. Они видели. И слышали. Гадости он про нее пел, вот и поседел. Ему еще повезло! Могла же язык отсушить. Или руки. Да просто убить на поединке. Хульный нид – достойная причина.

Мальчишка слушал. Сперва смеялся. Потом посерьезнел.

– Ее могут и в этом обвинить.

Харальд отмахнулся. Суд над богиней казался ему бессмысленным балаганом.

– Я вот не понимаю, чего меня внутрь не пустили. Я свободный человек…

– Нет, – обрадовал его Тристан, – ты не свободный человек. Ты выше. Ты рыцарь Немайн. И, кстати, должен бы надеть ее цвета. Хочешь, я сбегаю за пледом к Дэффиду?

Одной из самых колоритных фигур, не попавших в свидетели, была признанная ведьма Вилис‑Кэдманов. Непривычно растрепанная, непривычно белокурая – то ли отмыла волосы, то ли окрасила чем другим, не луком – никак не могла найти себе места, вышагивала из стороны в сторону. Люди смотрели с сочувствием. Пусть ведьма сиду недолюбливает, но чует: как с одной поступят, то другой ожидать вскоре. Всем ведь известно, что колдовство Анны сидовской природы.

Эта глупая повязанность со злейшей конкуренткой стоила Анне не одной бессонной ночи. Но если умная женщина желает найти решение – найдет. Даже если ответа у задачи нет. Теперь оставалось ждать. Замысел должен сработать. Время от времени Анне приходило в голову, что лучше бы сделать все не тихо, а в лоб, лицом к лицу. И черт с ней, с двойной угрозой – со стороны церкви и со стороны сиды. Зато не пришлось бы мотаться перед храмом, да ногти грызть от волнения…

Тени иссыхали, но прохладный ветер отгонял зной. Пришла Альма с узелком.

– Пропустите, – сказала стражникам, – у меня там родители в свидетелях. Оба. Папа как врач, а мама просто очень важный и хороший человек. А важным и хорошим людям нужно кушать.

– Нельзя, – сказал стражник, – иначе процесс придется остановить.

– Нужно. У папы желудок больной. Он сам говорил.

Анна улыбнулась. Многие улыбнулись. Это было главное – не скрываться, не высовываться. Отвыкла, отвыкла. Да никогда и не была как все. С пеленок знала, что ведьма. Вот теперь и приходится все делать так – чтобы само собой, чтобы без притворства. Именно для этого нужен ребенок… Если бы Тристан не сбежал к Немайн, если бы Бриана не принялась за обход пациентов – Анна не посмела бы обронить невзначай пару слов, так чтобы Альма услышала. Могло не сработать. Но – получилось. И оставалась надежда на долгий, на выворот души, разговор с епископом Теодором. После которого ирландец признал Анну не совсем пропащей.

Из дверей осторожно выглянул другой стражник.

– Спертый там внутри воздух, – сообщил, – так что сэр Таред отпустил меня продышаться на минутку. А я и говорить‑то не умею. Одно скажу – если протоколист пишет это не дословно, а казенно – гореть ему в аду. Сида наша, конечно, подарочек еще тот. Но римский епископ… Кремень человек! В общем – свидетели выйдут – их и мучайте, а я говорить не мастак. Больной желудок, говоришь? Ну ладно. Переживет сицилиец, если при нем твои родители пожуют. Заходи. А мене пора обратно на пост.

Ну вот, началось. А чем закончится?

Когда Клирик вступил в витражные лучи, пришло ощущение, что сон не ушел до конца, и все вот это происходит хотя и с ним, но не совсем на самом деле. Стало легко и радостно, как будто он играл в очень хорошую ролевую игру. Что попишешь – любил он романскую и готическую архитектуру. Еще с политеха. А дневную церковь глазами сиды еще не видел. Яркий дневной свет, из‑за которого на улице приходилось даже брови насупливать, который через веки пробивался яростной красной пеленой, пройдя сквозь цветное и самую малость мутноватое стекло стал ощутимо мягким и нежным. Об этот свет хотелось ласкать глаза, как кожу о соболий мех.

Епископ Теодор оказался одним из свидетелей. Под которыми в юстиниановом кодексе понимались не только те, кого собирались опросить, но и достойные уважения люди, которые должны подтвердить, что суд проведен в честно и правильно. Разумная мера во времена, когда и одного грамотного человека на сотню найти нелегко. Он заметил блаженное состояние Немайн одним из первых. Прищурился, словно пытался рассмотреть что‑то выше ее головы. Остальные просто любовались. Казалось, ангельская природа сиды вот‑вот окончательно вырвется наружу. И неприятное разбирательство станет нелепым и ненужным…

– Такого уродства я еще не видел!

Клирик опустил взгляд с хрустальных высей райского небосвода. Рядом галкой суетился человечек с бровями домиком и быстрыми птичьими глазками. Окончательно сходство с птицей придавали огромные ярко‑красные ступни в грубых сандалиях. С утра было холодно. Но даже на этого гуся приходилось смотреть снизу вверх! Епископ Теодор шумно и возмущенно выдохнул. Римлянин – который оказался сицилийским греком – зачем‑то позволил одному из своих грачей сломать ситуацию. Свет на лице сиды погас. Лицо судьи оставалось каменным. Впрочем, на любой камень найдется резчик, и даже алмаз точат другим алмазом. Немайн на глазах превращалась в кусок мрамора… Нет, даже льда!

– Прошу занести факт беспочвенного оскорбления подсудимой служителем суда в протокол, – словно скрип сжимаемых перед вскрытием реки льдин. Разумеется, по‑латински. Камень разлепил губы в ответ.

– Брат Фома всего лишь констатирует факт и выражает изумление.

– Извольте занести. Делопроизводство при судебном заседании, к сведению высокого суда, является не колдовским ритуалом, но средством обеспечения справедливости. И ведется для того, чтобы, после должного рассмотрения бумаг, неправедный судья подвергся каре. Я настаиваю на том, чтобы в бумагах суда было отмечено, что, по меркам моего народа, я не имею физических недостатков, достойных упоминания. Беспочвенное оскорбление подсудимой – отличное начало поиска справедливости, не правда ли? Также, высокий суд, я желаю объявить, что я та, кого вы ждете. Доброго дня и здоровья желать не буду, на первое не надеюсь, второе меня сейчас не заботит. Кстати вот.

Если свидетели на скамьях, переставленных вдоль нефа, боком ко входу, то суд устроился перед алтарем. Длинный стол. За ним несколько бенедиктинцев. Орден приветствует коллегии. Все черны, как вороны… Только плечи епископа охватывает белый – дорогой – плащ, на плаще горят крестообразные вышивки. Именно так Камлин описывал папский паллиум. На голове круглая шапочка, вроде тюбетейки. Епископ Дионисий. Ранее Мессинский, теперь уже Пемброукский. На Теодора не похож. Жердина в рясе. То ли аскет, то ли порода такая. Похоже, аристократ. У простонародья на Сицилии классического профиля быть уже не должно. А этого хоть под стены Илиона отправляй. Вот перед ним и легла золотая номисма. Из собственного запаса, с профилем Юстиниана‑законника. С намеком, так сказать.

– Это, надо полагать, судебный взнос со стороны обвиняемой? – Дионисий бесцеремонно разглядывал стоящее перед ним существо. Уши, позвонки, пальцы… Все, что описано в отчете восхищенного врача. Плоть! Лоб – дорийская колонна. Взгляд… Показалось или глаза – огромные, чуть усталые, чуть настороженные – старше тела? Не вечные, ангельские. Взрослые. – Но взнос полагается платить при рассмотрении дел, стоящих более двухсот солидов.

– Моя жизнь дороже.

На сдвинутых к боковым стенам нефа скамьях, где сидели свидетели, возникло некоторое оживление. Обсуждают цену? Двести солидов – вира больше, чем за «свободного» человека. То есть фермера, подлежащего призыву в ополчение. Уже простой горожанин, принятый не только кланом, но и коммуной, дороже. Мастер – иной разговор. Рыцарь – тем более.

– Кодекс Юстиниана не признает денежной оценки человеческой жизни.

– Но это не означает, что она дешева.

– Спасителя Иуда продал всего за тридцать милиарисиев. Ты считаешь себя дороже?

Епископ Теодор поморщился. Дионисий играл. Играл не то, чтобы грязно – некрасиво. Сказал бы это франкам! Тюкнули бы по темечку и скинулись на виру… За епископов вира большая. Но большой, богатый и знатный род – потянет.

– Для Иуды? – подсудимая хихикнула. – Для Иуды, полагаю, я и обола медного не стою. Но я ожидала, что приду на суд епископа, а не прокуратора. Честно говоря, не готова я к мученичеству. Кстати, протокол ведут? Я за что деньги плачу, в конце‑то концов?!

– Успокойся, дочь моя, хотя процесс еще не начат, невежливое восклицание брата Фомы и наша дискуссия о необходимости внесения платы за процесс будут занесены в бумаги должным образом. Для начала тебя надо привести к присяге.

– Ну спор‑то ты устроил. И я должна услышать формулу обвинения прежде, чем принесу присягу.

– Обвинения несут характер подозрений.

– И я должна доказывать, что подозрения необоснованны? А почему не наоборот?

– Настоящий суд не исходит из презумпций. Его цель – установление истины.

Клирик рассматривал епископскую наградную регалию. Знак особого благоволения Папы. Человек, которому выпала миссия на край света, шанс подчинить еще одну христианскую страну власти Рима. Христианскую! Пусть и верующую чуть иначе. Так что, если текущая политика римской курии вменяема, в Уэльс приехал не фанатик, такие в охотку отправляются к язычникам, а политик. Очень сильно невыспавшийся политик. Несмотря на ночной дождь за окном. Или круги под глазами у него еще от морского путешествия?

– Итак, вернемся к присяге. Ты крещена? У тебя есть христианское имя?

– Я крещена. Христианское имя у меня есть, но я не хотела бы его сообщать.

– Ты опасаешься волшбы?

– Я опасаюсь ввести суд в заблуждение. Я известна именно как Немайн, и будет разумно, если в бумагах суда я буду проходить именно как Немайн. Христианское же имя ничего не скажет тем, кто будет их разбирать.

– Относишься ли ты к роду человеческому?

Иные свидетели заулыбались. Для них дело решилось. Старые боги, демоны ли, ангелы ли, не подлежат человеческому суду.

– Полагаю, что да. Хотя тело у меня по меркам большинства людей странное.

Улыбки погасли. Епископ потер лоб. Подсудимая ведет себя спокойно, уравновешенно. Впечатления одержимой не производит. Большинство колдунов и ведьм в практике Дионисия всего лишь принимали насланные нечистой силой видения за реальность. Остальные стали жертвами оговора или потихоньку шарлатанствовали.

– Суд уже получил подробную справку о том, что представляет собой твое тело. Поскольку свидетели уже приведены к присяге, я хотел бы услышать от достопочтенного мэтра Амвросия, является ли Немайн, дочь Дэффида, человеком с медицинской точки зрения.

Мэтр Амвросий встал. Помял руками сумку с инструментами.

– Вот так, под присягой, я не могу. То есть могу подтвердить, что Немайн относится к народу холмов, также именуемых потомками Дон. Они отличаются от всего, что я видел за мою практику. И по Платону выходят людьми – без перьев, двуногие, и ногти плоские… Но я подозревал и подозреваю, что они не совсем люди. Или совсем не люди. Впрочем, доказать, а значит и присягнуть, не могу.

Начал речь, чуть не заикаясь, но завершил твердо и уверенно.

– Благодарю, мэтр. В таком случае, суд будет опираться на опыт церкви. Известны случаи крещения существ, подобных подсудимой, и даже более странных. Все они согласились со своей принадлежностью к человеческому роду…

Представление стороны обвинения. Брат Марк – а Клирик и не сомневался. Причем поставили обвинителя спиной к свидетелям, а ее – лицом. И пары стражников по бокам у монаха не стояло. Присяга. Рожа у Марка странно кислая. Может, из‑за золотого, который за него внес викарий. Бенедиктинцам‑то золота и касаться нельзя. Только когда оглашал позицию обвинения, разгладился. Позиция агрессивная, но не сильная: колдовство во вред людям, просто колдовство, изготовление и продажа амулетов. Позицию защиты взялся излагать – сюрприз! – викарий. Заместитель епископа. И все эти пункты попросту отмел.

Прения, свидетели. Клирик пытался работать по заранее продуманной схеме – вносить протесты, требовать записи, подвергать свидетелей долгому нудному опросу. Затягивать дело, пока не прояснится – чего же хочет судья.

Судья желал странного. После всех изначальных подковырок процесс быстро и легко шел в одни ворота – в ворота обвинения. Седина барда – испуг. Страховки – охранное письмо, не амулет. Демонов – не вызывала. Даже Гвина ап Лудда. Который и не демон вовсе.

Все обстояло хорошо. Пока в церковный неф, ставший залом суда, не ворвалась Альма. Поначалу тихо, прижимая к себе узелок, прокралась к родителям. Епископ Дионисий заметил – девочка удивительно похожа на "обитательницу холмов". Только уши нормальные. Вывалила перед ними небольшую гору снеди. После чего подошла к подсудимой и сунула узелок ей. Стража отвернулась.

– Я столько не съем, – улыбнулась Немайн, заглядывая внутрь, – тут вкусностей мне на неделю. Может быть, мне кто‑нибудь поможет со всем этим управиться?

Клирик надеялся, что явление Альмы обойдется тихо. Еще плохо ее изучил. Зато отец с матерью уже не знали, что делать. То ли под скамьи прятаться. То ли хватать дочь в охапку и бежать, куда глаза глядят…

– Ты, главное, с этими не делись, – Альма ткнула в охрану по бокам сиды, – свидетели могут сказать правду. И судья может судить по справедливости. А эти – конченые.

– Это еще почему? – не выдержал один из стражников.

– Отсиделись за спиной Майни, потом копья ей в спину уперли, а спрашивают… Ну и ладно, вы уж и не совсем живые‑то. Святая Бригита вам еще отплатит!

– А и не Бригита, найдется кому, – возгласил утробный голос из зала. Кое‑кто из свидетелей хорошо освоил чревовещание. Стража совсем повесила носы. Альма уже стояла перед рыцарем.

– А тебе не стыдно? Ладно, в том что спасла город – и меня! – сида не признается. Но уж от предместья‑то не открутится. А у тебя, Таред, там зазноба. И, кстати, не одна!

– Одна, – возмутился рыцарь.

– А которая? – уточнила Альма. – Темненькая такая, еще, как фэйри, в зеленом платье ходит? Или белобрысая с веснушками? Давай выбирай, раз одна.

– Я… Мне…

Клирик без удовольствия пронаблюдал, как человек, честно исполняющий вассальный долг, завис, как устаревший компьютер.

– А ты, судья, осторожнее, – пригрозила Альма епископу, – мучителей праведников ожидает ад.

– А Немайн праведница? – уточнил тот.

– Она меня спасла, – тихонько ответила Альма. – Не город. Город что, город – вещь… Меня. И его вон. И ее…

Девочка начала обходить свидетелей, старательно шарахаясь при этом от стражи.

– Насчет города она не признается, скромничает, – бормотала почти под нос, цепляла свидетелей за руки и заглядывала в лицо: – но вот у тебя ж доля в пивном заводике? А если б его зажгли? А ты – куда ты бы пиво пить ходил, если не в "Голову"?

Епископ Дионисий старательно удерживал мускулы лица от раздраженной гримасы. Кто‑то откровенно использовал ребенка, справедливо ожидая, что монах‑епископ не очень‑то умеет обращаться с детьми. Чего добивался, помимо очень неприятной сцены и измотанных нервов судьи – непонятно. Зато девочка себя накручивает, уже почти в истерике.

– Альма!

Девочка оглянулась на подсудимую.

– Послушай меня внимательно. Ты говоришь, я тебя спасла. У меня есть к тебе просьба. Выполнишь?

– Выполню.

– Найди своего брата Тристана. И попроси его пересказать тебе историю апостола Петра. Если вспомнит, слово в слово.

– Но…

– Ты принесла сюда еду родителям и мне? Спасибо, съем все, что влезет, и папа с мамой твои тоже. А теперь помоги мне еще немного: поговори с Тристаном. Очень мне поможешь. Больше, чем оставшись здесь.

– Правда?

– Сиды не врут, забыла? Если брат плохо расскажет, я потом сама объясню. Хорошо?

– Хорошо.

Как обращаются с детьми в нервном состоянии, Клирик не знал. Но за время общения с Тристаном и младшими из старших сестер успел уяснить: вести себя как со взрослыми, без сюсюканья – лучший выход. Ну разве, слова подобрать попроще – так это и со взрослыми полезно.

Когда Альма, оглядываясь на каждом шаге, вышла, Немайн тяжело вздохнула. Оглянулась. И, как стояла между двух стражей, села на пол по‑турецки.

– Прошу прощения у высокого суда, но мне нужно восстановить силы после этой неприятной сцены. Поскольку тут остались только взрослые, смело могу сказать, что иногда общение с детьми сильно утомляет. – Тяжелый вздох. – Почтенный викарий, раз уж ты представляешь мою сторону я настаиваю, чтобы ты помог мне уничтожить все вот это роскошество. У моего народа есть поговорка: война войной, обед обедом. Также, поскольку заседание не прерывается, я настаиваю на подробном протоколировании моей трапезы. Со всеми необходимыми комментариями и уточнениями.

Судья с утра не ел. Отчасти – из аскетизма, отчасти – из аристократических привычек. Это у простонародья завтрак – главная и самая плотная трапеза. Сильные мира сего ждут ужина. А Немайн, быстренько уплетя лепешку фруктового хлеба, начала потчевать викария. Под запись. Писец бумаги слюной закапал. Епископу пришлось сглатывать. Ушастая заметила.

– Высокий суд, не желаете по вишневой лепешке на нос? Под протокол, но без каких либо обычных обязательств, касающихся совместного преломления хлеба. Извиняюсь, что не предложила раньше. Но до десерта по вам не было заметно.

Епископу захотелось засудить рыжую. Даже не как колдунью – как поджигательницу. Чтоб на костер. Чтоб едкий дым в глотку, чтоб огонь пятки лизал. Чтоб покричала. Чтоб жареным несло… Как от ее кулебяк. Потому что либо издевалась, либо понятия не имела, что обычай оттого и обычай, что не признает легальных исключений. И засудивший ту, с кем хлеб преломил, у живущих обычаем народов – не человек, бешеная собака. Все равно – уговаривались о чем‑то перед трапезой или нет. О да, она здесь тоже чужачка. Но какая? То есть откуда? Если издевается – откуда угодно. Но только одна страна в Ойкумене ставит писаный закон и легальную процедуру выше обычая. А еще – у нее отличная латынь…

– Спасибо, но я не люблю создавать исключений. – Дионисий перешел на греческий.

– Твой выбор, преосвященный. – И этот язык у нее безупречен… Больше похож на древний, эпохи Солона и Еврипида, чем на народный говор городов Великой Греции.

Викарий дожевал. Заседание покатилось своим чередом. Странным, ведущим к оправданию, чередом. Свидетели хором подчеркивали правильность и добропорядочность Немайн после крещения. И, что особенно странно, до. Епископ Теодор, как предыдущий духовный наставник области, отозвался о подсудимой не то, что лестно – панегирично. Особо упирая при этом на то, что сида поначалу хотела принять монашеский постриг. Но именно он, епископ, счел, что ей полезно будет получше узнать жизнь мирских христиан, прежде чем от нее отказываться. Королевский филид закатил поэму из фрагментов нескольких эпосов. Сокращение текстов – страшная вещь. В результате получалось, что Немайн склонялась к христианству уже давно. Кровавые жертвоприношения и сотни отрезанных голов при этом куда‑то задевались. Судья выслушивал эти речи весьма благосклонно. Получалось, отказался от лепешки из принципа. С грека‑законника может статься и не такое.

Наконец дошло дело до боя у ворот. Вот его рассмотрели подробно. И именно здесь Клирик впервые ощутил пристрастное давление судьи. В очень странном направлении.

– Призывала ли ты помощь Господа нашего, когда отвращала варваров?

– Забыла. – Клирик продолжал тянуть и запутывать.

– Забыла призвать помощь или забыла, призывала ли?

– Я намеревалась сотворить молитву, но от растерянности и испуга не сделала этого.

– Вспоминала ли ты имя кого‑то из святых?

Клирик только хотел упомянуть святую Бригиту, как в голове щелкнуло. Инквизиция! Применение священных предметов и текстов в чародейских целях приравнивалось в пятнадцатом – семнадцатом веках к сатанизму и каралось смертью. Там костром, здесь, видимо, мечом. Значит вот она, игра судьи? Ох, одно признание уже есть! Но намерение, по Юстиниану не есть действие. Смертью не грозит. А штраф, порку и даже изгнание из города можно пережить. Клан не отречется.

– Нет.

Легкая тень на лице епископа. Показалось?

– Даже своего святого‑покровителя?

– Нет.

Тень гуще.

– Творила ли крестное знамение? Вспомнила ли Символ веры? Молитву Господню?

– Нет. Нет. Нет.

Епископ уже просто черен. Сидит, молчит, вопросов не задает. Шепчется с викарием.

– Вмешательство Господа нашего возможно и без призыва сил его, – задумчиво и негромко, словно самому себе, смакуя каждое слово, говорит он. И встает.

Звучат первые слова обычной, по кодексу, заключительной формулы. А вслед за ними… Напряженно ожидающий развязки неф онемел, когда подсудимая подпрыгнула, чтобы топнуть обеими ногами. И, пока не прозвучало окончательное слово, закричала, мешая латынь с валлийским:

– Стойте! Это не так! Я не сделала ничего, что хоть на йоту выше моих собственных сил! Я могу это доказать! Я хочу это доказать! И я докажу это! – и уже тише: – Ну почему вы не спросили меня прямо, высокий суд? Теперь извольте выглядеть идиотами! И присягу с меня могли бы не брать. Я сида, а сиды не лгут!

По крайней мере впрямую.

И фаворит Папы бессильно плюхается обратно в кресло. Хохочет лошадью со свидетельских скамей отец Теодор. Аж слезы брызжут. Гордо улыбается Лорн ап Данхэм. Выпрямился, аж пару вершков роста прибавил. Лихо крутит ус сэр Эдгар. Дэффид обнимает Глэдис и шепчет что‑то на ухо. Мэтр Амвросий как вскочил на ноги сам, так и брови взлетели под тронутую седыми нитями челку. Руки викария разошлись в стороны, на лице застыло недоуменное выражение, как у ребенка, лишенного любимой игрушки, но еще не решившего, что пора плакать. А по ногам сиды хвостом тигра бьют, никак не успокоятся, три тяжелых подола, так и не успевшие заскочить под носок или каблук…

И вот широкие двери распахнуты. Перед людьми стражник в накидке королевского глашатая. В городе его луженую глотку знали хорошо.

– Высокий суд Дионисия, епископа Пемброукского, использовав с позволения Гулидиена, могущественного короля всего Диведа, для разрешения дела кодекс Юстиниана, как то достойно христианам в вопросах, касающихся дел и церкви, и мира, вынес заключение по делу благородной девицы Немайн Шайло верх Дэффид…

Само признание благочестивого прозвища означало не слишком дурной исход для сиды.

– … собственным ее признанием без принуждения установлено, что благородная девица Немайн, дочь Дэффида, сына Ллиувеллина, происходящая из народа холмов, использовала некую особую силу. Для окончательного установления природы которой…

"Мы направляем запрос в Рим", – продолжила мысленно Анна.

– … этой ночью упомянутой Немайн предстоит пройти испытание.

Сначала показалось – не случилось ничего страшного. Тем более, все шло как при успехе: из дверей – без охраны – вышла Немайн, дружески беседовали два епископа. Но вот свидетели настороженные и пасмурные. А ирландец направился сразу к Анне:

– Дочь моя, ты приняла желаемое за действительное. Мы все приняли желаемое за действительное. Чуда не было. Всего лишь нечто странное. Осталось только узнать, что именно. А сида – хорошая девочка. Очень. Хотя и совершенно ничего не смыслит в церковных делах.

Вот тогда ведьме захотелось взвыть. Как она старалась – работала по‑черному, без трав, отваров и заговоров, одними намеками, слухами, иногда помогая правильным людям завести правильный разговор. Все ради того, чтобы обеспечить свое положение и положение своих детей. А сида… Стоит себе, что‑то обсуждает с лекаревыми отпрысками. Мальчишка сияет, как второе солнышко, и подпрыгивает от нетерпения. Альма застенчиво улыбается. Глаза бы не смотрели… Но вот ушастая закончила разговор. И направляется прямо к ней. Хочет поговорить с Теодором? Нет, епископу только кланяется. А говорить будет с ней, с Анной!

Вегеций, при всех недостатках, оказался практически полезным чтением. Кер‑Мирддин был построен во времена, когда римская инженерная школа не совсем ушла в небытие. И школа эта предписывала создание в крепости скрытого выхода вблизи реки. А то, что дышала на ладан, давало изрядную надежду, что выход окажется книжно‑типовым. Так и получилось. Продолбленный в песчанике ход не был даже замаскирован. Хотя, зная, где искать, Немайн его все равно бы обнаружила. А тут ржавая железная решетка. Все на виду. Видимо, последние переоборудования укреплений пришлись на вовсе темные времена. Те самые, когда света разума уже нет, а варварская сноровка еще не воспиталась.

Очень пригодилось ночное зрение. Дорога отлилась в памяти при свете дня – ночью казалась краше, но узнавалась легко. Чуть‑чуть мешали отблески факелов из‑за спины – но во всей немаленькой процессии, шагавшей вслед за Немайн, эльфийских глаз не водилось. Не разбивать же ноги добрым людям в кромешной мгле о камни и корни! То, что в ночной атаке главное – скрытность, проблема сиды.

Судебный эксперимент начался. Приводить новых викингов горожане сочли нецелесообразным. Речь изначально зашла о королевских рыцарях, но тут встрял Лорн и в качестве вражеского войска предложил подростков. Тех, кому еще рано состоять в ополчении. Как раз набралось четыре десятка. Тех, кого матери отпустили. Армию возглавил Тристан. Которому охотно подчинились парни на два‑три года старше, и две младшие старшие сестры сиды… Клирик подумал‑подумал и поступил точно так же. Торжественно провозгласил ученика ярлом и на одном колене присягнул этой ночью быть проводником и советником.

Зато теперь чувствовал себя сущим гаммельнским крысоловом – но таков уж вышел уговор: город честно поднимает перед ночным штурмом на стены ополчение. А врагов изображает вот эта веселая команда Тристана. Все равно биться всерьез никто не намерен. А в качестве фишек в тактической игре сойдут и дети. Заодно развлекутся: завтра Лугнасад. Анну Клирик зазвал для очистки совести. В качестве лекарки. Не рискнул выводить большую группу детей без медицинской помощи. Ведьма откручиваться не стала. Посмотреть на сиду в действии, да еще под гарантию безопасности, – полезно и интересно.

Шесть стражников с белыми повязками на рукавах – посредники. Их дело – сопровождать «викингов» да определять исход стычек при встрече с защитниками города. Католический епископ – эксперт в области сверхъестественного. Он же главный зритель. Теодор в фарсе участвовать не захотел. Зато коменданта порадовал, напомнил, что для сиды ходить сквозь камень и землю столь же естественно, как для птицы летать, а для рыбы – дышать водой. Поэтому любая попытка держать стены поверху обречена. Еще с отрядом шел оснащенный белой повязкой Харальд – как эксперт по северным варварам. Вот прямо сейчас подробно объясняет ребятне, почему норманны не полезли в город ночью: рискованно. Когда кровь не понарошку, да без сиды. Ночь – штука подлая. Ночью решает случай. Днем – сила и доблесть. Ну кто же знал, что в гарнизоне целая богиня?

Вот и пришли. Приметная желтоватая скала, перевитая плющом. Внизу подмигивает холодными блестками река. Немайн видела вход в подземелье уже не в первый раз, но уши все равно дернулись. Будь во главе норманнов более образованный человек… Да оно так и будет – столетия спустя, после Гастингса. Вильгельм Бастард снесет укрепления саксов – вместе с защитниками – и поставит замки совсем другого типа. А потом займется здешними жителями. И старые римские стены его тоже не остановят.

За плечом кашлянул Дионисий. Немайн потрясла холодные, шелушащиеся окалиной прутья. Шатаются, но не поддаются. Стражники рванулись на помощь. Немайн раскинула руки, прикрыв решетку собой.

– Чистота опыта, – сказала, – превыше всего.

Город падет. И никаких пушек или катапульт. Правда, одна высокая технология все же есть – Немайн вшила в рясу карманы. Насколько красиво получилось – вопрос второй. Главное – удобно. Сейчас в кармане лежит кошмарное устройство из выданных Сущностью. Но его время не пришло. Войско, а главное – его вождь, должны попробовать борьбу и победу на зуб.

– Ярл Тристан, дело за тобой. Этот подземный ход заканчивается в центре Кер‑Мирддина.

Тристан изучил препятствие. Потом – рыжие от ржавчины руки.

– Последние прутья сидят крепче. Видимо, склон их прикрывал от дождей. Еще – потом их надо отдать мэтру Лорну. Это железо хорошо соржавело!

Камбрийцы верили, что сохранившаяся часть хорошо соржавевшей вещи выше качеством, чем свежее железо. И были в чем‑то правы. Могли же встречаться неоднородности состава, какие‑то полезные примеси. Лорн, например, специально зарывал железные бруски в землю на несколько месяцев. И брал за оружие из проверенного ржой металла куда дороже. Поговаривали, что у него и на несколько лет закладки есть.

– Вырвать сможешь? – поинтересовался Харальд. – Я ж тут для того и есть. Чтобы доказывать, что может взрослый воин. Настоящий воин.

– Один нет. А вместе… Леди Немайн, ты веревку для этого прихватила?

– И для этого тоже. Держи.

– Тогда затруднение не сложней гнилого зуба. Отец таким и не занимается, к цирюльнику отсылает. – Тристан затянул на одном из прутьев узел. – Ну что, викинги, вырвем зуб?

Викинги‑недоросли охотно ухватились за веревку. Хорошая штука – лен. Прут выскочил легко – не случилось даже кучи‑малы, все устояли на ногах.

Харальд расплылся в улыбке:

– Я бы вырвал эту прутину пальцем. Но хорошая ребятня. Стайная. Волчата!

Второй прут пошел так же легко. Третий потребовал за себя виру – падение на спины и кучу‑малу. Трогать четвертый смысла не имело: проход получился достаточно широкий.

– И пала стена до основания своего, – продекламировала Немайн, имея в виду Иерихон. Заучивание Библии наизусть не прошло даром. – Варварское войско, за мной сразу не лезьте! Сперва покажу проход епископу. Ну и с факелом пусть будет кто‑нибудь.

Строили римляне на совесть, не пожалев каменной кладки. Внутри хода сухо, прохладно – и очень темно. Светлая эльфийка все‑таки не драу, в полной темноте ничего не различит. Лезть же в древнюю темноту на ощупь – не самое благоразумное поведение. Клирик представил себе реакцию камбрийцев на чернокожую и серебряноволосую девушку. Во‑первых, безусловно, злая нечисть. Во‑вторых, прототип, шотландские трау, размножаются, исключительно похищая себе жен с поверхности. Девочки у них не рождается никогда. Увидев такую непонятку, камбрийцы бы, возможно, и не пристукнули ее сразу. Но связываться поостереглись точно. А ведь поначалу он видел свою аватару именно драу. Помешала общая злобность расы. Добрый или нейтральный темный эльф – настолько редкое исключение, что отыгрывать его – дурной тон. А втираться в душу напарнице в шкуре противной злючки немного трудновато!

Похихикивая, Клирик разглядывал черный от факельной копоти свод. Кладка прочная. Конечно, что случится за две недели с ходом, простоявшим сотни две лет? Но, прежде чем вести в подземелье детей, следовало убедиться в полной безопасности. А вот факелы в держатели он страже насовать не позволил. Темнота – это романтика! Теснота холодного камня вокруг, ариаднина нить страховки, и факел непременно в руке… Чтобы пламя дрожало и колебалось. Опять же, много факелов быстро выжрут кислород.

Наконец – дверь. Старый римский замок. Вполне исправный. Тщательно промазан салом самой Немайн. Как он скрипел две недели назад! Теперь только тихо пощелкивает под извлеченной из кармана отмычкой.

– Интересно, где мы выйдем? – неискренне гадал Клирик, корпя над кошмарным железным устройством. Не пронаблюдав в действии универсальный открыватель, епископ принял бы его за инструмент палача. – Должен быть центр города, подвал какого‑нибудь из значимых зданий… Готово.

Прежде чем Немайн открыла дверь, епископ остановил ее руку.

– Ученая дочь моя, осталось выяснить один вопрос. У всякой мудрости должен быть источник…

– Для этого нам понадобится немного воска…

Пальцы сломанной руки сохранили достаточно силы и подвижности, чтобы сдернуть кольцо с правой. Осталась чуть нагреть кольцо в пламени факела – а отнять слепок от камня смог и сам Дионисий. Сицилиец прочитал надпись. На родном греческом. "Пресвятая Богородица, сохрани и помилуй Августину‑Ираклию, Августу".

– Я выбрала себе другую судьбу, – сказала коронованная базилисса, смешно дернув ушами. – Но прочитанные книги забывать не собираюсь. Вегеций, Витрувий, Прокопий Кесарийский, Маврикий…

Епископ понял немного больше, чем сказал – и собирался сказать – Клирик. Разница мировосприятия – инженер старается сказать ровно сколько надо, дипломат – меньше, а политик – больше. Дионисий счел Немайн политиком. Уровнем выше себя. Хотя бы потому, что, вжившись в образ сиды, Августина‑Ираклия должна была отказаться ото лжи. От самой заметной, привычной, непроизвольной, свойственной человеку как дыхание. Но сиды‑то не лгут.

Базилисса‑сида. Валлийские сказки и суеверия вдруг обернулись тенью умирающей Империи. Великие воители, не оскверняющие уст ложью, но позволяющие умолчание. Великие торговцы, великие строители, великие врачеватели. Они гибли в боях против варваров – но выставляли на поля битв новые поколения с упорством истинно великой державы. Народ холмов? Семи холмов Рима! Разумеется, в сказочном мировосприятии варваров. Да и легенды о странном облике, и манера валлийских рыцарей вести бой – не след ли последней сарматской алы? Сицилиец смотрел на сиду‑базилиссу – а перед глазами стояла кардинальская шапка, отбрасывающая тень папской тиары. Но вести об этом разговор… не сейчас. И хорошо все взвесив. Сейчас же стоило думать о приговоре. И о душе подсудимой. Пусть Дионисий в первую очередь политик. Епископ он тоже годный. А умение читать в душах полезно и тем и тем.

Скрипит дверь, упирается в зад святого Давида. Какой там подвал! Церковь. Пустой и гулкий неф. Лунный свет играет в витражах – днем царствие небесное, ночью – волшебная сказка. Стражи не видно – отозвана на более важные объекты. К извинению коменданта, про ход он понятия не имеет. И король не знает. В которой из многих усобных замятен секрет потеряли – не важно. Важно, что город можно взять без боя, изнутри.

Немайн осторожно выглянула в щелку между створками тяжеленных дверей.

– Взгляни, владыка Дионисий.

Епископ взглянул. И признал – картина внушительная. Одно дело – наблюдать факельное шествие днем, другое – ночью. То, что для Клирика просто «здорово», для Дионисия обернулось картиной кромешного ада.

Сэр Эдгар оказался одним из немногих, кто принял судебную игру совершенно всерьез. Поднял ополчение – не на стены, но сгрудил с внутренней их стороны. По улицам скакали – кони в городской ограде случались только во время войны – рыцарские патрули. И факелы, факелы, факелы. Ночь днем не стала, обратилась в деловитое яркое пекло! Одна беда, от церкви до дома короля и казны – через площадь.

Тристану под землей понравилось. Отвязывая страховочную веревку от пояса, в последний раз напомнил задания. Осенило.

– Учитель, ты точно не пойдешь с нами?

– Я сейчас проводник, и только.

– Так может, одолжишь Альме свою накидку? Она толстая, но ночью да внезапно – за тебя сойдет. Накидка не серое платье. Налезет.

Альма даже на толстую не обиделась – побыть сидой заманчивее. К тому же ей доверили отряд, идущий к воротам! Скрип тяжелых створок. Стены Кер‑Мирддина не удержали враждебного войска. Начинаются резня, насилие и разграбление.

А в церкви тихо и умиротворенно. Старые римские камни радостно впитывают шум, так похожий на учебную суету римского форта. Без пелерины августа выглядит совсем ребенком. Хотя ей должно быть… Да, девятнадцать лет. Для замужества в самый раз. А до совершеннолетия почти год. Править должен опекун. А трактирщик и не знает, что формально является регентом Римской империи!

– Скажи, Августина, почему ты не захотела передать славу победы Господу нашему? Не из‑за гордыни же… Тогда бы ты не пряталась.

– Не хочу быть святой. Еще меньше, чем императрицей. Так что не зови меня Августиной! Пойми, мне пока нужно всего‑навсего обеспечить себе жизнь. Небольшой уютный статус. Даже если мне предназначены великие свершения – сначала создам условия для работы. А потом начну творить. Великие дела. Малые дела. Какие уж выйдет. Совсем растением на грядке не буду. Скучно. Но и поленом в огонь – не желаю.

– Да с чего ты взяла, что тебя канонизировали бы! Глупости. В Риме не дураки сидят. Подтвердили б еще одно чудо святого Давида. Да ему из‑за одного имени поддержать слабого в праведном бою положено. И я не желаю звать тебя, тем более в церкви, языческой кличкой. Августина – хорошее христианское имя. Твое имя.

– Пусть будет мое… – Про инквизицию Клирик рассказывать не стал. А то вдруг сразу учредят. – Но я и не говорю об официальной канонизации. Репутация святой… Или хотя бы официальной праведницы, приводимой в пример. Я к такому не готова. А святому Давиду хватит и своей славы. Опять же получится ложь. Знаешь, преосвященный, я ведь сида. А сиды и правда не лгут. Не потому что не могут. А вот пошла за этим народом такая слава, которую лучше сохранить. И если ею рисковать, то ради чего‑то очень большого. Кстати, не скажешь, для чего были все подковырки?

– Надо же проверить душу той, что взялась переводить Писание.

– Возможно, и надо, но стоило ли это делать, когда она дрожит за свою голову?

– Конечно. Тогда это проще всего. Позволь и ответный вопрос – а для чего была та девочка? Похожая на тебя?

– Не знаю. Кажется, кто‑то третий решил сыграть – то ли за меня, то ли против. Зависит от глубины замысла. Но свидетелей это могло как настроить в мою пользу, так и разозлить… Кстати, преосвященный, обрати внимание – эта базилика построена всего столетие назад. Через полтораста лет после того, как ушли легионы. До этого здесь стояла деревянная церковь. Но скажи: что‑нибудь отличает ее от церквей римской постройки?

Немайн обвела пространство рукой. Расписной – не мозаичный – купол. Но фрески получше, чем в Помпеях. Витражи – собственного стекла. Оставшиеся от старой церкви статуи святых. Дерево, не мрамор. Но резьба искусная. А вот Анна стоит перед крестом с огамическими надписями.

– Этот воздвигнут до Христа, – сообщает Анна. – На нем написано: под сим крестом лежит великий друид и пророк Амхэйргин. Князь Испании, победитель богов. И год. Раньше основания Рима! Наверное, это первый из кельтских крестов.

– Великий друид и пророк? Возможно, он знал. Многие пророки предсказывали приход мессии. – Епископ пожал плечами. У каждого народа есть свои древности. И пусть они служат Церкви.

– Огама… А я про нее и забыла… – Немайн заговорила достаточно громко, но ни к кому не обращаясь. – Да это же основа ТРИЗа – возложить на систему функции другой системы! Спрашивается: зачем нам лесопилка, если уже есть ткацкие станки? Сколько у нас букв? И цифр… Значит, шестнадцать разрядов…

– Дочь моя, ты можешь объясняться понятно? Видишь ли, в светских науках я преуспел много менее тебя.

– Не обращай внимания, преосвященный, я говорю вслух, не обращаясь к тебе, а формализуя мысли… Кстати, вот так и выглядит "сила сидов" при самом зарождении. Впрочем, попробую понятно. У нас тут проблема с писчими принадлежностями. Пергамента уже не хватает. Мне. На торговые документы. А я хочу книги издавать. Писцы работают медленно. Но взгляни на огамический шрифт! Длинные и короткие зарубки, и больше ничего! Это удобно для высекания на дереве. И на камне. Дерево и камень – материалы хорошие. Долговечные. Но объемные и тяжелые, и работать с ними нелегко. Недавно я видела ткацкий станок Элейн. И тогда подумала: а почему не выткать? Обычные буквы выткать трудно, но что есть вообще буква? Знак! Знак можно и поменять! Если мы возьмем нити двух цветов, мы можем легко выткать огаму. И можно придумать еще более простые знаки. Вот идет уток. Два утка: один с цветной нитью, другой с белой. И каждая нить основы может быть перехвачена либо цветной нитью, либо белой. Как это сделать технически – еще подумаю. Главное – получаем двоичный код. Это, преосвященный, как бы «да» и «нет». А иначе и нельзя, прочее от лукавого, так? И только из этих «да» и «нет» мы можем составить любые смыслы. Скажем, все латинские буквы. И оставим знаки для восьми чисел. Меньше неудобно.

– Почему меньше неудобно? – неожиданно подыграл Дионисий.

– Смотри владыка: в римской записи есть палка для единицы, галка для пяти, косой крест для десяти, есть знаки для пятидесяти, ста, пятисот, тысячи… И посмотри на громоздкость записи! Чем меньше условных знаков, тем больше писать. Шутка в том, что мы любые наши знаки передадим через два! И сами знаки тоже будут понятны! Числовые, по крайней мере.

Дионисию стало казаться, что либо Августина‑Немайн настоящая ведьма, либо Ираклий с Мартиной породили существо, полностью соответствующее императорскому титулу. Могущественное, вечное, святое. И очень не хотящее быть царицей!

– Итак, – Клирика несло, – всего шестьдесят четыре нити основы. Это мало! Получится узкая лента. Значит, буквы пойдут одна за другой, а не друг под другом. И все это будет очень мелко. Ну и хорошо, это минимальный кегль, остальные будут кратные: на сто двадцать восемь нитей основы, на двести пятьдесят шесть – и так каждый раз умножая на два. Получится, кстати, еще и очень красивый орнамент. Вроде белорусского. Это в верховьях Борисфена такие славяне живут, – пояснил, увидев угасание смысла в глазах Дионисия. – Вот. Как тебе понравится, если здешние девицы начнут украшать себя не изображениями животных, кстати, непохожими, а цитатами из Писания?

– Особенно на срамных местах, – буркнул Дионисий.

– Там воспретим, или вставим тексты попроще. – Немайн зашлась смехом‑кашлем‑карканьем. Вот и всего оборотничества в ворону! – Теперь как поставить на поток. Нужно, чтоб разом работало несколько станков, и каждый повторял нужные движения. Или один – но по программе. Без ткача. Стоп. А ведь это возможно! Движения ткача повторяющиеся, даже сложные, можно задать как в музыкальной шкатулке. Помнишь орган Герона Александрийского?

Епископ смотрел куда‑то внутрь себя.

– Ладно, – сказал Клирик, – механика тебе не интересна, да? А вот Анне, кажется, интересна. В общем, я с ней еще побеседую. Слушатели очень помогают мышлению, знаешь ли. Заодно слазим на колокольню. Кер‑Мирддин с высоты, ночью… Должно быть красиво.

Анна позволила себя увлечь наверх. Чего ждать – не знала. Было уже все равно. Жизнь не удалась, последний шанс убит. С тем, что сида сильнее, и бороться смысла нет – Анна смирилась.

Внизу пестрел огнями город. Шум. Военно‑веселый.

– Не дошло б до пожара. – В голосе Немайн сквозила искренняя озабоченность. – Насчет же моей силы. Ты то поняла?

Анна марионеточно кивнула. К чему вообще этот разговор? Поиздеваться? Вороны любят выклевывать раненым глаза. Еще живым. Да и росомахи немногим лучше. Анне захотелось сразу шагнуть через парапет. Вниз. В ад – а куда ж еще отправляются ведьмы? Но ответила:

– Ты создала проход. Я так и не поняла как.

– Значит, не поняла, – фыркнула богиня. – Проход там еще от римлян.

– Вот именно, – согласилась Анна, – вот именно. Не появился – был всегда… Это и есть сила богини. Я унижена. Я склоняюсь перед тобой, древняя. Но скажи: что же мне делать теперь?! Руки на себя наложить? Решила ж тебе, мерзавке, помочь, затеяла игру с церковным судом. Ведьма! Все ради того, чтоб ты поскорей своего добилась. Вы ж, боги, кто принял христианство, хотите стать святыми?! Так пожалуйста! Становись! Если бы Церковь вчера признала, что вся твоя сила исходит от Бога… Из колдовства получилось бы чудо! И мне, убогой, было б хорошо. Святая‑то чудотворица ведьме хоть и конкурент, да все ж не прямой. И ученицы твои монашками стали б, не знахарками. Но ты ж безумная сида. Отреклась от преподнесенной святости. Ведьмой предпочла оказаться! Радуйся, древняя! А мне жить больше незачем…

Клирик сперва обалдел. Потом – не знал, что сказать. И, только уловив начало движения – к падению и смерти, влепил ведьме пощечину. Чуть кисть не вывернул – но Анну отшвырнуло внутрь, к колоколу. А как припомнил, что Немайн тоже женщина – и второй раз припечатал. Наружной стороной. Рубиновой камеей.

– Первая – от истерики. Вторая – за Альму. Твоя работа, крыса охоты, больная страхом тела рек?

Клирик, того не заметив, воспроизвел манеру кораблестроителя ругаться кеннингами. Сам оторопел. А ведьме пришлось расшифровывать…

– Ну и пусть сука бешеная, – сказала она тускло, – а ты добренькая? Спасла… Ну не спрыгну вниз. Так повешусь в уголке. Или утоплюсь. А хочешь – грудь себе отрежу и на трофей подарю? А голову пусть муж отрубит. Я б и сама, так не успею. Только горло перережу… А детей моих сама дави. Я их многому уже научила, подрастут – мстить будут… Хотя раньше с голоду подохнут…

Клирик с неожиданным удовольствием влепил ей еще одну плюху. Тыльной стороной, по носу. А вот кольцо повернул камнем внутрь. Хорошо, первым ударом лицо в кровь не разорвал.

– Встать, – прошипел, – быстро. Плевать мне на твоих детей, ясно? Личинки, семечки людей… Я таких как жертву не принимала, ягнятами не питалась… Но хочешь в семью ведьму сидовой школы? Да или нет?

И еще пощечину. Не слишком сильно. Для концентрации внимания. Старый, вполне средневековый прием. Когда свидетелей‑простолюдинов нещадно пороли – чтобы запомнили, что нужно. Анну пороть нельзя – ведьма и воительница. А вот когда богиня последней целой рукой в морды, это даже почетно. Анна почему‑то рухнула наземь.

– Да‑а… – почти воет.

– Тогда – даю тебе неделю. С мужем побаловаться, детишек поголубить. Потом – ко мне в ученицы. Не как Тристан, мелкий он еще, а как к ткачихе. На три года. Мои – наука, одежка и стол, твое – полное послушание. Раз в полгода буду отпускать к семье на неделю‑другую. А трофеи, – не удержался, созорничал – подкинул на ладони тяжелый и мягкий «трофей», – оставь себе. Жаль резать, ей‑ей. Рука не поднимется. Слишком красивые. Мне б такие…

– Правда? – заглотила. И хорошо…

– Ну почти. При моем росте да узких плечах именно твои, боюсь, большеваты будут. А вот чтоб ровно настолько поменьше, насколько я мельче тебя – точно не отказалась бы.

Анна подняла руку к лицу, отняла…

– Била зачем?

– А не понравилось? Добренькая я тебе не по вкусу, – улыбнулась Немайн. – Хотя годика через три такой же будешь. Если доживешь, конечно. Сразу, как ученице, говорю: могла по‑добренькому. Вот бросилась бы к тебе на грудь, уткнулась между шейкой и плечом – и ну реветь! Хотя нет. Ты высокая, ткнулась бы я в твои роскошные, как грудничок. А ты бы рыдала мне в макушку! Куда б делась? Волосы во рту, слезы, сопли. Я‑то добренькая, мне бы даже понравилось. А потом я бы сказала: "Поплачь"…

– Поплачь, – шептала богиня, гладя Анну по голове, ткнувшуюся в ее маленькие груди, – поплачь. Отдохни. Успокойся. Мы все решим. Всем будет хорошо. Всегда были сиды. Всегда были ведьмы. И никогда не мешали друг другу. А убивать себя грех. Ты же веришь, веришь как я… У тебя даже имени языческого нет…

Анна успокоилась. Пришлось ей носовой платок одолжить – при рабочем платье не носила, а сморкалась, видимо, в рукав.

– Я тебя не слишком сильно? Нос не своротила. Крови нет, царапин, значит, тоже. А синяк пройдет. Пошли.

Ведьму Клирик пропустил вперед. На всякий случай, и чтоб не видела, как сида тихонько отплевывает белокурые волосы. Внизу все оставалось по‑прежнему. Епископ то ли молился, то ли просто размышлял у древнего креста.

– Постой, дочь моя, – сказал он, когда Немайн проходила мимо. – Я ничего не понимаю в ткачестве, но Господь напомнил мне, что я тоже книжник. Уток же ходит в две стороны? Возможно, тебе будет удобнее ткать книги ходом пахаря. Когда‑то мы, греки, писали именно так. А панегирики императорам так пишем и посейчас… А с тобой что? – прелат заметил состояние лекарки, прижимавшей к лицу платок.

– Помолодела, – буркнула Анна, – лет на пятнадцать.

– Это как?

– А так… Была замужняя после вдовства баба с полдесятком детей, – стала ученица Немайн. Будешь предавать мечу – не забудь убить обеих.

Дионисий смолчал и повернулся к кресту, показывая всем видом, что не желает дальнейшего разговора. Но разве он мало сказал? Как сложно все начинается. Это совсем чужая страна, очень странная. Нужно врастать, медленно, упорно, сродняясь и с местными людьми, и с их странной, но все‑таки не еретической церковью. А тут… Качаются весы, на них два долга – и каждый тяжелее горы. Епископ вспоминал толпы, побивавшие «колдунов» – знахарей, шарлатанов, книжников… Толпы, так похожие на ту, что кричали: "Распни его!" Сиракузы, Неаполь, самый Рим! И вот девочка‑августа. Вышла по проклятой здешней традиции, допускающих женщин к воинскому делу, на поединок с вражеским богатырем. Победила. В протоколах допроса пленных ни слова о волшбе! Отвага. Везение. Может быть, даже чудо! Но ни пленный, ни дружинник не могли свидетельствовать в пользу. А на стенах видели колдовство. Видимо, из‑за уродства девицы. Неправильные уши. Люди не понимают, что тело ничего не решает! Вон, святой Христофор вообще псоглавец. И ничего, удостоился благодати… А у этой только уши звериные. Такой талант дал Господь. Пометил за непристойное рождение. Так это крещением снимается. И что теперь? Хорошо, хоть не нужно бросать ее толпе ради церкви. Наоборот, местные ее любят. И это тоже плохо. Потому, что ей нравится быть холмовой сидой, а церкви нужна католическая православная царица! Ну и что делать с Давидом в юбке?

Достойные истинного бенедиктинца смиренные амбиции кружились смерчем, хотя лицо оставалось доброжелательно бесстрастным. И именно сквозь пелену честолюбивых замыслов рождался образ, очень сильно отличающийся от того, что изначально виделось через рубиновый дым. Может быть, и правда, крещеная богиня куда полезнее еще одной претендентки на высшую власть? В конце концов, тот же патрикий Григорий тверд в истинной вере и является достаточно близким родственником великого Ираклия…

Гулидиен Мак‑Десси, король Диведа, не спал. Сидел за резным столом в казначейской комнате, и писал письмо. Вокруг топтались шестеро рыцарей. Валлийский король все‑таки немного друид. А потому, вместо споров с комендантом, попросту засел с личной охраной в точке, овладение которой означало победу в битве за город. Алчные‑то викинги пришли за деньгами! В конце концов, в отличие от тех же нортумбрийцев, они были варварами и язычниками, и резня не была для них самоцелью.

Письмо же писал, чтобы скоротать время. Рыцари недовольно косились на выбегающие из‑под гусиного пера штрихи ирландской огамы. Они значили – король снова пишет письмо соседской гордячке. Жениться ему, конечно, пора. Но надменная девка заявила, что ее устраивает только брак при главенстве жены. И мало того – она еще и ирландка! Мак‑Десси всегда помнили свое происхождение и старались жениться на камбрийках. Чтоб не обидеть подданных. А этот вот влюбился… Угораздило! Может, пройдет?

Король уже притерпелся к осуждающим взглядам. Пока он пишет письма, дальше взглядов не зайдет. Но стоит принять условия прекрасной Кейндрих, как жди несчастного случая. Открыто убивать не рискнут, памятуя о хороших отношениях с братьями.

Какая надежда вспыхнула в нем, когда ему сообщили о появлении в городе сиды! Потом выяснилось, что в любовной магии сида слаба, травного зелья не смогла перешибить, да и вовсе по другому делу. А ведь ему многого не надо – всего только, чтобы Кейндрих на равный брак согласилась. Пусть Брихейниог меньше Диведа и состоит из леса да горных торфяников, но это приращение. Общие дети унаследуют оба королевства! А храбрые горцы охладят пыл северных соседей. Уж больно недобро те присматриваются к его, Гулидиена, землям.

Увы, Бригита и Бранвен, богини домашнего очага и любви, уже промелькнули над землей, в святости вознеслись на небо. А ему досталась богиня паники и ужаса. Несущая страх. Женщина‑ворон. Ворон на знамени испокон веков означал "пленных не берем". Еще бы Морриган явилась!

Немайн означала и еще кое‑что. Король помнил недавние легенды. Легенды о последнем веке богов. Крещеных богов. Веке Артура. Маленькая, трогательно похожая на озерную деву – только в ее прозвище из артуровской легенды слова стояли наоборот – Дева Озера должна означать скорое появление Меча. А значит, и истинного короля Британии. Это означало походы, битвы и осады. Возможно, победу. Возможно, славную смерть. Чего вот прямо сейчас королю совсем не хотелось.

Надежда воскресала понемногу. На этот раз богиня пришла с крестом. Жила тихо и смирно. Отреклась от былой родни, от былой славы. Демонстрировала силу своей новой веры. Веры в Бога, который есть Любовь. И король решился. Проверить богиню на искренность. И если епископ признает ее доброй христианкой – просить о помощи. А если нет – гори, Британия, синим пламенем. Казнить не посмеют, зато изгнать неудобную гостью из королевства будет славный повод!

– Мой король, мы атакованы, сообщил от дверей часовой, – противник просит тебя на переговоры.

Гулидиен кивнул и вышел на крыльцо.

Несколько подростков. За главных – две девки. Разумеется, на них цвета Вилис‑Кэдманов!

– Вы блокированы, – Эйра старалась говорить важно и торжественно. – Мой король, сейчас мы подтянем силы, достаточные, чтобы сломать сопротивление твоих рыцарей. Только гарнизоны башен вырежем… Поэтому предлагаю сразу согласиться на достойный выкуп.

Кровожадные слова совершенно не вязались с застенчивым тоном. Загнать улыбку внутрь стоило королю немалого труда.

– И какой выкуп ты хочешь?

– Леди Немайн говорит, что по серебрушке на воина будет в самый раз. Всего тридцать два. Она также полагает, что этот расход должно отнести к судебным издержкам.

– Дороговато мне ваша леди обходится, – пробурчал счастливый король. Немайн еще раз доказала силу. Осталось, чтобы епископ подтвердил ее праведность. – А где леди Немайн? И ярл Тристан?

– Ярл на себя самое трудное взял, башни штурмует. А леди сида говорит, не женское дело – города грабить, развлекайтесь. Будет чего нужно, позовете. Осталась с греком в церкви вести скучные беседы. Ну да для ворот и Альма сошла. В темноте не видно, что она толще! Зато рыжая! А стоило ей сделать вид, что запеть собирается, все так и порскнули… Знали, что уговор, что пугать насмерть не будут, но кому охота прилюдно штаны испачкать?

Кому скучные беседы, кому добрый знак.

– Ладно, – на радостях согласился король, – велю с утра выдать ярлу Тристану тридцать один милиарисий. Слово короля. Ну что, бой окончен?

– Не‑а. В городе еще много богатых домов. Будем грабить. Серебра не дадут, но чего‑нибудь вкусненького… С вечера к празднику напекли‑нажарили. Ей‑ей ополовиним!

Дальнейшее напоминало Святки. Группы детей стучались в каждый дом по очереди и решительно заявляли:

– Мы грозные и ужасные северные варвары! Мы все сожжем и разорим дотла. Если нам не дадут достойный выкуп…

Настоящие «варвары» быстро обросли малолетними коллаборационистами. Ярл на это смотрел без интереса. Неужели жалко куска пирога малышне, когда его воины получат по серебряной монете? Куда подевалась сида‑проводница и почему не участвует в веселье – не задумывались. Сиды, они вообще странные и непредсказуемые…

А Клирик завалился домой, в «Голову». Глаза слипались, задор иссяк, и остаток ночи хотелось проспать. Не получилось. Только сомкнулись веки, раздался голос в голове.

– Говорит Сущность. Сообщаю о вашем текущем балансе свершений. К настоящему моменту они составляют двадцать три сотых доли процента от необходимого для обратного переноса. Следующее сообщение – через месяц.

Ну и какой тут сон?!

Рядом вскочила Эйлет.

– Что случилось, сестра?!

Стиснуть зубы. Помотать головой.

– Ничего. Пока ничего. Немного волнуюсь перед приговором.

– Тебя приголубить?

– Не надо. Спи.

А потом вжать голову в подушку. И стараться плакать тихо. Впервые с раннего детства пришлось вот так реветь – горько, безнадежно, бессильно. Одна десятая доля процента – вот и все, что насчитала ему Сущность за второй месяц в Камбрии. За все подвиги и всю торговлю! Этак тут можно прожить до эльфийской старости. И сделать ничего нельзя. Даже поспорить. Даже пожаловаться некому. Через полчаса слезы закончились. Немайн перевернулась на спину сухие глаза из‑под покрасневших век изучали неровности побелки на потолке. Клирик был себе весьма и весьма противен. Развел хляби морские. Сохранил бы хоть проблеск сознания – сам себя по щекам нахлестал, да хоть башку стену разбил, а такого позорища не допустил бы. Так нет, даже с Эйлет пообниматься не захотел. А ведь полегчало бы. Неужели и правда женщинам так нужно реветь?

– "Разберемся, почему все так. – Немайн закинула руки за голову, губы неслышно шевелились в такт мыслям. – Допустим, Сущность играет честно. Допустим. И рассмотрим мои достижения непредвзято. Корнер организовал Дэффид, без него и без Элейн у меня бы просто отобрали товар по суду – и с убытком. Византийцы и их спрос на амуницию – вообще добряк… Да и контракт пока не подписан. Технологии, которые и не прижились толком? Саксы и норманны снесут… Зайдем с другой стороны – а с чего это я Сущность оправдываю? Комплекс заложника? Шутка подсознания в стиле: террорист меня не убьет потому, что хороший? Или вот еще: я слабак, мне так и надо? Мазохизм какой‑то. И вообще, что‑то я непоследовательно себя веду. С одной стороны, окапываюсь в Камбрии, как сурок. С другой – жду, что мне засчитают свершения и отпустят домой. Противоречие… Ну и наконец – с коих это пор я пляшу под чужую дудку? Если это игра, так мастер всегда прав, и не о чем спорить. А если жизнь – так пошли они, генераторы вводных, полем, лесом да болотом! И без них проживу. Так, как захочу. Так, как смогу. Осталось выбрать: игра, пусть на голову, или жизнь? Ладно, после суда разберемся. Спи, леди Немайн".

Сида перевернулась на бочок, поерзала немного и заснула. Без картинок и видений. Утром вскочила бодрая и веселая. Не снова – по‑новому! Пора идти слушать приговор. В компании сестер, ученика, очень хмурой Анны и… И почти всех детей Кер‑Мирддина, поджидающих за воротами вместо стражи!

Небо над городом просквозила свинцовая тяжесть. Смолкли слова приговора. Запахло сыростью. И на город упали струи теплого дождя… Того, что называется грибным. Дионисий осторожно высунул руку под дождь. Ласковый, никак не походящий на дурное предзнаменование. О таком молятся. Кроме как когда…

– Урожай уже убрали?

Комендант крутанул ус.

– О да. Сегодня праздник последнего снопа, преосвященный. По этому поводу должны были состояться рыцарские ристалища, но в дождь тетивы отсыреют. Да и паства твоя отсыпается. Похоже, у нас появилась новая традиция. Не могу сказать, что не полезная. По крайней мере, новые двери и замки на тайном ходе скоро будут готовы, а пост выставлен уже сейчас. И я с нетерпением жду следующего года – очень хочется узнать, что новенького вытворит сида, чтобы снова взять город! Но отчего ты наложил на Немайн такую суровую епитимью? Сто поклонов перед образом Спасителя, каждый день, три месяца…

– Она очень гордится книжной мудростью, сэр Эдгар. И ей не помешает вспомнить, что есть нечто выше траченных молью страниц.

Черная темень перетекает по небу с востока на запад. Хмурятся лики на своде, поигрывает языческими знаками старинный крест. Раба божия Августина бьет поклоны. Земные, не вставая с колен. Первую сотню из девяти тысяч двухсот. Мысли вне тела, и даже хорошо, что тело занято. Чтоб не отвлекало. Пора делать выбор. Играем или живем? Увы, уши поклонами не заняты и ловят рядом тихий шелест одежды. Кто‑то встал на колени рядом.

– Сицилиец глуп, но прав. Он хотел тебя слегка унизить, но разве может унизить человека поклонение Богу? – Голос короля.

Сида молчит. А как давать ответы, если не решено главное?

– Я могу убавить это наказание. Призвать тебя как подданную на воинскую службу на шесть недель. – Голос короля.

Сида молчит. Только сгибается и разгибается.

Король молится рядом. Вздыхает.

– И я в любом случае призываю тебя на службу с завтрашнего дня. Вне зависимости от твоего желания. Нужно разбить банду фэйри на юго‑восточном тракте. Доложишься сэру Эдгару, отряд формирует он.

Гулидиен поднялся с колен и затопал по каменному полу к выходу. У королей так мало времени на молитву…

Глава 6

ДЕНЬ НЕМЕТОНЫ

Август 1399 года ab Urbe condita

Анна шла в Кер‑Мирддин в странно приподнятом настроении. Верный валлийский дождь, полосатый, как оса – то морось, то ливень – ничуть этому не мешал. Словно, и верно полтора десятка лет сбросила. Такой свободы она давно не испытывала. А то и никогда. Всегда кто‑то стоял рядом – впереди, рядом, за спиной – родители, муж, дети… Но петух в священной роще правильно истек кровью, подтверждая – на три года не будет у Анны ни роду, ни племени. Только ушастая сида, ждущая в столице. И та – пока! – не имела над бывшей ведьмой никакой власти. Наоборот, сама несла обязательство выполнить уговор и принять великовозрастную ученицу. А впрочем, бывших ведьм не бывает. Чувство было пьянящее и, как любой дурман, не совсем приятное. Сладкое до гнильцы. Свежее до морозного ожога. Соленое до трещиноватой корки.

Впрочем, на большее, чем просто вдохнуть это чувство, распробовать, насладиться – и выпустить из себя – Анна не претендовала. Просто радовалась, что случился в жизни такой удивительный момент, и старалась не думать о цене. Может, поэтому и шла пешком – как бедная будущая ученица ведьмы. И как шла Неметона. Или Немайн, как сида предпочитала называть себя, зачем‑то напоминая, что, как и король Гулидиен, ирландка. А впрочем, за невообразимо длинную жизнь сида накопила столько имен, что и правда впору цепляться за самое первое в надежде хоть как‑то связать себя нынешнюю и себя минувшую.

Поля слева убраны, ежатся остатками срезанных стеблей, луга же белеют пятнышками овец. Ближе к городу по правую руку пошло мокроземье. Еще не болото, но и не добрая земля. При римлянах, Анна слышала, тут тоже колосилось и паслось. Но империя ушла, и болота понемногу возвращаются. Вместе с камышом и цаплями, что поселились на обвалившихся склонах старых римских канав. Зарастание и осыпание ирригаций – такой диагноз поставил Клирик, – но Анна пока об этом не знала. Впрочем, кустарниковые изгороди, разделявшие прежние поля, еще держались.

Вот из изгороди и раздавались мычащие крики цапель и карканье – чуть хриплое, чуть саркастическое. На секунду показалось – Немайн смеется. Но оказалось – ворона. Обычная, черная. Очень похожая на грача, только без белой оторочки вокруг клюва, а еще – не по грачиному хищная и нахальная. По крайней мере, достаточно наглая, чтобы схватиться с рыжей цаплей – птицей сильной и вдвое более тяжелой.

Кусты всколыхнулись, и Анна восхитилась черной злодейкой. Цапель было две. Ворона дралась в гордом одиночестве. На Анну птицы внимания не обращали: цапли явно махнули на нее крылом и спустили по категории "прочих опасностей", ворона либо слишком оголодала, либо справедливо сочла себя невкусной целью номер три. Учесть, что иногда среди людей встречаются романтики, способные помочь цаплям отстоять от нее гнездо, ворона никак не могла.

Вряд ли разбойница догадывалась, что присутствие в большом человеческом гнезде в римской миле от места схватки особы с вызывающими у птиц инстинктивную ненависть ушами лесного хищника делает ее положение совершенно безопасным. Ну не будет же ученица оборотня бить птиц, настолько похожих на птичью ипостась учителя? Получится что‑то между невежливостью и оскорблением.

Ворона выглядела истинной представительницей тьмы – расчетливо махала иссиня‑черными крыльями, громко и немелодично орала, показывая красный язык.

Анна скорее сочувствовала цаплям, защищающим птенцов, чем голодной вороне. Но храбростью – и ловкостью – не восхититься не могла. Пропусти ворона всего один удар длинного мощного клюва – и ей будет не до поисков пропитания. И если бы цапли разделились, чтобы атаковать с разных сторон… Вместо этого рыжие лезли в драку по очереди – и огребали тоже по‑очереди.

Ворона двигалась в прибрежных кустах очень ловко, и цапли каждый раз оказывались в невыгодной позиции. Наконец вороне удалось точным клевком сбить одну из птиц в падение спиной вперед по тонким веткам, проскочить под носом у другой и метнуться к гнезду. Один точный удар – и в клюве у вороны бездыханное тельце… Цапли бросились в погоню. Но до кустов ворона добраться успела, и драка пошла по‑прежнему. Если не считать изменившейся задачи – прежде вороне нужно было прорваться, теперь – смыться с добычей. Цапли от ярости совсем потеряли соображение. Их большие крылья очень мешали в кустах. А ворона скакала поверху, и, чтобы на нее напасть, цаплям приходилось подвзлетать. Обычно за этим следовал короткий встречный клевок в крыло, и потерявшая равновесие птица летела вниз. Продолжалось это довольно долго. Пока вороне не повезло. То ли удачный клевок, то ли, скорее, неудачное падение обернулось для одной из нападающих сломанным крылом…

Уцелевшая цапля заметалась вокруг искалеченной пары, а усталая, но предвкушающая пиршество ворона с добычей тяжело перелетела через дорогу. Склонила голову, серые бусинки глаз задорно блеснули. Птица поняла, что перед ней ведьма, и удостоила разговора. Басовито похвасталась: "Кра‑а." Гордо поворочала головой, ухватила свое мясо и тяжело поднялась в воздух.

Если бы не разговорчивость птицы, Анна запомнила б занимательную сценку. Ненадолго. Потом или позабыла, или сделала из нее сказку для детишек. Но прямое обращение к человеку означало, что Анна имеет дело с оборотнем. Сиды ведь хоть и не лгут, но и прямо и понятно изъясняться не любят. Предпочитают намеки и загадки. Немайн с ее относительной понятностью – редкое исключение.

Но не по достоинству Немайн в ворону обращаться. Ее форма – ворон, птица и крупнее, и чернее и внушительнее. А норманны говорили, что она росомаха, и тому, что сида переросла и ворона, легко верилось. В легендах же предпочитала оставаться женщиной, меняя внешность и возраст. Что несколько раз и проделала уже в Кер‑Мирддине.

Это полностью касалось и старшей сестры Немайн, огненной Морриган. Божественная воительница могла превратиться в кого и во что угодно, предпочитая для боя форму животных. Но ворона для нее тем более мелковата. Уж скорее Морриган превратилась бы в волчицу.

Оставались Бадб и Маха. Эти послабее, и ворона подходила обеим как нельзя лучше – как и Немайн в далекой ирландской молодости. Вот только Бадб с молодости на ножах с сестрой. Жениха увела из‑под носа. Богиня мародерства – дурной выбор для бога войны. Но любовь зла, а Нит – красив, силен, да глуп. Тогда‑то Немайн и превратилась в Неметону – уехала с горя из Ирландии в Камбрию. Свободное место в триаде воительниц Эрина, которое и поспешила занять Маха, став из простой сиды – сидой при должности.

Кто из них и что хотел сообщить, Анна так и не смогла понять. Пока не решила – послание, скорее всего, адресовано Неметоне. И вообще, не дело ученицы лезть поперед наставницы. Ее дело – пересказать все в точности. А расшифровывает послание пусть сида.

До города ей прекрасно удавалось держать в голове птичью историю. Но уже предместья гудели как раскопанная шмелиная нора. С ипподрома доносилось слабый гомон публики. Как будто проходили предварительные заезды пасхальных колесничных гонок. Или рыцари невесть с чего вдруг турнир устроили…

Анна улыбнулась концу недолгой свободы от всего и направилась к ипподрому. Где в городе происходит новое и непонятное, там и следует искать Немайн. В самой‑самой середке!

Покрывать голову хорошей кельтской девушке неприлично. Но напялить при дожде капюшон, а перед битвой шлем – фривольность, допустимая для мирянки. Вроде глубокого декольте позднейших времен. Из‑за странного сооружения из сосновых брусьев, колес и скрученных веревок виднелась голова, неприличная вдвойне: и в шишаке, и в капюшоне. А что поделать, если нужно защититься и от дождя, и от случайного удара?

Анна узнала сиду по голосу: уши и волосы скрылись под шлемом. Похожей на человека Немайн это не сделало, зато глаза‑блюдца засверкали из тени зловеще и потустронне. Тем более что рядом помимо вороха любопытствующей детворы обретается и пара взрослых представителей человеческой породы. Вполне достойных – но едва ли не самых вонючих. Может, потому и ребятня держится на некотором расстоянии.

В баню‑то викинги ходили. Не реже камбрийцев. А толку, если кожаную броню для сохранности нужно салом смазывать. Которое летом протухает мгновенно. Самих норманнов это не смущало. Издержки власти над северными морями. А богиня морщит нос. И корабельный плотник Эгиль в который раз заводит объяснение.

– Вот ты, Нэмхэйн, мятой пахнешь. Потому, что носишь лен, и травами его перекладываешь. Твоя сестра Гвен пахнет хлебом, ибо присматривает за пекарями. А от нас несет тухлым салом – потому, что без сала кожаную одежду в море съедает соль. И оружие. Кстати, твоя повозка тоже любит сало.

– И деготь. – Немайн провела тыльной стороной руки по лбу, за ней потянулась грязная полоска. – И паклю, и веревки. Которыми я сейчас и пахну. Ну еще дождем. И в этом правда: чем больше в вещи души, тем больше ей нужно ухода. Ну‑ка поставьте мою красавицу на ноги…

Красавица, к удивлению Анны, была гоночной колесницей. Пока до нее не добралась сида. А вот чем стала теперь… Корпус, переплетенные ивовые прутья, покрыла толстая бычья кожа и схватили железные полосы. И длиннее стал раза в два. Колеса тоже сверкали не успевшей потускнеть железной обивкой. Но места внутри не прибавилось. Зато появились два сиденья – спиной к спине, перед задним деревянная рама с крюком.

Внутрь немедленно залез Тристан – колесница странно покачнулась одним корпусом, колеса стояли ровно. Мальчишка между тем по‑очереди попрыгал на сиденьях, колесница при этом недовольно, как живая, поскрипывала.

– Тебя выдерживает, – подвела итог Немайн, – а если Харальда с Эгилем? Вдвоем? И похоже, мы пожалели смазки.

Викинги осторожно забрались в кузов, замерли, не дыша. Вокруг суетилась сида, выглядящая в рабочей рясе сущей замарашкой, теребила:

– Поелозьте. Бортики попинайте. Вы же не хотите, чтобы это вот развалилось подо мной в бою?

Не хотели. Совсем. И чтобы колесница развалилась здесь, сейчас и с ними внутри – тоже. Потому елозили очень осторожно. А осторожность в исполнении двухметроворостых верзил иной раз выглядит весьма забавно. Анна не устояла.

– Хотите, я вам венки из яблоневых веток совью? – предложила. – Или из веток сливы? Можно даже с плодами. Уже спелыми и красивыми. И сколько ж их уродилось в этом году! Как и должно быть, судя по всему…

Норманны не удивились. Ученица богини непременно должна быть чуток не в себе. А если не чуток, так и тем лучше: будет правильнее понимать богов. Те‑то совсем непредсказуемые. Немайн еще ничего. Почти понятная. К примеру, повозка ей и правда нужна. Лезть со сломанной рукой в военное седло глупо. А пристраиваться в женской посадке – самоубийство. Кто ее вообще придумал? Колени чуть врозь, пятки под задницу – и балансируй на лошадином хребте, храбрая амазонка… Пешком идти – хорошо, но задержит конных. Повозка в самый раз. Но зачем неустойчивое сооружение на двух колесах?

Тем более изначально единственная ось колесницы была хорошо, прочно закреплена под кузовом, но сида заменила простое и надежное крепление на мешанину палок и веревок. А раз колесница при этом не развалилась, то и заклинаний. И вот теперь извольте‑ка ее пинать и раскачивать!

– Веночки – трогательно, – согласился скальд Харальд. – Человек – это дерево, и мир – это дерево… Но почему именно из яблони и сливы? Листья дубов и кленов не менее красивы.

– Стоит ли портить деревья, приносящие пользу? – Корабельный плотник Эгиль был настроен практичнее.

– Подойдут любые – из ветвей плодовых деревьев. Только такие одевают на предназначенных в жертву Неметоне. Обычно это девственницы или быки. Кем вам быть приятнее, выбирайте сами… Для простого привлечения внимания подойдут ветви ольхи…

– Анна! Легка на помине, мы как раз о тебе говорили!

Ведьма стоически перенесла ласковый напор. Прабабушке повезло с учителем‑любовником. А ей досталось ласковое недоразумение. И ведь в первую секунду кажется, что вот сейчас, на виду у пяти десятков зрителей, посреди ипподрома… А вместо этого сида просто прижимается, как дите к мамке, и мордочка становится такой сладкой и доверчивой, что на нее и сердиться ни за что невозможно. В том числе за перепачканную дегтем, салом и еще невесть чем одежду.

Клирик окончательно убедился – мозги и тело работают враздрай. На что срабатывает "слезодавительный механизм", пока не понял. Тем не менее установил, что и обниматься совершенно не обязательно. Достаточно прижаться к женскому телу. И извольте получить в кровь бочку гормонов общности.

– Не раздумала быть моей ученицей?

– Нет.

– Тогда будешь колесничей. Ходят слухи, несколько лет назад ты выиграла гонки. Это правда?

Очень вежливая правда. Не несколько, а, поди, все два десятка лет назад Анне последний раз довелось участвовать в гонках. Еще девчонкой. Выиграла… А все проигравшие заявили, что молоденькая ведьма сглазила соперников прямо на трассе! Чуть камнями не побили. И приза не дали, наоборот, клан отступное платил. Чтоб замять скандал.

– Правда. А зачем тебе колесничая? С тобой и состязаться никто не будет. Какой смысл?

– Так речь‑то не о гонках. Мы на фэйри идем охотиться. Ученая сида есть, священник есть. Знахарка тоже нужна. Из меня лекарь, как из мэтра Амвросия – молотобоец. Целебный источник найти и вывести наружу – мой предел.

Анна вздохнула. Немайн, похоже, достигла в величии обыденности и не понимала уже истинной природы могущества. Неужели поставить припарку больному – сила большая, чем обеспечить панацеей тысячи – и на века?

– Что значит ученая сида?

– Хм. Которая знает… – Клирик не успел перечислить обязательные для хорошей сиды дисциплины.

– Ты же рожденная!

– И хорошо.

– Как же ты можешь "знать"? Тебе в лучшем случае мать рассказывала.

– Именно поэтому и ученая, а не просто знающая. – Клирику это очень надоело: ляпнешь сакраментальность и не успеешь оглянуться, как под ногами вместо земли хрустит тонкий лед! И он поспешил оборвать непонятную и неприятную тему:

– Знакомься, Анна, это «Пантера». Знакомься, «Пантера», это Анна. Вылезайте, воины. Сейчас мы испытаем колесницу на ходу. А пока подготовят упряжку, я коротко опишу этот новейший образец.

А потом его понесло. Залился соловьем, словно сдавая объект заказчику:

– Сделать, конечно, нужно еще многое. Борта, например, будут укреплены четырьмя щитами‑павезами каждый, а щиты еще не готовы. Но главное – вот. Рессоры. – Немайн похлопала по странной подвеске. – Двойные, торсионные! Есть и проблема – каждое утро их нужно натягивать заново. А ночью или ослаблять, или, на случай чего, менять на другие. Иначе потеряют упругость.

Из‑за всей этой профилактики он и назвал колесницу «Пантерой». Про себя еще часто добавлял: модификация G. Поскольку у фашистов последней была модификация F. Немецкий танк отличался превосходной для своего времени гладкостью хода… пока держались узкие катки. У танков торсионы были стальные. У колесницы – из дерева и льняных веревок. Решение подсказал Вегеций. Если веревки и дерево прекрасно заменяли в баллистах стальной лук, то почему и в рессорах не заменить? А тип рессор, работающий на кручение, и есть торсион.

Клирик был весьма рад скромным успехам. Работал‑то на собственную задницу. Ездить на том, что ему гордо выкатили из ипподромного гаража, оказалось невозможно. Даже пассажиром. Стало ясно – колесница вправду транспорт героев. Никак по‑другому назвать человека, лезущего туда хотя бы во второй раз, нельзя! С появлением примитивной конницы колесницы исчезли с поля боя почти сразу. Движения лошади – регулярные, к ним приспособиться проще, чем к прыжкам колес на случайных неровностях дороги. Даже хорошей римской дороги. И сплетенное из кожаных ремней дно колесницы мало чем помогает. Смягчать толчки приходится собственными ногами, что означает – ехать всю дорогу на полусогнутых, держась за бортики повозки. В двадцать первом веке похожий номер на парадах приходилось проделывать министрам обороны – на Красной площади, на пневматических шинах и мягких рессорах. Все равно объезд давался очень тяжело, особенно штатским. Правда, им приходилось стоять смирно, это тоже трудно. Кстати, именно из‑за тряски все изображения колесничных лучников, стреляющих с хода, – туфта и пропаганда. Даже с «Пантеры» стрелять из лука было бы тяжело, разве что на ипподроме. Стоять на полу колесницы – не сидеть в высоком военном седле. Не держась за бортики, непременно навернешься. Разумеется, лучнику можно сделать сиденье, да и пристегнуть. Чем Немайн и озаботилась. Вот только стрелять из лука она не могла. При сломанной руке.

Анна боевую колесницу в жизни не водила. И вообще отвыкла от гонок. И вот упряжка готова к старту. Сзади подпирает сиденье – в походе вещь, очевидно, нужная, но не в бою и не на испытаниях. Возле заднего сиденья – очередная мешанина из ремней и деревянных колес. Колесничное копье торчит по левую руку. Что колесницы не воюют на ходу и вообще воюют, только если прижмут, – ведьма знала. Когда бежать невозможно, колесница должна остановиться. А герой и возница – взяться за оружие. Герой – за обычное, пехотное. А возница – за колесничное копье. Длинное, шестиметровое, похожее на двузубую вилку, какими едят на официальных собраниях клана в «Голове». Только большую и с крюком. Таким копьем можно (и нужно) колоть через головы лошадей. А древние герои, бывало, и на ходу с ним управлялись. Для того и крюк – цеплять неприятельских солдат. Последние столетий шесть колесничное копье использовалось как древко вымпела с клановой расцветкой на гонках, и почетное оружие колесничих на дуэлях. Именно с таким копьем Анна собиралась выходить на поединок с Немайн.

На месте колесничей Анну охватил восторг, без всякой примеси ностальгической печали. Она вернулась! И пусть кто‑нибудь теперь попробует сказать слово поперек! Если уж сиде можно… От сидовской колесницы она ожидала чего угодно – если б та и взлетела, не удивилась бы. Но та, приняв колесничую, легко качнулась, словно лодка.

Вот чего она не ожидала – что однорукая сида всерьез соберется воевать. Для этого рыцари есть. Но Немайн‑Неметона страшна и однорукой. Сида вспрыгнула – колесница взбрыкнула, точно живая. Немайн плюхнулась на сиденье сзади, принялась поправлять рясу среди оказавшихся у нее в ногах ремней и барабанов. Наконец, перекинула через плечо ремень, закрепила привычным жестом, будто отточенным годами. А Эгиль водрузил на раму в корме корпуса еще одну рессору. По крайней мере, на рессору – хоть и вывернутую наизнанку – устройство было похоже. Брусья, веревки…

Немайн зацепила крюком от устройства в ногах одну из веревок. Сделала несколько быстрых движений ногами – и веревка – тетива! – отвела плечи «рессоры». На ложе легла длинная тяжелая стрела.

– Скорпиончик. – Немайн ласково погладила ложе. – Поменьше, чем у римлян. Зато, надеюсь, пошустрее. Эй, мишени на двести шагов готовы?

В натянутом виде «скорпиончик» и вправду напоминал насекомое. Плечи‑клешни, ложе‑хвост. И жало тяжеленной стрелы.

Сначала Клирик подумывал об арбалете. Но сталь, выходившая у Лорна, была не слишком упругой. Собственно, в другие эпохи ее и сталью бы назвать постыдились. А сила скрученных веревок годилась и для метательного оружия. Маленькая баллиста, поставленная Немайн на шкворень, отличалась от описанного Вегецием образца ровно настолько, насколько заставило физическое нездоровье. А именно – арбалетного типа спуском под одинокую правую руку, да ножным приводом ворота.

– Мишени готовы. Езжайте!

– Ездят рыцарь на лошади и жена на муже. Колесницы ходят, – сообщила Анна. – Немайн, ты готова? У какой мишени остановить?

– Ни у какой. С места я умею. Попробуем с ходу.

Для начала Анна пустила квадригу шагом. Колесница двинулась непривычно тяжело – да и была раза в три тяжелее гоночных. Но шла – ровно. Привычный мелкий дребезг так и не появился. Вдруг колесница чуть вздрогнула и дернулась вправо. Анна оглянулась – сида перекинула баллисту на правый борт и, хитро прищурившись, приникла к ложу. Хлопок тетивы. Колесницу ощутимо дергает влево. Обиженное:

– Мимо… Еще круг шагом, пожалуйста, хочу упреждение подобрать.

Еще круг – на здоровье. Неприятное поскрипывание на повороте. Верно, нужно смазать ось. Толчок.

– Вилка. Еще круг.

Хрустит песок под колесами. Неприятный скрип. Толчок. Торчащая из мишени стрела с красным – для приметности – бумажным оперением.

– Есть! Попробуем рысь? – Немайн довольна. Стреляющей игрушкой. А с колесницей что‑то не так.

– Не нравится мне этот скрип. Что‑то знакомое, но уловить не могу.

– Для того и испытания. Выяснить, где узкие места.

Анна кивнула – скорее себе самой, чем сиде. Начала перезабыла, могучая ведьма! Всякое заклинание имеет изъян. Небольшой. Именно, что узкий! Вход в сид. Тропка в Тайную страну. Ахиллесова пята. Гейсы героев Ирландии. Прозор в доспехе. Но, точно зная, где споткнешься, разве не подложишь туда кипу шерсти?

Медленная рысь. Три круга. Попадание. Быстрая рысь. Три круга. Промах. Слишком быстро. Но в упор попасть можно. И на отходе. Немайн перед выстрелом долго водила головой – но, как только глаза захватывали мишень, верхняя половина тела – руки с головой – становилась неподвижной. А ведь при всей гладкости хода колесница подрагивала… Но эти колебания не доходили доверху. Оставалось гадать – плод это долгих тренировок колесничного бойца или естественное свойство сидов?

Все шло хорошо. Но повторяющийся скрип не давал Анне покоя. На быстрых аллюрах приходилось притормаживать на поворотах, но скрип не уходил. Может, всего лишь дурная смазка? И колесничая подняла квадригу в галоп. Увы, она слишком привыкла в молодости к легким спортивно‑триумфальным колесницам. Слишком мало сбросила скорость на повороте. Меньше, чем следовало, – колесницу почти не трясло, и скорость казалась ниже, чем на самом деле. И когда на повороте вслед за скрипом раздался хруст, сделать ничего не успела.

Их протащило метров сто. На боку. Песок располосовал кожу на бортах колесницы, косой штриховкой отполировал железные стяжки. Анна честно заработала несколько ссадин, а совершенно невредимая сида свисает бочком со своего сиденья, «скорпиончик» прижат к груди здоровой рукой. Как ребенок.

– Помоги отстегнуться, а? И посмотрим, что у нас не то…

Чуть‑чуть не свернувшая шею сида выглядит на диво спокойной. Норманны возникают рядом мгновенно. Могучие руки принимают баллисту. Потом – сиду. Осторожно – такими лапищами – отстегнули ремни, а казалось, оторвут. Поставили на ноги. Осмотрев разрушения, ушастая от радости подпрыгнула:

– Торсионы целы! Это главное. Не выдержали колеса. Все правильно – мы только их и не поменяли, а вес возрос…

Анна – восторг возвращения в молодость все еще пересиливал нытье ушибов – тоже убедилась: со странной веревочной подвеской все в порядке. Не выдержали спицы. Что ж. Из всех доспехов Ахиллесу следует носить стальной сапог.

– Ободья целы, потому, что их оковали железом. Может, и спицы оковать?

– Неплохая мысль. Но можно сделать лучше. Смотри: спицы сломаны где?

– У самой оси.

– Верно. Значит, на ободья приходится куда меньшая нагрузка. А теперь посмотрим, как именно сломаны спицы. Половина внутрь, половина наружу. Как бы ты ломала колесо, чтобы получить такой эффект?

Анна показала: ухватиться руками за верх обода, ногами изо всех сил ударить вниз.

– Точно. Именно такая сила и возникает на повороте. Потому тебе и притормаживать всегда приходилось. А теперь представь себе, что нужно сделать с колесом, чтобы оно не сломалось при твоем ударе. Не усиливая спиц.

– Можно поставить подпорку снизу. Можно поставить колесо в ямку. Но на ходу это невозможно. Разве только проложить колею. Для гоночной колесницы это бы подошло. Но у нас же боевая. Ей не только по ипподрому ездить.

– Значит, нужно, чтобы колея оказывалась там, где идет колесница, сама по себе?

– Но этого нельзя сделать.

– Это сделать можно. Даже просто. Но для этого нам потребуется немного сидовского колдовства. Готова к первому уроку? Итак, в дальнейшем я буду называть суть своей силы – механикой, а применяемый метод – теорией решения изобретательских задач…

Любвеобильный сид, который обучал прабабку Анны, то ли не выдал и половины своих секретов, то ли попросту был оболтусом из младшеньких. Кинул набор из нескольких полезных заклинаний, рассказал о свойствах трав – и был таков. Немудрено, что принесенное в мир подобными учителями знание тает как снег, залетевший с долину. Немайн учила другому – составлению собственных заклинаний. Причем на уровне, который заставил бы Мерлина вырвать последние волосы от отчаяния – к смертным уходили настолько сокровенные тайны, что Анна боялась, как бы ее не разорвало изнутри от переливающейся в нее из Неметоны силы.

Та по мелочам не работала – и не умела! Ну не может богиня – или ангел – взывать о помощи к силам, меньшим, чем Творец Вселенной. Вот и наловчилась узнавать истинную суть вещи, выделяя идеальные образы из вещей реальных. Затем расщепляла идеальные образы на части – все более простые и понятные. Пока не доходила до Истинного Имени вещи, способной совершить требуемое. Обычно реальная вещь – отражение идеала – не существовала. Но ее оставалось всего лишь сделать. Простая ремесленная работа. Без которой метод Немайн не работал.

Вот взять колею… Анна сама установила, что от колеи нужен только внутренний упор. Состоящий из земли. И поняла, что для наклоненного колеса вся земля станет таким упором. Но сида потребовала разложить на сути и колесо: вышло, что раз слабое место – спицы, то и наклонять нужно только их. Анна была вынуждена согласиться – если обидеть недоверием честно отработавшие обод и ось, ничего хорошего из этого не выйдет. Что вещи, как живые, могут мстить за оскорбление их чести, узнала впервые – но поверила безоговорочно. По крайней мере, сложные, волшебные вещи, наделенные именами – корабли, колесницы, даже ручные баллисты вроде «скорпиончика» уж точно обидчивы. А часть всегда приобретает свойства целого.

Надеясь польстить «Пантере», Анна предложила оснастить новые колеса шипами и серпами. Немайн идея не понравилась.

– Я же добренькая, забыла? А быть добренькой иногда выгоднее. И много от нас бы осталось при падении, если бы из колес серпы торчали? Нет, Анна, вещь, способная убивать по собственному произволу, без направляющей ее руки – дурная штука… Лучше вот что. Запас ширины у нас ведь все равно есть, спереди‑то аж четыре лошади…

Типичное для ирландки «аж». Не бывает у них квадриг. Биги‑пароконки и те недавно появились. Века четыре назад. А при Немайн вообще и на одноконных упряжках ездили. Сена им не хватает, что ли?

– … так можно колеса на обе стороны укрепить. Два набора спиц вместо одного.

На изготовление колес с наклонными спицами, превращающих ровную землю в косогор, а косогор – в ровную землю, ушел целый день.

Самое смешное, что новые колеса для всех оставались странной, даже уродливой, вещью. Вроде детского волчка, поставленного на ребро. Или сложенных вместе донышками наружу тарелок. А если припомнить ось, так воронок, через которые ведьма вливает настои в горло лошадям. Только не сплошные – а кто‑то еще ездит на сплошных? – а из спиц. Но уже на быстрой рыси спицы сливаются… Их силу и красоту видела только Анна. Помимо сиды, конечно. Анна на секунду представила себе, что видит Немайн своими глазищами – все вещи в совсем ином свете и образе. На мгновение почти поняла – как это. Потом понимание ушло, оставив ощущение достижимости. Оно не собиралось даваться ни ученице, ни – скорее всего – подмастерью. Но истинно великой ведьме обещало явиться. Впереди замаячила гора работы. Любимой работы.

Клирик тоже был доволен. Во‑первых, сделанная на колокольне глупость обернулась несказанной выгодой. Анна неожиданно легко приняла предложенные методики и включилась в работу с редким воодушевлением… И это была умная, взрослая, практичная помощница! У нее даже характер чуточку смягчился. Во‑вторых, неплохо уел короля. Кто призывает на войну девочку‑инвалидку с незажившим переломом, пусть не ожидает, что поставить ее в строй получится быстро и дешево! Глэдис, помнится, собиралась высказать королю свое мнение по этому поводу да напомнить закон, в котором четко указано – призывать человека можно, только если он здоров. Но ключевым словом этой статьи закона оказалось слово – «человек». Как сказал королевский филид, сида стоит армии. Сида со сломанной рукой – половины армии.

С колесницей возились до темноты. Сида бы охотно продолжила и дальше, но без факелов было темно для всех остальных, а с факелами – ярко для нее.

– Не стоит портить глаза, – подвела итог. – Все равно сэр Эдгар никуда не двинется, пока не напомнит ополчению, как службу нести. Дня три‑четыре у нас еще есть.

После чего отправилась в церковь – отбывать наказание. Кланяться. Святым. У которых, вместе взятых, силы, как в левом мизинце Немайн. Вот этого Анна понять не могла.

– Ну – сообщила сида, – это ведь наказание за гордыню. Я заявила, что справилась с делом, которое никто не ожидал возможным исполнить без помощи Господней. И врать не стала. А это хоть и не грех, все мы имеем право на свершения, но я еще и забыла призвать Его помощь в трудный час. Правда трудный. Вот и получилось, что стоит мне напомнить про святых. Для пользы дела. Может, помоги мне кто из них, руку бы не сломала! А больше устану лучше запомню.

За тем, как Немайн отбывает епитимью, пришел понаблюдать сам епископ. В суматошные дни подготовки похода это была его единственная возможность поговорить с самой интересной особой в епархии. Вот только разговор получался односторонним. Епископ говорил, кающаяся молча пыхтела. Боялась сбить дыхание.

Простых поклонов Августине‑Ираклии оказалось мало. В том, что перед ним именно она, епископ Дионисий сомневаться не мог. Клирик просчитал епископа в последнюю минуту. И совершил правильную ошибку. Да, признавать императорское происхождение было ошибкой. Но к другому выводу относительно сущности Немайн епископ прийти попросту не мог. Был он грек, и был он греческий аристократ. Даже римлян – латинских римлян, не греков – считал слегка варварами. А уж о холмовых сидах и говорить нечего. Ну не мог, не мог образованный грек поверить в существование чужой культуры, более высокой, чем греческая. В том числе в технике. Особенно в технике.

Тем более Клирик перед этим сослался на эллинские труды. Труды, копии которых в самые лучшие времена можно было пересчитать по пальцам. Труды, копии которых в самые лучшие времена можно было пересчитать по пальцам. Труды, которых – в полном комплекте – не имела ни одна публичная библиотека, ни одна высшая школа Константинополя. Ну и к какому выводу должен был прийти сицилиец? Такой же сицилиец, как Архимед, только христианин? Высшая аристократка. Выросшая в доме с лучшей в империи библиотекой. Добавить несомненное уродство…

Вывод был один, и его стоило подтвердить. Самому. Раньше, чем прелат придет к нему сам. Тем самым продемонстрировать доверие, дружественность, и готовность сотрудничать. Не во всем.

– Не стоит так усердствовать, дочь моя. Епитимия была тебе дана в смирение гордыни. И дабы ты лучше понимала простого человека.

– Стоит. Я не как все. И нет смысла притворяться, что я как все. Это ведь даже не других обманывать – себя. Знаешь, у меня было большое искушение – не признаваться тебе. Это ведь страшно. Сам знаешь почему. Но рано или поздно ты бы понял. И сообщил в Рим. Так лучше рано, чем поздно. Иначе Святой престол узнает вместо правды слухи, распространяемые тем, кто не хочет видеть меня ни на воле, ни среди живых.

– И все‑таки… Ты разве не хочешь вернуться?

– В Константинополь? В империю? Совершенно. Там я выродок – здесь я сида. Немного не от мира сего, да и только. Так что есть, то есть! Гораздо лучше, чем "кровосмесительное отродье", а? Но я еще окончательно не решила, как жить. Вот теперь пытаюсь разобраться, думаю. Между делом.

– Но зачем эта ужасная рама? Тебе ведь так труднее класть поклоны. Выползаешь же чуть живая.

Тренажер – пусть и примитивный, деревянный, конечно, сооружение еще то. Особенно в церкви. Но Клирику хотелось совместить необходимое с полезным. И докачать физическую силу хотя бы до среднечеловеческой. А лучше – до среднекельтской. Как писал Цезарь – галл и сам по себе страшен, а если к нему на помощь придет жена, то римляне, хоть всей центурией, кабацкую драку слили. И прибавлял, что война, по счастью, не беспорядочная драка… Обоснование же странности придумано заранее.

– Труднее, да. Ну и что? Что делаешь – делай хорошо. С пользой. Я потом еще и вериги надену.

– Зачем?

– Тело привыкает к труду, и к благочестивому – тоже. Поначалу я как кряхтела? Еле добиралась домой. Да и теперь сотня поклонов для меня немалый труд. Но уже привычный. А дальше? Но ты ведь не учитывал привыкания, когда назначал лекарство моей душе? Значит, его разумнее скомпенсировать.

Три дня Анна могла сойти за гостя – людей из кланов Дэхэйбарта Дэффид был обязан кормить и обеспечивать комнатой три дня в году. Бесплатно. На четвертый возникла проблема. Как ученице, ей было положено жить внизу, на хозяйской половине. Но не с семьей хозяина, а с отбывающими работную обязанность перед кланом людьми. Не все могут – и хотят – выходить на строительство и ремонт дорог да укреплений. И не все при этом хотят терять статус. Вот и пристраиваются. Иные за других работают, за деньги. А кое‑кто – за жалованье. Как незаменимый повар. Или пивовар. Числятся, кстати, как личной дружиной Дэффида. Но таких немного, не больше десятка. А самый текучий элемент – вышибалы. Никаких особых навыков не нужно, была б силушка. А уж кого вышвыривать да как – хозяйские дочки разберутся.

Семейные специалисты располагали собственными домами в предместье. Явившиеся помочь жили по четверо в отведенных для того комнатах. Которые были все заняты. Точнее, два места было – но в комнате уже жило двое мужчин. Куда девать дочерину ученицу, Дэффид так и не придумал. Анна, и без того человек нелегкий, начала брать пример с Немайн – на компромиссы не шла. А вот у Глэдис все быстро встало по местам.

– Ученица твоя? Твоя. Загодя не подумала – страдай сама. Сегодня отдашь ей свою постель, поспишь в кресле, в столовой. Завтра пробежишься по предместью и снимешь комнату.

– Нет смысла. Мы в поход уходим. Вернемся – сниму, – рассудительно заметила сида. А в кресле мне спать не впервой.

В столовой семейство Дэффида обычно не обедало. Главной, самой плотной трапезой был завтрак. Обед настигал членов семьи в самых разных местах. А ужин в Камбрии бывал скорее символическим. Не столько поесть, сколько посидеть вместе. Послушать арфу… Раньше играла – весьма изредка – Глэдис. Да при этом еще и попрекала дочерей безрукостью. Но после того, как Клирик свозил арфу к плотнику, а потом долго настраивал чудище с педалями и крючками – без камертона, на одном слухе, ставший проще в обращении, да еще и расширивший звуковой ряд, инструмент освоила Эйра.

Теперь удивленная арфа рассыпалась переливами, напоминающими позднего Вагнера. Остальные сестры, которых исполнившаяся новой надежды мать со всем старанием загоняла за инструмент, продолжали терзать струны и нервы сиды. Никакие уговоры не остановили вялотекущих мучений. Нелегка жизнь с шестью блондинками. Особенно, когда ты рыжая! Глэдис, хотя и подкрасилась луковой шелухой, твердо знала, что благородной даме положено музицировать. Пять девушек, каждая играет по часу. Талант есть у одной. От музыки остальных любой нормальный кавалер в окно сиганет, никакой Немайн не понадобится. О том, что пение Немайн применимо только в бою, ибо приводит к массовой панике, смертям от ужаса и междоусобной резне, Клирик к тому времени уже знал. Как показал расспрос сестер, в прошлый раз их мучили года три. Но тогда перед глазами Глэдис не стоял пример успеха – Эйра. Пришлось прибегнуть к шантажу.

Эйлет как раз наигрывала что‑то неблагозвучно‑воинственное – очень искореженную походную песню. Немайн, зная первый куплет – слышала пение стражников на стене, принялась подтягивать. Неслышно, тоненько. Звук вышел легкий и хрустальный, как горный ручеек. Потом она взяла чуть громче… И Глэдис сиде заткнула рот ладонью и уши надрать пообещала.

– Но я просто не могу удержаться, – пожаловался Клирик. – Эйра играет красиво, аж дух захватывает. Придумывает мелодии. Забываешь обо всем на свете. А остальные играют знакомые мотивчики. Очень хочется подпеть. Я же хорошо пою, правда…

Никто не взялся утверждать, что плохо.

Анна на сии посиделки допущена не была. Скучала в комнате сиды и пыталась разобраться, что тут от нее, а что от ее сестры. Потом явилась Эйлет.

– Кровать Майни – эта.

Так вот. Кому Неметона, а кому и Майни. Анна задумалась: а хотелось бы ей этак фамильярничать с сидой? Перед тем, как заснуть, припомнила ворону и цапель – но решила, что до утра потерпит. А с самого утра…

– Вот. Разбирайся. Сестра сказала, нужно определить, что из травного дела ты уже знаешь. А сама пока новые штуковины закажет. Которые для подтягивания других штуковин. А, вспомнила! Ворота для торсионов. Или вороты?

Ну вот, только успокоилась и примирилась – новый позор. Перед какой‑то малявкой… Разобрав знакомые травы, ведьма оказалась перед неизвестными. Сидела над ними, размышляла – не сбегать ли, пока время есть, за консультацией к мэтру Амвросию. Который в отличие от ведьмы обильно пользовался привозными компонентами зелий…

Появившаяся к полудню Немайн все расставила по местам.

– Я знала меньше, – сообщила, приняв экзамен, – а мэтра навестим вместе… Все равно других важных дел пока нет. Колесница‑то вроде в порядке.

Второе испытание сидовской колесницы удалось провести уже через два дня после первого. На этот раз на трибуне ипподрома сидел почти весь отряд, собирающийся выступать в поход на разбойных фэйри. В том числе донельзя довольный сэр Эдгар, решивший лично посмотреть на сиду в деле. Пока Немайн ему нравилась. Не столько тем, что сумела приспособить для боя колесницу, сколько тем, как собирала машину – не в поход, на испытательные круги. Кузов был заполнен умно подобранным походным скарбом, вдоль бортов разместились футляры с сотней стрел – каждая по полтора фунта весом. Но главное не это, а то, что сида готовила колесницу в первую очередь к походу. И осталась довольной, лишь когда в кузове перестало дребезжать и звякать, а укладка – путаться под ногами. А ведь сэр Эдгар встречал и иную манеру. Даже у опытных воинов. Оттого и боялся, что Немайн окажется певуньей и драчуньей, переваливающей все походные заботы на окружающих. Будь она обычной воительницей – не беда. Но как наперед угадать, что понадобится сиде? А значит, и за надежность колесницы беспокоиться не приходилось. Наверняка для каждой из рессор предусмотрено по два запасных мотка веревки. И натянуть или ослабить их столько раз, сколько нужно, сида не забудет. А если Немайн в состоянии обиходить колесницу, сумеет и об остальном позаботиться.

Наблюдая маневры квадриги, комендант все больше понимал военную мощь сидов. Главное – полное использование всякой возможности. Взять Немайн. Героиня: на голову ниже среднего воина, рука сломана – бить из лука не может. Колесничным копьем пользоваться – тоже. Так придумала себе оружие, с которым можно управиться одной рукой и ногами. И теперь вбивает стрелы в мишени – с короткой остановки, и то удивительно. Сам сэр Эдгар с дозволения сиды испробовал «скорпиончика». Многие рыцари тоже полюбопытствовали, но нашли очень уж тяжелым. С коня не постреляешь. А вот прицельная рамка понравилась всем. Жаль, такую нельзя приспособить к луку. Пристрелянную на разные дистанции и аллюры. Но если с дистанциями – при стрельбе с места – все оказалось в порядке, то с хода попадать в мишень удавалось немногим и изредка.

Немайн хорошо стреляла с шага и медленной рыси – уже чудо. С быстрой рыси, а тем более таранного галопа, как при атаке наездом, – чудо безусловное. Это, конечно, не в яблочко, но и не в молоко. Теперь сида стреляла с препятствий. В прыжке через яму. С косогора. Переваливаясь на искусственных кочках… Попадала редко. Но уж если попадала… Спасения от длинных тяжелых стрел не нашлось никакого. Щиты? Прочные, с оковкой, из дерева и одного слоя кожи, стрелы проходили насквозь на трехстах шагах. Там, куда рыцарский лук вообще не добивал. На двух сотнях шагов стрелы пробивали железные умбоны и семь слоев толстой бычьей кожи. Кольчуга, плетеная с захватом одним кольцом четырех других, разорвана. Железный наконечник пришлось вырубать. Ушел в дерево едва не на локоть. Кольчуга с плетением восемь к одному – выдержала. Но стрела вмяла ее в дерево. Эдгар представил себе, какой ушиб получил бы человек. Жить, может, и остался б. А при везении – и воевать смог. В другой раз, в другом месте.

Покинули ипподром. Стража с интересом следит, как Немайн целится в каменный бруствер… Искры! Крепостная стена – не без щербин – сдержала даже выстрел в упор. Зато ворота удалось пробить насквозь. Хотя самим створкам это не слишком повредило, защитникам города пролетающие сквозь ворота стрелы явно не должны доставлять радость.

А с колесничным копьем управлялась Анна. И здесь обретенная плавность хода сыграла роль. Неприятельский всадник, догнав колесницу – что обычно невозможно, оказывался не перед небоеспособным пехотинцем‑десантником, обеими руками вцепившимся в бортики, а перед жалом наведенного на него копья. Либо, на худой конец, перед посохом Немайн.

А откладывать поход стало нельзя. Король получил несколько жалоб на похищение девиц. Терпение кланов истощалось, но и подкрепления королевскому отряду с холмов спустились достойные – под два десятка серьезных воинов, хороших и в конном, и в пешем бою. Пусть и не ученых сарматским лучным хитростям. Но дротики да копья тоже хорошее оружие. Чего еще ждать? Сэр Эдгар отдал приказ – и собранная загодя армия ушла из столицы тихо и буднично, опасаясь сглазить победу. Что некоторых очень разочаровало еще с вечера.

Тристан, например, ожидал увидеть на голове Немайн чего‑нибудь с крылышками или рогами – как у норманнского вождя или древних героев. На худой конец, примирился бы с римским продольным гребнем или валлийским плюмажем из крашеного в красный цвет конского волоса. И очень разочаровался, увидев на Немайн обыкновенный рыцарский шлем. Тот же, что на испытаниях. Типовой. И даже купленный в оружейной лавке, а не заказанный у Лорна. Полоски железа накрест, оголовье, сверху кожа. И это все?

– Хоть бы личину сделала, – заметил он, – и красиво, и защита. Большая, чем нащечники.

– Заведу парадный шлем – сделаю с личиной, – согласилась Немайн, – а для боя, чем неприметнее, тем лучше. Воины не будут путать простую ополченку с командирами.

На словах "простая ополченка" Тристан громко и возмущенно фыркнул. Боевая колесница, два дружинника‑варвара. Вполне достойно для благородной воительницы. Даже для младшей дочери хозяина заезжего дома – хотя такие‑то в походы обычно и не ходят. Их дело – трактир оборонять. Обычный же рыцарь довольствуется учеником‑оруженосцем или парой легких всадников, наполовину слуг, наполовину товарищей. И пусть норманны – всадники номинальные, драться будут пеше, но уж легкими‑то их не назовешь.

– Почему ты не хочешь взять меня в поход? Братья становились оруженосцами в четырнадцать лет – и тогда были меньше и слабее рыцарей настолько же, насколько я мельче и слабее тебя.

Вот и обучай таких вычислению пропорций.

– Моим оруженосцем может быть только девочка.

– Почему это?

– Ну подумай… Могу даже притчу в стихах рассказать. – Клирик мысленно извинился перед Киплингом.

Я отошла сделать это не там же, где вся солдатня.

И лучник саксонский меня на тот свет отправил.

Я думаю, вы не правы, высмеивая меня.

Погибшую, не нарушив приличия правил.

Тристан засмеялся. Немайн улыбнулась в ответ.

– Ты хочешь сказать, она тебя в это время щитом прикрывать будет?

– А я ее. От стрел, пуль и нескромных взглядов. А заодно спать в одной палатке, трястись весь день бок о бок…

– Но норманнов ты берешь.

– Они воины. Хорошие воины. А тебе нужно еще многому учиться. Не волнуйся. На твой век битв хватит. Успеют надоесть.

– Братьям не надоели.

– А ты у кого постарше спроси. У Лорна. У Дэффида. У сэра Эдгара даже.

– И особенно у сэра Олдингара!

Да, этому лубок еще не скоро снимут. Нога не рука, срастается дольше.

– Особенно… Я тоже, видишь, не избежала. Ну свидимся.

Хоть с мальчишкой можно без обнимок! Сестры чуть не задушили. Ну приятно. Но захотелось остаться. И спать. А почему нет? Колесница идет медленно, римская дорога ровная, а рессоры перетягивать еще не скоро… Немайн поерзала‑поерзала, да и засопела. Тихонько и очень заразительно…

Клирик хорошо знал эту ложу. Почему не партер? Уходить не так удобно. И потому, что партер дороговато выкупать целиком.

Против обыкновения, Клирик был один. Хотя как раз переживал высший миг романа с очаровательной блондинкой, ради которой собирался вновь окунуться в подзабытый со студенческих времен мир сетевых ролевых игр. Но иногда мужчине требуется рядом не заботливый щебет женской ласки и даже не молчаливая надежность друга, а всего‑навсего – пустые кресла по всей ложе и предвкушение знакомого чуда.

Знакомого, да. Клирик слушал эту оперу не в первый раз, и не в десятый. В пятидесятый было б вернее, а если добавить записи, которые ему присылали знакомые изо всех уголков земного шара, выходило, что и в тысячный. Впрочем, вся опера, знакомая наизусть, волновала его слабо. Он ждал любимых арий как откровения.

Увы, иногда самые невинные капризы, причем оплаченные едва ли не месяцем любимого, восхитительного, но все‑таки утомительного и нервного труда, оказываются испорчены грубостью окружающего мира. На секунду Клирик остро пожалел, что не отдал еще двух недель за присутствие у дверей ложи хорошо проплаченного охранника. А лучше нескольких. Потому что через одного эта харя могла и пройти… Затем сообразил, что на разговор у него не менее десяти минут, и успокоился. Пока пели неинтересное.

– Я, кажется, просил и предупреждал, чтобы меня не беспокоили. И именно поэтому снял ложу, – бросил, не повернув головы. – Потому предупреждаю: у вас минута. В чем дело?

Слушал ровно минуту. Не потому, что обладал точным чувством времени. Просто давно определял по музыке хронометраж спектакля. Тогда – в реальности – Клирик позволил себя уговорить, и самолет потащил его в Канберру. Спасать Тасманийский туннель. Но во сне…

– Я вас предупреждал. Предупреждал, что этот день у меня занят, – сообщил он наконец. – Упущенную выгоду, если желаете, отнесите на мой опцион.

Вошедший позеленел. Лицо приняло цвет пиджака. Что ж, приличные люди в зеленых пиджаках – тем более в клетку – в оперу не ходят. И это – замгенерального… Увы, поветрие пятницы как дня неофициальной одежды, захлестнуло даже самые высокие скалы. То, что было задумано как облегчение дресс‑кода, привело к формированию дополнительного делового костюма – пятничного. Соблюдение корпоративного правила пытались навязать и Клирику. Тот, разумеется, явился в спецовке, нарочито перепачканной мелом. Причем сначала хотел вымазаться в масле, но вовремя вспомнил, что для многих сотрудников стоимость пятничного костюма ощутима.

– Но…

– Если вследствие нашего разговора генеральный вас уволит, отлично. Я рекомендовал бы ему не заполнять вакансию. Большое количество заместителей часто принимают за свидетельство некомпетентности.

– Хм. Хотел бы я знать, почему мне сейчас смешно? Хотя я должен чувствовать раздражение?

– Это оттого, что я кругом не прав, – объяснил Клирик, – но сейчас я склонен наслаждаться прекрасным. И поступать склонен не правильно, а красиво.

– Там же люди…

– Вешать мне лапшу не надо! Людей в туннеле мало, и для их спасения совсем не необходим я. Говорим люди, подразумеваем оборудование, а? В первую очередь щиты… Кстати, время выходит.

– Генеральный вас весьма ценит, но с моей колокольни – так нам нужны исполнители, а не капризные примадонны!

– Хлестко сказано. Но учитесь ладить с хорошими специалистами. Подумаешь, примадонна. В хороших театрах укрощают или терпят. А вы чем лучше? Укрощать меня не вам, так извольте терпеть… И учтите, если вы будете присутствовать в ложе через минуту, я не продлю контракт. И так работаю на концерн из патриотизма, который подобные вам именуют квасным, в то время как разумные корпорации давно предлагают мне неограниченные опционы. Так и передайте генеральному. Слово в слово. А не ссылкой на очередное сумасбродство примадонны. А теперь вон отсюда.

Замгенерального стушевался. Увы, покой был недолгим. Нет, право, в следующий раз без четверки плечистых молодцов при белых галстуках в оперу ни ногой. Даже во сне. Теперь выпроваживай новое явление. И совершенно незнакомое. Этот‑то что забыл? Выглядит приличным человеком. Очень пожилым и очень старомодным. Который в оперу изволит хаживать во фраке с белым галстуком.

– Браво! Впервые за долгое время встречаю хотя б кого‑то не просто похожего на "старого русского", но и способного укоротить «нового». Как я вас понимаю!

Немецкий со знакомым торопливым, подчас глотающим звуки акцентом. Южная Франция? Балканы? Тироль?

– В таком случае вы немедленно уйдете.

– О, да. Но непременно вернусь…

Что ж, главное Клирику не испортили. Даже оставили последние минуты на ожидание чуда – которое никогда не наступает до конца. Знакомая ария оставила Клирика восторженным и немного пустым. Это было правильно. Это было почти самое то. Почти. Впрочем, взлелеять смутное удовольствие критикана не удалось. За спиной деликатно прокашлялись.

– Снова вы?

– О, да. Видите ли, я заподозрил в вас родственную душу. Вы часто занимаете эту ложу, всегда в полном одиночестве. Предпочитаете именно этот спектакль. Причем наслаждение вам доставляет одна единственная партия. Это ведь так?

– Так.

– Что ж, в таком случае вы прямо сейчас не откажетесь немного побеседовать? Видите ли, я хочу знать ваше мнение о только что услышанном.

– Легкое разочарование. Я понимаю, это дебют. Но с возрастом верхи у сопрано часто слабеют, а низы у нее и вовсе тусклые. Не самое лучшее исполнение, что мне приходилось слышать. Хотя и в самых блестящих мне что‑то говорит: можно и лучше. Как будто я слышу эталон.

– А, так и вы попали в эту ловушку! Мне вот тоже всегда кажется, что можно спеть это лучше. А все как раз из‑за того, что композитор решил насолить переборчивой певице. Первый вариант партии ей, видите ли, показался слишком простым.

– Но она справилась.

– О, да. По крайней мере, так ей показалось. И публике. Но… Поставьте‑ка себя на место сердитого автора. Нельзя же загубить премьеру собственной оперы! И публика ушла в восторге. Но сам он слышал, как надо… А несовершенство разобрали многие. Музыкальные одержимые вроде меня и Вас… Небольшое, мимолетное отклоненьице от идеала. Шутка в том, что идеала быть не может. Технически.

– Как раз технически бывают исполнения совершенно безупречные.

– Именно! Безупречные колоратурные изыски, заставляющие техникой разрывать чувство. И шутка тут вовсе не в том, что они приходятся на «фа» третьей октавы… Когда я слышу это стаккато внутри головы, я слышу в нем чувство. Вероятно, то самое, которое испытывал автор, когда переписывал и без того безупречную музыку… А там, – кивок в сторону сцены, – никакого чувства. Одна техника. А как должно быть, слышу только я. И ни одна певица!

– Не преувеличивайте. Как должно быть, слышат многие. Ну вот, например, я.

– Вам только кажется. Вы чувствуете, но не слышите. Большая разница.

– Нет, слышу! – Клирик ощутил странную дрожащую ярость. Аж дыханье сперло.

– Докажите.

– Как?

– Спойте эту арию. Так, как надо.

– Издеваетесь?

– Ничуть. Поверьте, я еще ни разу не ошибся, определяя по разговорному голосу певческий. И прекрасно слышу, насколько сильно вы форсируете его вниз. Октавы на две, что совершенно изумительно! Но очень вредно. Да сами же отлично слышите, какие из горла вырываются кошмарные хрипы. Так же можно и связки повредить. Голос потерять. Как Карузо, как Каллас… Разговаривать – так не черт ли с нею, с болтовней – петь ведь не сможете! Немедленно расслабьте связки, я вас не выдам. Нашли кого бояться – старого мертвого венецианца.

– Как – мертвого? И скрывать мне нечего!

От изумления Клирик сбился на серебристый писк. И тут же заметил на руке – полупрозрачной эльфийской ручке – золотое кольцо с рубиновой печатью. И ощутил, как недовольно топорщатся на голове треугольные уши.

– Кто ж еще будет шататься по чужим снам, а? Ну призрак я, призрак. Вполне к вам благоволящий, поверьте. А угадать, чего вы боитесь… Я не слышал всего разговора, да и не понимаю я русского. Но слова "капризная примадонна" вполне доступны итальянцу, прожившему жизнь в Австрии. Как вы высекли этого агента… Он словно лимоны ел! И прячете голос… Соперниц изучаете, а?

Анна вела колесницу, приноравливаясь к скорости верховой колонны, когда сзади раздался тоненький звук, вроде синичьего свиста. Оглянулась. Сида сквозь сон тоненько простонала несколько раз, издавая все более высокие звуки. Потом шевельнулись губы… Анна не на шутку испугалась. Немайн, кажется, собиралась петь. Ей, конечно, снится кошмар. А что будет с остальными? Придется будить… Анна щелкнула хлыстом над ухом сиды.

– Что? – сида схватилась пальцами не зажившей до конца руки за баллисту, второй за посох. – Где стреляли?!

Ну точно. Принять щелчок хлыста за свист стрелы можно только с очень страшного сна. В котором луки или пращи стреляют с громким щелканьем.

– Нигде. Я тебя разбудила. Спи дальше. Только во сне не пой, пожалуйста…

И только когда Немайн снова задышала по‑сонному ровно, вспомнила историю с вороной. Ну и ладно – ждала неделю, и еще часок‑другой подождет.

Ферму Алана ап Милля злые фэйри не обошли стороной. За шесть десятков лет длинной по средневековым меркам жизни такой напасти еще не случалось – но ведь бывают и редкие события, которые не всякое поколение видит. И лучше бы нашествию нечисти в красном подождать, пока у Милля правнуки заматереют – но судьбе не прикажешь. Фэйри словно взбеленились. Пока, по счастью, никого не убили и не покалечили, скот не портили – зато воровали… Собственно, это поначалу они таились. Теперь, не скрываясь, рылись в амбарах. Спокойно выбирали – и забирали – глянувшуюся скотину все больше свиней. Воевать с ними смысла не было – от стрел негодяи наверняка заговорены, а добрая сталь, которая убьет кого хочешь, редко остается безымянной. За нечистью же явно стояла серьезная сила. Оставалось дать знать королю о творящемся непотребстве – что клан немедленно и сделал – и ждать помощи. Ожидание длилось больше двух недель, и кряжистые плечи Алана начали сгибаться под безнадежной тяжестью. И дело не в короле, на короля всегда была управа – но Гулидиен хороший король, и если он ничего не может придумать, дело действительно скверно.

К концу первой недели набегов Алан дошел до того, что купил у проезжего охранную грамоту от фэйри. Подписанную якобы самой Немайн. Не спасла. То ли не испугались фэйри богини, то ли читать не умели. Как сам хуторянин. А может, грамота была поддельная, и ловкий малый, взявший за нее аж две серебряные монеты, врал, что отпечаток пальца сиды подделать нельзя. Наверняка врал. Когда он обратился к знакомому мудрому человеку, тот важно пожевал губами, хотя по молодости и не должен бы, и заявил, что писана грамотка латинскими буквами по‑камбрийски. А Немайн все‑таки ирландка и скорее использовала бы огамические письмена. Да и не божеское это дело – закорючки рисовать. С нашествием фэйри тоже помочь отказался. Сказал – не по силе. Не друид же, и не провидец, всего лишь сказитель‑филид. Ну лучший в клане. Но лучший филид все равно не друид. Человек, который знает – но не смеет. А грамотку выпрашивал для изучения. Алан не отдал – с филида ради заполучить диковинку и наврать с три короба станется. А вдруг грамотка настоящая? Для верности же решил принести в удачно близкий день почитания Неметоны жертву. По хорошему нужен был бык. А то и человек, если злые силы настроились забрать жизнь кого‑то из семьи. Они злые, но подслеповатые, и хороший друид умел сделать так, чтобы они поверили – тот, кто им досадил, умер. Для этого требовалась другая смерть, а представить одного человека другим проще, чем выдать за человека быка. Или тем более овцу. На это нужен великий маг. Как любой воин, Алан имел право на приношение по‑воински. Это было и плохо – жреческое сильнее, – и хорошо. Если барана в жертву закопать, мясо пропадет. А если зарезать и слить в воду кровь, только кровь и потеряется. Не так уж много за надежду. Ну и, конечно, на праздничной трапезе поставить перед Неметоной корзину яблок. Или слив? А лучше всего вперемешку…

Алан заглянул на южную половину дома. На него дружно зашипели. У женщин были сложности. Жданные и в тихие времена почти приятные. Женщины помогали двухлетней Майрит наряжать Неметону. Так уж заведено – должна одеть самая младшая девочка в семье. Когда серьезная уже – хорошо. Когда совсем младенец – тоже неплохо. Можно дать подержать в руках каждую тряпочку – да и сделать все как надо. А вот так… От этого, может, жизнь семьи зависит, а несмышленыш обрадовалась своей важности, и вот хочет сделать из ольхового поленца сущее чучело. Ну как Неметона обидится? А заставлять нельзя… А уговоров наглое дите не понимает. Оставалось махнуть рукой да прикрыть дверь поплотнее. Да пойти самому яблок для Неметоны нарвать. Может, оценит? Барана‑то уже выбрал. Осталось дождаться послезавтрашней ночи.

Когда на дороге показался раздутый от быстрого аллюра дракон королевского разъезда, захотелось презрительно сплюнуть. Королевские рыцари всегда готовы помочь против разбойников‑людей, охотно затравят любого зверя, от волка до виверны, но с фэйри тягаться не брались. Только руками разводили: мол, пользы от нас тут нет. Репутация их осыпалась вниз, как листья кленов по осени…

Но на этот раз вместо плевка вышел свист. Пониже дракона – матерчатой трубы, горизонтально привязанной к копью – вился длинный красно‑зеленый вымпел. Да и всадник держался в седле необычайно прочно и ровно. И ноги держал высоко. Не по‑людски. Алан споро зашел в дом.

– Поднимай, мать, семью, – сказал жене. – Глазам не верю, но сюда едет светлый сид, да еще и под королевским знаменем. В седле сидит как‑то не по‑нашему. В ногах валяться будем – а помощь вымолим…

В ногах валяться не пришлось – а вот от кубка вишневой настойки ни командир разъезда, ни его подчиненные не отказались. Причем оказались никакими не сидами, а самым что ни на есть передовым охранением королевского войска. Возглавлял разведку старый знакомец – сэр Кэррадок, многие годы ходящий в дозор вдоль юго‑западного тракта. Этого рыцаря Алан пока уважал – при нем подобных безобразий не творилось. Больше того – ходили слухи, что он единственный выступил против негодных тварей. И даже поразил одного стрелой. Выслушав описание бед, Кэррадок хмыкнул. Не поленился – вышел за ворота, где ветер лениво шевелил листок пергамента. Лично вручать охранную грамоту "красным курткам" хозяин побаивался. Принялся читать – быстро, ловко, даже и губами не шевеля, точно священник. Потом весело захохотал.

– Меня надул этот чертов городской? – поник хозяин.

– Тот тип, что тебя надул, он скорее холмовой. – Кэррадок продолжал посмеиваться. – А если не сид, так похож на них. Ни слова не соврал, а обманул! Грамотка настоящая, да и пальчик приложен самый тот. Одна беда – выписана не на тебя. А на Робина Доброго Малого.

Вот тогда Алан все‑таки плюнул. Робин Добрый Малый, конечно, не "красные куртки" – зато, пожалуй, самый известный мошенник своего времени. Получеловек‑полуфэйри, не пристал ни к тем, ни к этим, любит веселый розыгрыш да злую шутку. И, говорят, добрых да бедных не обижает. Фермер задумался – то ли он за последнее время разбогател, то ли освинел. Первое – хорошо, да вряд ли.

– В другое время я бы тебе посоветовал спуститься в город и пожаловаться сиде Немайн лично, – заметил рыцарь весело. – И барана прихватить с собой живьем. А лучше не одного, а десяток. Она ж теперь хозяину заезжего дома дочка. А он богатый, что ему один баран. Но есть способ лучше… Твоя третья невестка ж озерная?

– Озерная, и что? Веру нашу приняла, с мужем венчана, – на всякий случай добавил хозяин.

Сэр Кэррадок вскинул бровь, но комментировать сомнительное утверждение не стал. Ну выгораживает дед родню, так что тут такого? Крестить‑то озерную – для порядка, чтоб была как все, – забыли вряд ли. Венчание же больно дорогая процедура. Горожане не все себе позволяют. Многие просто оглашают, по какому уговору вступают в брак. Несколько видоков от разных кланов – если люди хоть сколько важные. А так – объявят перед соседями, и дело с концом.

– И хорошо. Тут с ней поговорить хотят.

– Кто?

– А чья у вас охранная грамота на воротах, та и хочет.

Подкрутил ус кверху, сунул ногу в странное треугольное приспособление, плавным движением даже не вскочил – поднялся в седло. Поймал недоумевающий взгляд.

– Сидовская езда, – сообщил. – Ну про Немайн ты же знаешь. Так чего удивляешься? Говорят же – с кем поведешься… Жди гостей!

Оруженосец сэра Кэррадока теребил в руках тубус с посланием, как девица платочек. По‑лошадиному косил глазами.

– Ну озерная так озерная, – протянула сида. – Нам все равно мимо этого хутора двигаться, так?

Сэр Эдгар кивнул.

– Скорость у колесницы выше, чем у всадников. Если ты разрешишь мне задержаться для разговора, я быстро тебя нагоню. А еще могу вырваться вперед – и тогда просто подожду тебя немного.

– Нет. Если ты настаиваешь на этом разговоре, мы подождем всем отрядом.

– Я не могу настаивать. Я рядовая ополченка, – устало напомнила Немайн. – Командуешь войском ты.

– В любом случае ты сида. Мы не можем двигаться без тебя. Уж прости, но в способность священника управиться с несколькими десятками фэйри я не особенно верю. У епископа Теодора и с десятком‑то получалось не всегда. А этот еще не прижился.

– А ты командующий. И я намерена выполнять приказы.

– Тогда – прежний порядок следования.

А порядок как у лорда Китченера Хартумского: ученых и ослов в середину каре. Кавалерийского в данном случае. Немайн чувствовала себя сложным вооружением. Осадным орудием. Которое везут, обслуживают, прикрывают. Уж наверняка позволят самой выбрать себе позицию. Одна загвоздка – не выйдет ли пшика, когда сероглазую гаубицу попросят сделать решающий выстрел.

– Самоходная сида, – бормотала Немайн под нос по‑русски, – на базе колесницы «Пантера» Ausf G. Основной калибр: черт его знает, что. Вспомогательный калибр: баллиста малая, модель III/VII. То есть третий век, модернизированный в седьмом. Кривыми ручками из двадцать первого. У мехводихи еще есть алебарда дамская четырехручная.

Как Анна ухитряется оперировать этой оглоблей, он только диву давался. Когда – перед самым отъездом – епископ Теодор приметил над колесницей Немайн шестиметровую штуковину с листовидным наконечником, да острым крюком на конце, слегка позеленел и припомнил, что вот этим‑то и дуэлировали те дамочки, чей поединок он судил последним.

– Без колесниц, что ли?

– Конечно, без! Твоя будет первой боевой за долгие столетия. Со времен Боадикки, пожалуй.

Клирик тогда только хмыкнул. А теперь время от времени, перехватив поводья, наблюдал, как колесничая упражняется с длинным копьем. Рыцари – и даже норманны – на это время отодвигались на почтительное расстояние, чтобы не попасть под внезапный выпад кружащегося и пляшущего копья. Широкий мечевидный наконечник оказался оружием преимущественно рубящим. Длина же копья объяснялась соображениями баланса – держала оружие Анна почти за середину. Даже ближе к наконечнику, чем к подтоку. И все равно длины хватало на то, чтобы отогнутый под прямым углом от главного лезвия шип время от времени проносился перед носом у лошадей. Которые не обращали на опасное представление особого внимания. Приучены…

Анна училась колесничному бою. Знала – пригодится. На празднике покрасоваться. Голову сорвать на дуэли сопернице. Оказалось, не только. Колесница неторопливо – и на том спасибо – катилась по римской дороге. Рыжие лошадки – две коренные в хомутах, две пристяжные в ременных постромках – искренне недоумевали, с чего это представление происходит не на ипподроме? Никогда же так не бывало!

Сначала, для разминки, повторила основные приемы. Первый и главный – рубка вдоль бортов. Потом – разрезание, прием все больше против конных и колесниц. Укол острием, удар крюком – главное во фронтальном и ретирадном бою. Затем настал черед блоков и работы крюком: поднимание, вспарывание… Очень мешали щиты – но в бою они нужны… Руки будут заняты поводьями или копьем. Немайн с интересом следила за тренировкой. Срастись у наставницы толком сломанная рука, Анна бы попросила показать сидовский стиль. Наверняка ведь отличается.

Вот с чем Клирик никогда бы не сравнил отрывисто‑размеренные движения Анны, так это с танцем. Скорей ее упражнения напоминали молотьбу – с той разницей, что молотят сверху вниз, а тяжелое копье может прилететь с любой стороны. Выглядело впечатляюще. Движение листовидного клинка не прерывалось ни на мгновение. При этом крутилась эта махина в одной руке. Придерживалась одной кистью. Сила для сокрушительного удара накапливалась понемногу – а потом обрушивалась в вихре с фурией инерции. Встретив пустоту, переходила в полет связки. Затем следовал новый удар. Двумя руками древко Анна прихватывала, только отрабатывая блоки, – но и тогда грозное движение не останавливалось.

Закончив очередную тренировку, Анна укрепила копье вертикально. Сердито плюхнулась на свое сиденье.

– Плохо, да? – спросила, но ответа ждать не стала, начала оправдываться. – Так я ж не героиня… Была просто гонщица. Раньше, говорят, с детства колесничному копью учили.

– Для поединка великолепно, – Клирик не скрывал восторга. – И для боя против нескольких противников, наседающих с разных сторон. Средняя дистанция твоя. А вдали и вблизи – моя работа. Баллистой и клевцом. Хорошо бы пришлось только баллистой. Чует сердце, что рано или поздно твое умение нам понадобится, и скорее рано… Хотя если на римской дороге мы стреляем и деремся убедительно, то что будет, когда отойдем немного в сторону на бездорожье? А уж в холмах… Кстати о холмах – откуда здесь взялась озерная?

И откуда может появиться озерная вообще?

– Затесалась, – пожала плечами Анна. – От тропок в Аннон, конечно, далековато, но тут народ побогаче, чем горцы. А озерные ох и переборчивы. Так что и у равнинных девок, бывает, женихов отбирают…

От тренировок была и еще одна польза – хоть ненамного, да оставлял в покое викарий. Епископ Дионисий послал в поход против нечистой силы собственного заместителя. А тот норовил не просто держаться поближе к колеснице – он трепал языком, не переставая. Неужели так прикормился Альмиными пирожками?

Клирик прекрасно понимал: человек в чужой – пока – стране инстинктивно жмется к тому, с кем в состоянии объясниться. Латынь – язык для сицилийца почти иностранный, канцелярский. А по‑гречески можно поговорить только с Немайн. Против умной беседы – желательно не на церковные темы – Клирик бы не отказался. С удовольствием послушал, например, о морском путешествии на дромоне, о жизни в византийских городах Сицилии, узнал, что из себя сейчас представляет Рим, как живется италийцам под лангобардами…

Увы. Викарий жался к колеснице, как охотничий пес к стремени, а говорил даже меньше. Собаки хотя бы лают. Клирик догадывался, что мешает разговору, и про себя поругивал епископа Дионисия за раззванивание доверенной ему тайны. Мол, неужели нельзя тихонько, с оказией, отправить весточку в Рим? Нет, ему нужно обсудить новость со всей миссией! Обижался Клирик зря. Викарий до всего дошел сам и теперь страдал от неуверенности. Даже привычные священские обращения "дочь моя", "раба Божия", "сестра во Христе" не желали лезть с языка. А еще в голове крутились видения… И все на одну тему: как появилась на свет августа Августина.

Не роды тела – а зарождение духа. Безусловно, греческого. Очень странного для кого угодно. Даже для базилиссы. Особенно для базилиссы. Но – греческого.

Царевне положено знать и уметь многое. Августина знала и умела куда больше, чем можно ожидать. Вот только направленность этих знаний и умений была немного неожиданной. Если забыть, что она дочь Ираклия. А значит, исключение изо всех правил.

Багрянородная появляется на свет не в порфировой палате – в походной палатке. И сорока дней не проходит, мать поднимает над головой хнычущий сверток. Чтобы видела. Игольчатый ветер горной зимы колется, но слез из серых льдинок не выбивает. В них, полных недоступной взрослым мудрости, пляшут огни горящего Тбилиси и сверкание хазарских клинков.

Этого мало – мелькают и другие картины. Годовалая базилисса – тряска походного фургона, то‑то рессоры придумала, играет персидскими украшениями. Нет, не просто украшениями. Кольцами. Кольцами лучников аристократов. На многих следы крови. Плохо отмыли. Хорошо, хоть отрубленные большие пальцы из них вынули… Двухлетняя – на руках отца‑триумфатора входит в Ксетифон. Видит унижение старинного врага, склоненные затылки заносчивого царя, несторианского патриарха‑еретика, жрецов‑солнцепоклонников, святыню Креста Господнего, похищенную некогда персами из разоренного Иерусалима… А вот ушастому кошмару шесть лет. Ну а что же она, как не кошмар, – для нянек да евнухов? Не играет, не молится, не вышивает. Возится с веревками и деревяшками. Вот около двери очередная конструкция… Вроде той, что потом появится в церкви Кер‑Мирддина, только похлипче и повыше. Не для поклонов, для другого. Сидит карлицей, платье‑то как у взрослой, до полу, стул высокий, чтобы за большим столом сидеть было удобно. Стол завален фолиантами, хотя попадаются книги поменьше, тетради, даже свитки. Иные сверкают каменьями с золота окладов, иные грызены мышами, иные ластятся переплетом из человеческой кожи. Девочка с трудом переворачивает огромную страницу. Воровато оглядывается. Становится на стул коленями. И, прижав непослушные листы локтями, всматривается в схемы боевых машин… Открывается дверь. Склоненный в поклоне евнух приглашает чудовище отзавтракать с родителями, недоумевая, как эта крохотулька затащила наверх бурдюк с водой. Из которого ему за шиворот льется струйка воды…

Викарий помотал головой, как кот, которому в ухо залетела пчела. Поход был временным облегчением, потому как о возникшем подозрении – а тут была прямая уверенность – следовало сообщить в Рим. Пока не закрылась навигация. Но Дионисий, умнейший человек, наверняка все понял – и ничего не предпринимал. Это почти наверняка означало новую серию дрязг папской курии. Которые догнали их даже на краю земли…

Командующего армией между тем начинали беспокоить подозрения, что конница скоро перестанет считаться родом войск, решающим сражение. Даже продемонстрированная сидой уловка – стремена – предощущения не отменила. От колесниц‑то отказываться никак нельзя. Пусть каждая квадрига – это четыре боевых коня и всего два воина. Причем сражается только один. Но колесница быстрее, воины в ней защищены от стрел и вполне могут противостоять пехоте. И если «Пантера» стоит в содержании, как двадцать пехотинцев, то всего как четыре рыцаря. А если сиду попробуют задавить пешей массой, она сбежит или запоет…

Колесница легко уйдет и от конницы. Сэр Эдгар пару раз взвинчивал темп передвижения, чтобы дополнительно испытать колесницу, так рыцари как бы не отставали. Несмотря на стремена. Впрочем, не освоенные толком. Иные и вовсе в них ноги не вставили. Сыграла роль рыцарская самоуверенность. И если ополченке – пусть и богине – допустимо собираться в дорогу несколько дней, то рыцарь по слову короля прыгает в рогатое военное седло, и готов мчаться на битву. И переучиваться верховой езде ради трехдневного похода ему не стоит. И по старинке с ворогом управится. А уж после похода, с чувством, с толком, с расстановкой освоит новую штуковину. В том, что Немайн дурного не посоветует, воины были уверены. Но находили себя отменными бойцами и так.

Сида отчасти решила проблему, объявив стремена средством от фэйри. Припомнив, что сиды не врут, да лукавят, Немайн хитро прищурилась. И выдала секрет Полишинеля – фэйри любят пугать коней. А стремена помогают удержаться в седле. С первым поспорить никто не мог – это знали даже дети. Второе было чистой правдой. Отлить стремена хотя бы из бронзы не успели, и сейчас они выглядели как веревочные петли, укрепленные понизу металлическими пластинами.

И все равно, вместо того, чтоб просто всунуть ноги в эти петли, многие рыцари и благородные воины из полудесятка кланов, пожелавшие способствовать благому делу, продолжали ехать по‑старинке, очевидно, собираясь воспользоваться стременами только при тревоге.

Сэр же Эдгар перешел на более практичные мысли. Зачем Неметоне нужна какая‑то озерная, да уже и совсем не дева, было непонятно. Создавалось впечатление, будто она хочет сидовским непонятным обычаем намекнуть о чем‑то командиру. Чтобы не подрывать авторитет. Указать на ошибку поделикатнее. Нет, чтобы прямо и доходчиво – но на ухо. Сида же громко говорит, да загадками. А он рыцарь, а не король. Ему мистические послания толковать не положено! Нет, ему нравится, что в армии есть сида. Спокойнее, когда точно знаешь: никакая волшба не поможет врагу, что все решат честная стрела и честный меч. Колесница – тоже хорошо, а стреломет сидовский – совсем замечательно.

Вот только с окрестных холмов на королевскую армию крестятся пастухи да земледельцы. Не благословляют, а открещиваются, как от нечисти. Иные свинопасы убегают. Кое‑кто кланяется. В землю носом. Сиде, что ли? Или всем оптом? Неужели фэйри так заели? Как в старых песнях…

Ощущать себя персонажем легенды оказалось неприятно и неловко. Неловко, потому, что мальчишество это – ехать по родной земле как по удивительному и непонятному волшебному миру. А с каждой милей армия все глубже погружалась в сказку. Сэр Эдгар почувствовал себя Пуйлом, богом и древним королем Диведа, который однажды проснулся, обнаружив, что все люди в королевстве, кроме него с женой, исчезли, а страна превратилась в дикую, неухоженную и незнакомую.

Немного утешало то, что армия шла на юг. Юг, насколько сэр Эдгар помнил, числился домом Солнца, стороной добра. Это могло быть хорошим предзнаменованием. С другой стороны, шла она с севера, со стороны тьмы и зла. Это было плохо. Получалось, что разбойники‑фэйри – добро, а он, Эктор Арборский, зло? Или это такая языческая шутка?

Сэр Эктор перекрестился и прочел молитву Богородице – по‑ирландски и на латыни. На него оглянулись священник и сида. Ну этот ясно – латынь услышал. А на что Немайн намекает? Вот взбрело ей поговорить с озерной. С дружелюбным волшебным существом… Зачем? Что вообще мистического на носу? Такого, чтобы не друид догадаться мог? Лугнасад уже прошел. До Самайна далеко… Что между? Мабон? Тоже нескоро… Да как такое можно забыть! Послезавтра день Неметоны! День, когда покровительница священных вод Британии незримо присутствует в каждом доме – если позовут!

А лес с разбойными фэйри – завтра. Лучше всего атаковать, когда сила богини на подъеме? Наверное. Все‑таки там десятки фэйри. А Немайн, пусть и сильнее их всех, одна. Решено. Пусть в свой день Неметона вместо призрачного путешествия повоюет немного. Так что, когда показался известный хуторок, сэр Эдгар попросту объявил дневку.

– Не дело уставшими в бой идти, – сообщил он, – а сэр Кэррадок за это время нам попытается пленного взять.

Вдруг, осененный, подошел к колеснице и спросил тихонько:

– Немайн, тебе озерная не в жертву нужна? Не то чтобы я против, но ее клан – это пятая часть королевского домена. Их даже больше, чем Вилис‑Кэдманов. Учти это. Про Гвина не говорю – раз девка крестилась, для него отрезанный ломоть.

– Я христианка, – поспешил напомнить Клирик, – а ты нет?

– Забыл. Прошу меня простить.

– Извинения приняты. Но впредь постарайтесь, добрый сэр, не забывать исповедуемой веры. И того, что я тоже верую в Христа.

Сэр Эдгар слегка поклонился и отправился раздавать распоряжения.

Анна хихикнула.

– Что тут смешного?

– То, что в твоем присутствии, похоже, христианкой остаешься только ты. Остальные вспоминают старую веру.

– А ты?

– А я ведьма. Я и не забывала. Поэтому мне сида‑христианка очень по душе. Не надо на половинки разрываться. Но посмотри на Христово воинство! Ни одной целой ольхи не оставили! Весь Дивед ободрали!

Клирик присмотрелся к эскорту. Воинство гляделось грозно. И удивительно современно – до камуфляжа не дошло, но на шлемах у рыцарей красовались венки из зеленых веток. Обрадованное, что палаток ставить не придется, войско шпорило коней, спеша наперегонки договориться с хозяином о занятии под квартиры всяких на то пригодных пристроек да о прибавке сена к овсу из тороков. Такой корм для лошадей куда полезнее. Скоро немало монет поменяют хозяина – разбой разбоем, служба службой, а ферма, пусть и зажиточная, не заезжий дом, чтобы кров, стол и уход за лошадьми воинов обеспечить бесплатно.

Анна могла всадников обойти на четыре корпуса, но не торопилась – для сиды‑то с ученицей место в доме найдут. А для этой сиды да в эти дни все находят. Иначе не уродятся ни яблоки, ни груши, ни слива, ни вишня, ни смородина. И рыба ловиться не будет. Да и купаться в реке станет ой как небезопасно.

– Не понимаю, – признался Клирик. – До боя далеко, завянут. Ну это ладно – на марше тоже всякое случается. Так что ребята с холмов, кто в темном да в зеленом, кругом правы. Но вот рыцари все в белом и красном. В лесу – самое заметное сочетание, хуже только желтое с красным. Может быть. И чему тут помогут несколько веток на голове?

– Это чтобы тебе было легче своих отличить. Нас даже за Дикую Охоту принимают. За твою. Оттого и крестятся – по доброй твоей славе. Ну а как еще можно понять в эти дни поезд сиды со странной посадки всадниками?

– Так они правы! Мы и есть охотники королевской службы. Дикие. Но симпатичные. А что командует сэр Эдгар, им с холмов не разобрать.

Анна не ответила. Задумалась. Ненадолго.

– Наставница, взгляни. Озерную ведут.

Немайн развернулась к стреломету спиной, к хутору глазами. Каждый дом в Камбрии был чуть‑чуть крепостью. Так что прикрытый постройками и частоколом двор был оснащен входом, по монументальности немного уступающим воротам Кер‑Мирдина. Только за этими воротами не было вторых. Немудрено: они были самым крепким укреплением в усадьбе. Вот в эти распахнутые настежь створки и выводили навстречу судьбине очень несчастную молодую женщину. Словно на заклание. То есть все – с чувством исполняемого долга. Жертва – с недоумением, за что ее так жестоко… Вот именно по поведению Клирик озерную и определил. И по белому одеянию. Традиционному для дев Аннона – такое у озерных правильное название. Красителей у них, под водой, что ли, других нет, кроме солнышка? Отбеливать холст трудно, пачкается белая одежда легко, стирать… Что такое стирать в седьмом веке, Клирик уже повидал. Именно из‑за этого процесса благородные девы и дамы время от времени приставали к мужьям, пытаясь вызнать, не прокормит ли хозяйство рабыню‑другую? Вон у ирландцев рабыни и стирают, и тесто месят, и свиней пасут… Лепота. Да и в Камбрии при римлянах так было. Пока свободных да благородных не набилось невпрокорм. Тогда вдруг и выяснилось, что если хозяину нужно делить с рабом свой кусок да кусок жены и детей, рабский труд совсем неэффективен…

А озерная, несмотря на испуг, хороша. Золотистые, с уклоном в червонное золото, волосы. Белая – да и не слишком – кожа. Издали повиделась очень высокой. Оказалась – тонкая. Росточку маленького, хоть и повыше Немайн. Зато вся узенькая, вытянутая. Кисти рук почти как у сиды. Мальчишеские бедра, при этом ноги от ушей. Лицо овальное, острое. И ступни пусть узкие, но длинные. Даже слишком.

Получалось, общие черты есть, но перепутать с круглолицей сидой – действительно позор. Сэр Кэррадок оказался прав по всем статьям. Озерные в Диведе водятся. Клирику пришлось напомнить себе ктулху фтхагн, с которого началось камбрийское бытие. Нельзя верить первому взгляду! Зато озерную стоит хорошенько расспросить.

Клирик еще не решил фундаментальный вопрос бытия – "играть или жить". Но роль пытался соблюсти как можно точнее. А потому выпрямился, опершись здоровой рукой на сиденье, а зажатой в лубке – на щит. Больная рука ответила недовольным прострелом. Повернулся к хозяевам. Так удалось затушевать единственное, что в образе лунной эльфийки было не сидовского, – рост. Ну и выражение лица вышло неласковое.

Озерная увидела сиду, ноги подкосились… Но ничего, в обморок не хлопнулась. Да и остальные смотрят с почтением, трясутся, но в ножки, как придорожные свинопасы, не падают.

– Что вы ей про меня наговорили, что дева Аннона и на ногах не стоит? – набросилась на хуторян Немайн, пытаясь сообразить, не устроить ли очередные обнимки. – Мшелые байки про худший день в истории Коннахта? Так это было давно, далеко и неправда! Подойди сюда, девочка. Успокойся, я добрая. Сегодня по крайней мере. Вот так. Посмотри мне в глаза. – Клирик припомнил общее, с трудом сдерживаемое желание, возникающее при первом знакомстве, наклонился. – Пощупай уши. Да‑да. Тебе разрешаю. Можешь даже чуть‑чуть подергать… Заметь, такую фамильярность я позволила только сестрам – каждой по разу. Иначе какие они сестры, если меня за уши не таскали, спрашивается? Теперь покажи свои.

Клирик откинул соломенное золото назад. Не удивился, когда ушки оказались островаты. Вот если б оказались как у него, – звериные. А так… Обычные. Самую малость заострены в верхней части. Таких «полуэльфов» в двадцать первом веке он на улице встречал. Оставалось констатировать: озерная – человек, хотя немного странный. Не писаная красавица, как в сказках, но весьма симпатичная особа. Остаток какой‑то старой расы, вроде пиктов, что ли? И о чем с ней говорить?

Живую озерную Клирик потребовал у сэра Кэррадока в качестве Луны с неба. Перед самым походом. Зашла речь о давешней истории с проверкой на счет. Рыцарь, зачастивший по вечерам в «Голову», очень потешался, насмехаясь над принявшим сиду за озерную деву недотепой. Настолько едко, что Клирик заступился за фермера, вживе не видевшего ни тех ни других. Специально, чтобы не раздражать неверием в мифологию, оспорил не существование озерных в принципе – а вот именно здесь. Заявил, что уж в Диведе озерных‑то нет. Вот и не с чем сравнивать – сиды‑то редки. Кэррадок на это пожал плечами и сообщил, что озерные есть, только очень Немайн боятся. Потому ни одной на эту ярмарку, и верно, не приезжало… Вот Клирик и попросил познакомить хоть с одной. И рыцарь на ясном глазу дал – и легко сдержал обещание.

Теперь нужно о чем‑то с ней все‑таки говорить. Немайн попыталась потянуть время…

– Считаешь до скольки? – вот с этого, традиционного уже, и начала.

– До пяти. – страх в глазах озерной вырос и плещется, выбрасывается на брови, щеки, губы…

– Врет. Она в дун на рынок ходит, – гуднул один из благородных воинов, сбив ольховый венок на ухо. – У моего дяди, пасечника, за мед торговалась. Хорошо считает. И даже обсчитывает, зараза!

– Но я же теперь крещеная! А в Анноне не умела. Ей‑богу… Ой…

– А если вернуться придется? – Немайн скептически склонила голову набочок. По сказкам, возвращение озерной – обычное дело, если муж не понравился. Мычащее приданое, понятно, при этом исчезало вместе с озерной. И со всем приплодом. Что, в общем, вполне соответствовало кельтской традиции брака с равными правами мужа и жены.

– А не придется. Добрый у меня муж. Семья богатая, клан сильный. И на земле хорошо. А в Анноне всегда сыро. Вечно вода под ногами хлюпает, – озерная, словно для иллюстрации, хлюпнула носом, – и земля под ногами проседает.

Клирик начал что‑то понимать. Образ проседающей земли был знаком и отзывался неприятной виноватой печалью. Ну не был он любителем ни рыбалки, ни охоты. А знание, что не слишком приятный, но в чем‑то и притягательный ландшафт, через несколько дней будет полностью уничтожен, немного меняет его восприятие. Это называлось программой омоложения древних озер. Результат восхитительный. «Зеленые» рвут чубы друг другу, а концерн получает сорок рыбхозов в качестве подшефных хозяйств. Наверное, именно после этого за Клириком и укрепилась репутация специалиста по невозможному.

– А выходить из Аннона страшно было? – болотные тропы – штука подлая. Хотя как‑то ведь и скот выводить ухитрялись. Гати, известные только нескольким посвященным? Иначе все бы про них уже знали. – Наверное, шаг в сторону от друида – смерть.

– А как ты узнала, что меня друид вел?

– А кто? Гвин, что ли?

– У нас и другие боги есть! Гвин – он король сидов, да. Но есть еще Амаэтон, Гверн, Мабон… Талиесин захаживает. Но редко. И ты! Тебе по два человека каждый год приносим. На день Неметоны и весной, чтобы ты страну не затопила. Но боги, конечно, невест не выводят. Иногда себе берут…

Наверное, в омут. В наступившей тишине отчетливо скрипнули зубы сиды. Одно хорошо – епископский викарий по‑валлийски ни бельмеса.

– У кого это – у нас? – поинтересовалась Немайн вкрадчиво, точно епископ Дионисий на суде.

– У нас в Анноне…

– Ты же не хочешь туда возвращаться?

– Но там отец, мама… То есть и родная и три остальных. Тетки, сестры…

Кажется, с мужским полом у них дело швах. Не рождаются?

– Братья у тебя есть?

– Нет. Но это только нам не повезло. У соседей и по два мальчика случается. Зато у меня все мамы живые…

– И это фэйри обвиняют в подбрасывании подменышей… Дураки. Это не работает. Сколько ваших каждый год тонет в болотах?

– Тонут. – Озерная задумалась. – Я тогда так далеко считать не умела. Больше пяти… Может, семь?

– Как видишь, жертва не помогает. Так вот родне и передай при оказии…

Разговор понемногу прояснял картины подземной жизни – а на деле жизни на плотных растительных покровах да мелких островках среди торфяных болот. Успокоившаяся озерная, поняв, что от нее требуется и правда именно разговор, охотно вспоминала детство да девичество. Клирик уже почти и не слушал, только поощрял подробности, чтобы было потом что спокойно проанализировать. Не нравилось ему соседство с цивилизацией, приносящей человеческие жертвы. Пусть и обреченной. Память подсказала – подобная история произошла с инками. Осколок жестокой империи ухитрился пережить ее на полвека в недоступной горной долине. Потом испанцы вызнали нужные тропы. Здесь же сложилось равновесие – а все потому, что болотная община приобрела репутацию волшебных существ.

Праздник, как любой новый день, должен был начаться с вечера. Раз уж в день Немайн нельзя жечь огонь – кроме как для отправления кормящего мастера ремесла, – вечерний пир сразу после захода Солнца был единственной горячей трапезой суток.

Немайн отвели самое почетное место. Стол круглый, но южная, добрая, сторона считалась более почетной. Клирик понимал – происходит неладное. Но сэр Эдгар против подобного ущемления своего статуса не протестовал. По правую руку сел хозяин, по левую пристроили викария. Осторожно поднесли первое блюдо. Овсянка! И все дружно принялись коситься на сиду. Видимо, желая посмотреть, как она будет давиться этой гадостью.

Или что? Клирик припомнил – в патриархальных семьях едят после того, как даст отмашку глава семьи. Похоже, сейчас эта роль на нем. Взял ложку. И – вовремя – вспомнил.

– Святой отец, благословите трапезу, – громко попросила сида по‑валлийски. И тут же тихо повторила по‑гречески. Молитвенно сложила руки. И принялась повторять за греком молитву Господню. Громко. По‑валлийски.

На первых словах только выпученные глаза хозяев и гостей. Но уже с третьего слова вступили воины Вилис‑Кэдманов, за ними королевские рыцари. А там и все остальные. Только озерная сидела с открытым ртом. На ее глазах происходило странное, но только теперь, воспитанная в многобожии, она начала понимать – разница между людьми и божествами предков гораздо меньше, чем между ними обеими и Творцом вселенной. Раз уж сида не считает зазорным молиться его сыну. Который еще и человек…

А потом все равно была овсянка. И беспокойные взгляды хозяина. Алана ап Милля очень беспокоило поведение Неметоны. Жертвы он принести не успел. И теперь совсем не был уверен, как и какие требуется приносить в дальнейшем – раз богиня крестилась. Пытался помочь делу, подав излюбленную сидами пищу, – и вот угрюмо ковыряется в тарелке. Неужели старые былины врут? Не может такого быть! А там подробно описано, что сиды, у которых овес в холмах не родится, сидят на ячмене, и хлеб из него пекут. Овес ради праздников у людей выменивают. И сама светлая Дон, бывало, заглядывала к фермерам разодолжить тарелку‑другую овсяной муки для маленьких дочерей…

От ненавистной каши Клирика спас разъезд. Картина была – заглядение. Особенно сэр Кэррадок впереди – ух хорош. Ухваченный одной фибулой – свежее поветрие по неторопливым меркам мод раннего Средневековья – плащ колышется в такт быстрым шагам. Венок на голове, от чего вид слегка вакхический, на щите вязь букв: "Иисус Христос, царь Иудейский". В руке, за волосы ухвачена рыжеволосая бородатая голова. Без тела, естественно. Сам при этом доволен, точно кот, принесший хозяйке мышь. Того и гляди, начнет лапкой усы умывать. Ох, ты… Ну не умывать, подкручивать, но начал!

– Это человек. – Рыцарь обращался к командующему, но косился на сиду. – Все тело я тащить не стал. На ушах у него было вот это.

Воск!

– И вот этих мы терпели почти месяц? – Алан грохнул кулаком по столу, развернулся к сэру Эдгару: – Утром у тебя будет половина моих родичей в качестве воинов…

– Много чести разбойной швали. Лучше дай мне проводника, чтоб эту рощицу хорошо знал. К утру разбойников в живых не будет! Выступаем немедля. А то обеспокоятся отсутствием этого, – кивнул на мертвую голову, – сторожкие будут. И до утра обойдемся без попа. Пусть посидит в безопасности.

Сэр Эдгар собирался сунуться в лес. Ночью. Против врага, превосходящего числом. На радостях, что враги – люди. Немайн поспешно сообщила викарию. Что разбойники люди, что возможна бессудная расправа. Тот резко кивнул. Потом запнулся – как всегда. И вдруг тихо и быстро выпалил:

– Тут же никто не понимает греческого… Святая и вечная! Ты переведешь мои слова к этим людям? Хозяевам?

– Да, говори скорее. И впредь обращайся ко мне попроще. Хотя бы на людях.

– Хорошо, сиятельная дева, – понизил викарий августу на пару рангов.

Скороговорка. Ответ хозяина. Перевод. Прощальные кивки. Колесница. И тут… Сэр Кэррадок спрыгивает с коня. Смотрит – весело и пакостно. Ну да, его ж обидели. Мертвую голову не оценили. Вместо того – трепались с викарием.

– Перед боем, ввиду грозящей мне смерти и выполнив твое желание, я прошу у тебя, благородная дева Немайн верх Дэффид, знак благосклонности.

Клирик знал – эта формула не означает сватовства. Но… Рабыню никто и не спросит. «Свободная» после такого должна вешаться рыцарю на шею и болтать ногами. И не особо их смыкать. «Благородная», кажется, действительно дарит вещичку. Типа платочка‑шарфика, и рыцарь становится официальным ухажером. Предженихом, имеющим право отгонять от предмета привязанности соперников.

Что полагается делать богине, Клирик не знал. Но делать‑то что‑то было нужно, и срочно. Как бы поступила святая? Или… Оно! Кэррадок обнаглел? Пусть получает!

– Подойди ближе, мой верный.

И, едва Кэррадок подошел к колеснице, Немайн ухватила его голову руками, приблизила… Пауза получилась непроизвольно – у Немайн вдруг ослабли колени. Мир пошатнулся. Именно поэтому из задуманной милой шалости – материнского поцелуя в затылок – вышло то, что вышло. Все видели. Твердо и четко сида чуть наклонила голову своего прекрасного рыцаря – и поцеловала его в лоб. Как покойника.

– Теперь ступай и исполни долг, – объявила Немайн.

Перекрестить в спину как собиралась изначально – совершенно забыла. Не до того. Внутри клокотала злость. На Кэррадока. На себя. На тело. На…

– Анна, куда ты переложила рубашки? В бой идут в чистом.

– Так мы ж с утра и оделись…

– Давно это было.

– Ясно… – понятливо потянула Анна. Немайн захотелось ее пришибить. – Вот.

Сида схватила рубашку, метнулась к дому. Оттуда раздалось:

– Тазик с водой и комнату без мужчин! И быстро!

Сэр Эктор с недоумением поглядел на покинувшую боевые порядки сиду. Только что рвалась в бой… Что с ней?

– Догоните, – кинул Анне, – а лучше тут ждите. С людьми и без калек управимся.

Он был слишком обрадован прекращению мистики, чтобы думать дальше. Сил было достаточно. Надежда на внезапность хорошая. Чего еще желать? И отряд вышел за ворота быстрой рысью, оставив на месте колесницу – и двух викингов при ней.

Обратно выскочила сида скоро. Настолько, что запнулась. Настолько, что не успела закрыть лицо руками. Хорошо, ткнулась не в камушек и не коровью лепешку, а всего в клумбу. Поднялась, отряхнулась… Вытерла лицо платком. Во двор посыпались обитатели фермы.

– На щеке забыла… – Озерная смеется.

– Спасибо. Нельзя сиде замарашкой в бой идти…

– Только размазала.

– А так?

– А у тебя зеркальца нет?

– Пока нет. В городе заказала.

– Возьми мое. За факелом сбегать? А тебе этот рыцарь правда настолько нравится?

– Я его убью… И не надо света, я и так хорошо все вижу…

– Правда убьешь? – Лукавый взгляд.

– Еще слово – и тебя убью… Анна, гони.

А перевалиться через бортик – не успела. Возникло новое препятствие – девочка. В руках кукла. Очень грубая: полено из неошкуренной ольхи, замотанное в разноцветные тряпочки.

– Не уезжай.

– Почему?

– Праздник. Твой. А обычно у нас вместо тебя кукла сидит. Взрослые говорят, если есть кукла, то и ты есть. Как бы. Я не понимаю.

– А, это я? Не скажу, что похожа. Наряди ее в белое. Хочешь страшный секрет? Я и без куклы есть. Без всяких как бы. И на празднике буду. И вот что – если я не вернусь, продолжай наряжать деревянную куклу. Каждый год. И я буду.

– А рыцари говорят, громить разбойников очень легко и совсем не страшно.

– Они рыцари. Им не положено бояться. И мне тоже. И дай ухо, пошепчу. – Сида перешла на шепот. – А все равно страшно‑то. Аж жуть. Говорю, потому что никто тебе не поверит. А для других – для других я уже кто‑то. Богиня, учитель, царица, ангел, сида… Им нельзя бояться. А я пока для тебя – ольховое полено, которое нужно наряжать. А куску дерева не стыдно немножко трусить.

Ведьма – не сида. Но слух у Анны хороший. Расслышала. Поняла – все не смешно, все плохо. Если сама Немайн немного боится. Если симпатичного ей рыцаря, вполне готового под каблук, в лобик чмокнула, оттолкнула. А сама не то что сохнет – мокнет… Значит, есть шанс умереть. Всем. Даже ей. С кем же это воевать придется? Как бы не с Гвином. И про ворон забыла рассказать…

От бездорожья не спасают и рессоры. Особенно на галопе.

– На Лжедмитрия совсем не похожа, – произнесла Немайн, разглядывая свое начисто протертое отражение. – И даже на Марину Мнишек… Ну за что мне такое?

По бортам колесницы скачут норманны. Этим на приказы сэра Эдгара наплевать. Старый феодальный принцип: вассал моего вассала. Богиня идет в бой отдельно от остальных? Отлично! Больше чести!

Сэр Кэррадок мчался в общем строю – да полно, можно ли назвать толпу строем? Первые секунды, когда пьянила ярость погони, когда не выветрился из памяти и крови мятный запах рук богини – был беспечен как все соратники, успел даже отвесить шутку‑другую про разбойников, которые уж точно не ожидают, что на них навалится почти четверть королевской армии… То, что "красные куртки" оказались людьми, Кэррадока не разочаровало в Немайн. Напротив, это означало, что ее заступничество помогает и от злых людей. О чем он тоже поспешил всем сообщить. Потом же посвежевший к ночи ветер вымел восторг. Кэррадок начинал понимать, что только что натворил. До этого вечера он мог надеяться. Теперь надежды не было. Немайн еще утром вела себя как закадычный друг и свой парень в юбке. Он этого не только позволил себе не заметить. Обнаглел. Принял воинское братство за знак женского внимания. И устроил игру, как с деревенской девчонкой! И сида, само собой, четко показала ему место. Как заигравшемуся псу. А виноват, конечно, сам. Даже простая дочка хозяина заезжего дома имеет право на то, чтобы любая ее мелкая просьба не воспринималась как испытание жениха. А уж показать озерную – не служба, службишка.

Снедаемый черными мыслями рыцарь перестал подгонять коня и понемногу отстал от войска, впав в глубокую задумчивость. В угаре ночной скачки товарищи этого не заметили и уверяли потом, что в лес он примчался вместе со всеми. Что весьма и весьма отразилось на разбойничьих судьбах. Да и Немайн аукнулось.

Но самую злую шутку в День Неметоны сыграли "красные куртки" – и сами с собой. Уж в этот день нападения они никак не ожидали. Даже караулов не выставили. Чем и сделали свое положение безвыходным. Ну а кроме этого, у сэра Эдгара был козырь в рукаве, пусть он и отказался его учитывать. Потому как сида, оставленная без приказа, не есть сида, оставленная без дела. Дело она нашла себе – и двоим своим викингам – сама. Колесница с ленцой болталась вокруг леса, изображая весьма и весьма импровизированное оцепление. Немайн, конечно, видит ночью лучше, чем днем. Но лезть в лес колесницей и днем – не лучшая идея. Хорошо, Клирик был сердит и не поддался общему благодушию. Перечить командующему – не стал. Просто натянул на «скорпиончика» тетиву. Но поскольку был зол и торопился – забыл перетянуть торсионы. И не стал ждать, пока местный клан пришлет ополчение.

Из леса доносились звуки битвы. Ночной бой – штука непредсказуемая. А сопротивление оказалось яростно‑отчаянным… И это можно было просчитать заранее. Разбойники, осмелившиеся нацепить личину фэйри, люди безусловно наглые и неверующие – иначе не решились бы выдать себя за потустороннюю и злую силу. Но у всякого неверия есть предел. Особенно после праздничного – а праздновать они начали заранее – возлияния хмельных напитков. Не богине в ручей, а в себя. И тут, когда веселье бьет волшебным родником из мехов и бочонков, – страшные всадники в венках из веток ольхи. Крики умирающих под мечами. В мужество камбрийцев разбойники не верили – и тем легче приняли рыцарей за Дикую Охоту. Те из "красных курток", кто не распознал в темноте листьев ольхи и вспомнил охоту Гвина, от которой не убежать, обратились в загнанных в угол крыс. Их хватило на обеспечение рыцарям – не то, чтобы совсем веселья, но нескучного занятия. Те, кто узнал листья и вспомнил, что Дикая Охота Немайн непобедима, опрометью бросились прочь из леса… Быстрее преследующих всадников. Поскольку бежали на одной панике, без соображения. Что интересно – почти не расшибались.

Анна медленно вела колесницу сквозь кромешную тьму, напоминая Клирику штурмана, ведущего подводную лодку по приборам. Прибор – это Немайн, которой пришлось споро ворочать головой между дорогой впереди и нацеленным на лес «скорпиончиком» и давать советы вроде держать прямо или взять чуть левее. То, что объезд по левой стороне, – акт символический и злобно‑враждебный, Клирик, не знал. Угадал, можно сказать. С точки же зрения Анны, сам факт, что лес с фальшивыми фэйри по левой стороне объезжает сида, делал положение защитников разбойничьего логова совершенно безнадежным. Безотносительно к успехам королевской конницы.

По бортам так же осторожно перемещались два всадника. Страшная сила. Два первых на Британских островах норманнских рыцаря, как ни крути. И уж на этих никаких веточек! Ноги вдеты в стремена. Чего стоит гнилая похвальба вроде крылышек на шлеме, они уяснили на собственных шкурах. Длинные мечи северного типа – дизайн норвежский, сталь Лорна – наголо. За эти мечи викинги были обязаны Немайн едва не больше, чем за выкуп из плена. По деньгам, конечно, вышло дешевле. Но ради заезжего иноземца кузнец не достал бы из тайной закладки железо двадцатилетней выдержки.

Эта винная классификация качества металла объяснялась кельтским поверьем – если дать слитку полежать в земле, то в окалину обратятся самые нестойкие части. Обычно железо закладывали в землю – так, чтобы дождь доставал, но и воздух проникал. Для простой работы годилась закладка на год. «Марочные» трех‑ да пятилетней выдержки слитки шли на оружие. Десятилетний слиток означал тонкую работу под дорогой заказ. Двадцатилетний – работу, выполняемую для близкого или важного человека. Пятидесятилетний – шедевр, завершающий карьеру мастера. Такое оружие в старые времена мастер закалял в собственном теле, передавая ему всю не истраченную на предыдущие изделия часть души…

Выскочив из леса, строй можно сбить довольно быстро. Но не мгновенно. Да и то, что происходило, ничего знакомого не напоминало. От валлийцев в оцеплении толку оказалось никакого: ночь, темно, лучшие бойцы ушли в лес вместе с командиром… Против одиночек они бы управились, как на ночной рыбалке с острогой (плотная тень, неспособная укрыться от пламени факела, превращается в фигурку напуганного человечка – ненадолго, до удара сверху вниз – копьем или мечом). Да и собирать толпу было особо некому.

Тогда на них и обрушилась колесница… Стремян в Ирландии еще не знали. Мало того, колесница была не просто призраком прошлого – квадриг видеть им не доводилось. Не водилось таких в небогатой лошадьми стране! Даже на мирных праздниках у бриттов: на четверках гоняли только в равнинном Диведе, да и не похожа была ночная «Пантера» на спортивные квадриги, разве упряжкой – узкая и длинная, закрытая овалами щитов. Инстинктивной реакции пристойно обученной и вооруженной пехоты на атаку тяжелой кавалерии – сбить плотный копейный строй – не произошло. А осмысленно отреагировать "красные куртки" не успели. Похоже, вообще не поняли, что за чудовище возникло перед ними. И возопило тоненьким девичьим голоском:

– Бросить оружие, встать на колени!

Увы, у баллисты ночью тот же недостаток, что у пистолета с глушителем, – не бабахает. Предупредительный выстрел не то, чтобы никого не испугал – остался не замечен. Клирик не сразу вспомнил: ясный сумрак, как от обложных дождевых туч, – это для него. Для остальных – безлунная темень и тени закрытых колесницей звезд. Этакая туманность, заметная лишь по дрожанию земли под копытами. Которая ужас вызывает, когда вокруг начинают орать благим матом и биться в агонии насаженные по двое на один вертел люди… Ирония – на Немайн набросились беглецы от гнева ее Дикой Охоты! Успели увидеть страшную тень, успели испугаться, замешкались было – но сзади неслось злобное ржание, хэканье рубящих ударов, предсмертные вопли, впереди же поджидало всего лишь чудовище. Возможно, виверна. Или дракон. Да какая разница? То, что сзади, не одолеть. Так что отдуваться тому, что спереди… И это был уже не бездумный эффект крысы. Два страха уравновесили друг друга. Самые храбрые из "красных курток" бросились на плюющееся смертью чудовище – осознанно. Две стрелы их не остановили – а третья ушла мимо.

Клирик замешкался с командой, а у Анны оказались крепкие нервы. Вместо того, чтобы отвернуть и отрываться, что можно было уже и не успеть, она подняла лошадей в галоп – и впервые за сотни лет боевая колесница выполнила атаку наездом. Большую часть работы выполнили лошади. Ужасных серпов на колесах «Пантеры» не было, но ирландцам хватило копыт и крюка. Анна шарила копьем во тьме на рефлексах. Чтобы защитить лошадок. О себе она доверила позаботиться Немайн. У которой – зрячей среди слепых – были на то все шансы.

Сида била обухом геологического молотка. Сказался рефлекс от встроенного умения работы булавой. Точнее, ее разновидностью – брусом. Оно и верно – клевец нужен для пробития доспеха, а кольчуг на ее противниках не было. Впрочем, пара ударов – и завязшую в людях и кустах колесницу догнали викинги. Меч в умелой руке – это не неподвижно закрепленный ножик серпоносной колесницы. Анна пытается развернуть упряжку. Получилось! Прощальный шарящий выпад – уже сбоку от лошадиный морд.

Зацепленный воин не был вождем или героем – но храбрецом. А еще молодым неумехой. Вот и подвернулся под крюк колесничного копья. Колесница повлекла его за собой, орущего благим матом – но уже вполне мертвого, поскольку зацепило его за живот. Клирик страшное не наблюдал – пришлось сесть на пол, заткнув уши. Наконец, кожа не выдержала… Крюк напоследок разорвал внутренности и отпустил затихшую добычу.

Ирландцы оказались шокированы. Все‑таки это были не фении. Ну и зверство атаки сказалось. В легендах крюком все больше цепляли за шею, красиво отрывая голову. Знатоки находили в этом некоторую эстетику. Да и не видели они в четырехголовом монстре колесницы. Скорее, порождение хаоса ночи. Их состояние не осталось незамеченным.

– Сложить оружие!

И еще одна стрела – для верности. В молоко! «Пантера» развернулась и была готова к новым подвигам. Почти. Тряска стала почти невыносимой. Стрела ткнулась в край щита, высунула острое жало, самую чуть не проскочив к рукам Немайн. У разбойников оружие – луки да ножи. У кого‑то сорвалась рука? Кто‑то выстрелил, чтобы не ослаблять тетиву напрасно? Послал стрелу наудачу, в черное молоко ночи? Или в белую известь щита? Для них‑то ни зги, ни звезды. С неба валится холодная морось. Это Камбрия, и это война в Камбрии как она есть в этот век – тьма, неизвестность, остатки храбрости в сердце, как в кулаке… И наружное спокойствие, только голос почему‑то выше, чем всегда.

– Разбегаются! Потом ловить… Гони по кругу, пусть снова собьются в кучу!

Куда гнать? Темный массив впереди – лес?

– Я скажу, будешь править вслепую. Я и вижу и помню.

– Так нельзя! Правь ты!

– А стрелять будет кто? И целиться, не видя!

– А я их копьем…

Тряску терпеть почти нельзя. Анна слоном продирается назад. Какая она большая! Отваливается щит, хорошо не по левой стороне… Над ухом свист. Иногда и маленькой быть хорошо! Сбоку! Стрелы роем впиваются в щит. По‑ирландски ругается Анна. Визжит раненая лошадь. Кроты! Дневные совы!

– Свои! Камбрия навсегда!

Рыцари еще не знают этого девиза, но поняли. Теперь можно и в атаку. Рыцари… Нет, воины кланов, клетчатые пледы, не алые плащи. Пристраиваются рядом с норманнами, достают мечи.

– Именем короля! Оружие на землю! – орет "красным курткам" от леса сэр Эктор.

Те, кто сдался, – откуда среди них женщины, дети? – жмутся друг к другу жалкой кучкой, но большинство бегут. Бегут без памяти, без смысла. А навстречу им уже выскакивают всадники местных кланов. Клетка – косой зеленый, широкий коричневый, узкий черный. Всех сразу не поймают – будет им забава на несколько дней. Ох и не поздоровится тем, кого они поймают! Страха перед «фэйри» больше нет, а злости понакопилось…

Клирик поморщился и отдал приказ, Эйнар полез за огнивом, Харальд потащил из‑за луки седла факел… Тогда Немайн и поднялась – в рост, ступни на бортиках колесницы. Не держась ни за что. Клирик в жизни б не представил, что способен на подобную акробатику, – однако получилось. У тела эльфийки оказались припасены и приятные сюрпризы. Сзади – наконец – показался спешащий к полю боя с парой проводников‑охранников из местных фермеров епископский викарий:

– Анна, посох!

Отдала не понимая, но быстро. Когда Немайн перехватила за середину и подняла навершие, хихикнула нервно:

– Ну да. Ты же христианка.

В здоровой руке – посох с крестом, в пальцах сломанной – кирка‑клевец. Широкий рукав закрывает повязку, совсем и незаметно, что грозная сида – подранок. За спиной, наконец, разожгли факел, подсветили фигуру сзади. Риск, да. Но люди с восковыми ушами и картонным бы поверили… А страшно, луки‑то у красных курток есть… Не забыть дать воздуху течь через связки свободно… Высокий голос вспарывает тишину:

– Я – Немайн. Стоять! На колени!

Валятся на землю луки, кинжалы, ножи, редкие копья и плетеные из ивы щиты… Бой окончен. Пора считать раны. И товарищам – сводить счеты друг с другом…

Глава 7

КРЕПОСТЬ ГВИНА

Август – сентябрь 1399 года ab Urbe condita

Сида стоит за спиной викария, переводит слова заупокойной службы. На ушах блестят капли то ли густой росы, то ли слабенького дождя, мерзкого, как англы. По крайней мере, пару раз оброненное сидой выражение "английский дождь", что веет мозглой стылостью наступающей беды, подходит к этому нескладному дню. Капли растут, наливаются, срываясь, разбиваются о покрытые красно‑зеленым пледом плечи. Ряса была бы уместнее – но сида сейчас не поменяет топорщащийся массивным свертком плед даже на золотые одеяния. Анна, как и положено, держится за наставницей. Перед ними – четыре тела. Оруженосец, два воина кланов. И рыцарь. В могилу захватят только лук – мечи послужат наследникам. Времена, когда героя хоронили в колеснице, с лошадьми, слугами, с женой и с любовницами, прошли давно. Дивед беден железом. Последний добрый клинок Британии, который ушел за владельцем, Эскалибур. Но Артур‑то жив… И то сэр Бедивер, сильнейший из рыцарей, два раза пытался только сделать вид, что меч выброшен в озеро, и лишь на третий взаправду утопил.

Анна поежилась. В который за утро раз поблагодарив небеса за победу. И за жизнь. Главная угроза которой приключилась уже после боя. А теперь все было спокойно, умиротворенно и правильно. Рыцари стояли рядом. Прощались с убитыми товарищами. Не все – кто‑то охранял пленных, местные и вовсе продолжали прочесывать окрестности.

Перебитых «фэйри» никто не собирался предавать земле. В лесу есть лисы, волки, медведи, росомахи. И вороны, конечно. Стать пищей червей – а заодно получить могилу, из которой можно будет восстать в день последнего Суда – еще заслужить надо. Победить – и так, чтобы победитель мог себе позволить копать могилы, а не поспешно уходил с поля боя, пока оно не стало источником заразы.

Оруженосцы и местные добровольцы виновато косятся на сиду. Та ухом не ведет. Только кажется более скованной, чем обычно. Впрочем, после такой ночи… Тем более, что вторая половина оказалась значительно хуже первой.

Факелы, факелы, факелы. Поиски отставших и раненых, прочесывание леса… Прошло краем. Как‑то получилось, что сида оказалась при полудюжине раненых лекаркой. Потому что видела в промозглой тьме и взялась перевязать одного, зашить другого… На простые порезы ее хватило. И, заметила Анна, как ни скромничала сида, а руки работали уверенно и твердо. Не хуже, наверное, чем у мэтра Амвросия. Пока из леса не принесли тяжелого – на плаще вчетвером. Рядом суетился сам командующий.

– Держись, – торопливо говорил он, словно боялся не успеть или разувериться в своих словах, – ты держись. Это у тебя не первая рана.

– Я не ранен. Я убит, – прохрипел раненый. – Чем тащить – добей.

И плюнул кровью. Лицо у него было… Как у сиды. Бледное, губы посинели…

– А не дождешься, – сердито шипел сэр Эдгар, – не дождешься, понял? С нами Неметона, ты же ее венок нес!

Немайн подскочила к ним. Носильщики стали опускать раненого на землю.

– Не так, сидя! Осторожнее! – закричала сида.

Наклонилась к густому запаху живой крови.

– Ну? – нетерпеливо спросил сэр Эдгар.

Немайн медлила. Анна поняла – не спасет. Раненый понял тоже.

– Не сможешь?

– Не знаю…

Сида рванула с пояса нож, разрезала мокрую рубаху. Открылась большая рана. Разворочена. Осколки ребер… Кровь. Много.

– Кто вырвал дротик? – спросила. Уши вжались в голову: признайся кто – растерзает.

– Я, – раненый снова плюнул кровью. – Мешал… с убийцей поквитаться.

И плюнул еще раз.

– Спаси, – выдохнул сэр Эдгар, – мы с Мервом вот так… Если нужно, скажи. Жертвы у нас есть! – Даже не глянул на пленных. – Если не хватит или не подойдут, можешь меня взять…

– Не поможет. – голос сиды стал тусклым. Безнадежным. – Совсем без толку. И тебя тоже – без толку… Зовите священника.

Это означало – делать хоть что‑то. Заботиться о душе и жизни вечной, раз о теле и жизни земной не получалось. Когда викарий закончил, рыцарь был все еще жив. Сэр Эдгар присел рядом с другом.

– Прощай. И – доживать… – тот снова вытолкнул из себя пригоршню крови, – тошно. Добей.

Сэр Эдгар взялся за кинжал:

– Не могу. Прости.

– Придется самому. – Умирающий потянулся к оставшемуся на поясе кинжалу.

– Нельзя, – сказал викарий, – потерпи.

– Сколько осталось?

Немайн взяла умирающего за руку.

– Пульс еще довольно сильный. Не скоро.

– Не хочу. Ждать. Долго.

И снова потянулся за кинжалом. Немайн перехватила его руку.

– Мое… право, – прохрипел рыцарь, не выпуская рукояти. – Выбирать. Лучше в ад. Но быстро.

– От меня последний удар примешь?

– Сочту за… честь, – разжал пальцы. – Свидетели, что… помощь, не кровь, есть.

Сэр Эдгар кивнул. Потом отвернулся. Сида взяла кинжал. Примерилась.

– Не смей! – встрял викарий. – Не на…

И коротко ткнула – меж ребер – в сердце.

– Это убийство, – сообщил викарий, – смертный грех.

– Грешна, – резанула Немайн.

Ушла в темноту. К колеснице.

Клирику давно не было настолько паршиво. Возможно, никогда. А как еще может чувствовать человек, который, в первый раз в жизни, презирает сам себя? За трусость.

Он мог попытаться спасти рыцаря. Откуда‑то знал, что нужно делать – так же, как на стене атакованного викингами города. Но – не поверил в себя. И не набрался наглости делать операцию. Сложную.

Наверняка бы ничего не получилось, и он бы попросту зарезал раненого – мучительно, а не коротким ударом. Без анестезии, даже без толкового обеззараживания… На глазах друга. Но шанс был. Заткнуть тампоном артерию. Пробить в легком еще одну дырку, спустить кровь. Заткнуть обе раны чем‑то плотным, что бы воздух не проходил. И звать викария, потому что конец был бы тот же! И все‑таки это была бы попытка спасти. Шанс. Ведь бывают чудеса. Хотя бы просто из математической статистики… А он из собственных страхов убил человека. Боялся неудачи. Вот и сделал то, что получилось наверняка, – ударил в сердце. Вполне удачно… А сидеть рядом, сложа руки и молиться, как тот же сэр Эдгар, не смог. Зато с опозданием вспомнил, что в самой дорогой из травных аптечек, выданных Сущностью, был опиум. С собой его не взял: к чему, мол, славным валлийцам болезнь английского солдата? Про то, что не все могут успеть ею заболеть, не подумал…

К злости на свою трусость и нераспорядительность прибавлялась злость на нынешнее тело, которое украдкой роняет слезы, что, щекоча, бегут по щекам, вдоль носа, смачивающие соленым сжатые в белую щель губы. Его‑то Клирик в основном и наказывал – нудной и совсем для него непростой работой: пришивал заплаты на пробоины в щитах, прикрывающих колесницу. Толстая кожа совсем не хотела протыкаться туповатым шилом местного производства, приходилось налегать всем весом, да и усталость накопилась – тонкие сухожилия не хотели лезть в упруго затягивающиеся дырки, но шить мертвую вещь было куда легче и приятнее, чем кровоточащую, подрагивающую он боли, сочащуюся кровью и уксусом – вина в округе не водилось, а обеззараживать надо. Каленое железо отчего‑то вызывало стойкие ассоциации с болевым шоком и некрозом тканей… За неторопливым ритмом трудных движений незаметно накатило забытье.

В кошмаре было жарко. Замершие лопасти вентилятора под потолком. Сырой жар из решеток климатизатора. На восстановление энергоснабжения после бомбового удара конкурентов с севера потребуется несколько часов. А решать нужно сейчас. Сзади мелькает тень стюарда.

– Как приказано, сэр. – В голосе легкое недоумение. В руках – вожделенный ящик аккумулятора.

Ну для него обычный летний денек. Почти прохладный. А для европейца? Да даже для арабов – эти‑то привыкли к сухой жаре. Но людям заказчика аккумуляторы принесли всем. А из концерна…

Скафандр‑климатизатор – штука недешевая. Впрочем, Клирику приходилось мотаться по миру от Антарктиды до Калахари, так что, когда он купил эту штуку, никто не удивился. Когда пару раз надел в Москве – и вовсе сочли, что человек дорвался до новой игрушки… И не сделали правильных выводов – что эта штука удобна и заменяет любую верхнюю одежду. Кроме официальной. А в некоторых случаях и отлично прячется – если та достаточно свободна и широка. Вот как теперь.

У генерального тоже есть скафандр. В номере. Не стал одевать на переговоры. Верно, не влез под английскую тройку. У арабов таких проблем нет. Как и у Клирика, выглядящего сущим Лоуренсом Аравийским – загорелым европейцем в традиционном восточном одеянии. Остальные служащие концерна либо пожадничали купить скафандр, либо не могли себе позволить такую роскошь. Купить служебные господин генеральный, разумеется, не распорядился. Теперь русская делегация сидела мокрая от пота – до кончиков галстуков. И должна была бы быть готова на все – лишь бы переговоры закончились. Вся, кроме одного человека. Которого и держали на такие случаи…

Уже через несколько минут генеральный сдался. Струйки пота текли по лицу, рука непроизвольно потянулась к сердцу.

– Дальнейшие переговоры проведет господин экстраординарный директор, – сообщил он, – которому я полностью доверяю в данном вопросе. Все сказанное им можете расценивать как сказанное мной, господа.

Заказчики кивнули. Чужих генеральный никогда не подставлял. А Клирика они знали. Догадывались, что, раз дело доверено ему, дела плохи. Потому беспокойно зашевелились. Но поначалу все шло мирно. Только унесли пару сомлевших русских, да Клирик куда‑то отослал – бегом, бегом – секретаря. И господин экстраординарный директор принялся тянуть время. Час за часом. Наконец, его секретарь вернулся – как раз в служебном скафандре, сзади стюард вприпрыжку тащит батареи – протянул цилиндрик ручного компьютера.

Клирик вытянул тонкий лист экрана. Секунду читал. Затем обвел глазами конференц‑залу.

– Ну вот, – сказал он, – мы и добрались до серьезного разговора. А именно, до разрыва концерном всех текущих соглашений. Я не намерен вести дела со стороной, применяющей бомбовые удары для изменения климата на переговорах. Точнее, имитацию таковых, довольно грубую… Кроме этого, информирую вас, что в качестве неустойки и компенсации морального и медицинского ущерба концерн намерен сохранить все возводимые нами в этой стране объекты за собой.

– Но решения правительства о предоставлении концессий нами не будут корректироваться, – заметил шейх, и тут окно вздрогнуло. Над городом шли истребители‑бомбардировщики с опознавательными знаками, не принадлежащими ни одному государству мира.

– Разумеется, будут. После того, как будет изменено правительство. – Клирик по‑акульи улыбнулся. – Кого мы поставим, я еще не знаю, но мой добрый друг из "Экзекьютив солюшенз" уверяет, что в стране, в которой есть четыре непримиримых оппозиции, хоть одна, да примет наши условия…

Грохот нарастал. Небо расцвело парашютами. Один из десантников быстро – очень быстро, но это же сон – спустился, завис напротив окна. Расколотил стекло бронированной ногой, и, откинув прозрачное забрало, слегка грязное от жидкокристаллических меток, шагнул внутрь.

– Привет, дружище! Через недельку мы передадим это государствишко вашей СБ, – сообщил он. – Как хорошо, что тебе нарастили опцион – ты сразу стал постоянным клиентом… Скидка в десять процентов на каждый государственный переворот в мелкой и тридцать в крупной стране тебя устроит?

– А почему в крупной так дешево?

– Потому, что там ваше СБ с формированием новой армии не справится, и контракт будет длительным… Но черт побери, мы же с Хайфона не виделись!

Он шагнул вперед и, не соизмерив силу экзоскелета, с чувством встряхнул Клирика за плечи.

И тот проснулся.

Так Анна наставницу и застала – с шилом в руке, навалившейся на щит. Шило осторожно забрала, а щит – чем не подушка? Облака уже зарозовели снизу, намекая на скорый рассвет. А потом было утро. Куда хуже ночи.

Сэра Кэррадока к утру так и не нашли. Исчез, будто и не было. А все рыцари хором твердили, что в лес он въехал с ними. Тут и припомнился давешний поцелуй в лобик. Нужно же было на ком‑то выместить горечь потерь. А заодно и всю глупость свалить на ту же, на рыжую… Резвость в резании голов – Кэррадока. Избыточную решительность – Эдгара. Общее шапкозакидательство. Сыграла роль и зависть – Немайн так очевидно собрала в конце боя все лавры, заставив "красных курток" сдаться себе… Анна заметила, что со многих голов пропали ольховые венки. Почуяла мимолетную тяжесть бросаемых исподтишка взглядов. Поняла – дело не ладно. Принялась расталкивать сиду. Как раз управилась, когда к колеснице явился сам командующий. За спиной – королевские рыцари. Все, кто жив и цел. Все семь. Вид отчаянный. Руки на рукоятях мечей, иные и из ножен показались. Получалось любопытно: добровольцев кланов нет, окрестных ополченцев – тоже.

Одно хорошо – рядом с вальяжной ленцой расположились норманны.

– Сида Немайн?

Тон у сэра Эдгара официальный. Значит, гадость приготовил крупную.

– Слушаю тебя… – А вот Немайн то ли не проснулась, то ли не совсем здесь. Провела рукой по лицу, размазав смазку, чужую кровь и утреннюю свежесть, сбила шлем ободом на затылок. Получилось немного воинственно и очень вольно.

– Как командующий этой армии, обвиняю тебя в измене и причинении вреда товарищам, павшим и покалеченным из‑за неисполнения тобой своего долга. Как христианин – в принесении человеческих жертв. Как представитель короля, требую сдать оружие. Как судья…

Вот тут сида проснулась. И перебила:

– Затыкаешься и слушаешь! – Голос сиды скорее походил на визг, и перебить его, неверное, было нельзя даже снеся голову с плеч. Железо по стеклу – скребло душу, и в самой гадкой форме. – Я головы резала? Я ночью в лес дуром перла? Твоей кавалерией? Ты плясать от счастья должен, что жив, что победил! Немочь дурная, обвиняет! Когда сам не способен выполнить последнюю волю друга. На сиду грязь свою свалил… Поди прочь. И подручников забери. Подале.

Эдгар, и без того спавший с лица, побелел, как скалы на побережье.

– Добрых рыцарей ты резать умеешь. Не лечить. А еще сводить с ума, да метить как жертву без толку! Я думал, ты этим остальных защитишь, а ты Кэррадока извела, и только. Припоминаю, по закону церкви сие карается мечом. Полагаю, мой подойдет.

И потащил клинок из ножен. Сида в ответ выпрямилась, здоровая рука оперлась на щит. В заиндевевших глазах ворочалась… да, росомаха. Ни ворон, ни сова так не посмотрят. Анне на мгновение показалось, что все ложь, что валлийских богов нельзя ни убить, ни ранить, ни победить, ни загнать под землю… Стало спокойно, надежнее, чем за городской стеной. И не перехватила копье за середину только крепче сжала древко.

Шесть благородных воинов клана Вилис‑Кэдманов подошли аккуратно, сбоку. Чтобы не попасть в сообщники – но и не оказаться напротив просыпающегося оборотня.

– Возможно, наша сестра преступница, – заявил один из них, – но не безродная бродяга. Без суда ты ее не тронешь. Тем более ты не король и не церковь. Церковь – вон, поп. Молчит пока. Бой есть бой, с нами дрались люди. Сильные, злые. А сэр Кэррадок… Дело клана.

Услыхав такие слова, к ним присоединились воины других кланов, ополченцы. Права кланов важны. Только позволь разок нарушить их королевскому человечку – покатится. Сначала – случаи, потом – головы. Иные рыцари сняли руки с рукоятей мечей и отступили назад. То ли против родичей выступить боялись. То ли струсили – поняли, на кого лезут. Но четверо сбились вокруг командира, выхватив мечи. К ним – сдуру, от мальчишеской храбрости ли, из верности ли – подскочили оруженосцы. Не все.

Викарий заметил – возле колесницы происходит неладное. Как бы не усобица. Поторопился – заговорить, развести, дать одуматься. Предупреждал же преосвященный Дионисий – у камбрийцев кровь горячая. Не та, что при Цезаре, но все же слишком горячая временами. Нужно уметь остудить страсти.

Потому – полушел‑полубежал, поспешая, но сберегая дыхание на торопливые речи. И все равно потерял, сбился, когда перед ним встали колесница, длинное копье, сдвинутый на макушку шлем, рука, что впилась в край щита… Яростные серые глаза, полные молний. Образ, знакомый до боли. И чужой, и родной. Гордый, величественный, враждебный… Душа все поняла – мгновенно, но разум боялся вспомнить имя… Отчего‑то повеяло догомеровой древностью. Что‑то заставило метнуться вперед изо всех сил – чтобы успеть, чтобы не хлестнуло в мир их двух чаш гнева… Чьего?

– Что происходит? – Запыхался, даже пополам согнулся. Но успел, глаза притухли. Августина… Вот только и узнал. Она… Но имя видения так и не пришло…

Сэр Эдгар уставился, как гору обрушил, но почему‑то эта гора ничего не весила.

– Помолчи. – Командующий несколько долгих мгновений вспоминал единственное латинское слово.

– Меня опять обвинили в колдовстве. – Тон августы был… обыденным. Так говорят о погоде. Моряки в плавании, жнецы на поле. Так несут воду, стараясь не расплескать, – а епископского суда господин представитель короля ждать не желает. Вон меч достает. Боевой, а ему бы палаческий…

Удержалась, не выплеснула ярость из переполненных глаз. Молнии пляшут в свинцовых облаках, молнии ждут…

– Я заместитель епископа. – Улыбка должностная, юридическое растяжение губ. – Если благородный муж очень торопится, то я могу провести суд… или отлучить от Причастия всякого, кто посмеет присвоить право церкви.

Молчание. Только прошуршали рыцарей мечи, вползая обратно в ножны. Взгляд командующего сверлил… как камень щепкой.

– Сиятельный Эдгар, не делай вид, что не понимаешь. За ночь ты латынь не забыл.

Сиятельный только зубами скрипнул. В глазах тлело – птиц в полете жарить. Вот только от этого взгляда ни холодно, ни жарко. Так, верно, себя чувствуют мученики. Хотя нет, им еще и хорошо.

– Я могу попросить великолепную… Немайн, – великолепная выше чем сиятельный… поймет? Понял, славно, – перевести мои слова всем, кто не владеет латынью. А понял их не только ты. Здешняя разговорная латынь ближе к церковной, чем к вульгарной, а я старался говорить попроще…

– Хорошо. Суд. Здесь. Сейчас. – Сэр Эдгар плюнул словами. В глазах августы полыхнули далекие сполохи грозы. Она наклонила голову. Не склонила. Только кивнула. Чуть‑чуть. И снова пришло узнавание незнакомого, яркое, цветное, пьяное, знакомое и пыльное, как старый свиток, как молодость старика, как будто скромный священник с Сицилии мог жить во времена героев Эллады…

– Не дави на церковь, сын мой, – укоротить, сдержать, успокоить, дать время на раздумья, – это… нехорошо. Но я уступаю, опасаясь ненужного кровопролития. Заседание начнем через час. Стороны выступают без консультации и советчиков. Протокол веду я. Подписывают свидетели от клана великолепной и ты. А теперь мне нужно помолиться, привести мысли в порядок и вспомнить процедуру.

Бухнулся на колени и зашептал под нос, перебирая четки. По длинному кругу из малых бусинок.

– Час. – Сэр Эдгар поднял голову к светлому пятну в облаках. – Пусть будет час. И если меня не устроит приговор, то вполне устроит и отлучение.

Викарий его не слышал. Он вовсе ушел из тварного мира куда‑то вниз. На час. Который мог отмерить по числу прочитанных "Ave Maria" куда точнее, чем прочие – по солнцу.

Часа не прошло – викарий молился, ему не смели мешать – а от репутации сэра Эдгара мало что уцелело. Потому как в лагерь привезли сэра Кэррадока. Слегка контуженного, украшенного здоровенным синяком на лбу, и не только, едва пришедшего в сознание. Но вполне живого. Рыцарь поминал скачку вдогон за товарищами, темень, забытый незапаленный факел, голову, и по общему пониманию, еще не соображал. Нашли его в половине римской мили от леса, под раскидистым вязом. Ветку которого он и поймал лбом. Выходило, все, кто говорил, что рыцарь с ними ворвался в лес, лгали. Не по злому умыслу. Им так показалось. Словно глаза отвели, только наоборот…

По этому поводу позвали было Анну – на рыцаря посмотреть. Осторожненько так позвали. Сиду вовсе не решились трогать. Во‑первых, боязно. Во‑вторых, совестно. Ведь сколько дурного успели передумать. А главное – сказать. Выходило же, что она и не виновата. Анна не двинулась.

– Может, и отвели, – буркнула под нос, а кто хочет – расслышат, – только не наставница. Ну не умеет она глаза отводить, даже листик монеткой не обернет. Видимость не ее, она настоящее делает, ясно?

Крыть было нечем. Получалось, Немайн даже до шишки на лбу Кэррадока не сглазила! Разве заставила отстать, чтоб меньше славы получил. И то не докажешь. Анна не забыла усилить доказательство. Спросила, под каким деревом рыцарь нашелся.

– Под вязом.

– Не ольхой? Грушей, сливой? Ручья рядом не было? Нет? Так при чем здесь может быть Немайн?! Она что, всемогуща?

После чего ушла в злые мысли. Поняла‑то больше, чем сказала. А именно что сэра Кэррадока ветка вяза спасла. Не доскакал он до битвы, вот жив и остался – поцелуй Немайн обозначал человека, которого должны убить. Не обрекал, даже не метил. Но люди, не знакомые с искусством, часто путают предсказание с проклятием. И обреченно прут вперед, вместо того, чтобы остановиться и выбрать другой путь. Русоволосый богатырь и тут показал себя дураком: остановился, подумал – и ломанулся помирать. Но кто‑то за него выполнил оговорку – если не помешают. Вот помешали. Кто? Вяз – дерево Мабона, бога Солнца, мужского плодородия, юности и искусств. Значит, Мабон и помешал. Зачем? Помогал? Незаметно! Коли Немайн будущих мертвых перед боем метит, так всех. Как‑то шесть тысяч воинов перецеловала, все ополчение Коннахта – так войско в поход и не пошло. Но в бою убили четверых! И сиду чуть опять не судили… Так вот чего тот добивался – рассорить Немайн с Диведом! Только зачем?

Сам сэр Кэррадок перешел из состояния транспортабельного в самоходное – начал неуверенно ковылять. Хотя голова временами кружилась. Ну после контузии присесть вдруг на травку не стыдно. А вот попадаться на глаза Немайн… Ни обхождением, ни в бою себя показать не сумел. Может, и товарищи полегли потому, что он вовремя не прикрыл спину не сдержал лишнего врага… Четверо. Груз неисполненного долга едва можно было вынести. Анна взвалила еще, рассказав о метке Неметоны. О том, что если бы он добрался до леса – погиб бы. Точно. А те четверо – жили. Точно. Вот только ведьме Кэррадок не верил. Не верил! Но внутри свербело сомнение – не прокляла ли его Немайн тем поцелуем? Не назначила ли жертвой в оплату за бескровную победу? Он не хотел в это верить. Он хотел взглянуть в рассветные глаза своей любви и увериться, что это ложь. Вот только не смел… Не мог. Лишившись последней радости – обожать издали.

Командующий тоже отмалчивался. Говорить было поздно. Только что чуть не зарезал без суда невиновную. Добровольцы с холмов перестали быть частью армии, слонялись вокруг, изображая зевак. Вилис‑Кэдманы гордо караулили свою сиду – рядом с викингами. Прочие воины, даже рыцари, явно показывали отношение. Выполняли команды с долгой задержкой, как будто всякий раз вспоминали, что их недостойный командир все‑таки назначен королем и ему должно подчиниться.

Оставалось выполнять свою работу. Например, разобраться с разбойничками…

Мужчин среди уцелевших "красных курток" оказалось не больше половины. Остальные – женщины и дети, включая пару исчезнувших было местных девок. Из‑за которых король так подгонял. Короткий разговор показал – насильно их к себе «фэйри» не затягивали. Посветили добром и музыкой да легкой жизнью грабительских подружек. Этих сразу отделили в сторонку. Ничего хорошего им не светило – позор местный клан предпочитал смыть кровью. Не без суда, но до суда.

Что касается прочих – сэр Эдгар отдал приказ "красных курток" предать мечу. Не вышло. Викарий встал между обреченными и палачами. А авторитет у командующего был уже не тот, что перед боем. Теперь все ошибки и потери припоминали уже ему.

– Без суда это убийство.

И без толку бешено смотреть в глаза. Подумаешь, животная злоба. Викарий не такие взгляды выдерживал.

– Любишь судить? Будь по твоему, повесим по суду. – Сэр Эдгар еще помрачнел, хотя, казалось, дальше уж некуда. – Пусть поживут часок, зная… Тебе ж мараться в чернилах. Это дело о разбое, не церковное. Я судья, ты секретарь. Ну и по человеку от клана, от каких есть – видоки.

– А Немайн?

– А кто она такая?

Хоть так принизить сиду хотел. А вышло – напомнил. Совсем не викарию – пленным. Которых и за живых уже не числил.

Викарию хватило одного взгляда, чтобы признать – в составе суда святой и вечной делать нечего. Пусть отдохнет. Немайн если кого и напоминает, так дневную сову. Взъерошенная, даже уши под разными углами торчат. Ходит, хромая на обе ноги и подпираясь посохом, недоуменно осматривается. Будто божий мир не узнает. Пожалуй, ей больше всех досталось. Подряд – дневной переход, пир, бой. Потом – обрабатывать раны куда труднее, чем наводить порядок да сторожить пленных. И отоспаться не дали! Воистину полухристиане. Приняли помазанницу божию за какое‑то свое полузабытое варварское божество – не удивительно. Это не благодать святой, но что‑то похожее, на дикие души действовать должно сильно. Так‑же, не посмотрев, что она во Христа верует, сами чуть кресты не поснимали. При первой неудаче обвинили во всем и полезли рвать на части. Подлое свойство, но – человеческое. Греки тут не лучше. А он, между прочим, не миссионер, не капеллан, а всего‑то чиновник в сутане! Чернильная душа курии. А вот занесло… Хорошо, безотказный бюрократический прием – отложить – сработал великолепно и здесь! И командующий попал в свои же силки…

Вот теперь багрянородная равнодушно обводит взглядом маленькую толпу обреченных, которых тычками копий заставляли встать перед высоким присутствием. Те ждущую их судьбу чуют, но все равно шарахаются от маленькой фигуры в бело‑кровавом одеянии. Которое она так и не успела сменить после операций и перевязок…

Викарий не видел, как в глазах черноволосой «фэйри» с грудным ребенком на руках при имени «Немайн» вдруг вспыхнул огонь. И вздрогнул, когда та бросилась сквозь конвой, даже не успев получить удар копьем в спину. К сиде. В ноги.

Клирик отрешенно размышлял о том, что средневековых людей понять ему не суждено. И о том, как жить, вернее, выживать в этом бедламе? Уйти в лес? Или в болота, как озерные. Сидеть тихо. И проживать тот ресурс, который Сущности заложили в ушастое тело. Если точно по описанию расы – лет шестьсот от совершеннолетия. И то вместо банального старения тяга на заокраинный запад. И уход туда же в качестве смерти. Скучно. Но может, получше такого вот веселья?

Когда ей под юбку чуть не закатилась верещащая «фэйри», Немайн даже не отскочила – попробовала обойти препятствие. Смысл слов пролетел мимо сознания. Но голова инстинктивно повернулась на звук…

– Спаси его! Только его, великая! Смилуйся! Вспомни, ты ведь ирландка!

Глаза мазнули по пищащему свертку. Клирик начал было отворачиваться – и понял, что только хочет отвернуться, а на самом деле наклоняется к коленопреклоненной. И видит самое прекрасное, что только могут увидеть глаза сиды…

Сознание Клирика отключилось. Не полностью – но руки приняли ребенка сами.

– Это мне? – спросила Немайн неожиданно тонко, как птичка свистнула. – Он мой?

– Твой, великая…

– Правда? – Она не верила, но уже ухватила и держала нежной и… неразжимаемой хваткой.

– Спасибо тебе, великая сида…

Новая мать старую не слышала. Мир сузился до прекрасного существа в руках.

– Мой… Мой…

Охрана остолбенела и не мешала прежней матери радостно выть, скорчившись в земном поклоне.

Сида преобразилась. Куда и усталость девалась. Лицо запунцовело, уши на голове места не находили, порхая словно крылья бабочки…

Анна затаила дыхание. Как и все, у кого в ближайшей округе были глаза. Наверное, даже муравьи дивились из травы тому, как внезапно и вдруг измотанная воительница и лекарка, суровая наставница, еле стоящая на ногах после трудов и битв, обратилась во мгновения ока в девочку, которой подарили щенка. Исходила нежным счастьем, как костер теплом.

– Наставница, нужно обязательно пробиться в состав суда. Иначе…

Смотрит на ребенка. Бессмысленно воркует, как ухитряются только матери. Уси‑сюси. С самой такое было… Хотя не настолько и не по приемышу. Не слышит! Анна заглянула в склоненное к младенцу лицо. В глазах сиды стоял волшебный май. Бесконечное счастье. Бесконечная радость. Ни тени мысли…

Анна испугалась. Но ухватила сиду за плечи, встряхнула. Развернула голову к себе.

– Ты меня слышишь?

На короткое время в глазах Немайн появился смысл.

– Слышу. А суд… Пошел он… – сида словно пыталась вспомнить слово – Анна мельком испугалась проклятия, – полем, лесом, холмом да торфяником! Маленький важнее.

– Да чем?!

– Он мой… Неужели не понятно?!

– Он этой разбойницы!

– Нет! Мой! – Сида прижала ребенка к себе, в глазах начала подниматься темная волна. – Не отдам! Теперь мой. Моя прелесть…

– Ясно…

Анне захотелось напомнить Немайн, что сейчас сэр Эдгар вполне может присудить разбить ее прелести головку о ближайшее дерево, но поостереглась. Чего доброго, начнет петь. А что разбирать, где свои, где чужие, не станет уж точно.

– Я займу твое место. От клана. Ты меня понимаешь?

– Ты умная, Анна. Хорошая… Я чуть‑чуть соображаю. Потом буду больше. Наверное…

– Кивнешь, когда надо? Сможешь?

– Да… Ох напасть, – чуть опустила взгляд, – напасть ты моя ненаглядная…

Викарий чуть слезу не пустил. С Августины‑Ираклии можно было писать Мадонну. И как этот свет неземной сочетается с той яростью, которая встает из глаз гневной базилиссы? Пожалуй, силой чувства. Теперь понятно, как она могла спастись, когда схватили ее сестру и мать. Ярость отбрасывает, любовь смиряет…

Снова картина встала перед внутренним зрением. Рушащиеся двери последнего укрытия. Солдаты самозваного регента Валентина, горя злобой и сладострастием, врываются в кабинет. Половина сразу проваливается в тартарары: вопли, будто ловушка под ковром вела прямо в ад. На остальных рушится мебель. Немногих, что прорываются, отбрасывает страшный взгляд маленькой девушки с тяжелым, скругленным на конце мечом в руке. Она идет на ряды убийц и насильников – и те расступаются, пока она не выходит из дворца… В неизвестность.

Любимый голос заставил Кэррадока поднять взгляд. Он сразу понял, что сиде не до него, что она ничего не заметит. И залюбовался. Забыв сомнения, потому что сида не могла быть злом. Пусть он ее недостоин – но хоть она достойна любви. А значит – его боль и его крест остаются с ним. Плакать было нужно. Но рыцарь улыбался. Впрочем, многие улыбались… Хмурился сэр Эдгар. Вот и уел сиду! Ответ оказался куда интереснее… Какой бы приговор он теперь не вынес, одно существо напрочь выпало из‑под власти командующего. И к добру. Казнить младенцев – штука неприятная. А больше несмышленышей среди красных курток не нашлось… Выходило, что сида поступила правильно. Укусила, но не в ущерб, а в пользу. Странная. Как хорошо, что остались только суд, дневка да возвращение в город. И целый год король не будет призывать на службу исполнившую свой долг сиду!

– Мы нас окрестим, вот прямо сейчас, только батюшка Адриан освободится, – сорокой трещала над младенцем сида, любуясь. – И вырастет из нас хороший валлиец, а не бандит какой‑нибудь. Как же назвать‑то, а? Надо, чтобы и короткое имя звучало, и полное вышло подлиннее, да покрасивее… А полное имя у нас будет длинное, вот слушай, что к нашему добавим: ап Немайн, ап Дэффид, ап Ллиувеллин, ап Каттал, ап Барра, ап Карган, ап…

Малыш, видимо, испугался причисления к такому длинному роду. И заорал.

– Кушать хочешь.

Откуда‑то Немайн точно знала, что новообретенный сын именно проголодался, а не описался, к примеру. Затравленно оглянулась. И протянула бывшей матери: мол, покорми. Но из рук не выпустила.

– Не отдам! – объявила сида, глядя, как малыш с ее рук сосет чужую грудь. – Никому не отдам… Ну почему у меня своего молока нет… Ребеночек есть, а молока нет…

– Наставница…

– А?

– Вот. Надевай. Через голову… Осторожней. Вот так, теперь пропустим край под ремень, вытянем наружу… Да никто не посмеет у тебя маленького забрать.

– Что это?

– Твой плед. Свернутый для переноски ребенка. В холмах так не носят? И зря, очень удобно. Руки не заняты… Я и двоих так таскала. Средних своих, близнят. Один на левое, другой на правое плечо. Так и вышли – один ангел, другой чертенок, а лица одинаковые… Скажи, если можно, отчего тебе этот разбойник так глянулся?

И только тут схлынуло. Нет, ребенок не превратился в привычную Клирику розовую амебу, оставаясь милейшим существом, расстаться с которым и на миг совершенно невозможно. Но по крайней мере, переносное наваждение теперь не мешало думать. Если сосредоточиться. Теперь вместо ругательств или "Он мой!" с языка слетело рассудительное:

– Потом. С губ на ухо… А теперь надо кормилицу искать. Слушай, Анна, по хуторам младенцы часто мрут?

Знания о Средних веках подсказывали, что часто. Но валлийцы были весьма здоровым народом.

– Бывает… А еще, сама знаешь, маленьких крадут. Иной раз не возвращают даже после того, как подменыша узнают… Конечно, если рядом приличные тилвит тег живут, еще можно как‑то договориться. Но именно здесь крепость Гвина неподалеку, и все холмы у ней в подчинении. Подменыша можно даже убить, да без толку, своего не вернешь. А молоко остается. Бывает, озерные шалят, пацанов крадут… У них своих мало. Но это редко. Поход окончен. Поездим, поспрашиваем. Такие вести расходятся… – Анна смерила взглядом «фэйри». – Ступай к своим.

Наклонилась, прошептала в ухо:

– Этой, мы, пожалуй, казнь отложим. Пока другую кормилицу не найдем. Многие у фэйри по такому делу прирабатывают. А уж коли не в холм, да за те же деньги, да к сыну самой Немайн… Любая охотно пойдет. Хоть какая благородная.

Судебное заседание ожидалось очень коротким.

Роли были уже распределены. Судья – сэр Эдгар. Для пущей важности поднялся в седло. Представители кланов. От Вилис‑Кэдманов – Анна. Никто из своих возразить не посмел. Викарий – юрист‑консультант, а заодно – секретарь суда. Разложил письменные принадлежности: перья, чернильницу – любопытное местное изделие, которое можно перевернуть вверх дном, и ни капли не прольется, и пергамент. Скобленки, разумеется. Много чести разбойникам – новенькие листы на них пачкать. Присмотрелся…

– Не понимаю! Эти скобленки – протоколы процесса Немайн! Совсем не затерто: " Передайте пирожок с курятиной…" Вот что у вас в Камбрии хорошего, так это кухня…

– Точно, поесть мы любим, – согласился один из видоков. – Но тебе повезло с поварихой. Даже Гвен так не умеет, а Альме всего двенадцать – а вот умеет же! Некоторые, по слухам, нарочно болеют – чтобы кусок пирога у врача в доме перехватить. Вдруг повезет и стряпала Альма?

Викарий не слушал. Он вытаращил глаза и продолжил изучать тонкую кожу, как будто от тщательного разглядывания полузатертые следы букв на ней могли поменяться.

– Но как?! Их же положено хранить пять лет! – стонал он.

– Они твои! Так ты и объясняй как.

– Я в королевском архиве спросил скобленок! И сунул во вьюк не глядя…

– Сэр Эдгар, от имени короля говоришь ты, – встряла Анна. – Как это понимать?

– Я вообще ничего не понимаю в крючкотворных делах. Но если грамота бесполезно валяется, ее следует выскоблить и пустить в дело. Таково мое мнение, которое и филид, хранитель архива разделяет.

Грек схватился за голову.

– А для чего же мы их писали?

– Так положено на вашем греческом судилище. Грамоты как‑то обеспечивают справедливость. Я не думал над этим, отец Адриан. И не собираюсь. Не мое дело.

– Но чтобы они обеспечивали справедливость, их нужно хранить!

– Не понимаю. Если дело решено справедливо, какие еще записи? Ну может, само решение… Чтоб не забыть.

И тут раздался дуэт:

– Пресвятая Богородица!

– Ну сколько можно!

Слова на разных языках. Но тон одинаков. Анна с викарием переглянулись. Грек увидел безнадежную усталость в глазах лекарки, и, будучи истинным представителем бюрократической цивилизации, понял: ученица августы – своя. Еще не гречанка‑ромейка. Но уже не варварка.

Анна, в отличие от грека, к непониманию роли времени за долгую ведьминскую практику привыкла. Объясняй не объясняй, что снадобье нужно пить в день по ложке, пациенты все норовят выжрать пузырек с зельем в один глоток. Потом обвиняют – сглазила злая ведьма! Или жалуются: мол, не помогло. Что толку, если справедливости нужно устояться, прорасти в мире. Иначе ее унесет ветром, как носит любые слова, не закрепленные иначе чем в памяти. Недаром даже большие нелюбители писанины, друиды, главное высекали на дереве. Не потому же, что боялись забыть. Но придавали знанию твердую вещную основу. Вот и Немайн – Библию знает наизусть, но таскает с собой книгу. Правильно делает. Прочитать и сказать – вещи разные, и присягу на памяти не принесешь…

– Поскольку соблюдение греческого закона будет без правильного делопроизводства невозможно, предлагаю судить разбойников без красивостей. По обычаю.

Викарий остолбенел. Ученица августы – и ляпнуть такое? Хотя… Лучше не марать правильную процедуру.

Сэр Эдгар не принять предложения не мог. Хотя опять испытал приступ раздражения. Как рану посолили. Получалось, либо он ведет процесс, как хочет сам, но по предложению Анны, либо под руководством грека занимается воспроизведением византийского. Не понимая, что и как.

– Предложение принято, – объявил сэр Эдгар. – А потому, по обычаю, прежде чем повесить разбойную шваль, мы ее послушаем. Недолго. Для начала выведите вот этого, краснорожего…

Ткнул пальцем в ирландца, который вроде командовать пытался перед сдачей…

– Ты главный?

– Теперь как бы я…

– Говорить за всех можешь?

– Если не будут против…

Против не были. Видимо, действительно командир. Или самый уважаемый воин. Из тех, кто выжил.

– Кто таков? Откуда? Что из Ирландии – ясно, мы слышали, на каком языке вы кричите от ужаса. Но какое королевство должно наказать за вашу дерзость? Или вы ничейные тати?

– Я воин из пятины Мунстера, как и все мы. Ни одному королю Зеленого Эрина ни я, ни мои товарищи отродясь не служили. А зовут меня…

– Ллиувеллин. Как дедушку? Нет, Дэффид может не так понять, ты все‑таки приемыш. А жаль… Красивое имя… – Тонкий голосок сиды, негромкий совсем, легко пробился сквозь шумливость зевак и речь ирландца.

Все посмотрели на сиду. Перевязь так и висела пустой. Ребенка баюкала на руках. Сытого, тихого. Сэр Эдгар стиснул зубы.

– Продолжай, – бросил ирландцу.

– А что продолжать? И так ясно. Только тебе бы мы не сдались, так и знай. Немайн ирландка, с ней шанс был… Но ей, видишь, только младенчик понравился. А зря. Хорошие наемники нужны всем. Даже сидам.

– Такие, как ты? – Валлийский рыцарь не пытался скрыть насмешку.

– А чем мы плохи для Немайн, если Гвину сошли!

– Какому Гвину? – уточнил сэр Эдгар.

– Вашему. Гвину ап Ллуду. Он нас нанял в войско. Обещал отправить на войну. Обещал сделать фэйри. Мы его люди. И для его людей мы вели себя очень мирно… И даже для простых ирландских наемников… Фениев видали? А мы тихие.

– А уши зачем восковые? И где золото, которое вы получили в оплату службы?

– Он нам не деньгами платил. Он обещал сделать нас фэйри… Тех, кто выживет. А если вы нас повесите, Гвин отомстит. Обязательно отомстит, иначе никто больше не пойдет к нему в наемники.

– Дураки, жадные до обещаний, всегда найдутся, – заметил сэр Эдгар. – Но у короля фэйри репутация рыцаря. Пусть и выбравшего сторону зла. Он не откажется от своих слов. А вот ты – так и не назвавший своего имени – лжешь. Тут ведь до главной крепости Гвина, до Кричащего холма, один переход. Поехать и спросить…

– Не назвать ли тебя Константином? – Немайн, казалось, ничего вокруг не видела. Анна вспомнила – зрение у сиды узкое. Точно, росомаха. У воронов обзор шире. – Да нет, нельзя, очень уж греческое…

Викарий, который валлийского пока не понимал, оглянулся на царское имя.

– Имя выбирает. Это тоже не понравилось, – коротко объяснил воин из клана Вилис‑Тармонов, а заодно ремесленник из Кер‑Мирддина, что знал местную латынь.

Чему тут нравится… Но Константинов в семье много – традиционное имя. Должна была припомнить. Взвесить. И отбросить… Тут ему и про Гвина с фэйри перевели. Ирландский горожанин тоже знал. Торг есть торг, без языков никуда.

– Но как такое может быть? – спросил отец Адриан. – Что значит – сделать фэйри? То есть вроде животных? Ведь бессмертные души есть только у людей и ангелов Господних. Получается, их оболочки должны служить этому колдуну. Но от человеческих душ они уже отказались…

– Вот взять озерных – у них душа есть? Крестим же, – заметила Анна, – и получаются люди.

– Кельвин? Речной. Я тоже в некотором роде речная. Но это не главное. И очень уж коротко. – Тонкий голосок сиды. Совсем не хриплый…

– Какая разница, есть ли у них душа? – спросил сэр Эдгар. – А вот разница, разбойничали они сами или по велению короля, есть. А Гвин – король Аннона. А то и всех фэйри. Стоит вопрос, разбойники они или пленные.

Он задумался. Вилис‑Тармон перевел.

– Да… Церковь в таких случаях исходит из того, что решение возносится на Бога, а мы на земле делаем все, чтобы заблудшую душу не потерять. Например, в случае если неизвестно, был ли ребенок крещен прежде, его крестят, не опасаясь, что таинство свершается второй раз. Лучше крестить два раза, чем ни разу. Так и тут. У озерной девы настоящей души, конечно, нет. Но если она примет святое крещение, Господь ее может и наделить таковой. Разумеется, если она покажет себя достойной жизни вечной. Но мы не можем просто так крестить заново существо, уже отдавшее свою бессмертную душу дьяволу!

– Но они могут себя оговаривать. Ирландцы вообще странные люди…

– Верно. Тогда получится, что, казнив этих грешников и самозванцев, не предложив им раскаяться, грех совершим уже мы.

– Ну про душу можно проверить быстро, – сказала Анна, и отцепила с пояса флягу. – Зверобой. Хорошая травка. От нее создания говорящие, но бездушные мучаются. Впрочем, если тварь, отказавшаяся от собственной души, чуток помучается, какой в том убыток? А, красное рыло? Рискнешь?

Последние слова произнесла уже по‑ирландски.

– Что за яд? – ирландец понюхал снадобье.

– Зверобой.

– Это которым скот травится?

– Для людей он лекарство. Даже если ты уже не человек, ни одно говорящее создание от такого не померло.

– А если пить не буду?

– Помолимся за грешника, да повесим. И следующего попробовать уговорим.

– Давай сюда.

Вырвал флягу. Вылакал в три глотка. Утер пасть красным рукавом. Дорогая одежка, верно, тоже Гвин выдал. Хорошая идея – всех своих одеть одинаково, чтобы с врагами не путать. Анна решила, что непременно посоветует ввести одноцветную одежду в королевской армии. Да и ополчение обязать на службу являться не иначе. Хотя хватит ли у короля денег, оплатить один наряд в несколько лет для всех воинов королевства? Это ж две трети всех людей! Ну пусть хоть рыцарей оденет в пурпурные пледы, белые штаны и зеленые куртки. Зеленый всегда был цветом Диведа. А белое… белое – это Камбрия!

– Ну – спросил краснорожий, – что? Горькая гадость, и только.

– На фэйри обычно действует сразу, – сообщила Анна, – а скот я травить не пробовала… Наверно, душа у тебя еще есть.

– Он лжет про Гвина? – уточнил сэр Эдгар. – Набег был, в конце концов, нежестоким. Свои ж валлийцы подчас гадят серьезнее. Если про Гвина правда, солидный выкуп нас вполне устроит…

– Не знаю. Он же, с их слов, только обещал сделать ирландцев фэйри. Но не сделал пока…

Ссориться с Гвином не хотелось. Сэр Эдгар развязать войну не рвался. Хаживал сопливым пацаном под знаменами Кадуаллона. В последнем походе. Принес домой два золотых, три шрама да репутацию храброго и разумного воина. И напрочь утратил любовь к войне. По счастью, Кричащий холм всего в дне пути. Пришлось примириться с недолгим продолжении похода – к холму.

– Если Гвин вас не признает, всех вздернем, – вынес вердикт сэр Эдгар. – если признает, ему надлежит выплатить возмещение за нанесенные кланам и королю обиды. И штраф. Не заплатит – всех повесим прямо перед его сидом, и пусть злится, если хочет. А сегодня дневка!

Как раз времени хватит получше разобраться, что происходит. Отправить гонца с донесением. И даже получить ответ.

Оруженосец, гордый важным поручением, немедленно получил второй пакет – от викария преосвященному Дионисию. В коротком, но емком отчете описывалось главное – поведение Немайн как единственной христианки, не пораженной языческими пережитками. Упоминался Гвин ап Ллуд, старый соперник многих святых, который вылез вновь – вредить добрым людям по мере сил. И поминалось имя, данное Немайн приемышу при крещении. Странное имя – Владимир. Третье письмо принесла сида. Для Дэффида ап Ллиувеллина.

– Пусть знает, что стал дедушкой, и снова приготовит мою старую комнату. Я пусть замуж и не вышла, но сын у меня теперь есть… Как хорошо отец Адриан детей крестит! Побрызгал сверху – и все, и не надо из рук отдавать сокровище свое… Стой. Ты будешь скакать быстро. Будь осторожен. И осторожнее со стременами – если при падении застрянешь, будет неприятно.

Курьер, умиленно разулыбавшись, обещал быть осторожным, взял письмо – и пустил коня в галоп, пока еще посланий не притащили. Воины стали подозрительно приглядываться к стременам. Теперь‑то все, что изрекала сида, снова было откровением! Снова стала светом в окошке! Однако Немайн этого не замечала. Заорал маленький, и пришлось ей идти в палатку – осваивать науку пеленания детей…

К вечеру краснолицый ирландец стал фиолетоволицым. Валялся по земле, прижимая одну руку к животу, другой тер уши, скреб нос… Позвали священника, горожанина – перевести – и Анну. Та сосредоточенно готовила колесницу, ставшую из квадриги тригой, к недолгому походу. А кому еще? Немайн только и напомнила что надо. Еле‑еле историю про ворону выслушала – пленная фэйри как раз кормила маленького, Немайн ревниво следила, стараясь не выпустить дитя из рук. А прежняя мать, конечно, и сама подержать хотела. Гвин и Мабон что‑то затевают… Они и есть цапли?

– Гадание по птицам – суеверие, караемое позором и изгнанием, – сурово напомнила сида про осторожность в применении старого знания, отняла маленького от кормилицы. – Кэррадок – дурак. А если кто нас тронет – трогалки оторву. И голову, для верности.

Анна убедилась – сида вменяема. Ну почти. Тем более та сразу нашла ученице множество дел. И в первую очередь – стирку. А кровь на белом платье уже засохла, вот беда… Так что на работенку по ведьминской специальности Анна согласилась скорее с облегчением. Однако, увидев страждущего, ничего удивительного не обнаружила. Так, любопытное.

– Отравление зверобоем. Похоже, Гвин – или кто другой – души‑то того… Но надо же – они не фэйри, тем становится дурно сразу. А это овцы! Или коровы… То‑то им хотелось стать фэйри. Те хоть живут долго. А тут ни долгой жизни, ни спасения души.

– Душа овец… – задумался викарий, – сам я такого вопроса не решу. Агнцы, они невинные…

– А если козлища? Да у них просто души скота! А уж какого…

– Да уж… Никогда с таким не встречался. И курьер уже ускакал, как назло. Хорошо, что великолепная младенца спасла, крестила. Ты его проверила?

– Нет пока. Да и не подпускает. Ну ей виднее. И не должно ничего с ним быть – душу нужно отдать добровольно, а какая у маленького воля?

– В любом случае он теперь христианин, и верю, душа у него будет, и на снисхождение благодати Господней уповаю. А что с прочими делать‑то? И вот именно с этим.

– Ну брюхо пройдет дня через три. Как у коров. Особенно белые аннонские часто травятся, кстати. А уши… Позвали бы меня раньше, я б их глиной намазала. Но хороши охраннички, добрый фермер раньше травницу к скотине позовет. Теперь же видишь, какие ожоги? Да еще и руками разодранные… Кожи, считай, вовсе нет. Надо бы их отрезать. А этого… бывшего человека – в темный чулан. Он еще неделю солнечного света бояться будет. А уши заберу, замочу в уксусе, чтобы не сгнили. Уши человека‑животного!

Про уши кер‑мирддинец переводить не стал. Священнику. Хотя греха и не видел. Они же это… овечьи. А овечьи – хоть в уксусе, хоть в вине. Хоть хранить, хоть в зелье пустить. Да хоть вовсе с кашей да под пиво! Но греки – они же ненормальные. Вдруг не понравится что.

Зато перевел столпившимся вокруг пленным. Еще и прибавил:

– И ведите себя тихо. Вся ваша надежда теперь на Гвина. Потому как вам теперь не два пути – наверх или вниз, а один. Кто помрет – будет просто гнить. И больше ничего.

Вот тут начался вой. Ирландцы, уверившись, что их вождь потерял душу, взвыли. Многие валились на колени, просили у Анны глоток зелья – провериться. Надеялись.

А надеялись оттого, что про Гвина только один человек и говорил… Ведь это со стороны Бога жестоко: за глупую – пусть жестокую и доходную шутку над соседями – совсем лишать души.

– А нет больше, – разводила та руками, – все, что с собой взяла, баран ваш выпил. Это ж не просто так. Это я всю ночь в июне траву собирала, потом мяла, растирала, в глиняном тигле выпаривала… Одной травы ушло двенадцать марок веса. Я думала, мне экстракта месяца на три хватит. Да и зачем вам зря мучиться, скотинки?

Шок был слишком велик. Некоторые требовали, чтобы их повесили! Поскольку они‑де лгали о работе на Гвина.

– Мы не можем точно этого знать, а потому не примем грех на душу, – твердо отвечал викарий. – Вдруг вы лжете, а король фэйри вас выкупит? Вы слышали приговор. Подождите немного. Опять же я уже отправил с гонцом письмо в столицу и очень надеюсь, что преосвященный Дионисий даст мне добрый совет, что с вами делать. Если бы вы просто добровольно отреклись от Христа, тут было б ясно. Но вы и от семени адамова отрешиться ухитрились, Гвин там или не Гвин! Впрочем, молиться за вас не грешно – вне церкви, конечно. Просите христиан молиться за вас – это за любую тварь делать не возбраняется.

– И повесить вас можно, – обрадовала Анна. – Без исповеди и причастия, конечно.

– А он не солжет? – заволновался викарий насчет Гвина. – Смотри, сиятельная Анна…

– Да какая я сиятельная?

– Ты ученица великолепной. Ты просто не можешь быть ниже, – объяснил викарий. – Но если Гвин ложно не признает этих не‑людей…

– Будем их называть «фэйри». Животными – слишком, а настоящие Добрые Соседи на эту кличку обижаются.

– Хорошо. Этих фэйри не признает – мы их повесим. А если они правы, и вешать их необязательно? Выкупить их жизни могла бы и церковь. Конечно, очень недорого. В надежде, что некогда бывшие христианами существа смогут вновь обрести душу. Хотя бы для Ада. Ибо даже это лучше, чем никакого посмертия вовсе…

– А сиды не лгут. Даже те, которые склоняются к службе Аду. Ну наша не испорченная, как ее бывший братик. Но пример хороший. Ее, бывает, не поймешь, это да. Но неправду не сказала пока ни разу.

– А где у нас ближайшая крепость Гвина?

– Кричащий Холм. Съездим. Людей он чарами отгоняет, но Немайн, пусть крещеную, да сиду, наверняка послушают. А пленных… Я бы их под конвоем в город отправила. Поживут пока близ предместья. Если они фэйри, пусть бы жили до первой большой вины… Но сэр Эдгар вздумал их повесить у Гвина на виду…

Викарий понял – августу бросят в пасть к демону! С другой стороны, ни одно житие, где поминается Гвин, не оборвалось мученичеством во славу Господню.

– К Гвину пойду я. – Вид у викария стал отчаянный и немного лихой. – Он любит насмехаться над священниками. Но ни одного не убил, потому рисковать я не буду. Насколько легче принимать решение, когда оно не грозит ничем, кроме словесных поношений.

– Почему нет? – хмыкнула Анна. – Только не забудь это сэру Эдгару сказать, а то он и знать не будет…

Как они летели к подножию сида, где должен быть расположен вход во внутреннюю часть холма! Вились конские гривы и хвосты, крыльями расправились за спинами всадников плащи и пледы. «Пантера» скромно плелась позади, как и положено прикрытию, глотала пыль. То, что у сиды на плече ребенок, никого особо не волновало – обычное дело для воительницы. Дитя в валлийской подвеске ни копьем колоть, ни из лука стрелять не мешает.

Наконец у подошвы холма остановились.

– В качестве посла отправится отец Адриан, – объявил сэр Эдгар.

Немайн не возражала. Но священник повернул с половины пути.

– Не по силам мне, – признал. – Страшно. Знаю, что вера сильнее, а вот…

И его стошнило.

Так что спустя полчаса сида бодро шагала наверх. Даже напевать под нос начала, пробуя новый голос. Да, сопрано, и превысокое. И сильное – приходится сдерживаться, чтобы внизу не услышали. И все‑таки – расстояние дальше, голос громче. Негромко, не в полную силу. Но застольная песня из «Травиаты»… раньше Клирик ее пел, как один из гостей – низкому баритону в Альфредах делать нечего. Впрочем, для друзей сходило. Теперь – Виолетта, безусловно. Потом – Аиду. "Ritorno Vincitor!" Голосу очень хотелось вырваться на свободу окончательно, заполнить все. Но пока было нельзя. Хотя Клирик и предполагал, что, прогнав с вершины холма «барабашку», попеть можно будет в открытую. Прогоняя нечисть. Вопрос – что?

Ближе к вершине приятные размышления сменились практическими мыслями. Клирик поочередно припоминал кандидатов на роль пугалочки. Из описаний – утробное ворчание "самой земли", белесые фигуры сидов на гребне, производящие первое осеннее камлание, дрожащая земля – он вывел, что поработали две родственные силы: текущей воды и пенного пива. Подземный ручей, например, вполне мог прорыть себе в теле холма русло и журчать. Мог стучать, шевелясь от малейшего дуновения, сильно выветренный камень… В любом случае, искать следовало звук, а потому Немайн прекратила петь и насторожила ушки. Оставайся Клирик человеком – намучился бы с поисками. Но длинные стоячие уши хорошо различали и сами звуки, и направление, с которого они доносятся, – если точно на них навести. Хорошо кошкам – ушки на макушке. А у сиды они хоть и вращаются ничуть не хуже – и да каждое по отдельности! – но, вот беда, торчат горизонтально. То есть поворотом можно легко определить вертикальный угол, с которого доносится звук. А направление в горизонтальной плоскости… Предстояло покрутить головой – как при игре в "холодно‑горячо". А если источник звука скрыт под землей – и походить. Пройтись в одну сторону. Прислушаться, есть ли звук, и не переменился ли? Ослаб, усилился, стал ниже или выше? Звук хорошо расскажет, какие породы и пустоты внизу, – а значит, что нужно делать, чтобы его укротить.

И тут взревело! Земля ушла из‑под ног, на голове поднялись волосы, по коже пробежала морозная волна. Желудок взлетел к горлу, дыхание остановилось, а сердце застучало с частотой процессора. А над гребнем, обращенным в сторону залива, закачались бледные высокие тени. Ноги у сиды подкосились, и она кубарем покатилась вниз, пересчитывая ребрами корни и булыжники. Соображения хватило только прикрыть голову руками. И остро пожалеть, что Анна вчера сняла лубки…

Немайн повезло. Затормозила она не о булыжник. И не об ствол дерева. На ее долю достался куст чертополоха. Вот тут пригодилась и длинная ряса, и фехтовально‑рабочие перчатки, и высокие сапоги. Лицо спасли руки. Пара‑тройка заноз не в счет.

Некоторое время лежала неподвижно. Потом заплакала. И наконец сквозь рыдания пробился смех. Не истерический – веселый. Клирик смеялся над собой.

– Какой я дурак, – приговаривал он под нос, выдирая из волос репьи. – Даже не дурак. Дура. Шестая блондинка в семье Дэффида! Ну как, как можно было поверить, что такие солидные, уравновешенные, мужественные люди, как Лорн и Дэффид, Гулидиен и сэр Эдгар, как лучшая ведьма округи, умница и сорвиголова Анна, будут бояться безобидного барабашки, а викарий, искренне верующий человек, решившийся на подвиг, испугался глухого шума подземной воды и повернул, не доходя до вершины?

Немайн, выходя на ловлю привидений, вела себя беспечно. Может быть, оттого, что суметь оставить дитя – хоть и на время – было оглушающей, сияющей победой над собой? На фоне которой сумрачного настроения провожающих Клирик попросту не заметил. Как и того, что викарий перекрестил Немайн в спину. А Эгиль тайком утер скупую мужскую слезу. Вели они себя точно техники, провожающие летчика в бой. Мол, помочь ничем больше не можем. Но постарайся вернуться назад. И если бы Немайн не скатилась на другую сторону холма, к морю, во второй раз никуда не отпустили.

Викинги, кстати, собирались пойти с богиней, – но тут она им сообщила, что физическая сила будет бесполезна. И оставила в лагере…

Клирик продолжал рассуждать – толку не было. Зато изнутри угрызало. Принялся копаться в себе. Оказалось, стыд. За трусость, за девичью плаксивость. И за то, что оставила ребеночка! Пусть с Анной и с родной матерью – но мало ли что… И если второе можно было пропустить по части женской физиологии, третье – сидовской, то первое попросту не имело объяснения. Особенно после боя с викингами. Тогда он полез против топора – а это страшно. По описаниям и по обморочным видениям. Наяву же было совершенно безразлично. Присутствовало теоретическое ощущение, что могут при неудаче и убить. И, наверное, убьют. Чего не хотелось. Тоже теоретически – шансы‑то не считались и даже не чувствовались.

Теперь же от короткого взгляда в сторону вершины живот прихватывало. Немайн скрипнула зубами. Подобрала рясу повыше. И начала восхождение.

В конце концов, ее прихватили врасплох. Второй раз не выйдет! А если и получится точно так же, наблюдения будут не заполошными, а рациональными. Может, удастся понять, что там происходит, наверху. А заодно восстановить самоуважение.

На этот раз сиду накрыло на первых шагах. У самой подошвы. Ноги подкосились, но руки судорожно вцепились в желто‑зеленый летний дерн. По глазам полоснуло темными пятнами. По печенкам‑селезенкам пробежал холодок. Но уже через минуту сердце Немайн стучало ровно. Животный ужас отступил.

– Это малый сабантуй, – сообщила «барабашке» Немайн. – Это даже разочаровывает. Посмотрим, на что ты еще способен, "братец".

Встала. Вытерла перепачканные в коричневой влажной земле перчатки о рясу. Вырвала длинную метелку какого‑то полевого злака, сунула в уголок рта. И не торопясь, словно на прогулке, пошла наверх.

Она проделала больше половины пути, когда душу сжало великанским кулаком. Вершину холма заволокло смертельно холодным туманом, трава под ногами стала седой. Немайн била дрожь. Но на этот раз она даже не упала. А спустя несколько секунд, когда трава снова позеленела, а туман растаял, сделала шаг вперед. Еще. Потом еще. Хотелось бежать к вершине, скорей, скорей, пока не накатило снова. Но было нельзя. Бег – штука динамическая, неустойчивая. И если непонятное навалится до вершины, тогда катиться вниз, как в первый раз. А в то, что его хватит еще на одну попытку восхождения, Клирик не верил.

Когда перед глазами встали черно‑зеленые скалы вершины, похожие на остатки сгнившего зуба, холм закричал снова. Прямо перед глазами встали ряды фигур в белом, дневные тени тянули бесконечные руки к Немайн.

Сида не побежала, но упала. И в землю вцепилась, будто на отвесной круче.

– Выживу, – бурчала под нос, – наплюю на все, начну учиться вышивке. Гладью, крестиком и всяко. И вообще, немецкие три «к» – правильная штука: Kuchen, Kirchen, Kinder – кухня, церковь, дети!

И поползла вперед. На вершине было голо. Черные и бурые скалы как гнилые зубы торчали из вереска. Никого и ничего.

– Я еще тут? – удивилась Немайн, отнимая от ушей дрожащие руки. – Как странно. Но раз так… Господи, не дай попасть под это на вершине! Ну… встала. И пошла!

Клирик был зол. По инерции – на себя. И все повторял себе и повторял, что, если не решит задачу с холмом, вернувшись в город станет обычной девчонкой. Насколько вообще позволят. А, видимо, позволят, смирятся. Выйдет замуж, будет доить коров, как озерные… Кстати, интересное прочтение девиза: "Негоже лилиям прясть". А гоже лилиям карабкаться по палеозойским отложениям? Юрской складчатости, кайнозойского подъема? Но что же это за дрянь? Ктулху, как и первой уэльской ночью, не фтхагн. Но тогда что это было? Неясно. Но понятно, что без плана действий и гипотез, лезть наверх больше не стоит. Для Эдгара с компанией это магия. А с нормальной, естественной точки зрения – феномен. Скорее всего природный… А, вот ты где. Ну здравствуй, «братик». Как же тебе сделать "прощай"?

Случайный казус выветривания – и вершина холма запела неслышимую людьми песнь. Вроде той, которая доносится от гребней морских волн. И в которой главное совсем не басовитые стоны, которые в состоянии расслышать человеческое ухо. Эти породили название. А табу и суеверия произошли от звуков с так называемой частотой страха – от семи до семнадцати колебаний в секунду. Вызывающих инстинктивный ужас и расстройства зрения.

Вот она – дыра. Полтора на полтора метра. Внутри пещера. Объем можно посчитать – приблизительно, исходя из формул для резонатора Гельмгольца. Но внизу! А потом засыпать эту дрянь! Стереть! Уничтожить! Но снизу…

И сида, очертя голову, бросилась бежать к подножию.

Сэр Эдгар был прост и категоричен.

– Нападение на посла есть начало войны, – сухо объявил он. – Сразу предупреждаю вопросы: это уже не зависит ни от короля, ни от собрания кланов. Этой армией все еще командую я. И я не позволю такого обращения с подчиненными мне людьми, греками, сидами или кем‑нибудь еще. Посему вопрос: леди Немайн, ты сумеешь еще раз дойти до вершины? И спеть? Понимаю, что неприятно, но другие просто не смогут.

– Дойти смогу. Находиться там достаточно долго – вряд ли. Успеть выкурить Гвина, – сида зло дернула ушами, злилась на бывшего брата, не иначе, – нет. Но его можно заткнуть и снизу.

– Как?

– Засыпав вход в тулмен. Точнее, забросав с расстояния.

– Но… Метательная машина?

– Точно. Большая метательная машина. Очень большая.

– Сделаем. Расскажешь, что нужно. Теперь фэйри. Гвин их не выкупил. Типичная шутка сида – не солгал, просто не стал разговаривать.

– Их выкуплю я, – предложил викарий. – На постройке машины все равно нужны рабочие. Эти обойдутся дешево. И добрых чувств к предавшему их испытывать не будут.

– Они разбойники, а не плотники.

– Черная работа неизбежна, – заметил викарий. – К тому же я немного представляю себе машину о которой идет речь. Взводить и спускать ее – опасное занятие. Вдруг что сломается? Пусть лучше этих убъет.

Командующий задумался.

– Тогда тебе не стоит их выкупать. Эти фэйри захвачены нами и как существа бездушные являются скотом короля. И мы можем их использовать на всех работах, которые потребуются, кроме тех, где нужны мастера. Но надо шельмовать, чтоб издали видно было – опасный народ, без душ…

– Шельмовать обычно? Опаление волос?

– Волосы отрастают…

– Можно уши отрезать. Один такой уже есть, – встрял викарий. Для византийца наказание такого рода было делом обыденным.

Вот так и получились "диведские фэйри". Как ни странно, многие из них к этому времени судьбу свою приняли и едва не удовольствие получали, оказавшись мифологическими персонажами. Пусть и отрицательными, вроде Вечного Жида. Все исправно просили каждого прохожего христианина молиться за них, вели себя тихо и покорно, работали усердно.

С наймом плотников возникла проблема. Не потому, что не было желающих получить половину воинской платы. Были. У сэра Эдгара не оказалось денег. Каких‑то десяти золотых, как заметила сида. Это ее очень удивило. Но сразу полезла в широкий пояс и предложила заем. Сэр Эдгар согласился и ожидал увидеть монеты – но увидел листки пергамента. Типичная уже годовая расписка Немайн – на этот раз на ползолотого и безо всякого серебряного паритета – мастеровых вполне устроила. А вот командующему пришлось читать мелкий шрифт. Пусть и чертежный, четкий. Почитал, покряхтел, убедился, что убыток со временем капает в сторону сиды, – но король обязуется вернуть указанные суммы в течение трех дней после возвращения в город. Подписал. И еще раз убедился, какие же сиды язвы. Немайн поинтересовалась:

– А у короля в казне десять золотых есть? Я туда не заглядывала.

– Чем‑нибудь отдаст, – буркнул командующий.

Ушастая немедленно хитро сощурилась. Видимо, начала придумывать чем.

Но дело закипело. Пока собирали людей, пока заготавливали лес – сида сказала сколько, шли дни. Клирик с интересом обнаружил, что ухитряется жить, будучи практически прикованным к грудному ребенку. Который, между прочим, не только хнычет, но и орет. Что для треугольных ушей почище колоколов громкого боя. Когда спал больше двух часов подряд – забыл. Зато ухитрялся дремать в любую свободную минутку. Сны, разумеется, ушли. Какие тут картинки прошлого? Просто смыкаешь глаза и подпрыгиваешь от тревоги, которая для тебя – тело тут не переспорить – куда значимее боевой. И откладывались в сознании афоризмы типа:

– Дети – это война.

Люди, которым довелось повоевать всерьез – а не а‑ля кокосы, дистанционно и при гарантированном снабжении мороженым, – говаривали, что организм приспосабливается примерно так же. Вот только радости той нет.

Анна между тем продолжала решать поставленную сидой задачу про ворон. Итак, Гвин. Перед боем про Гвина сида знала. Иначе зачем обозначила для смерти сэра Кэррадока? А так все успешные удары "красных курток" пришлись бы на него. Остальных должны были прикрыть венки. От смертей бы не спасло – а им и не грозило, но раненых не было б вовсе. Были б венки не нужны – велела бы снять языческие глупости. Сама совершила проклинающий объезд. Этого хватило, петь не понадобилось – и хорошо. Ночной бой и так оказался беспорядочным, а под песни Немайн… Что произошло не по плану? Мабон сорвал смерть сэра Кэррадока. Могло это помочь людям Гвина? Могло, если б Немайн не явилась к месту боя лично. Многие бы бежали в темноте. А еще это привело к ссоре Немайн и сэра Эдгара, чуть не закончившейся усобицей. Как говорит сида – ошибку вдвое трудно сделать хуже. А Немайн именно вдвое ошиблась. Думала, противник только один. Оказалось двое. А спас священник. Только он, только его не посчитали. Вот и вышло – не один на один, как думала сида, не двое на одну как решили старые боги. А двое на двое. То есть они тоже ошиблись в два раза. Потому и обошлось.

План у них был четкий, который очень ослабил бы королевство… Дивед в результате влип бы в войну не с Гвином, а с Немайн. Которая, как выясняется, сильнее и опаснее. Вот для чего король Аннона соскреб силы, набрал наемников и оставил в лагере, на чужой территории. Порядка не навел. Их он подставил под удар нарочно! А что со священником говорить не стал – так со злости от неудачи. С сестрой – тем более, тут не он, тут над ним бы насмехались…

Но что это вдруг на него нашло? Столетиями гадил по мелочи, а тут вылез и поставил свой холм на бросок костей!

Анна задумалась.

– Наставница, – окликнула, – с чего нужно начинать анализ неприятности?

– Источник – люди или вещи?

Ну вот и ответь.

– Э‑э‑э… люди.

– Ищи, кому выгодно. И истина будет где‑то рядом. – Немайн непонятно хихикнула.

Выгодно. Вот выгоды Анна тут не видела. Какая выгода старым богам ссорить Дивед с Немайн, ослаблять их? Да еще рисковать. Что Немайн отберет у Гвина холм – не сомневалась. А раз так, то как раз Гвин больше всех и теряет! Или нет?

Стоп. Войны Гвин мог и не хотеть. С Немайн. Они с Мабоном добивались, чтобы Немайн из Диведа ушла. Сами диведцы ничего тому же Кричащему холму без сиды сделать бы не смогли. Это было видно: один фундамент для боевой машины потрясал воображение – шире столичной крепостной стены, из массивных сосновых бревен, он пока лишь намекал на грядущую мощь. На месте холма Анна постаралась бы отрастить ноги и убежать куда‑нибудь в Ирландию. Не ожидая, пока начнется.

Так кто же был целью? Дивед? Немайн? Или оба? Вместе! Диведцы приняли Немайн! Именно это единение стало угрозой. И даже не холму. Что холм? Тогда… Аннону?

Анна испугалась ответа и, отбросив опасную тему, задумалась о другом. Ворона была предупреждением. А она, Анна, не успела… Хуже – забыла вовремя передать послание сиде. Про Гвина Немайн выяснила. Возможно – у озерной, между слов. А про Мабона – нет, и он ей чуть все не сорвал. Но хорошо, что рассказала вообще. Теперь Немайн знает – среди старых богов у нее еще остались друзья. Или хотя бы сочувствующие. Интересно, кто?

Из метательных машин Клирик решил остановиться на баробаллисте. Ему настолько надоели перетяжки веревок, что не смутило даже отсутствие чертежей у классиков. Гравитационные машины были детищем высокого Средневековья. Как раз той эпохи, когда сильно сдавшие за темные века катапульты перестали справляться со стенами замков. А веревки были неизбежны: с упругим мотком из бычьих шкур катапульта получилась бы золотой. Да и не описана толком у Вегеция работа со шкурами.

Еще можно было сделать эспрингаль – но Клирик решил не ломать черепушку над непонятным рисунком. Память подсказывала, что эту машину отлично начертил Леонардо да Винчи. Но свитки Вегеция – вот они, а до чертежей Леонардо немногим ближе, чем до каучука…

Баробаллиста же казалась механизмом до отвращения простым, а устройство общих со скорпионом и торсионной баллистой узлов Клирик намеревался содрать с римского трактата. Да и мощность у баробаллисты повыше. Когда орудие стреляет раз в час, большая разница – сорок килограммов земли она закинет в зев пещеры или полтораста.

С самого начала стройки стало ясно: простота баробаллисты – или, как ее назвали придумавшие монстра французы, мангонеля – либо иллюзорна, либо гениальна. Недаром он появился только в Средние века, и удивительно, как не дождался Ньютона. Расчет‑то прост – но нужно же собрать механизм размером в трехэтажный дом без гвоздя, только из бревен и веревок.

К счастью, специалист по подобного рода работам имелся.

– Похоже на подвижный рей, поставленный боком – вынес вердикт Эгиль. – Сделаем.

Рыцари с удивительным энтузиазмом взялись за топоры вместе с нанятыми рабочими. Видимо, очень уж не терпелось рассчитаться с холмовыми обидчиками. Окрестные же ополченцы разошлись по домам – еще не весь урожай собран. Хлеб – хорошо, яблоки – отлично, а кто солить поздние овощи будет?

Чем дальше шла работа, тем больше Клирик поражался собственной наглости: собрать такую махину впервые – с листа в полный размер, без модели. А потому старался контролировать каждый шаг. И по три раза проверял каждый узел и каждый блок. Проблемы возникали на каждом шагу – но их удавалось разрешать.

Главной заботой оказалась не точность, а прочность. Зная соотношение весов и длин устройства, рассчитать дальность и траекторию оказалось делом муторным, но возможным. А вот надежность… Эгиль мучиться не стал – припомнил опыт строительства снаккаров и заявил, что небольшой избыток прочности еще ничему не вредил. А потому прикинул на глазок да взял с тройным запасом. Заставив Клирика хлопать по лбу и вспоминать военную кафедру.

И поговорки, запущенные в оборот еще генералом Карбышевым.

Первой, разумеется, шуточную. "Один сапер, один топор, один день, один пень". Когда сапера Клирик заменил на норманна и озвучил – заодно с другими, более полезными, строительными поговорками, Эгиль коротко посмеялся. И согласился – да, способ хороший. И руны – хорошо, и стихи – хорошо. Главное – уметь сделать вещь. Харальд немедленно начал сочинять висы об устройстве метательных машин.

А скоро рядом с первым мангонелем начал расти второй.

Дело было так.

Над проторенной к римской дороге грунтовкой поднялось облако пыли. Три дня без дождя в Уэльсе – событие, и событие довольно неприятное для тех, кто в дороге. Лагерь отреагировал уставно: вопли фанфар, работы прекращены, все вооружаются и спешат на стены. Никакой суматохи или толчеи – улицы прямоугольные, в римской традиции, и каждый знает свое место за прочным частоколом. А вот рва еще не откопали, но сэр Эдгар собирается. Все равно для фэйри пока мало работы, а даром кормить каторжников – слова «рабы» Клирик пытался избегать – не в его натуре.

Когда из облака пыли показались вымпелы над копьями, гарнизон разразился приветственными криками.

– Кто пожаловал? – поинтересовалась Немайн.

– Брат короля. Самый младший, – объясняли ей. – Отличный рыцарь! Но сэр Эдгар с ним наплачется. Видишь, как скис?

Клирику стало даже жалко командующего. Мало ему бывшей богини в подчинении – извольте еще и короля заполучить. Точнее, подкороля… Принца. Ворота открыли, однако, только когда затормозившее у них облако осело, удалось рассмотреть всадников – серых от пыли, но веселых.

– Открывай, Эдгар, – раздался рокочущий бас, никак не вяжущийся с обликом невысокого юноши, который изволил им разговаривать. – Пришла подмога. Рис ап Ноуи явился на помощь брату! Со мной десять рыцарей… и десять дам. Каждая из которых стоит двух рыцарей. Но мило уступает право набить морду Гвина мужчинам.

– Да, это он, – печально объявил сэр Эдгар. – Открывайте… Добро пожаловать, мой принц.

– И принцесса! – Медведю – медведица. Такая же щуплая, но голос… И где он помещается?

– Простите, прекрасная Гваллен, я не сумел вас разглядеть за поднятой пылью.

– Да, мы с Рисом любим быструю скачку! Но теперь нам нужно по бочке горячей воды на нос и по две на носик!

– Но почему именно так?

– Потому, что вторая понадобится вечером, за день мужчины успеют перепачкаться… Ого! Что это вы тут строите такое? Кот?

Котом валлийцы называли почти любое осадное сооружение. Самые маленькие называли крысами.

– Ну это скорее лев, Валли. Или росомаха! Это ведь сида строит, да? Можно на нее посмотреть?

Бас дрогнул. И только тут Клирик сообразил, насколько молод его обладатель. Хорошо, если семнадцать исполнилось! И вот этот мальчишка отправляется на войну – с женой, друзьями и подругами. Кстати о жене – Гваллен выглядела взрослее мужа. Возможно, из‑за дорожной пыли.

Только ворота сомкнулись за его отрядом, только отвели тяжело дышащую лошадь, как принц бросился к недостроенному мангонелю. И налетел на монашку с ребенком. Ну а какая девушка еще в рясе ходить будет? Образ портил только шлем, лихо сдвинутый на затылок…

– Извини, сестра… – И сунулся было вперед. И был ухвачен сзади за рубаху.

– Стоять! Не лезь, убъет.

– Кто убъет? – спросил недоуменно принц. – Кого?

Но остановился.

– Видишь вон того типа с топором?

– Вижу. Высоко как…

– Видишь, какое здоровое бревно он обтесывает? Что‑то оно не лезет в паз…

– Толстое, да…

– Вот. Во‑первых, если что‑то пойдет не так, бревно упадет вниз. И если на тебя, Гваллен плакать будет, так?

– Не буду, – сообщила подошедшая принцесса. – Кто так умрет, тот не достоин моих слез. Я просто буду сидеть, как собака, на могиле… А потом, если мой муж не будет тебя слушаться около твоей машины, его убьешь ты, Неметона. Я права?

– Не‑а. Это сделает вот тот бородач. Стройкой руководит он, я только советую. Так получилось.

– Это Неметона? – удивился принц Рис. – А уши где?

– Под шлемом. А глаза снаружи, муж мой! А еще у нее под рясой шитое платье и шелковая рубашка. У меня тоже такая есть! А это у тебя кто?

– Сын. Мой.

И попыталась заслонить от внимания.

– А у него тоже уши острые?

– Нет. У него обычные уши… Леди Гваллен, пожалуйста, не беспокой моего сына. И не проявляй к нему излишнего внимания. Мне это очень неприятно. Увы, все сиды так устроены…

– Да? Вы так любите детей?

– Ршшрр. – Сида рычала игрушечно и комично, но намека хватило.

– А что нужно сделать, чтобы осмотреть кота?

– Это не кот, это мангонель. Машину придумали франки, оттого и название. А нужно поговорить с одним бородатым типом.

– Тем самым, который убъет?

– Именно. Он расскажет, как себя вести. И заставит одеть шлем. Раз появишься на стройке без шлема или учудишь что – больше не пустит. И не посмотрит, что брат короля. Ему на это наплевать…

– Большой зануда, – подвел итог Рис, – но ничего, уговоримся. Я умею быть хорошим. Жена подтвердит.

– Достаточно того, что я его жена.

– Вот именно. Сама меня выбрала, кстати.

– Ерунда. Выбирает всегда мужчина.

– Но я‑то выбирал из тебя одной!

– Тогда ты счастливый человек, – подвела итог Немайн. – Который сперва отдохнет с дороги, устроит свое счастье поудобнее, пройдет инструктаж по технике безопасности у Эгиля или Харальда, а потом уже полезет под бревна. А жена счастливого человека за этим проследит, не так ли? Что еще?

– Уши покажи, пожалуйста, – попросил Рис.

Немайн вздохнула и сняла шлем. Уши расправились. Встали торчком. Легли как перед атакой. Свисли к плечам. Снова поднялись. Дернулись. Ищуще пошевелились.

– Ну как? Понравились?

Парочка молчала, глядя во все глаза. Онемели. Немайн ждала. Первой дар речи обрела Гваллен.

– Дай потрогать, а?

Немайн свесила уши к плечам.

– Ну пожалуйста, ну хоть погладить…

И гладила. Почти полчаса! Но, правда, очень осторожно. Как царапучую кошку. Пока не согрелась вода в бочках. Клирик ринулся «домой» – в палатку. Откинул полог – внутри девушка. По меркам двадцать первого века – девочка. Сидит по‑японски, на пятках. И именно как японка – привычно и ловко. Нормальный европеец, конечно, и не так может свернуться. Но удобно не будет. А эта естественна. У Клирика даже картинка перед глазами нарисовалась: девчушка снимает гуттаперчевую маску. Представляется: полковник Хидзиката, токийская военная полиция! Достанет из воздуха катану – и хрясь напополам! Стало весело, дальше незваную гостью рассматривал улыбаясь. Для верности обошел кругом. Одежек только две – по валлийским меркам нищета. Верхняя, синяя, чуть коротковата для приличной дамы – так бритты поступают, когда нет денег на два разных платья – для работы и для представительства. А вот грязной каемки по краю нет. Так что не работала она в этом платье и даже ходила недалеко. Рукава узковаты, да еще и перехвачены красной тесьмой на запястьях. Рубашка – краешек торчит – по подолу вышита, и довольно тонко. Кажется, льном. Вот и все. Кто бы ты ни была, милочка, а опыта тайной службы у тебя нет, и прокол детский – бедное платье поверх богатой рубахи. Тоже чистой, а ведь вся грязь липнет на тот подол, что длиннее, в этом Клирик уже убедился. В волосах простые роговые гребни, без резьбы. Никакого намека на клан нет.

И вообще, выглядит чуточку знакомо. А вот ведет себя – нет. Собственно, никак себя не ведет. Разве дышит. Пахнет вишневой настойкой. Самую чуть. Ждет? Хм. В эту игру могут играть двое. И отчего не проверить, как тело эльфийки отнесется к японскому стилю утонченности?

Хорошо отнеслось. Клирик уселся рядом – хотя с эльфийским зрением это было и неудобно, гостью он видеть не мог. Зато прекрасно слышал. Ровное дыхание, больше ничего. Минуты шли. На пятках оказалось уютно. Самое то для отдыха. И для ухода за ребенком, вон как на коленях удобно умостился. Или – любимым человеком… Настроение испортилось. Улыбка не сползла с лица Клирика – выцвела. Но наконец тишина закончилась. Не детским плачем, как ожидал Клирик. Словами.

– Ты права, – сообщила гостья. – Так проще.

И снова замолчала.

Потом прибавила задумчиво:

– Я – это ты, но ты не я. Не только я. Но меня достаточно… Или нет?

Клирик решил, что да. По крайней мере, что еще сказать, кроме банального "кто ты такая?", не додумался. Но гостья вела себя непросто, и захотелось подыграть. И переиграть.

Гостья встала, поклонилась – низко, но с достоинством – и отбыла.

Только тут в палатку вернулась Анна, призналась:

– Я снаружи, за задней стеночкой, подслушивала на всякий случай. Но мысли читать не умею. Расскажешь ученице новости из Аннона или секрет?

– Новости тут делаем мы, – напыщенно заметил Клирик, стараясь понять, при чем тут вообще болотный край, почитаемый местной преисподней. – А в Анноне… Беспокойно и непонятно.

– Как всегда, – согласилась Анна.

А к утру принц Рис вбил себе в голову, что должен построить второй мангонель.

– Раз норманн может, почему не могу я? – спрашивал он.

Никто не понимал почему. Сэр Эдгар, правда, сразу вспомнил про деньги. Принц только рукой махнул. Его домен начинался здесь же, рядышком, на восточном берегу Туи. А сладкую воду и свежую пищу кораблям, идущим в Кер‑Мирддин, продавал отнюдь не Гвин ап Ллуд. А получить все это после нескольких дней на одних сухарях, разбавленном вине и воде с уксусом… Раскошелишься, даже если всего в дне пути вверх по реке ждет столица королевства. Но в распоряжении Риса была и одна из трех римских дорог, проходящих по Южной Камбрии. Пошлины и постой обеспечивали его казну куда лучше, чем взносы за суд, плата за ремесленные привилегии и другие традиционные источники дохода.

Увидев в ладони принца дюжину блестящих желтых кружочков, командующий сразу оказался за. Для него это означало ускорение осады вдвое. Для сиды – нет.

– Одной машины отлично хватит.

– Но я хочу построить мангонель! Он мне нравится, и опыт может пригодиться, – выложил неотразимый козырь Рис. – Это не последняя на свете война, да и где я еще научусь сиды брать?

– Поработай с моим орудием, – предложила сида. – Пойми, мы с Эгилем и возле одной‑то машины в кусочки разрываемся. И просто не успеем заниматься второй.

– Второй займусь я.

Принц выдержал скептические взгляды.

– Я не буду ничего рассчитывать, как ты, Немайн. И я не имею опыта в постройке морских судов, как Эгиль. Но я в состоянии изучить и измерить каждый узел машины и заставить своих работников сделать все точно так же.

– Не советую, мой принц.

Клирик помнил множество историй с подобным копированием. Там вариантов было два – либо приходилось отвлекать хорошего конструктора и все равно получался урод, как вышло с Ту‑4, либо что‑то упускали и такая штуковина просто не шла в серию. Был и третий вариант – грамотная обратная разработка похожей вещи. Опять же требующая хорошего конструктора. Которым Рис ап Ноуи явно не был. Потому и предлагал второй вариант.

– А я построю все равно! Сэр Эдгар не возражает?

Командующий не возражал.

– Ну тогда ты мне не указка, сестрица.

С первой встречи Немайн он иначе не именовал.

Как ни удивительно, пока второй камнемет ничем не отличался от первого. Только по готовности отставал на пару дней. И понемногу нагонял… Рис шел вторым и набивал гораздо меньше шишек. Но свой аппарат Клирик достроил, разумеется, первым.

Первый же мешок влепился в скалу. И лишь немного не попал в дыру. За спиной раздались недовольные возгласы тех, кто поставил на попадание первым же выстрелом. Сыграла роль репутация сиды. Против ставили Анна, Эгиль – потому ему наводку и не доверили – и Рис. Этот из веселой вредности и коммерческого чутья.

– А вдруг ветер не вовремя подует? – говорил он. – При ставке один к двадцати можно и рискнуть!

Оказался прав. Хотя ветер и не подул.

– Нужно взять левее, – вздохнула Немайн, – тащите назад. А по высоте уже хорошо…

Мешок, лопнувший по всей длине, потащили назад. Хорошо, что к мягкому пристрелочному снаряду привязали веревку. Иначе уже три мешка безвозвратно пропали бы. А мешковина тоже денег стоит. Пристрелка же камнемета была нетороплива. Час – взвести. За это время многострадальный снаряд зашьют и наполнят. Выстрел. Расчеты – как изменить массу противовеса. Или длину пращи.

Для наводки по горизонтали приходилось немного смещать тяжеленную платформу, вбивая клинья. Повернуть массивную бесколесную конструкцию вручную нечего было и думать. А что было б, если не лишний сруб, над которым и была построена рама осадной машины?

Работа наводчика напоминала работу мастера‑кузнеца с молотобойцем: Немайн подсовывала клин, закрепляла несколькими легонькими ударами – после чего его вколачивали до упора люди посильней.

Увы, утренняя роса, по‑камбрийски обильная, на пару с осевшим туманом превратили траву у подножия холма в кожу улитки. Замахнувшись, чтобы наживить кол на правильное место в щели, сида утратила равновесие. И полетела в кучу щепок и опилок, не прибранную со времени возведения рабочей оси. Для чего в опорных балках пришлось прорубить солидные пазы. Не обратив внимания на мгновенно промокшую рясу – хорошо, с утра моросило и капюшон был надвинут на брови, – Немайн подхватила киянку, сделала шаг ко все еще толком не закрепленному клину. Но из‑под деревянных подошв вдруг звонко отозвался камень, а перед глазами вместо осадной машины и ненавистной уже вершины сида встал пугающе знакомый интерьер.

Просторная комната. Стены с облицовкой из серо‑сиреневого камня, факелы неживого холодного огня. Сверху давит темный потолок. Ни окон, ни дверей. В комнате растерянно оглядываются четверо. В принципе, из них можно составить классическую ролевую команду.

Бородатый гигант, в плечах шире роста. Сквозь порванный на спине парчовый халат – маловат, видать, оказался, – играют бугристые монбланы мышц. На руках охватом в десятилетнюю сосну ржавые, но толстые цепи. Из‑под халата торчат волосатые ноги. На оливкового оттенка лице застыло горделиво‑презрительное выражение. Возможно, совершенно ненамеренное – просто губы выгнуты торчащими наружу длинными, желтыми от налета клыками. Такому дай оглоблю – пойдет махать по‑былинному, на улицы‑переулочки. Отменный Воин.

Едва достающий макушкой до пояса Воина коротышка затянутый в алый с черным бархат, плащ подозрительно топорщится во всех местах сразу. Одна рука картинно заложена за спину в другой гусиное перо. Держит его не как письменный прибор, а как стрелку для дартса. На лице вдохновение профессионального пакостника, задумавшего новую каверзу. Безусловный авантюрист Вор.

Высокая, почти под стать скованному Воину пышная блондинка в вечернем платье с букетом цветов. Единственная в компании, кто на человека не только похож. Впрочем, вот она выглядела довольно неуместно. Ну разве за Колдунью бы сошла.

Худенькая девица в простонародного темно‑синего цвета рясе с огромной деревянной киянкой в правой руке. Мокрая, облепленная щепками и стружкой, но бодрая и целеустремленная, посередине скорого шага – на горку. Земли под ногой не оказалось, маленькая ступня подвернулась…

– У‑у‑у‑у‑у‑у, – тоненько провыла Жрица с пятой точки. А белобрысая уже примеривалась половчее вцепиться в растрепанную рыжую шевелюру и нервически подергивающиеся звериные уши.

– Позвольте напомнить вам о своем существовании, – заметила Сущность, – в несколько более материальной, чем голоса в голове, форме. Кроме того, я отчего‑то предполагаю, что вы не откажетесь поговорить между собой.

– А я‑то тут зачем? – отвлеченно спросила блондинка. – Галочка замуж выходит, даже вышла уже, а я тут…

Мысли ее нелогично перескочили на главного виновника всех неприятностей. Которым за прошедшие месяцы был назначен недавний любовник.

– Убью мерзавку…

– Я верну вас, как и в прошлый раз, секунда в секунду, – пообещала Сущность, – тогда ведь все было в порядке? Даже мерцания не будет.

– Ничего себе в порядке! Был у меня любовник, почти муж, была подруга… Хоть и по виртуалке…

– Ну так и считай, что они поженились, – предложил Воин. И раскатисто захохотал, аккомпанируя звоном цепей.

– Это у нее, боюсь, подсознательно и отложилось в мозгу. – Вор взмахнул перышком, как рецепт подписал. – Разложив ситуацию по Карлу Густаву Юнгу, мы поймем, что она не лезет ни в какие рамки. А пространство за рамками мозг склонен заполнять знакомыми паттернами. Обычно представление любовника существом своего пола часто свидетельствует о подавленной гомосексуальности, но в данном случае…

Бросок высокой пришелся в пустоту. Рыжая как‑то очень вовремя сделала полшага вбок. Сущность отреагировала.

– Осторожнее, девушки, все повреждения, полученные здесь, останутся при вас. Вы, может, не обратили внимания, что присутствуете здесь не в виде аватары?

– Да? – Бывшая волшебница осадила назад. Всплеснула руками: – Дайте кто‑нибудь зеркальце, я сумочку в машине оставила…

– Это кто тут девушки? – спросила рыжая, роясь в карманах, пока не извлекла из бездонных глубин здоровенный артефакт размером со среднюю сковороду. – Мне как раз подарили… И второе в городе ждет. Вот. Держи. Если платья, букета и бородавки под левой грудью тебе недостаточно.

И замерла в готовности к испанскому приставному шагу. Атаки не последовало. Блондинка смирно взяла зеркальце. Едва не уронила.

– Золото не чистое, – сразу отметил Вор. – Тебя надурили.

– Электрон, – откликнулась рыжая. – Не одна я на цвет лица переборчива. Это ж зеркало…

– Я‑то вам зачем? – спросила у Сущности бывшая Колдунья, поправляя прическу. – Я ж вне игры.

– Вне игры, но не вне эксперимента, – разъяснила Сущность. – Полагаю, вам знакомо понятие контрольной группы? Вот это вы и есть. И неужели вам неинтересно, что происходит с вашими товарищами по сетевым играм? И о девушках.

Сущность изобразила краткое раздумье.

– В строгом смысле единственная девушка тут вы.

И ткнула пальцем в рыжую.

– Девушка? Да? – протянула рыжая. – А по‑моему, чебурашка. Неведома зверушка. Родила царица в ночь… Багрянородную с ушами. Извольте мотивировать всучивание мне бижутерии с историей, невозможной для эльфийки "Забытых королевств". А также непредоставление мне банальных сведений о собственной физиологии. Даже из чисто ролевого подхода – у моей эльфочки должны быть родители, воспитатели… Даже у последней в роду! Потом, ей сто двадцать лет. По личному опыту знать должна о себе самой хоть что‑то. Мне надоели сюрприз за сюрпризом! Ну правда, жить же невозможно, когда не знаешь, что тело отколет в следующий момент.

– Я не намереваюсь… – напыщенно начала Сущность. Но рыжая ее перебила.

– А я намереваюсь. Прекратить участие в вашем балагане. По причине бездарности мастеров. Точнее – второго мастера! Ты же второй спорщик? Вторая Сущность? Голос тот же, но слова‑то другие. И я не самоубьюсь, не дождетесь. Просто начну тихую обывательскую жизнь. Без попытки каких‑либо свершений. Уеду, скажем, в Норвегию, и буду доить коров до старости… Харальд на мне женится без разговоров. Или Эгиль…

– Какой старости?! – возопила Сущность. – И вообще, в отличие от этого бездаря… – Осеклась. – В отличие от первой Сущности, назовем ее Сущностью А, я могу почти все. Но я не понимаю, почему именно мне нужно разгребать чужие ошибки! Впрочем, вечно мне за других отдуваться. Ладно. Будет тебе информация. А зачем то кольцо… Вот это моя работа, чем и горжусь, заслуженно. Это единственное кольцо в реальном седьмом веке, за которое можно было бы выручить пятьдесят тысяч номисм. При некоторой ловкости, конечно. Я был против – но позволил себя уговорить и проделал отменную работу! Оно настоящее. Император велел переплавить и лично следил за уничтожением, но я взял камень за микросекунду до того, как его расщепили, заменил на рубиновую крошку. Я подменил кольцо прямо в тигле, на слиток золота нужной пробы! А ты тут еще возмущаешься. Кстати, вот тебе информация. С собой не дам. Смотри тут, память у тебя теперь абсолютная.

И протянула выхваченный из воздуха фолиантище. Клирик аж крякнул под грузом. Бывшие сопартийцы чуть ошалели от зрелища: страницы мелькали под пальцами эльфийки, так, чтобы она только успевала увидеть текст. Изредка темп чуть замедлялся и слышались реплики: "Ага. Нехорошо. Ну‑ну. Не знал… Вот засада! Обидно… Здорово! Ну не свинство? Только представьте!"

Когда Вор попытался заглянуть через плечо, Клирик процедил:

– Убью.

Вор понял – не убьет, так попытается.

– Так, – подвел итог Клирик, захлопнув книгу, – уже неплохо. Теперь еще один вопрос по существу. Как так получилось, что Галочка замуж выходит?

– Так и собиралась же. Нас обоих в свидетели звали… – удивилась Колдунья. Вместо тебя теперь… Ну ты его не знаешь.

– А вопрос‑то не к тебе, – объяснил Клирик, – а к Сущности. Вы нас обещали вернуть в ту же секунду.

– И вернем. Никакой проблемы. Все равно четыре мира готовили. Ну сделали один контрольный. Копию исходного. Проще, чем слепки прошлого делать.

– А что с этими мирами будет после эксперимента? – поинтересовался Вор. – Обидно работать в мусорную корзину.

– А это проблема самих миров. К тому времени, когда они разовьются настолько, что смогут встретиться, пройдет столько времени, что они даже не поймут, что у них общие корни. Никого распылять или уничтожать мы не собираемся. Пусть живут. Может, даже понаблюдаем их некоторое время.

– Так Галочка что, понарошку замуж выходит? – удивилась Колдунья.

– Для твоего мира – нет, – объяснила Сущность. – И вообще, ты же отказалась играть? Поэтому ты навсегда останешься в сдублированном мире. Просто из соображений гуманности он сделан копией прежнего. Кроме присутствия вот этих трех личностей. Мы, видишь ли, решили узнать, как их отсутствие повлияет на развитие твоего мира.

– А мое – на развитие их мира?

– Нет, тебя я скопировал. Там будет точная твоя копия. Только до входа в нашу игру.

– И что, тамошняя я и знать ничего про этого… Эту… Змею подколодную ничего не буду?

– Именно. Впрочем, вернуться в тот мир ты уже не сможешь. И узнать о судьбе двойника – тоже. Там‑то время остановлено, как и уговаривались. А когда будет запущено, мы прекратим всякое вмешательство и контакт между вернувшимися и оставшимися во вновь созданных мирах прервется.

Бывшая Колдунья задумалась. Ненадолго – чтобы повернуть голову к эльфийке.

– А почему зеркало в гравировке? Не видно же ничего.

– Так считается красивее…

– Странно. Слушай, тебе же все было интересно… Ну и как? И не говори, что не попробовала за три месяца‑то!

Клирик принялся рассматривать руки. Потом сообщил:

– Можешь считать, попробовал. Ребеночка заполучил…

– И на каком ты месяце?

– На первом. Привыкаю. Странно очень – вот существо, да? Сосет, орет, писается – и больше ничего, но хорошее! Как это так получается? Ах да, он еще сидеть умеет.

В последних словах звучала гордость. Колдунья замолчала, пытаясь уяснить, как начало беременности связано с "орет и писается". Этим перерывом воспользовалась Сущность.

– Итак, мы несколько отвлеклись от главного. Текущий баланс свершений. Воин – семь целых шестьдесят четыре сотых процента. Вор – два целых восемнадцать сотых процента. Жрица – или Клирик? – ноль целых пять десятых процента.

– А чего у рыжей так мало? – возмутился Воин. – Она вон вроде не в цепях…

– А ты не помнишь? – удивилась Сущность. – Ну не буду рассказывать. Это уже вмешательство получится. Скажу только, что абы кого в Монголию на показ Великому Хану не возят.

– А какая разница? Если в плен попался? – Воин грустно прозвенел цепями. Он пытался думать, а с его интеллектом, что в игре, что в реальности, это было очень печально. И сам процесс, и последствия. Но печальный и почти мелодичный звон цепей Клирику невольно напомнил…

– А ну‑ка, орочья башка, скажи: "Во имя всего святого, Монтрезор!"

– Зачем?

– А затем. А еще приляг. И руки над головой в стороны разведи…

– Лучше ноги, – хихикнул Вор.

– Зачем? – переспросил Воин.

Клирик снова полез в глубины рясы.

– И чего только не приходится таскать с собой порядочной девушке, – с этим комментарием на свет божий появился аккуратненький геологический молоток, – помимо приемного дитяти! Хорошая, кстати, вещь. И образец отколоть. И в лоб засветить. И кольчугу пробивает только так.

Сущность поняла первой.

– Так нельзя.

Воин просветлел лицом – дошло. Лег на каменный пол, как сказали. Клирик встал рядом с ним на колени, примерился… Все‑таки обернулся к Сущности.

– Можно. И что ты со мной сделаешь? Из царевны в лягушку превратишь? Про русский принцип – сам погибай, а товарища выручай – слышать доводилось? Да и интереснее же! Будем считать, что цепи разорваны в припадке боевой ярости. Мне вот, например, ужасно любопытно, что может сделать полуорк раскованный с полусотней монголов из гвардейской тысячи Бату‑хана… Ты учти, рубить буду посередине. Так что оружие у тебя выйдет коротковатое. Ну что, готов?

– Угу.

Молчание. Бездействие.

– Руби, чего ждешь.

– Скажи: "Во имя всего святого, Монтрезор!"

Вор хихикнул. Потом почесал затылок. Что‑то казалось неправильным…

– Глупости. Руби.

– Скажи. И тихо позвени цепями. Бубенчиков, жаль, нет.

– Ты что, того? С прибабахом?

– Конечно, того. После трех месяцев девушкой.

– Нелюбленой, – встряла Колдунья, – или беременной. Не пойму…

– Вот‑вот. И вообще, я эльфийка. Ди‑и‑ивная. Мне положено быть того и с прибабахом. Говори. Жду.

– Бред какой‑то.

– Бред. Ну не хочешь…

– Хочу.

– Говори. И не забудь печально звякнуть цепями. Обязательно тихо и печально.

– Во имя всего святого, Монтрезор! – звон вышел громким и возмущенным, но Клирик решил не придираться.

– Да, во имя всего святого! – провозгласил он и обрушил геологический молоток на облюбованное звено. Клирик никогда не любил рассказов Эдгара Аллана По. И с Брэдбери тоже не во всем соглашался. С первого удара цепь не подалась – но зазубрина осталась внушительная. Оставалось долбить.

– Премии за деяние не жди, – склочно вставила Сущность между равномерными ударами.

Клирик безразлично пожал плечами.

– Сумасшедшая, но наша, – объявил Воин. Немного подумал. – А раз наша, так прочее побоку. Кстати, как у тебя дела, рыжуня?

– Ноль пять процента, – напомнил Клирик. Бил он не слишком сильно, но точно, и Воин, который одно время подумывал забрать инструмент да покончить с цепью одним ударом, решил оставить дело специалисту… Все‑таки Клирик очень многое успел перенять у Лорна ап Данхэма. Даже не осознавая того.

– Прискорбно, – отозвался Вор, – но в женском теле ожидаемо. Хотя уже за одно то, что ты ухитрилась оставаться девственницей три месяца, лично я бы дал процентов шестьдесят. Я вот на грани Возрождения, Америку еще не открыли… И то. Дикость и разврат, уж поверь собственному психоаналитику его святейшества Иоанна Двадцать третьего… А у тебя там темные века!

– Но это ж двадцатый век… Или я что‑то не так понимаю, или ты прибился не к папе, а к антипапе. Постой, постой… Уж не к Балтазару ли милейшему, к Коссе? На могиле которого постоянно приписывают: "Бабник и пират?"

– К нему, – раздулся Вор от гордости, – самому. Неплохой мужик, большая часть того, что про него писали, – пасквили. Но бабник и пират – святая правда, так он и не скрывает. А антипапой он у нас получился, потому что проиграл. А у меня он будет папой. Хотя бы потому, что читает мои книги! Но цена человеческой жизни просто пугает… Пришил человечка – на тебя обиделись, накропал эссе – простили и от восторга визжат поросятами. Ценят творцов, ценят! Но какие они все в этой Пизе горячие, не той походкой мимо прошелся – за рапиру. Я, конечно, сюрикеном в лоб… Потом родню мужского пола. Потом любовников родни женского, а это категория, которая не переводится. Приходится утешать лично. Так что знаю, о чем говорю. Кстати, тоже создал репутацию. Хоббиты – они только наружно маленькие, а так гиганты!

Выяснилось, Вор за месяц успел, не разгибаясь, накропать и опубликовать на собственные средства два труда по психоанализу. Приобрел славу. Примерно как у Макиавелли, только хуже. Был отлучен от Церкви и прощен лично папой – пусть и всего одним из трех, – принявшим сочинения к руководству!

После одной из уличных дуэлей – его к тому времени прикрывала группа поклонников, так что дуэль выглядела средней руки уличным сражением, – был взят под стражу. Но обещал создать проникновенный труд против колдовства. Выпустили условно. Вот тогда Вор и совершил главный свой труд – трактат о кошачьей анатомии и о невозможности для нечистой силы подробно воспроизвести их облик в качестве фамилиара. Препарированные – иные живьем – кошки ему теперь по ночам снились, но он утешал себя мыслью, что гораздо большее число животных он избавил он плачевной участи…

Как только Воин разогнул надрубленное звено, а геологический молоток снова скрылся в бездонном кармане, Сущность объявила, что всем пора обратно. И Немайн оказалась рядом с мангонелем.

То, что сида споткнулась два раза подряд, никого не удивило. Но тут она начала искать деревянный молот, что только что держала в руках. Занятие было безнадежное – киянку она забыла у Сущности. И совершенно не подозревала, что только что дала начало новой валлийской поговорке. "Потерял, как Немайн". То есть вдруг и с концами…

За матерчатыми стенами палатки снова раздался мощный скрип, зашумел рассекаемый гигантской пращой воздух. Мангонель продолжал ежедневный труд.

– Рабочие – на привод блоков! Тяни!

Тянуть предстояло много. Еще один мешок с землей устроился в сетке пращи, чтобы через час уйти в сторону крепости Гвина. Звякнуло било. Полуфэйри вздрогнула. Малыш на било внимания не обратил. Даже спать как‑то ухитрялся. Впрочем, на руках у сиды. А било теперь будет регулярно брякать почти час. Этот неприятный звук… Если подумать, самое плохое из всего, что с ней приключилось за год. После того, как родители, отчаявшись свести концы с концами, продали дочь в рабство. Потом… К рабыням не сватаются.

Жену храбрый гезит‑копейщик с собой на опасное, хоть и прибыльное, дельце в Уэльсе волочь постеснялся. Для мужских надобностей вызвал рабыню. Опробованную. С сыном. Этот‑то отпрыска от рабыни и за щенка не держал. А новая хозяйка добрая, мало что сида да ведьма. Какая разница? Сын же, пусть и будет носит имя сиды – так ведь все равно, кровь‑то чья? А станет благородным. И не разлучила. Все таки к хорошему привыкаешь быстро, и Нарин уже начинало казаться, что война богов длится вечно. И будет длиться вечно. И хорошо. Вот только било…

И лишь к тому, что каждый день по шестнадцати мешков, каждый из вот такущего куска ткани, отправляется в пасть Кричащему холму, кормилица сидовского приемыша привыкнуть не могла.

Пусть грубая, конопляная, но ткань. Пока Нарин не попала в Уэльс, лен и шерсть ей доводилось только стирать. Носила вот как раз коноплю. Ну может, спряденную и вытканную получше, чем мешковина. И все равно третью неделю каждый день… А мешки большие, каждый в два человека весом. Материи на них нужно много.

Когда кормилица робко спросила сиду, как же это получается, та только ушами дернула.

– Надо будет, городами стрелять буду. Главное – иметь на это средства. На мешки средства есть. На кормежку пленных – тоже.

Очень странные средства – не золото‑серебро. Поцарапает грязным перышком кусок тонко выделанной кожи, прижмет испачканный в зелье пальчик – и заплатила за товар. И никто не жалуется, не кричит, что кусочек кожи вместо монеты взял. Нарин проверила – видят купцы именно кожу. Чудеса… А сида удивляется обычным житейским поворотам.

– Бред какой‑то… – привычно возмущалась Немайн, глядя, как ребенок сосет чужую грудь. Последние дни она уже переносила кратковременную разлуку с малышом. Если тот оставался в пределах видимости. – Родительница, живая, числится кормилицей, а матерью считается девица. Незамужняя и вообще, э…

– Невинная. – Анна возится с очередным зельем. Из глиняной реторты валит пар.

– Вот именно. Что ж это такое?

– Жизнь. И не такое случается. Ты, наверное, и более странного повидала.

– Да это как сказать, – Клирик припомнил сказки. – Если уж у фэйри ум за разум заходит от того, что обед варят в скорлупе и одно яйцо варят на семерых работников, то от этого вот и вовсе можно свихнуться…

– А пар – это сущность воздуха или сущность воды? – вслух задумалась Анна. – Стоп. Не отвечай, нет, не отвечай. Я сама. Я опять не до конца разложила вопрос. Пар – это вода, дождь, только незрелый, верно? А дождь – это часть воздуха. Точнее, то, что из воздуха падает. Когда созреет. Значит, пар – это и вода и воздух. Воздух с сутью воды. Интересно, стоячий или подвижный? Можно додуматься, а можно…

Клирик с удовольствием слушал. Взрослый человек, а потому вмешиваться нужно только тогда, когда опыт становится опасным, а размышление превращается в муть. Иногда стоит молчать даже в ответ на прямые вопросы. Когда Анна работала сама – получалось интересное. То, что он себе недавно и представить не мог. Научная магия в действии. Теорию взяла из ТРИЗа note 10 , Альтшуллера – по рассказам – сочла великим магом, посильнее Мерлина. При этом у нее совершенно отсутствовала присущая большинству инженеров зашоренность. Она ведь совсем не представляла себе конструкцию даже элементарных, для Клирика, машин. А раз так, то и готовых, шаблонных решений у нее не случалось. А дифирамбы, которые спел Клирик применению физических эффектов вместо движущихся частей, оказали дополнительное действие…

Вот сейчас Анна осторожно поднесла тряпочку к носику реторты. Та фыркнула, лоскут взвился…

– Подвижный. То есть ветер. Наставница! Выходит, моряки, когда нет ветра, могут сделать его из воды, вскипятив ее? И не брать с собой весел, а ходить только под парусом?

– Могут, – немедленно согласился Клирик. – Ты думаешь, тут подойдет обычный парус?

– Обычный парус ловит обычный ветер. Особый ветер следует ловить особым парусом. Но каким – я пока не вижу…

Полог откинулся.

Немайн отвернулась от полуденного света.

– Кто?

– Селиг Муллан, леди сида. Я из Пенгверна. Беженец. С матерью и сестрой пробираюсь к Арбет, к родне. Нашу ферму саксы сожгли.

Обычная для Уэльса история…

– Я тут видел, как у тебя молоток пропал, и понял кое‑что. О Гвине. Не согласишься ли поговорить со мной наедине?

– Хорошо. У камнемета устроит? Через… – Клирик в который раз проклял отсутствие часов. День, правда, ясный. – Ребенка перепеленаю, на перевязь возьму – и приду.

– Да какое ж это наедине?

– Самое лучшее. Скрип, команды, все при деле. Ну и секретов никто не рассказывает в таких местах, – значит, и подслушать некому.

Мангонелем командовал Эгиль. Неплохой моряк, а работа расчета осадного орудия мало чем отличалась от работы экипажа драккара. Разве что качки нет да сырость иногда отступает. А так… Мерный бой била. Вместо весел в руках веревка. Не грести – тянуть. Под тот же монотонный ритм.

– Диннь! Рывок, вращаются блоки, и немного поднимается над землей ящик с камнями – источник метательной силы. Падают деревянные храповики. И когда люди ослабляют хватку, груз не опускается, оставаясь там, куда его возвело это усилие. На пядь выше чем до предыдущего…

– Диннь! Не отдохнуть, не утереть пота… Еще пядь. А всего нужно шестьсот. Пядей‑рывков.

– Диннь! Еще пядь. А если рвануть слишком сильно, храповики не удержат груз. А веревка неудержимо рванется под блоки, и везунчик, кто успел отпустить. А кто не успел – покойник.

– Диннь! Еще пядь. Вот будет их шесть сотен – и пленные фэйри отдохнут. А Эгиль прищурится – у него не получается так хитро, как у сиды. Но это без разницы. В конце концов, если сида придумала и объяснила, что сделать, то норманн попросту сделал это.

– Диннь! Еще пядь. Он построил эту машину что адски пытает два десятка человек. Что возносит к небу ящик с камнями. Чтобы потом его уронить. Греческое слово для галеры – «каторга». Что будет обозначать в Камбрии слово "мангонель"?

– Диннь! Еще пядь. Скоро Эгиль даст команду – било умолкнет. К мангонелю подойдут валлийские воины. Закрепят крюк. Заложат мешок в пращу, так похожую на рыбацкую сеть. Трижды проверят спуск. И рядом с мангонелем останется только один Эгиль.

– Диннь! Еще пядь. Он наклонит рычаг, и груз упадет, и праща взлетит и соскочит одним концом с крюка, раскроется. Мешок с землей – весом в два человека – важно двинется в путешествие по небу.

И фэйри, тяжело дыша, повалятся на землю. А валлийцы будут делать ставки – попадет, не попадет. И многие проиграют свою плату и примутся играть на скот и землю. А другие выиграют и на следующий выстрел поднимут ставки. И снова прицепят веревки и блоки. И зазвенит било…

Муллан в «такелажную» команду мангонеля вызвался добровольно – за полную солдатскую плату. Чтоб не прийти к родне в Арбет, владение еще одного из младших братьев короля Гулидиена, нищим. Успел показать себя малым ловким и хорошо ладящим с деревяшками, веревками да железяками.

Теперь, до начала его работы, оставалось почти триста ударов била.

Наконец, явилась сида. Улыбнулась.

– Вот этот шпион нас подслушает, – указала глазами на сына, – но не поймет… Что ты хотел сказать?

– Я хотел упасть в ноги великой богине, но не смею себя выдать. – И все‑таки немного поклонился.

– Ты веришь по‑старому? У нас за это не наказывают. Только следят, чтобы христиан старой верой не прельщал. И я христианка. Мне поклоняться не надо. Если хочешь, можешь изучить мою веру, и принять, и верить, как я.

– Я знаю это. Возможно, так и поступлю. Потом. Сейчас важно другое… Я не из Пенгверна – из Аннона. А люди Аннона хотят жить по старому. И я пришел тебе это сказать. Мы не с востока. Мы снизу. Не бежали пришли вынюхивать. И женщины, что со мной, не мать и сестра, а друид и пророчица. А я лишь проводник. Но я решил рассказать. Потому что они решить не могут. Скажи, если Аннон примет новую веру, твою, многое в жизни людей изменится?

Клирик задумался.

– Ничего, – сказал наконец, – и все. Как примете. Разумом? Сердцем? Или только ртом, который произнесет молитвы как заклинания, не понимая ни смысла их, ни того, кому они назначены?

– А хоть и так, – сказал проводник из ада. – Просто… Просто пророчица безумна, а друидка слишком верна Гвину. Кто‑то должен решить. И я взял это на себя. Я хочу, чтобы Аннон выжил, богиня. И потому хочу, чтобы он оказался на победившей стороне. Я долго склонялся на твою сторону – за тебя новый бог, который много сильнее тебя, слабому ты б не кланялась, и целый мир, а за Гвином – только труп прошлого мира. Немного теплый.

– Ты говоришь, как поэт.

– А я и есть поэт. Не филид. Всего лишь бард. Но я не закончил речь. Я колебался. Гвин одним воплем разогнал великую армию – это чудо. Но ты говоришь, что мешки помогут. И швыряешься ими – и сила твоя, или нового бога, – велика. И я ждал, пока кто‑то из вас не покажет слабость. И я увидел и понял – когда у тебя из рук исчез деревянный молот, – что Гвин вне своей крепости способен только на такие пакости. Он не участвовал в вылазке, не разогнал твою армию. Все, что он может, – сидеть в холме и ждать падения. И киянки воровать! А ты его осаждаешь. И если не помогут мешки, попробуешь что‑то другое.

– Мешки помогут, – заверила Немайн. – Я уже слышу изменения в…э‑э‑э… голосе Гвина. Он стал выше. Ты заметил?

– Это страх?

– Нет, это поражение. Его сила в низком тоне. Нам осталось всего несколько дней – и можно идти на приступ. Наверное, уже и сейчас можно – но я хочу для верности еще мешков полтораста закинуть ему в глотку.

– Тебе виднее… Я всего лишь проводник. Все, что я могу сделать, чтобы Аннон услышал то, что я хочу. Пророчица безумна – и я не могу знать, что она выбрала, хотя, кажется, тебя. А друид не вернется в Аннон. Сделает шаг с безопасной дороги. Случайно. Это я тебе обещаю.

Еще раз поклонился и ушел. Делать свое дело.

Свой мангонель Рис ап Ноуи запускал как собирал – точно так, как первый. Было лишь одно маленькое отличие. Пришла ему в голову мысль – выстрелить не мешком с землей, а камнем подходящего веса. В низовьях Туи легко найти булыган нужных размеров. Веревкой снаряд обвязывать не стали. Наверняка порвется при ударе о скалу.

– Не попадем в зев, так тряхнем супостата! – провозгласил принц, и простер руку к крепости Гвина. Наградой стал восхищенный взгляд жены. В которую он, кажется, ухитрился влюбиться еще раз: поверх и посильнее прежнего. Нет, Гваллен и раньше ему помогала в королевских делах. Но то все были игрушки, способ немного украсить скучную в общем‑то жизнь: суды, пошлины, хозяйство. Теперь же началась война. И Гваллен постаралась сделать суровый походный быт романтичным, пиры веселыми, а уж совершать подвиги на ее глазах было сущим удовольствием! Подвигов Рис пока за собой числил три. Во‑первых, восхождение на холм. До вершины добраться он не сумел, но выдержал один крик и поднялся выше всех, исключая саму Немайн и викария Адриана. Во‑вторых, три раза делал поправку на ветер для машины Немайн – и все три раза точно попал в "Гвинову глотку", как прозвали вход в тулмен рыцари. В третьих, первым заметил саксов. Любовался природой с наблюдательной башенки лагеря. Бдительность молодого принца все заметили, хотя саксы оказались мирные. Даже союзные. Мерсийское посольство к брату. Узнали, проезжая через его домен, что армия короля, брат короля и крещеная богиня войны осаждают крепость языческого бога Гвина. Ну не могли они пропустить такое эпическое событие, завернули. Командующий спал с лица совсем, но не пустить союзников – и таких же вассалов короля Британии, пусть и отсутствующего сейчас, – понаблюдать за осадой не мог. Впрочем, эти саксы оказались не совсем и саксами. Посол, граф Окта Роксетерский, выглядел как бритт, разговаривал как бритт, родился от матери‑камбрийки и правил городом, который не был саксами завоеван, но вошел в состав Мерсии добровольно, в надежде найти управу на вражин нортумбрийцев. Свой король погиб в сражении со всеми наследниками, вот король Пенда и прислал в графы отличившегося воина. Который, по его разумению, был способен поладить с бриттами.

Окта поладил. Настолько, что, заговариваясь, постоянно обзывал свой Роксетер Кер‑Гуриконом. Свита посла тоже была разбавлена несаксами и полукровками. Секретарем оказался камбрийский монах. Который немедленно вылупился на отца Адриана как на диво дивное и даже на уши Неметоны внимания после того не обратил. Ходил и бормотал под нос:

– Что за глупость брить затылок?

А у викария и правда была плешинка. Рис поначалу думал – лысеет человек. Оказалось – нет, специально выстриг. Так ему положено, бедняге.

Оставалось признать – правление Пенды‑язычника пошло Мерсии на пользу и она, кажется, за все эти годы превратилась в нечто пристойное. Такое, которое доброму камбрийцу и союзником назвать не позор. Ну а Окта вообще милейший человек.

Явилась Немайн. Посмотрела. Машина взведена, камень в праще. Осталось выстрелить.

– Поздравляю, мой принц, – сказала совершенно искренне. – Ты меня удивил, я совершенно не ожидала такого достижения… Радуюсь за твой народ – у них очень умный и распорядительный правитель.

Ради первого выстрела она принарядилась и совсем не выглядела монашкой! Белое платье, красный плащ с золотой фибулой. Под плащом плед – красно‑зеленая увязка с сыном. Четыре цвета, как и положено дочери хозяина заезжего дома.

Но сейчас главным был выстрел.

Рис опустил рычаг. Храповик соскочил с оси, и ящик с камнями рухнул вниз – а другая сторона рычага, лапа с пращей, – вверх. Лапа поднималась, и верхний конец пращи норовил соскочить с большого крюка – единственной металлической части устройства. И наконец сорвался. И камень пошел вверх. Его провожали взгляды… А провожать оказалось и некуда, пришлось встречать. Камень не захотел лететь к холму, просто поднялся в небо, осмотрелся – и ринулся вниз! Обратно на мангонель!

Первой среагировала сида. Заорала:

– Ложись! – и плюхнулась наземь, сдвинув маленького на живот и свернувшись вокруг него, как гусеница. Сверху немедленно упал Харальд.

Рис немедленно сгреб жену в охапку и повторил маневр. Вздрогнула земля. И больше ничего. Принц поднялся, протянул руку жене.

– Прости, родная. Я зря зазвал тебя на первый выстрел…

– Ты меня спас! Но посмотри – камень воткнулся в основу машины…

Точнее, в основание. Слишком прочное, чтобы разворотить его даже таким ударом. Рис не знал и знать не мог, но подобные деревянные конструкции подпирали броню на первых броненосцах. И держали чугунные ядра куда как тяжелее и быстрее непослушного камня…

Сразу нашлась работа лекарке – пара зевак получила таки по щепке. Но ничего опасного. Еще одну щепку вынул из кольчуги один из телохранителей посла – закрывший своим телом не пожелавшего кланяться графа.

– Земля сотряслась, – улыбнулся Окта. – И, если возможно поправить прицел, то я не могу назвать это неуспехом.

– Можно, – сообщила Неметона, из‑под руки разглядывая вознесшийся на полдюжины человеческих ростов крюк. – Вы зачем все четыре накладных кольца на лапе оставили?

– А для чего их делать, если не одевать на крюк?

– А для того, чтобы при желании можно было вот такой трюк проделать – "огонь на себя" называется. Так что взводите заново. И снимите три кольца из четырех…

С пятого выстрела второй мангонель засветил точно в пещеру. Принц Рис ходил в героях. А вечером произошел разговор с мерсийским послом…

– Она и правда армии стоит. – Окта был непривычно серьезен. – А королю Пенде нужна армия. Знаешь, зачем я еду к твоему брату?

Рис промолчал. Понял – началось настоящее дело. Не хуже войны с Гвином. Граф Роксетерский продолжил:

– Я рискну изложить дело сначала тебе. Потому что вижу – ты разумный человек и даже при небольшом домене союзник очень ценный. Потому хочу знать твое мнение… До недавнего времени Мерсия прекрасно справлялась с Нортумбрией одна, защищая и себя, и вас, бриттов. Некоторых даже под свою руку приняла – и мой город лучшее тому подтверждение, что мы друзья и дела иных столетий стоит забыть. Мы не только друзья – мы родня. Тому доказательство и я, и законный король Гвинеда Кадуалладр, сын Кадуаллона, внук Пенды. К сожалению, север Камбрии все еще боится нортумбрийцев. И терпит самозванца и предателя на престоле великого королевства.

– Мы все сочувствуем Кадуалладру, – согласился Рис. – И он законный король не только Гвинеда…

– Но и Британии? А вот тут ты не прав. Король Британии – это тот, кто способен поднять знамя британского единства. Я знаю Кадуалладра. Он почти святой – но именно поэтому не годится в короли. Тем более Британии. Он скорее годен в епископы. Тут же нужен властелин сильной, уверенной в себе державы, увитый славой побед. За ним должны пойти все.

Рису стало скучно и смешно.

– Ты говоришь о Мерсии и Пенде? Но Камбрия никогда не пойдет за саксом и язычником. Дружить мы сможем, и Кадуаллон вернейший тому пример. Но подчиниться – никогда!

– А мы никогда и не хотели вас подчинить, – улыбнулся Окта, – мы знаем, чья это земля. Вот только она теперь уже и наша… А потому мы хотим жить вместе. И не возражаем против верховного главенства Камбрии. Но если север слаб и более не может вести за собой остается юг. А юг – это Дивед. Потому я и еду к твоему брату.

Рис остолбенел.

– Это не может быть просто так, – выдавил наконец.

– Не может. Твой брат Пенде не родня, да и репутация у вашего королевства до недавнего времени была не воинственная. Но нам, Мерсии, нужен союзник. Видишь, я говорю прямо. Почему нам нужен союзник? Да потому, что две недели назад наш король получил от короля Уэссекса, мужа сестры и союзника, роскошный подарок, даже четыре подарка: сестру обратно. А также ее нос и оба уха. Отдельно.

– Сволочь! – выдохнул Рис. – Подлец! Вот так… свою жену… Да его в порошок нужно растереть!

Граф положил ему руку на плечо.

– Вот мы и просим помочь наказать мерзавца. С убийцами из Нортумбрии мира быть не может, и вся наша армия там. Наши южные земли открыты перед предателями! Ради мести за родную кровь Пенда готов на многое. Даже признать себя вассалом короля Гулидиена. Если тот согласится помочь ему расправиться с мерзавцем. Или хоть задержать его, пока Пенда не покончит с врагами на севере и не развернется на юг. Резню Кер‑Легиона тоже ведь не простишь…

– Нельзя простить, – посуровел Рис, – ты прав.

Этот город был занят Нортумбрией тридцать лет назад. Ни одного бритта победители тогда в живых не оставили. Даже молодых женщин, для которых обычно делали исключение дикие саксы, приплывавшие с континента в Хвикке…

– Я говорил с богиней, – продолжал граф, – и она признает: если падем мы, падете и вы. Она говорит – наоборот тоже верно. Так получилось, что у нас общие враги. Так не пора ли прекратить лить кровь и сказать: мы одно? И ради этого Пенда готов переступить через гордость и склонить голову перед Гулидиеном. Ты поддержишь меня?

– Решать будет брат, – Рис положил руку на плечо посла, – хоть я не думаю, что он откажется. Он хороший король, он настоящий рыцарь, и он не сможет отказать ни в старой дружбе, ни в святой мести.

– Разумеется, – граф повторил жест принца, – решать будет король Гулидиен. Но я благодарю тебя – мне был очень нужен разговор с умным человеком, который бы мне напомнил чувства истинных камбрийцев. Теперь я не усомнюсь ни в помощи, ни в дружбе.

Крепко сжал плечо принца Риса и вышел из шатра. Тут же шевельнулся полог. Появилась Гваллен – коромысло через плечо, как простая хуторянка тянет тяжелющие ведра с водой.

– Это волшебные ведра и волшебная вода. – Принцесса улыбалась. – А вредная сида сказала, что я все должна сделать сама…

– Что?

– Сейчас. Сниму ведро. Возьму в руки… Получай!

И вода устремилась на принца. Больше половины не долетело. И все‑таки – в лицо брызнуло, да и весь перед промок мгновенно.

– Ты чего? – Рис глупо улыбался. Какая‑то новая игра? Гваллен большая затейница…

– А того. Охолони. Неметона вон после разговора с послом на себя вылила три и час с ученицей весь разговор по словечку разбирала. А тебе одно словечко велела сказать. А если не поможет, так и заклинание прочитать.

– Какое словечко?

– Кер‑Глоуи.

Рис дернулся. Это слово было ближе. Вот там и оставили в живых женщин. Точнее, позволили выжить тем, что смогли… А Гваллен продолжала:

– Так, глаза еще глупые. Точно, околдовал злой сакс моего умницу. Ну да на это у меня и заклинание есть, от самой Неметоны. Слушай‑ка, муж мой: Хвикке все еще союзник Мерсии. А резню в Кер‑Глоуи устроили Хвикке!

Рис сел на подушку. Точнее, в лужу, замаскированную подушкой.

– Так Окта что, все наврал? – опустошенно спросил он.

– Ни словечка, – хихикнула Гваллен.

– Но тогда как?

– Он повернул правду своей стороной. А мы должны видеть свою.

– А какая она?

– А вот это, дорогой, только наше с тобой дело. И даже Неметона не берется советовать. Говорит, Господь дал вам волю и разум. Вот и думайте. Тем более вы умные. Мангонель построили.

Принц улыбнулся. Притянул к себе жену.

– Что ты делаешь? – игриво спросила она.

– Я думаю. Точнее, начинаю думать, а начинать размышления решил с безусловной и несомненной истины. Я люблю тебя, Валли…

У рабочих шатров не было. Но долго ли поставить шалаши? Рядом с лесом? Сначала, конечно, вокруг лагеря поставили частокол. Но после этого кто заставит людей спать под открытым небом? Перед треугольным сооружением – закопченный котел. В нем помешивает варево – дурманящий мясной запах – пожилая женщина. Совсем на друида и не похожая. Немайн сглотнула слюнки. Инструкция Сущности не велела кушать мясо. Иначе… Иначе грозило такое, про что и думать не хотелось. А вот рабочим мясо никто не запрещал! Они предпочли бы рыбку. Но рыбку нужно было покупать. А дичь бегала по лесу бесплатная.

– Доброго дня, – поздоровался Клирик. – Дай‑ка на тебя посмотреть. Вот. Та, за которой богини бегают!

– А ты богиня?

– Конечно, нет.

– Так я и думала… А если и да, так я сюда от ворот Аннона волоклась, – пробурчала друидесса, – с моими костями, да моими суставами, да с прочей старой требухой. Можешь и ты навстречу шажок сделать.

– Двести сорок три шага, если точно.

– Неужели христианский мир столь мелочен?

– При чем тут мир? Это я. И не мелочна. Всего лишь точна.

– Тогда ты сильно поменялась. По поведению – помолодела лет на восемьсот. Метишь смертью, воюешь с родней. Ушла из одного мира в другой. Снова обозвалась ирландской кличкой. Что на месте‑то не сиделось?

– А меня не спросили, – честно признался Клирик.

– Даже и так?

– Именно.

Друидесса задумалась. Пришла к ей одной известному выводу.

– У каждой веревки два конца, – сообщила наконец, – но если завязать ее кольцом, то концов и не найдешь… Неважно отчего, важно что. Делать теперь что?

Клирик пожал плечами. Друидесса нахмурилась:

– Наше дело, да?

– Больше ничье. И никогда больше ничьим не было. Больше, чем вашим.

– И совсем не твое?

– Ну почему – совсем? Не совсем. Но в первую и главную очередь – ваше. Впрочем, могу дать совет.

– Слушаю тебя.

– Уходите из Аннона. Вокруг есть куда лучшие земли. Или попросите меня убрать топи. Я одна не управлюсь, помочь придется, поработать. Впрочем, ты знаешь мой метод. Вот как я глотку холма заткнула, так и лишнюю воду могу прогнать. Если поможете.

– А если нет?

– А если нет, так не обессудьте – ничего не сделаю. Не смогу.

– Хм.

– Я хотела спросить у Гвина. Ходила на холм. До того, как он ушел.

– И что?

– И пугнули меня. Скорее всего, просто не узнали. А ты вот разговариваешь. Но тоже ведь не признала. Ватессу безумную признала, а меня нет.

– Милая девочка, – улыбнулся Клирик, – и совсем не безумная. Наоборот. Мне очень понравилась. Но ей ведь от того не легче, правда?

– Она – это ты. А в остальном пустышка.

– Но я не она.

Друидесса кивнула.

– Гвин пугает. Мабон молчит. Ты зовешь. Но неужели нельзя оставить нас в покое…

Клирик снова говорил не своими словами.

– По мне, так можно. Но если вы потерпите поражение вместе с другом, то сможете рассчитывать на его помощь. Если победите вместе с ним, сможете рассчитывать на его благодарность. Если же вы останетесь в стороне, то без надежды и без чести станете добычей победителя. Потому друг обычно протягивает руку, а не просит отойти в сторону. Вот мой совет. Да или нет, вверх или вниз, горячее или холодное… Выберите. И держитесь своего выбора. Любого и сделанного вами самими. Но я буду рада видеть народ Аннона рядом с собой, а не против.

Друидесса помолчала.

– В беде нас приютил Гвин, – сказала она, – и я не хочу быть неблагодарной. Помимо воли богов есть человеческая честь. А честь зовет на сторону Гвина. Но я обещаю серьезно поразмыслить над твоими словами. Не для самоуспокоения. И не вредить тебе, пока ты осаждаешь дом Гвина. Может, когда у него останется только Аннон, он чаще будет вспоминать о нас?

Снова молчание. Клирик ждал. Долго. Когда совсем собрался уходить – друидесса сообщила:

– А ты все‑таки богиня. В нашем, в старом смысле. От этого отречься тебе не удалось. Только убежать. Ненадолго. Но твоя суть тебя догонит. Ведь так уже было один раз, верно?

И улыбнулась. Задумчиво, иронично, окончательно.

Вот после этого Клирик чуть поклонился – друидесса хихикнула, но ничего не сказала – и ушел.

И вот пришел день. Проводив взглядом очередной мешок, Немайн попросила сэра Эдгара созвать командиров. Объявила: пора!

– Кажется, с утра мы хорошо накрыли глотку. – По расчетам Клирика, холм был безопасен уже неделю как, но для верности в пещеру закинули в полтора раза больше мешков и камней, чем было необходимо. – Помните, для чего все было? Гвину для пугалки, чтобы орать наружу, нужна большая дырища. Вот, теперь она достаточно уменьшилась, чтоб я могла спеть внутрь, а он наружу не мог.

Немайн – не верилось Клирику, что это выделывает он сам, – сняла перевязь с ребенком. Поколыхала. Уронила слезу. Отдала Анне.

– Пойду прогуляюсь. А остальным рано. Вдруг мы Гвину не до конца пугалку отбили?

И отправилась навстречу воплям – все еще грозным, но уже истошным. Петь пещера не перестала. А вот пугать… Тембр голоса ветра явно повысился. Может, и с частоты страха ушел?

Час спустя Немайн лежала в траве, открыв глаза облакам. Дело было сделано, можно было слушать пение моря без боязни, что Кричащий холм снова оживет. «Барабашка» усмирен, а затупленный геологический молоток ждет услуг кузнеца. Какой‑то он оказался хлипкий: то ли из‑за плохого железа, то ли узковат получился, но острие практически стало вторым обухом. Поработать пришлось немало – и без толку. Гвозди из мягкого железа плющились о скалу. Пришлось искать щелочки, вбивать туда благоразумно прихваченные с собой щепки – и так закрепить перед полузасыпанной дырой тканевый пластырь. Теперь осталось заменить его деревянным щитом – и холм безопасен.

Хотелось хлопнуть стакан «противошокового» греческого коньяку по привычке "пожарной команды" концерна. Закурить – сказался образ из боевиков. И – Клирик различил послание организма с ужасающей отчетливостью – под мужчину.

– Тьфу на меня, – сообщил Клирик облакам. – Тут такой триумф, а вместо этого… Ну ладно. Встаем. Работаем. Финальная показуха. Интересно, внизу услышат? Все‑таки полтораста метров.

Сошло бы и без пения – но нужно убедить людей, что Гвин с холма убрался насовсем. Выбора в репертуаре не оказалось. Из того, что четко держалось в памяти, подходила одна единственная песня. Которую не нужно переводить. Которая не будет сочтена за языческое заклинание… А Гвина нужно побеждать правильно. Тем более внизу сидит викарий и пишет отчет епископу. Что ж. Немайн встала. Взяла в руки посох. И нехотя двинулась к свежезаткнутой пещере.

Отец Адриан и правда сидел и писал. Покуда тихо, без имен. Не доклад, не отчет. А историю жизни святой и вечной. Которая неизбежно обязана со временем превратиться в житие. В этом он окончательно уверился, когда августа сумела взойти на холм Гвина. Повторив подвиг святого Коллена. Повергнуть нечисть мановением руки и святой водой не смогла. Нашла другой способ! Достойный не святого‑отшельника, а святого‑царя. И теперь намеревалась повергнуть зло окончательно…

Маленькая фигурка добралась до вершины. Прибила к зеву пещеры покров. Отдохнула. Забивать гвозди в камень – работа нелегкая. Наконец встала, в последний раз повернулась лицом к упорствующему, не сдавшемуся врагу. И запела.

Викарию не пришлось переживать ни секунды. Голос августы, поющей в полную силу, легко прорезал расстояние и ветер… И это было не заклинание.

– Она может вести легион, – заметил сэр Эдгар. – В смысле ее услышат в любом шуме. Весь строй. Оба фланговых охранения. И в глубину – от передовых дозоров до обозников!

Викарий молчал. Слушал насквозь знакомые слова. Которые сам повторил сотни и тысячи раз. Молитва звучала немного странно – некоторые слова Августина повторяла, словно боялась сбиться и что‑то пропустить. Ну а голос ангела… "Ave Maria". А что сильнее этой молитвы и молитвы Господней?

Чудо длилось недолго. Молитву потребовалось спеть всего один раз.

А потом августа спустилась с холма, и вверх бросилась армия.

Кончено.

Что там происходило, в холме, кто кричал, кто бежал, кто убит… В полузасыпанном тулмене остались только земля и обломки скал. И куски мешковины, которые явившиеся к холму поживиться остатками добычи фермеры примут за остатки одежды убитых рабов Гвина…

Последняя крепость последнего языческого бога на земле Диведа пала.

Глава 8

СНОВА КЕР‑МИРДДИН

"Пантера" прокралась в город совсем не по‑танковому – неторопливо, спокойно, и даже не очень громко. За ней стелилась вечерняя тьма, помогала прятаться от любопытных взглядов. Немайн возвращалась почти тайком. Прекрасно понимала – грохнет лишний раз по камням римской дороги железный обод, высунут носы на улицу любопытные, найдется горластый – набежит толпа. Окружат, заморочат, чего доброго к королю поволокут или к епископу. А они не главные. Главный сопит у Немайн под боком, наполняя сердце ласковым теплом.

Что так случиться очень даже может – стало ясно на хуторе, где ночевал небольшой поезд. А ночевать пришлось. Курьеры добирались до города и обратно за день – с заводными лошадьми. Потом валились с ног… «Пантера» могла повторить подвиг, но к чему беспокоить ребенка? Да и викинги первый день пути чувствовали себя не лучшим образом. Что представлял собой осадный лагерь позавчерашним утром, Клирик для себя описал словами "Утро стрелецкой казни". Паролем было "Лучше бы я умер вчера", а отзывом "Лечи подобное подобным". Как можно напиться до такого похмелья слабеньким пивом и фруктовыми настойками, он не понимал – но местные ухитрились. Найдись поблизости какой‑нибудь враг – и все войско было бы вырезано без особого сопротивления. Часовые, которым не повезло со жребием, были трезвы и бдили – но их было всего четверо. Ни о каком марше с утра не могло идти и речи, так что сэр Эдгар, сам находясь не в лучшем состоянии, объявил дневку. А сиду отпустил сразу. Чтобы глаза не мозолила, как на победном пиру. Трезвая – от пива только пену схлебнула, голодная – набила желудок салатом. А под носом груды мяса – жареного, вареного, копченого. И рыбки. Морской и озерной. Соленой, вяленой и тоже – копченой, вареной, жареной… А сыр! Не швейцарский, не сычужный, напоминающий скорее творог, зато свежий, вкусный. И тоже на выбор. Многие предпочитали овечий. Клирику в начале похода очень по нутру пришелся козий. И все это под носом. Ешь не хочу. А нельзя! Кто угодно озвереет.

Что сида с первого выстрела по холму начала строжайший пост, заметили все. Зелень, маленький ломоть ячменного хлеба. Яблоко или несколько слив. Пиво – понюхать. И все. Ни мяса, ни даже каши. На глазах синела. Но зато взошла на вершину! Все ожидали, что уж на победном пиру разговеется. Нет. Обет дала, что ли? Это никого не удивило. Раз уж сида стала христианкой. Только Анна поинтересовалась, что за техника такая.

– Сидовская, – отвечал Клирик сумрачно. – Собственно, это и есть обычное питание такой, как я. Если не буду сейчас так питаться, заболеть могу. Очень нехорошо. Тяжело и довольно надолго.

Ученица сразу утратила интерес. Подслушавшая кормилица принялась в голос сидов жалеть: мол, бедненькие, привыкли в холмах на траве жить… И явно намерилась разболтать. Клирик заметил, представил, как его дружно, всей армией жалеют. И пригрозил Нарин отрезать уши, если проболтается. Как остальным фэйри. А то сидит, шпионит… сверхкомплектная.

Может, и зря. Пожалели бы да успокоились. А так… Слухи разошлись самые разные. И верно, одним из источников был отец Адриан, которого все чаще начинали именовать ласкательно‑уважительно: батюшка Адриан. Иначе с чего на обратном пути на колесницу с красно‑зеленым вымпелом на копье крестились? Не торопливо, как на пути туда, – размеренно. Как на икону или звон церковного колокола. Клирик утешался надеждой, что хотя бы часть такой реакции вызывал наперсный крест отца Адриана. На сей‑то раз викарий не был затушеван сонмищем языческих воителей. А на ферме… Ничего, в общем‑то, страшного. Только количество явившихся к утру, на проводы, соседей оказалось уж больно велико. Среди них – свекор озерной. Который сразу начал распространять свою точку зрения на произошедшее.

– Защитила, значит. Хотя грамота и вовсе не на меня выписана была. Кому надо уши посекла, у Гвина холм забрала.

– Король войско‑то послал.

– И много бы оно сделало, это войско?

Так вот Клирик и выяснил – продавал он отнюдь не страховки. "Крышу" он продавал. Правовые услуги в области сверхъестественного.

Похоже, светила карьера охотника за привидениями. А почему нет? В одиночку трудно, но можно же создать организацию. Очень интересную организацию – загадочную и способную совать свой нос под благовидным предлогом куда угодно. Всю оставшуюся дорогу оставалось продумывать, кого из родни и знакомых стоило привлечь к такой работе. Напрашивалась Анна – но вот как раз на ведьму у Клирика были совсем другие виды. Которые тоже терпели несколько дней. Устроиться. Привыкнуть к новой жизни. И отдохнуть, хотя бы немного. Последние дни усталость наваливала волнами – и ни одна не догадалась схлынуть. Даже сон приносил вместо свежести лишь ощущение разбитости. Пару раз ни с чего нос оказывался заложен. Сморкание показало – засохшая кровь. Знак был нехороший, и Клирик принялся еще старательнее блюсти предписанную Сущностями диету.

И все‑таки, когда показался знакомый мост через Туи, и впереди замаячили дома, стало легко и радостно. Возвращение домой… С некоторых пор солидное каменное сооружение, гордо носящее имя "Головы Грифона" воспринималось им именно так. Прочные стены, теплый очаг, любящие люди. Крепкое плечо, к которому можно прислониться…

Немайн помотала головой. И увидела.

Возле речки, в болотистой пойме, образовавшейся из‑за неистребимой любви равнинных рек к вилянию, прорыт канал, срезавший изгиб и протянувшийся напрямки вдоль городского вала и домов предместья. В нем прилежно хлюпает деревянными плицами водяное колесо. Доселе тут невиданного наливного типа. Который раза в два эффективнее прочих. Подливные‑то колеса на Туи не прижились. Медлительная речка нагло отказывалась вращать колеса, обтекая их кругом. Римляне смирились. Клирик нашел управу. Стоп! Канал тянется не к городу, к кузнице Лорна, которому были оставлены чертежи, а к заезжему дому. Странно.

Что ж. Караульная будка. Веселые и любопытствующие взгляды часовых на мосту:

– С возвращением, с победой, леди сида. Это твой приемыш?

– Мой сын. – Застенчивый взгляд из‑под ресниц, откуда он? Раньше так не получалось и нарочно. – Ребята, я устала. Домой хочу засветло. Лучше завтра вечером загляните к Дэффиду. Там‑то я байки и буду травить, довольны останетесь.

– Это можно, завтра нам первую ночную не стоять. Непременно будем. И остальным передадим, чтоб пока не беспокоили.

Стало ясно – в "Голову грифона" явятся все, кто не на посту. Ну и ладно. Россказнями заниматься нужно. Всегда лучше выложить свою версию событий первой.

"Пантера" повернула домой. У самого трактира отец Адриан откланялся, соскочил с лошади – те по‑прежнему не допускались в цитадель – и направился к воротам. Не терпелось обсудить сложившуюся ситуацию с владыкой Дионисием. А ситуацию он находил довольно противоречивой. Немайн вела себя очень жестко. Не как простая прихожанка. Скорее как власть имущая, не смеющая рассчитывать на должную строгость со стороны окружающих, и потому обращающаяся с собою гораздо суровее, чем положено даже по узаконениям церкви. Взять хотя бы добивание раненого. Это не волшба, это три года покаяния по меньшей мере. И что? Августа – а кто ж она еще? – сама, без пастырского напоминания, наложила на себя пост. Более строгий, чем полагалось. Осторожные намеки ничего не изменили. Смиренная гордыня сиды все чаще напоминала отцов церкви. И великих ересиархов, вроде Ария.

– А у нее учитель был неплохой, – заметил Дионисий, выслушав отчет. – Я его знаю. Умный человек. А как еще себя должна вести правящая августа? Достойного прелата рядом может не оказаться… А принять отпущение грехов от недостойного она полагает недостаточным.

Викарий удивился.

– Но, преосвященный, это же пелагианский хаос! Отрицать право на совершение таинства за недостойными священниками, тем не менее должным образом рукоположенными. Тогда никто не может утверждать, что достоин, ибо мы не можем знать, на ком сияет благодать Господня!

– Нет, это учение валлийской церкви, а она вполне православная. С точки зрения совершения таинства личность отпустившего грехи и верно значения не имеет. А вот в глазах мира – имеет, и еще какое. Каков поп, таков и приход. Потому приход смеет требовать для себя истинного пастыря, а не подделку. Пусть даже канонически безупречного. Это создало страну святых, не забывай. Да и нас сюда привело. Так вот, если такое правило не бесполезно для простых мирян и хорошо для церкви, поскольку сдерживает искушения клира, то для нобиля, вокруг которого искушений предостаточно, оно жизненно необходимо. И некоторая жесткость по отношению к себе в таких условиях допустима и оправдана.

– Она же в гроб себя загонит, – помрачнел викарий. – Лица нет, одни глазищи. И вокруг круги фиолетовые. Но ты уверен, что это именно строгость к себе, а не совесть?

– Уверен. По твоим словам, пост Немайн начала только после окончания строительства лагеря и метательной машины. Когда от нее не требовалось более физических усилий. Это решение рационального аскета, а не раскаявшегося грешника. Похоже, она считает, что сама себе церковь и духовник.

Викарий не задал больше вопросов. А кто из мирян еще может додуматься до такого, если не та, чей официальный титул "святая и вечная"? Именно та, которая помазана вести христианский мир сквозь кровь и боль несовершенного творения – к Царству Божию? Та, которой дозволена кесарева доля – и в злате, и в крови?

Молчанием он себя выдал. Епископ улыбнулся.

– Адриан, похоже, не я один знаю, кто она.

Викарий пожал плечами:

– Я догадываюсь, как ее зовут. Но сказать, что знаю, кто она, не смею. Для этого нужно читать ее душу. А душа у нее…

– Странная. Сильная. Большая, – перечислил епископ. – Для духовника головная боль и вечная забота. И слава, если ему удастся хоть немного облегчить ей путь к Богу. Как ты смотришь на то, чтобы принять этот труд на свои плечи?

На этот раз сначала были не обнимашки. Сначала был очень недовольный Дэффид.

– Явилась, – буркнул вместо приветствия. – Вот посылай девок воевать. На месяцок отлучилась – уже в подоле принесла. Как это понимать прикажешь?

– Можешь меня выпороть и запереть, – голос Немайн был тусклым и безразличным, – только завтра, хорошо? А сейчас твоему внуку нужна теплая вода… Или ты не озаботился встретить внука? Кто‑то меня уверял, что родных и приемных детей в Камбрии не различают.

– Не различают, – уверенно откликнулась Глэдис. – Вот уж не ждала, что бабушкой меня сделает младшенькая. И не слушай моего ворчуна. Все сделано, все готово и без его участия…

Вот тогда из‑за материной спины и полезли сестры. Немайн хотелось плакать, смеяться, в душе пела гордость за сына – и рычало желание отогнать всех этих назойливых существ от своей прелести. Разум рвало на части. И все, что она смогла сделать, – это обнять покрепче драгоценный сверток и сообщить не слышанную еще семьей радость:

– Он мой. Совсем мой, понимаете?

Ее виноватая улыбка оставила Дэффида в одиночестве. Он оглянулся на Кейра – тот гладил Туллу по не начавшему еще расти животу. Его отпрыск будет вторым внуком Дэффида ап Ллиувеллина. Или первой внучкой. Внуком или внучкой – вот тут неясно, вот тут разница. А уж каким по счету – в Камбрии подобных глупостей не различают!

К ужину и глава семьи немного отмяк. Особенно как посмотрел, как несчастная дочь ложкой мешает в тарелке овощи.

– Ладно хоть парень, – переменил гнев на милость, – но чтобы больше такого не было.

– Пока этот не вырастет, не будет, – порадовала Немайн. – Тут в чем штука. У нас, у сидов, детей мало рождается. И редко. Ну раз в сто лет, скажем. В таких условиях каждый ребенок – это даже не сокровище. Это вопрос, будет род жить или нет. У тилвит тег так же. Собственно, мы ведь и есть тилвит тег. Только самые‑самые. Оттого мимо бесхозного или дурно присмотренного младенца пройти не можем. Если собственных нет. А человеческие младенцы от наших малоотличимы. Второго не возьму – у нас близнецов не бывает, дети родятся редко. Так что на ближайшие лет пятнадцать можешь быть спокоен.

– Эк загнула – пятнадцать лет, – возмутился Дэффид. – Вот выйдешь замуж, будешь рожать по ребеночку в год. Мы, Вилис‑Кэдманы, не какие‑то сиды, мы плодовиты. Изволь не нарушать традицию.

– Значит, эти пятнадцать лет не буду замуж выходить.

– А кто тебя спросит? Несколько годиков подождать придется, конечно – пока старшеньких не распихаю. А как Сиан под венец отправим – ей‑ей, шести годков не пройдет, – тут и твоя очередь. И не смотри, что уже с дитем, – моей дочери жених всяко найдется.

– После Сиан так после. – Клирика такой вариант вполне устраивал. Тем более что вполне мог обернуться и двумя десятками лет – сестрички демонстрировали стремительно нарастающую переборчивость. Кейр с Туллой успел, а остальные решительно не желали смотреть на простых благородных воинов. А как же? Одно дело – всего навсего богатые невесты. Другое – сестры богини и дочери самого важного человека в нескольких королевствах. Так вдруг оказалось. Тоже не без участия Немайн.

Когда в город влетел первый гонец от армии – порадовались избавлению от разбойников, да забеспокоились, не случится ли война. Случилась. Тогда над Диведом словно туча повисла. Война есть война – да и слишком долго не знали бритты настоящих побед. Чтобы враг не просто умывшись кровью уходил восвояси – а чтоб земля супостата стонала под поступью британского войска и качались в петлях на воротах собственных городов и погостов те, кто отдавал приказы резать «полухристиан» до последнего человека. Только Артур да Кадуаллон и вспоминались. А таких, после которых области, реки и города возвращают полузабытые имена и в бывших владениях варваров снова звучат валлийский и латынь, и вовсе не случалось. Разве в седых легендах.

Эта стала первой. И пусть враг был тот же, что в песнях, – старый и усталый, а не молодой и жадный. Какая разница? Диведцы затаили надежду, узнав, что холм супостата обложен осадой и не смеет огрызнуться. В этот самый момент и явилось посольство короля Пенды Мерсийского. Чужие воины, закаленные десятками битв, с уважением и трепетом рассказывали о громадных машинах, дрожащей земле и неприятеле, не смеющем высунуть нос из норы, – целом языческом боге. И явились они не с пустыми руками. Явились – склонить головы перед величием Диведа и просить помощи. Предлагая поддержать своим весомым голосом претензию короля Гулидиена на престол Британии.

Вот тогда и выяснилось: Дэффид из клана Вилис‑Кэдманов – человек не менее важный, чем король. Он один имел право созвать совет кланов королевств Юго‑Западной Камбрии. А только этот совет давал право королям поднять ополчение для похода за границы. Это означало большие расходы, большую честь и еще большую власть – и все это разом свалилось на хозяина заезжего дома Дэхейбарта. А неосторожные языки болтали, что пусть король Гулидиен и молодец, но причиной внезапного предложения мерсийцев‑язычников стала младшая дочь Дэффида. Богиня войны. Которая сама по себе стоит армии.

Как зашел разговор о сестрах, те похвастались: мол, не у одной тебя теперь рабыня есть. У нас тоже.

– Это кто? – Клирик испугался. Он понимал, что в нынешнем Уэльсе нет крепостных да холопов не из высокоморальных соображений. Но искренне надеялся, что не послужит причиной возрождения позорного и вредного института рабства. – И Нарин не рабыня, а кормилица. Моего сына рабыня кормить не может.

Пусть хоть мода будет на свободных слуг. Статус. Мол, у тебя рабы – ты не крут. Задумались.

– В общем, на нас теперь речка Туи работает! Муку мелет, тесто месит. Даже стирает. Правда, плохо…

– Кузнец сказал, с мехами и лошади управляются, а стоит конный привод дешевле, так и пустил четырех по кругу вместо двух, – объяснил Дэффид. – И с углем у него все получилось… Но это сам пусть тебе рассказывает. А мне вот захотелось работника, которого кормить не нужно. Так что водяное колесо поставил я. А ты заработала подзатыльник. Почему не показала эту штуку мне, а понесла чужому человеку? Хорошему. Нужному. Но не нашего клана! Иди сюда, подставь головку…

Похоже, на радостях выпил пива лишку. Забыл об уговоре. Поссориться или поиграть? Думать сил уж нет, а надо. Другой родни в этом мире нет.

– Не надо мне подзатыльник. Я умной не вырасту…

– А ты еще не выросла? Вон дитем обзавелась.

– Ну раз я младше Сиан – не выросла. А с дитем – разное бывает.

Глэдис торопливо пошептала мужу на ухо. Напомнила – если Немайн не маленькая, тогда – великая. И не ее мужу богине подзатыльники давать. А еще вежливая. И держащаяся избранного места…

Тогда Дэффид принялся бурно хвалить зятя. Кейр действительно здорово отличился – изобрел первую стиральную машину. Ради жены. Потому как над жерновами да тестом – самый тяжелый труд – хозяйка с дочерьми сами не гнулись. На то работницы имелись. А вот обстирывать своих мужчин считали семейным долгом. После речки приходилось еще много полоскать – но работа стала полегче. А когда в ту же стиральную бочку вместо золы или щелока песочку забросили да ржавую кольчугу чуть не римских времен заложили – вышла сверкающая, как ни один оруженосец не надраит. Получилась услуга – чистка доспехов.

Семейка явно собиралась засидеться допоздна, обсуждая политику да женихов. Эйлет вон на посла, графа Роксетерского, глаз положила. Однако Немайн объявила, что маленькому пора спать. А она не может пока отдельно. Ушла в свою комнату. Почти не поменявшуюся. Только вот колыбелька прибавилась. Уложила маленького. Проверила засов. Хитро посмотрела на сына.

– Ты хоть и Вовка, но камбриец, – объявила. – Одна беда – валлийских колыбельных я не знаю. Зато знаю одну шотландскую. Скрипки с оркестром у меня не найдется, извини. А вот волынщика научу, дай срок, и будет он тебе играть… А пока слушай так…

Утро – а ночью было пять или шесть детских тревог – Клирик начал, тоскливо следя, как Немайн целует спящего младенчика. Очень хотелось отвернуться от телячьих нежностей или зажмуриться. Увы. Со стороны‑то наверняка смотрелось мило и трогательно. В том числе и ручонки, тянущиеся к ушам…

– Хороши нашел игрушки – мамины ушки, – приторно пищала сида. – Ох ты и сорванец, не соскучусь я с тобой. Ну пошли кушать. Сегодня тебе без меня, а мне без тебя прожить как‑то надо полдня. Справимся? А справимся! Ты же вон какой нахал‑уходранец, так и я не хуже…

Потом – в церковь. По дороге косой дождь в морду, волосы хоть выжимай, на лице глухая тоска по дитятку мешается с радостью побыть хоть немного полностью собой. Знакомая форма тренажера. Непривычно потяжелевшее тело. Неужели растолстела за поход? Не может быть!

И снова и опять – владыка Дионисий. Никак, бедняга, не доберется до своей резиденции в Пемброуке – все дела, все политика. Ну и души прихожан. Особенно сиды.

– Дочь моя, я хотел бы поговорить об убитом тобой рыцаре.

– Фха? – удалось придать выдоху вопросительную интонацию.

– Тебе не совестно?

Клирик разогнулся. Поклоны давались очень тяжело. Немного отдышался, приводя в порядок мысли. Не отвечать же с бухты‑барахты. Прислушался к себе.

– Мне стыдно. Совесть не причем. Хотя… вру. Совесть и стыд. Да. Могла попытаться спасти – только попытаться! – не взялась. А сидеть и молиться воспитание не позволило. Опять вру! Да что со мной такое? Отчасти – гордыня, отчасти – жалость. Он правда мучился. И душой больше, чем телом. Ждать страшно.

– А жить страшно? – спросил епископ. – Вся наша жизнь – ожидание завершения. Уж к какому придем. Так почему ты сочла возможным оборвать последние минуты, которые Господь даровал этому человеку? Чтобы он успел подумать, сказать или даже сделать что‑то очень важное.

– Потому, что трусиха… Потому, что эти минуты были последними из‑за меня. Потому, что я не смогла смотреть, как уходит человек, которого я отказалась спасти. И не выдержала.

– Ты понимаешь свою ошибку?

– Да. Надо было рисковать и делать операцию. И пусть бы говорили, что зарезала!

– Я не про то, хотя здесь ты права. Наверное, надо было. Я не врач. Это обсудишь с мэтром Амвросием.

– Обязательно! Может он сможет делать такие операции. Придумает, как…

– Я про то, что ты убила человека.

– Это была его… Вру. Да что это со мной сегодня! Это была моя воля. Понимаемая мною как благо. Теперь я вижу в ней изъяны. Но тогда нужно было решать быстро. Ошибка. Жаль.

– Ты убила человека.

– Третьего за день. Может, и больше. А еще многих раненых мною добили. Не спрашивая, знаешь ли.

– Это грех.

– Я уже говорила, что грешна! – Клирик начал уставать от разговора. – Владыка, мне тяжело продолжать этот разговор. Я обещаю вернуться к нему позже. Тем более что он смыкается с проблемой противления злу силой. Но теперь мне необходимо обратиться к моему покаянию…

Епископ Дионисий удалился так, чтоб его не видно было, и шумно выдохнул. Характер у августы, однако. И воззрения. Но главное – вспомнив о свободе воли, не стала переваливать вину на раненого, не сделала его самоубийцей. А значит, именно такова, как он сказал викарию. Воительница за веру. В море греха, именуемого войной, хранящая в сердце главное – любовь к людям. Хотя бы к друзьям. А что до врагов – тут было довольно истории с ребенком. И разговор с ней будет суровый, но и молитва за нее горячая. А покаяния за этот поход никакого, ибо рисковала спасением души из любви к ближнему. А это высший подвиг, какой может быть. Если осознан. А вот как раз этого августа и не понимает! И радуется пойманной на золотой крючок плотвичке…

Снова холодная вода в лицо. А чего ты хотела, роднуша? Сентябрь в Уэльсе больше чем сентябрь. Это не только довольно холодно, но и очень сыро. Тем более в конце малого ледникового периода. Так что – домой, домой скорее. И не забыть нарисовать зонтик. Самый простой. Дома бочка с горячей водой, по‑походному. Или по‑старинному. Судя по друидической тонзуре епископа Теодора, по тому, как пророчица аннонская на пяточках восседала, и мелочам вроде бочки с водой – до пришествия римлян бритты до изумления напоминали японцев. Так что ничего придумывать и объяснять не пришлось – сида уважает старые обычаи. Клирик зашел сына проведать. Внутри – маленький, кормилица, довольный Дэффид. И совсем другая обстановка. Когда только сменить успели?

– Ну как? Нравится?

И что на это сказать? Стулья лучше? А человек старался. Хоть и был сердит – за то, что размножилась. Совершенно, кстати, справедливо. Пусть без греха, так и без родительского дозволения. Так что, пусть считает – угодил. Да и удобно. И выглядит интересно. Из комнаты вынесли стулья, заменили тонкими подушками. Кровать оставили как есть – и хорошо. Столику ножки укоротили, чтобы можно было за ним на пятках сидеть. Вместо шкафов сундуки. Оставалось отвесить комплимент:

– Точно как во времена Пуйла… Это для меня?

– Возвращаются героические времена. Пусть вернется и героическая обстановка. Так что я везде поменяю. Скажу – как у моей младшей. Кто откажется?

Никто. И всякий – когда задницу отморозит. Климат – переменчивая штука. При героях было теплее.

– Так можно только на верхних этажах. Внизу пол холодный. Или отапливать придется не только камин.

– Скажешь как. Сделаем. Хозяева не могут жить хуже гостей.

– Уголь дорог.

– Это плачется самая богатая девушка в восьми королевствах Камбрии? Кто‑то еще говорил, что она сида‑транжира! Кстати, что за история с Кэррадоком? Он посмел решить, что моя дочь может принадлежать ему после одного пустякового желания? Почему ты его не вызвала на поединок? Голову долой – и все мирно, все по обычаю. А теперь слухи ходят…

– Мы же были на одной стороне. Своих убивать нехорошо. А еще – он все‑таки меня любит… Просто дурак.

– А ты? Тебе он нравится?

– Нет, – отрезала Немайн.

Дэффид понял: иногда сиды лгут. Если они женщины и когда им это положено по их женской природе. И при этом, в отличие от людей, считают, что говорят правду…

Потом планы поломались. Увы, за утро слух о том, что Немайн вернулась расползся. И если солдаты гарнизона честно ждали вечера – Клирик подумал, что о наплыве клиентов Дэффида нужно предупредить, – то остальные горожане наперебой рвались поздравить с победой да посмотреть на приемыша и кормилицу, что осталась без души. Как раз с этим у них не выгорело – но ни они, ни Клирик того еще не знали.

Анна с утра распотрошила свои запасы – зверобой ей хотелось иметь под рукой. Нарин очень просила ложечку концентрата.

– Кормить закончишь – дам, – жестоко объявила ведьма. – Опять же, если выяснится, что у тебя точно нет души, прогоним. Я уже и замену тебе высмотрела…

Та сразу и присмирела. А у ученицы сиды настроение стало преславное и всепогодное. Потому сразу направилась проведать «Пантеру». Колесница чувствовала себя отлично, торсионы легко выдержали двухдневный переход. Осталось озаботить ипподромных служителей поиском новой лошади для упряжки – чтоб не лайдачила и не пыталась тянуть за четверых, а работала наравне с остальными четырьмя.

– В масть? – обреченно спросили ее.

– Нет, – подумав, ответила Анна, – не обязательно. Пристяжных убивают первыми.

Вернулась в «Голову» – как раз вовремя, чтобы понаблюдать, как норманны держат позицию у сидовых дверей.

– Нельзя. Сосна реки колеса битвы склонилась от дитя заботы…

– Богиня устала. И вы бы притомились, бросай камни целый месяц…

– Медведица ж снегов метала зубы фьордов! А, губка знаний. Проходи. Тебе можно.

Но Анна остановилась. Спросила:

– Ты почему не рифмуешь стихи?

– То есть как не рифмую? – удивился Харальд. – Еще как рифмую. Хотя это и не обязательно, главное – размер и смысл, но я начитаю каждую строку с одного звука. А если получится, то с двух или трех одинаковых. Потом – но это у меня не всегда получается – я стараюсь вставить одинаковые звуки и в середине строки, на равно удаленных от начала строки слогах. Или на конце строк. Это тоже здорово! А ваши, валлийские поэты, обычно поступают наоборот – рифмуют сначала концы строк, а потом, если получится, середину и начало. И размеры у вас другие…

– Ясно. Интересно.

– Слушай, а что ты за ведьма, если поэзии не знаешь? Хульного нида сложить не можешь?

Анна сначала хотела сказать гадость. Но настроение оставалось солнечным, несмотря на дождь, отчаянно барабанящий по крыше.

– Была травная. А теперь и вовсе не ведьма. Ведьму отец Дионисий не одобрит, а я добрая христианка. Как Немайн. А по ремеслу – сама не знаю. Сиду спрашивала, та в ответ своими холмовыми словами сыплет и латинскими. Но лекаркой осталась.

– Эй, расступитесь! Нечего тут толкаться! – Молоденький рыцарь, пурпурной плед аж реет за спиной от быстрого шага. Вот нахал. Простые солдаты – и те повежливее. Вечера ждут.

– А ты кто такой? Кроме родичей велено пускать только короля. Не родичей короля, а родичей сиды. Жди до вечера, сэр.

– А я и есть от короля. С его словом.

– Передай через нас. У нас память хорошая, перескажем точно, сэр, – предложил Эгиль. Харальд закатил глаза. Видимо, вдохновился и искал рифму.

Рыцарь оглянулся, ища помощи позади. Спереди было глухо – бородатые язычники выглядели точно на кеннинг "скалы фиордов". И пусть он уложил троих таких их лука – тут, нос к носу, рыцарь вовсе не чувствовал себя сильнее. И начал понимать: выйти в ближний бой против такого – подвиг. Ему, мужчине и рыцарю короля. А крохотная сида не побоялась. И богиней ее звать преосвященный Дионисий не велит. Но король поручил – передать лично… Взгляд зацепился за ведьму. Бывшую, по ее словам. Может, выручит? Раз сида теперь добрая христианка…

– Леди Анна… – неуверенно начал рыцарь, – ты ученица Немайн, тебя пропустят… Скажи ей, что я прошу меня пропустить, чтобы я мог передать слово короля.

Леди Анна. А раньше была – "Эй, ведьма!". Сколько ни лечи. Даже если усы не отросли и молоко не обсохло. Даже видя, как вождь клана с этой ведьмой при встрече кланяется. Почему‑то когда человек становится рыцарем, он начинает вести себя совсем не так, как воины клана. И часто снова становится вежливым, выйдя на покой. Положено им ведьм презирать – а то и бороться с ними. А ученица сиды… сиятельная.

– Сиятельная Анна.

– Что?

– Меня правильно называть нужно – сиятельная Анна. А мою наставницу… – Тут пришлось задуматься, вспоминая, как Немайн титуловал отец Адриан. Или, точнее, батюшка Адриан.

Рыцарь терпеливо – и такое бывает! – ждал. В голове прыгали похожие, очень похожие, но неправильные слова. Не то, не то… А вот и оно!

– Великолепная! Великолепная Немайн. А «леди» мы для тех, кому господа, – для слуг да младших родственников. Ну и для остальных, пожалуй, если разговор не по делу, а о погоде или вроде того. Запомнил? Повтори.

– Запомнил. Великолепная Немайн.

– Отлично. Если наставница согласится тебя выслушать – позову.

И проплыла в приоткрытую норманном дверь.

– У меня утро доброе, а у тебя? – спросила с ходу. Прежде чем осознала, что вошла куда‑то не туда. Точнее, в крепко переменившееся туда. Огляделась. И села на один из установленных вдоль стены ларей.

Немайн сидела рядом с колыбелькой, за столиком. Чертила, на треть сложившись, став еще меньше и беззащитней. Точным рукам не требовались линейка и циркуль. Увидела ученицу – перо дрогнуло. Наставница зашипела как змея, которой на хвост наступили. Ну да, теперь смывать кляксу.

– Ты неожиданно.

– Зато за дверью полно ожиданных, твоя гвардия еле сдерживает…

– Ой.

И потянулась за новым пером.

– И среди ожиданного посланец от короля, – порадовала ученица. – К тебе. Позвать?

– Зови…

Рыцарь оказался тот самый, что получил вторую охранную грамоту. Как это было давно… Но краснеть за два месяца не разучился.

– Великолепная Немайн, я несу тебе послание от моего короля. Гулидиен, король всего Диведа, просит благородную деву Немайн ап Дэффид ап Ллиувеллин навестить его для разговора в его доме до заката. Это собственные слова короля, и я их точно передал.

– Благодарю тебя, добрый сэр, и не задерживаю.

Анна слегка улыбнулась, хотя хотелось, как девчонке, хихикать в кулак. Сида продолжила ее линию ненавязчивого хамства. По обычаю, полагалось бы поговорить ласково да предложить стол и кров. Пусть человек всего три шага сделал – он гонец короля да целый рыцарь при исполнении.

Впрочем, тот и рад был ноги унести. Хотя бы потому, что иначе пришлось бы ему из вежества присесть на пятки, как древнему герою. Анна пробовала – неудобно. Видимо, у людей, привыкших к скамьям и стульям, кости, жилы да суставы другие. Немайн‑то ничего.

Позвал король одну Немайн – одна и отправилась. Ученица не в счет, она для того и существует, чтобы находиться рядом с наставницей и все примечать. Приняли ласково, уважительно. С поклонами провели в маленький кабинет – пара стульев, столик, вместо бумаг корзинка с яблоками, одно надкушено, стены уютно обтянуты льняным полотном. Король стоит. Тоже почти один. За спиной у него маячит филид‑архивариус. Вместо протоколиста. Искусство быстрой записи в Камбрии от римлян не сохранилось. Потому нужен человек, который точно запомнит беседу. Заодно и на пергамент не нужно тратиться.

– Поздравляю с победой. – Сел Гулидиен лишь после того, как сида поклонилась, поздоровалась и устроилась на предложенном приглашающим жестом стуле. Переговорном – почетном, со спинкой, но жестком и неудобном. – Ты вовремя вернулась из похода – погода установилась мерзейшая.

– Когда ты дома, дождь – отличная погода. – Вид промокшей Немайн не вязался со словами. – Под него хорошо отдыхается. Да и работа, та, которая совершается пером, идет ходче. И дети крепче спят.

Король уловил нежность в голосе сиды. Постарался перевести разговор на приятное:

– Да, я уже наслышан о твоем сыне… Странное имя ты ему дала.

– Твоим предкам, мой король, и имя Дэффида показалось бы странным.

Само собой, как язычникам.

– Верно. – Гулидиен улыбнулся. – Ты разговаривала с послом Октой? Мерсийцы проезжали через осадный лагерь по дороге сюда – и до сих пор под впечатлением. Я тоже, хотя слышал только рассказы. Сэр Эдгар, безусловно, справился хорошо – но без твоей помощи у него ничего бы не получилось… Полагаю, тебя заинтересует возможность провести еще одну кампанию в этом году – на сей раз в качестве командующего?

Король лучился радостью и возможностью поделиться ею. Он дарил подарок. Но уши Немайн обвисли к плечам.

– Совсем не заинтересует, мой король. Я семь недель была на службе, пять в походе! Даже чуть больше. Весь август. Больше половины сентября. В этом году мой долг исполнен.

– Но следующий год начинается уже с ноября, – недоуменно напомнил король. Чувствовал он себя как человек, который протянул ребенку пряник, но тот не берет. А уши сиды прижались к голове.

– Шесть недель, – отчеканила она. – На своей территории. Как простая воительница. Если клан решит меня выставить в составе ополчения на границу, а не оставит охранять что‑нибудь. А я, мой король, имею право попросить меня оставить. И за такое мне никто в глаза не плюнет. У меня ребенок грудной, знаешь ли.

Гулидиен пожал плечами. Он начал догадываться, что происходит. Немайн совсем не транжира. А согласиться выполнить трудную службу без достойной платы – это именно транжирство. Если не долг, конечно. Что ж. Немайн только что показала – не долг. Тогда поговорим об оплате. Тем более жадничать сейчас, когда речь о собственном счастье, попросту глупо!

– Ты живешь в гостевой комнате в доме отца, – напомнил король, – а у тебя теперь своя семья есть – сын, ученица. Не пора обзаводиться собственным?

– Дом Дэффида лучший в городе. И мне нравится моя родня.

– И все‑таки свой дом надежнее. – Король цапнул из корзины недоеденное яблоко. – Я вот тоже братьев и сестер люблю. Мы совсем не держимся порознь, но у каждого теперь свой дом, и это только помогает нам жить дружно – мы не изводим друг друга бытовыми мелочами, но вместе веселимся и вместе делаем все действительно важное. Так у многих из нас домены далеко друг от друга. А тебе я бы предложил в лен земли в одном дне пути от столицы. Большие. Скажем, правый берег Туи на день пути вниз от Кармартена. Ты ведь поладила с моим младшим братом? Соседями будете.

– Принц Рис – замечательный сосед, – согласилась сида, – и земли вдоль Туи хороши. Но меня устраивает комната на втором этаже заезжего дома. И замужняя сестра в качестве соседки. Так что забудь про мою службу. У тебя еще есть ко мне дела?

Встала. Повернулась к двери.

– Есть, – сказал король. – Не уходи. Видишь ли, война будет все равно. Если бы она была нужна Британии… я бы десять раз еще подумал. Тем более что ты не хочешь. Но война нужна мне. Лично мне. Пенда подловил меня – и сам не понимает, как крепко! Он обещает корону Британии. Да гори она огнем! Но в приложение к венцу идет моя любовь. Кейндрих, принцесса и будущая королева Брихейниога. Она не верит в мою любовь, когда я предлагаю равный брак! Но если я буду королем Британии… Да ее собственные подданные уговорят. Как мне сейчас добрые диведцы не дают пойти к ней в подчинение.

– Я тут причем?

А в кресло все‑таки вернулась. Смотрит сердито.

– Сделай мне зелье, которое приворожит Кейндрих вернее короны Британии, – и я отправлю мерсийского посла с его предложениями холмом да торфяником, как ты говоришь.

– Не умею, – сказала сида, – вот не умею я такого. А могла б – прости, не сделала бы. Грех девушку воли лишать. Хотя…

– Говори. – Гулидиен воспрял.

– Есть способы сделать тебя привлекательнее для Кейндрих, не причинив ей ничего дурного. Например, воспитать в тебе качества, наиболее приятные очаровываемой особе. Тогда выбор будет сделан ее собственной волей – и в желаемом нам направлении. Пошли прознатчиков. И ей самой в открытую напиши. Мол, чего нравится, чего любишь. А потом мы это все организуем. С тобой, мой король, и с твоим королевством… С послами же и войной решай как хочешь. Только без меня. А вот в походе за сердцем любимой я тебе могу помочь. Надумаешь – пришли весточку, посчитаю, что, как, какие расходы… Еще дела остались? Тороплюсь я. У меня там маленький один.

– С кормилицей и кучей твоих сестер? – Как он когда‑то на это надеялся! Новая Немайн несет любовь и счастье. И не хочет больше битв. Как раз тогда, когда для него, Гулидиена, именно битвы означают любовь и счастье! Воистину следует бояться исполнения своих желаний!

– Без меня, значит, один.

– Есть еще дело. Маленькое и приятное. Скоро армия подойдет. Будет шествие вроде триумфа. Выедешь за город и проедешь на колеснице вместе с ними, хорошо? И вид, пожалуйста, прими повоинственнее. Послы будут смотреть опять же.

– Парад? Хорошо. Это все, мой король?

– Это все. Я обдумаю твои слова.

Ушла. Но помочь обещала. Не надежно, но и то хорошо. А война… Куда она от нее денется, когда встанет ее собственный клан? Не оставят они ее дома. Слишком она большая сила, чтобы ей позволили остаться, слишком многих воинов стоит. Саксы говорят – второй армии Диведа, не меньше! И на триумфе себя покажет сторонницей войны, так что проголосуют Вилис‑Кэдманы за войну…

Гулидиен снова улыбался. Он гнался за двумя зайцами, но был уверен в успехе погони, ибо не петлял за ними по следу, а по прямой стремился туда же, куда и они оба: к сердцу прекрасной ирландки. А до нового года пусть сида и правда спокойно с ребенком посидит.

Вечер. Две серьезные девушки. Одна с книгой и младенцем, другая с пером и свитками.

– Я не забыла своих обещаний. Но добрая традиция должна быть продолжена. Сегодня у нас много тем для беседы и много новостей. Но за делами нам не стоит забывать своей веры. Тем более перевод одной страницы много времени не займет. И подготовит ваши души к осознанию того, что наше время столь же важно и чудесно, как и время апостолов – просто потому, что любое время годится для веры!

На этот раз одна страница из Послания к галатам. План продолжал работать – сначала одно Евангелие. Потом деяния апостолов. Потом три других Евангелия как уточняющий и справочный материал. И лишь после этого Ветхий Завет, начиная с прикладных книг, псалмов например. А древнееврейскую историю в долгий ящик, в раздел необязательного чтения! На недоуменные вопросы епископа Дионисия – мол, чтения правильные, но почему так – Клирик признал полную субъективность выбора. Что кажется ближе душе на этот день, то и перевожу. А что начинать нужно с Нового Завета, это он полностью одобрил. И даже начал читать кусочки из перевода во время проповедей. Что очень нравилось валлийцам: пусть грек служит на своем языке, а проповедь приходится переводить, но уже цитаты из Писания звучат по‑валлийски. Да и язык учит понемногу. Как и остальные греки. Скоро и проповедь и служба будут свои.

А потом был рассказ. И, отложив книгу, Клирик рассказывал о своих приключениях. Отчего‑то оказавшихся веселыми и не очень трудными. Только в память о погибших в ночном лесу склонили головы и опустошили кружки. А закончил Клирик рассказ, сообщив, что дня через два придет войско.

– И вот тогда‑то вам наврут с три короба. Только вы не очень верьте. Вы ж знаете – я сида. А сиды на деле славны не волшбой и чудесами. А тем, что никогда не врут!

Не удержался. Но право, кто знает, уродится ли вообще в этом мире барон Мюнхгаузен. Да и пусть подобная слава прилипнет к тому, кто и правда старается соответствовать образу!

Когда, вернувшись в свою комнату, Клирик распахнул дверь, то сумел промолчать. А вот Эйлет ойкнула.

Прямо перед дверью сидела на пятках давешняя пророчица. Чистый и аккуратный наряд бедной девушки превратился в лохмотья нищенки. Темные волосы – не черные, но на фоне Дэффидовой семейки и за японку сойдет. Тем более осунулась, побледнела…

– Я – это ты, – поприветствовала сиду, будто и не уходила из палатки, но сразу вышла из образа, громко чихнув. – А мне плохо: денег на настойку нет. А без настойки я тебя мысленно не слышу.

И снова чихнула. Перед закрытой дверью. Немайн вымело еще после первого чиха.

– Она нездорова!

– Да кто она… И так, чихает легонько… И темно…

Лампу гостья зажечь не удосужилась. А сентябрь не июнь – людям на дворе сине.

– Вот‑вот, всю комнату заразила. А у меня сынок! Которому болеть совсем не с руки. А потому мы к себе не вернемся, а пойдем спать к Анне… А эта пусть дальше чихает да кашляет. Потом зайду спрошу, чего ей надо. Ты ее не бойся, она не злая… И обычно тихая.

"Потом" оказалось часа через три. Когда малыш заснул, Клирик осторожно выскочил наружу, приоткрыл дверь. «Японка» сидела в той же позе, все так же впотьмах. Только чихала уже на каждом втором выдохе. Но поклонилась изящно, а говорить продолжила в своей манере:

– Ты права. А я, когда не ты, глупая… У меня вообще ничего нет. Поспать негде. Одежды сухой нет. Еды нет. Настойки нет. Воду из речки пить противно. Но я ведь – это ты… А потому я здесь!

Ее била крупная дрожь. Озноб? Да и окно, в которое влезла, закрыть не догадалась. Точно глупая.

Клирик залез в один из ларей, заменивших шкафы.

– Раздевайся. Ты выше меня ростом, но достаточно молоденькая чтобы денек походить в коротком, как девочка. Сейчас ты переоденешься в сухое, и…

Клирик замолчал. Никакого внятного «и» не вырисовывалось. Выгнать в дождь это несуразное существо было совершенно невозможно. А ведь прикажи – уйдет. Ладно. Сначала переодеть. Клирик отобрал в ларе рубашку, верхнее платье, в котором сам болел, простыню, обернулся… все что держал в руках, на пол выпало.

Перед ним стояла совершенно обнаженная девушка.

– Извини… Я такая страшная, да?

Улыбается виновато. И чихает. Всем телом. Кто там писал про неповторимые движения мышц лица? Да тут все неповторимо – и спинку выгнула, а уж грудь… Захотелось прижать бедненькую к себе. Согреть… Да хоть на плечике поплакаться, раз уж ничего другого не выйдет. В этот момент открывается дверь. Входит Дэффид. В руках кружка с горячим варевом.

– Ученица твоя передала… Это кто? – не сразу увидел в темноте. Хорошо, не облился. – Дочь, нам нужно серьезно поговорить.

– Это девушка, прежде всего, – Немайн набросила на пророчицу простыню, – которая очень промокла и простудилась, вот я ее в сухое заворачиваю. А еще это моя… хм. В общем, языческая жрица. Из Аннона. Слушала мои мысли и пастве излагала. Услышала, что я крестилась – пришла. При этом простудилась, изголодалась и очень устала. Такое вот чудо болотное.

Пророчица радостно кивнула‑поклонилась. Чудом ей быть нравилось, а против болот не попрешь. Снова чихнула.

– И что ты собираешься с ней делать?

– Отогреть. Накормить. Вылечить. Дать отоспаться. Потом пристрою к делу. Удочерять не буду, ни‑ни!

– И на том спасибо. Я о чем хотел поговорить… И чуть не забыл, весело с тобой по вечерам… Многие мастера берут больше, чем одного ученика. Ты тоже могла бы взять еще. Анна, это хорошо. Я так понял, она очень многое знает и умеет, потому тебе с ней легко. Но не взяла бы ты в ученицы кого‑нибудь из сестер? На всех зятьев заезжих домов не напасешься, а так у них будет статус повыше, чем у прежних клановых ведьм.

Клирик немного подумал.

– Боюсь, как сестер ни учи, первой будет Анна. Очень хороша, – понизил голос, – местами лучше меня.

Пророчица ахнула. И чихнула. А вот дрожь прошла. Лоб холодный. Похоже, все‑таки просто продрогла. Тем лучше.

– А ты пей, – прикрикнул на нее Клирик. – Маленькими глотками. А после этого лезь в кровать, кстати, в мою… И не стоит разводить при ней секреты. По крайней мере, пока.

Дэффид хмыкнул.

– Какие тут секреты? Всем ясно – Анна будет первой в Камбрии. А то и Британии. Тебя не считаю – ты у меня наособицу. Но у нас есть и королевства поменьше. Дивед. Брихейниог. Наш клан тоже не может оставаться без ведьмы, или как это теперь будет называться. Очень правильно, что по другому. В общем, твоя ученица – хорошо, а еще и твоя сестра – отлично…

– Хорошо. Сейчас эту вот напою горячим, уложу спать – и договорим. – Клирик повернулся к пророчице: – Кстати, зачем ты лезла в окно? Есть двери.

– У дверей твои большие стоят, у которых лица взрослые.

– Взрослые?

– Ну с бородами. Да‑да, усы я тут наверху у всех видела. Но почему они бород не носят? Хотят выглядеть моложе? Стареть боятся? Так женщины же тоже стареют… А‑апчхи!

А чихает уже чуть реже. Надо, чтоб заснула, пока варево действует.

– Римский обычай.

– А, правило верхнего мира. Ну и пусть. Мне вот лично безбородые мальчики даже больше нравятся. А тебе?

– Всякие, – обтекаемо заметил Клирик, внутри которого уже ворочалась, пробуждаясь, ранняя стадия тоски по оставленному за соседней стеной сыну. – Спи.

– А кто это – Дэффид?

– Мой отец.

– Бог? Ллуд крестился?

– Нет. Человек. Хозяин заезжего дома. И я не богиня. Просто сида. Спи.

Пророчица кивнула и зажмурила глаза. Честно. Изо всех сил. Чтоб любопытный глазок сам не выглянул в щелочку. Прежде чем выйти из комнаты, Клирик не удержался и подоткнул ей одеяло. Совершенно инстинктивно.

Лорн ап Данхэм начал день обычно. Пока соседи не сказали, что сида созвала всех прочих кузнецов в трактир и что‑то им рассказывает… Стало неприятно. Хотя сам виноват. Недоуважил.

Припомнилось: с ног сбившаяся сида, что не вылезает из колесничных мастерских, каждый вечер переводит кусок Библии, каждое утро отвешивает сто поклонов в церкви, прибегает к нему домой, раскладывает свои рисунки и объясняет, объясняет, объясняет. Как рыть. Как сделать, чтобы канал не занесло: "Я посчитала уклон, смотри…" И рассказывает – что такое уклон, что такое смоченный периметр, вязкость, гидравлическая крупность. А сама смотрит своими огромными глазищами наивно так, будто Лорн должен уже знать всю эту холмовую заумь…

А он кивал и терпел. Не хотел обидеть. Зато, как уехала, додумался собрать все ее наброски в кучу да занести приемному отцу. Мол, я помозговал и решил: зачем мне шестнадцать лошадей там, где четыре справляются? Тем более что плата землекопам выйдет куда больше, чем цена двух пар рабочих лошадок вместе с кормом на всю их нелегкую жизнь.

– Мне же лучше, – подвел итог Дэффид ап Ллиувеллин, рассмотрев чертежи, – сам поставлю. Эх, хорошо будет!

Оказался прав. Вот, казалось бы, та же самая булочка, но которую речка молола да месила, а не лошадь да баба – ну почему она вкуснее? Так нет, полгорода перебежало молоть муку у Дэффида. При том что у него дороже! А уж хлебцы да печенье – и разговора нет. Дэффид греб деньгу и еще ворчал, что младшенькую свою по возвращении непременно высечет. За то, что без родительского дозволения такой секрет раззвонила. Пусть и хорошему человеку, пусть и знающему, и даже в нужной степени волшебному – да не своего клана! Опять же у родного отца и знания, и мистичности поболе. Хозяин заезжего дома – это почти волшебное существо! А ему – не гугу. Нет, пороть, пороть и только пороть! Ну да, она его объяснениями про число Рейнольдса не путала…

Если бы в сердитости Дэффида был хоть след наигрыша, Лорн бы попросту откланялся и принялся ждать, пока Дэффид прибежит с просьбой разъяснить сидовские числа и запись десятичных дробей. Но тот всерьез вознамерился задрать богине юбку – и розгами! Лорн испугался. Одно дело – принять в семью дракона. Другое – бить его молотом по хвосту. А потому пообещал сообщить важное, если почтенный Дэффид откажется от рискованного намерения.

– Это я знаю, – выслушав про знак, означающий ничто и дроби, сообщил тот. – и Эйлет, и Кейр…

– А кто научил? А ты хоть спасибо сказал?

– Сказал, и не раз. Умница она у меня. В таких вот вещах. А вот людской жизни не понимает пока. Ну да ладно, ты прав. Не буду сечь. Подзатыльником ограничусь.

Лорн похолодел. Если порка была обычным наказанием за множество мелких грешков, и даже благородный человек – при определенных условиях – мог перенести такое наказание без ущерба для чести, то подзатыльник… Наказание ребенка.

– Ты соображаешь, что творишь? – Лорн ухватил Дэффида за грудки.

Тот не двинулся.

– Отпусти, не то убью, – процедил Дэффид. – За меньшее головы срезал. А как мне приучать свою младшую дочь к жизни в обществе – не твое дело. Ясно?

И когда Лорн таки отпустил, прибавил как ни в чем не бывало:

– Тебе эля как обычно? Три кружки по очереди?

А через день после резкого разговора, когда к Лорну забежал лекарев сын с заказом на парадный шлем для Немайн, тот понял – страдал не зря. Раз уж отец заказывает Немайн дорогой подарок, вряд ли будет подзатыльники раздавать… Успокоился. Забыл, что сида может не только на отца разобидеться. Ну да не с пустыми же руками идет! Что воительница не оценит грозное, а женщина – красивое, Лорн не верил. А потому отправился в «Голову» с легким сердцем. Знал – опоздает. Но бежать‑торопиться – не стал. Несолидно. Прогулялся не торопясь, с дорогим заказом под локтем, завернутым в холстину. Никто и не скажет, что в душе любопытство и чуток огорчения. Так что к его явлению в пиршественном зале остальные мастера горна и молота уже собрались. Даже ученики и подмастерья, славные нерасторопностью, были тут все. Ни дать ни взять гильдия заседает. Неметона что‑то увлеченно вещала. Про… про пережигание угля! Заметила.

– А, присоединяйся… Я думала, тебе неинтересно. Ни меха, ни молот на водяном колесе тебе же не понравились? Ну я решила остальным рассказать. Вдруг им пригодится. Ну и про пережигание каменного угля в кокс – тоже. Теперь о главном. Все вы слышали про греческий заказ. Его может и не быть, по крайней мере, корабля пока что‑то не видно. Но если будет железа потребуется много, и вашим маленьким печам, которые скорее обедняют руду, чем плавят из нее железо, придется работать без перерыва несколько месяцев. Но есть и более быстрый путь!

Тут ее прервал голос из‑за стойки. Дэффид. В каждой руке по кружке с пенной шапкой.

– Кстати о коксе! Я тут попробовал через него пиво фильтровать. Угощаю смельчаков!

Лорн оказался первым из отважных – и до поры единственным. Подумал: если кокс жарче горит, так. может, и пиво чистит лучше древесного угля? Пена над кружкой выглядела обычно. Запах тоже остался каким был. Оставалось отхлебнуть. Оценивающе пополоскать во рту под нетерпеливыми взглядами. Проглотить.

– Вот так, леди сида, – объявил Лорн, – я беру из твоих штучек только то, что мне годится. Новые меха и уголь подошли. Речное колесо – нет. Могу объяснить почему. Я не портач, как эти все. Я не хочу прославиться как человек, который сделал тысячу паршивых мечей за то время, пока другой создал один, но великолепный. Я не стремлюсь стать самым богатым или влиятельным мастером в городе. Я не хочу делать вещи быстрее или дешевле всех. Мне довольно того, что я самый искусный, а моя работа – лучшая. И именно поэтому на привод мехов мне хватит двух пар лошадей. А вот пиво… Пиво удалось. Уже ради этого стоило возиться с пережиганием угля. И про плавку я послушаю, если не возразишь, – вдруг она даст не больше металла, а лучший?

– А это как сказать…

И начался разговор про дело. Лорн в который раз подивился сидовской манере все рисовать в подобиях. Можно же и словами объяснить… Впрочем, слова требовались все равно, и немало. Новая печь – длинная, с подкачкой воздуха мехами – понравилась. Идея подогреть воздух уже перед поступлением в печь – тоже. Чем выше температура, тем больше железа выйдет из руды. А руда в Диведе дорожает с каждым годом, и как ни бравируй, а сэкономить на сырье хочется. Уголь – уже раз пережженный в кокс – закладывается внутрь равномерно, по всей длине, и так же равномерно, по всей длине расставляются тигли с рудой. Вся операция проделывается в холодной печи, без суеты и спешки – что хорошо. Собственно, на этом можно было остановиться и перейти к вещам практическим – как длинную печь устроить да каких она выйдет размеров. Но сиду несло дальше.

Зачем‑то придумала в тигли с рудой добавить уголь и горьких кругляков, которые она обозвала «доломитом». В результате должен был получиться некий чугун. Что‑то вроде шлака, выбиваемого из крицы, только лучше. Потом следовало прокаливание повторить. Еще раз. И еще раз. И, если надо, еще. Пока не получится сталь. Опять новое слово! Лорн пока молчал. Глупые вопросы нашлось кому задавать. Немайн отвечала.

– В печи будет очень жарко, железо будет плавиться как медь или свинец, – объясняла она, – и сплавится с углем. С чистым, с коксом.

Огонь очищает. Это Лорн знал и сам.

– Станет хрупким и нековким. Зато очень твердым. Это я и называю – чугун. Если из него выбить шлаки, которые скопятся внизу, а крицы заложить в формы, то уже на второй плавке получим что‑то вполне приличное – не оружие, но толстые противни, пращные пули, оголовья кувалд. С каждой новой плавкой воздух и огонь будут уносить немного угля из чугуна – можно сказать, что он будет выгорать. Рано или поздно мы получим сталь – упругую и твердую. В самый раз для оружия. Ну а если еще продолжить, то вернемся к обычному железу, мягкому и ковкому. И выйдет его из руды раза в два больше, чем обычно.

– На угле не разоримся? – спросил кто‑то.

– Угля в округе много, – заметил Лорн, – так что немного уголек‑то подорожает. Зато углекопов да углежогов, чую, станет побольше. Опять же на кувалды и одной плавки хватит. Нужно попробовать. Каких размеров будет печь?

Услышал и понял – разориться доведется на постройке.

Так и сказал.

– Ничего страшного, – утешила Немайн. – Постройка – самое дешевое из всего. Кирпич тут местный. А стен ставить не будем. Отроем ровик, обложим кирпичом дно и стены – дорого ли? Вот свод придется строить, это да. И меха большие.

– Свои деньги вложишь? – спросил Лорн. – Мне любопытно, я участвую. Но в одиночку такое не потяну.

Подумал: а заодно и рискну поменьше.

– Строить печь может только член гильдии, – напомнили ему, – а Немайн…

– А я за городом строить буду и даже за предместьем, – огорошила сида. – И подмастерьев себе, если нужно, найду. Но хотела бы иметь в доле солидных, уважаемых людей, опытных в кузнечном ремесле. Опять же, если из Африки и не приплывут – тут своя война на носу. Оружие понадобится. И работа найдется как тысяче грубых поделок, так и десятку шедевров…

Лорн вздохнул. Войны не хотелось. Но деваться некуда. От всей Британии остался крайний западный угол. Дивед пока оставался в стороне от саксонских нашествий, но долго это продолжаться не могло. Сколько лет понадобится тем же Хвикке, чтобы опустошить и заменить собой немногие валлийские королевства, еще существующие к востоку от Диведа? Лет пятьдесят? Неметона пришла вовремя – но войны не хотелось. И пусть он, Лорн ап Данхэм, будет решать судьбу своего народа не с мечом и копьем, а с молотом за наковальней – все равно участь тех, кто в последний раз попытается скинуть варваров в море достанется ему и его поколению. И частичное решение, как при Артуре и Кадуаллоне, – не изгнать, а на время остановить – на этот раз не спасает. Теперь земель под саксами больше, и лучших. Теперь время служит им.

И вот началось. Как Неметона околдовала мерсийцев, он не знал. Похоже, ради этого ей и пришлось поколотить Гвина. Бей своих, чтобы чужие боялись, – так? Но старый лис Пенда поверил в ее силу и под старость снова ставит на валлийскую квадригу. Это означает, что пойдет война не бриттов против саксов, а бриттов и саксов против других саксов. Самых злых. При должной ловкости это шанс. И сыграть его нужно так, чтобы внукам не пришлось выбирать между смертью, рабством и изгнанием. Хотя, если больше всех выиграет Пенда, будет выбор между рабством или превращением в саксов…

О делах проговорили до обеда. Для работы день пропал – но Лорн о том не жалел. Зато улучил момент прошептать в длинное ушко:

– А шлем готов.

– Какой шлем?

Удивила. Это как – какой шлем?

– Парадный. Ну заказывала же через отца… За три золотых! Деньги еще вперед передала…

– Не заказывала. – Голова повернулась к стойке, за которой Дэффид невозмутимо беседует с очередным правильным человеком с холмов – какой‑то клан уже успел прислать лучших людей на Совет Мудрых, который и будет решать вопрос о войне окончательно. Лучших людей – значит, вождя, выборного судью (король рассуживает только межклановые дела), хранителя памяти – филида, хранителя общинных сумм, который очень рад, что смог эти суммы везти по неспокойным дорогам в виде расписок сиды под передаточную запись, легата – так по старой памяти назывался начальник ополчения клана – и колдуна. Или ведьму. С хозяином, похоже, общается казначей. Судя по тому, что достал пачку пергаментных листков и взамен получил несколько золотых кружочков. Наверняка чуть меньше, чем некогда внес. Плата за хранение! Честная штука. И почему еще пару месяцев назад правильным казался рост? Бесовщина какая‑то! Тогда, а не сейчас.

– Значит, сам заказал. Взгляни! – И сдернул полотно.

Сида аж зажмурилась – так ей работа показалась. А может, и солнечный зайчик в глаз попал.

– Хорош. Загляденье! Как буду в город с армией въезжать, непременно надену. А Дэффид что – вот лично зашел и попросил мне парадный шлем сделать? Или здесь, под пиво?

– Нет, прислал амвросиевого отпрыска. Тот еще все уверял, что обязательно с личиной нужно.

Неметона улыбнулась. И одновременно брови сдвинула. Думает, значит.

– Это он зря. У парадного шлема лицо тем более должно быть открыто. И уши.

– Я так и понял. Честно говоря, я делал вещь скорее красивую, чем надежную. А потому сделал простой четырехдольный шлем. Вместо забрала и назатыльника кольчужная бармица, ее можно снять. Поверху – продольный гребень, как у полководца. Остальное – работа, да двадцатилетнее железо, да чеканка. Но ведь стоит той работы?

– И тех золотых. Стоит. Стоит, Лорн. Я была не права… Прав ты, нельзя твое время тратить на проковку болванок! Но речка сильнее двух лошадей, и от нее можно привести тяжелый молот, который никакому работнику не поднять. Это же инструмент, пойми. А гнать вал или создавать красоту – твой выбор. Когда у нас получится хорошая сталь, сделать мне новый меч я попрошу именно тебя.

Лорн задохнулся от гордости. Его работу признала та, что создала Эскалибур! Да, на новый меч пойдет металл, плавленый по ее указке. Но работа будет его. Потом Лорн кое‑что вспомнил. Стало грустно – от предложенной чести следовало отказаться.

– У меня нет закладки на пятьдесят лет, – признался он, – мне и самому пятидесяти еще нет. И я еще пожить хочу. А такой меч нужно закалить в крови мастера. Почти во всей.

– Сколько нужно крови?

– Литры четыре. Но обычно выпускают больше. Выживают, создав последний шедевр, немногие.

Сида задумалась. Ненадолго.

– Я выкуплю у одного из старых мастеров пятидесятилетнее железо. Потом мы переплавим его в тигле с хрупкой сталью второй или третьей плавки. Получится хорошая сталь. А кровь… Одну литру дам я. Вторую – ты.

– Третью – я, – вступила ученица, тенью следовавшая за сидой, и досель не встревавшая в разговоры. – Кровь лучшей ведьмы… или уже не ведьмы… Но все равно ведь подойдет?

– А четвертую я, – сказала с лестницы аннонская пророчица, завернутая в простынь на голое тело, и чихнула. – Моя тоже подойдет. Ведь я – это ты. И если надо – бери всю. А для чего тебе кровь?

– А почему ты ходишь тут неодетой? Ты – это я или кто? Изволь соответствовать!

– Так я и хочу… Но вся моя одежда куда‑то пропала, а твои сестры только хихикают. Они тоже не богини, а только сиды?

Неметона закрыла лицо руками. Не помогло – смех прорвался наружу, сотряс и опрокинул, – хорошо, вовремя табурет нащупала, на него и плюхнулась.

– Пошли, горе луковое, подберу тебе что‑нибудь из своего. То, что было на тебе вчера, это уже не одежда, а лохмотья.

– Спасибо… Луковое – это потому что я камбрийка, ясно. А почему горе?

– Это потому, что я с тобой наплачусь… И луковое – потому же.

– Мне очень жаль, если так. Но пока‑то ты смеешься?

– Угу. Тогда будешь просто Луковка. Пойдет?

– Луковка? Нионин? Это мужское имя, надо чуть поменять… Я укорочу. Нион. Нион Вахан! Это у меня прозвище такое. Пусть меня так и зовут теперь.

Маленькая – значит луковка. Или незрелая.

– А волосы мне тоже нужно отрезать, как у тебя?

– Совсем не обязательно… Слушай, Луковка, ты вышивать умеешь?

– Да.

– Тогда, как мы тебя нарядим, помоги мне – собери в комнату все, что для этого нужно…

Снова возня. Докучливая – с пророчицей. Радостная – с Володенькой. После обеда – на репу уже смотреть не хотелось – Клирик решил сдержать данное себе на холме обещание. Сел‑таки вышивать. Украшать парадную форму перед парадом.

Что оказалось довольно несложно. Вычертить прямые линии углем – границы фигуры и места, куда будет входить игла, чтобы зацепить нить на основу. Все остальное с сидовским зрением и мелкой моторикой труда не составило. Поначалу шло медленно. Потом – все скорее и скорее. Работать было легко и весело, и малыш, кажется, стал кричать пореже. А к вечеру дело было сделано.

Пелерина обзавелась рисунком. Даже двумя одинаковыми – на обеих полах. Простенькими, без изысков. По сути, это была работа вышивального робота с элементарной программой. Но Клирик остался доволен.

А вечером, на семейных посиделках – маленький тоже участвовал и даже немного посерьезнел, когда глава семейства начал отчитывать дочерей, – выяснилось – в ученицы к сиде сестры не рвутся. Ну Тулле незачем. А остальные…

– Сестрой быть уютнее, – высказалась Эйлет, – как маленького от титьки отнимешь, перебирайся снова ко мне. Одной скучно.

– Я в своем деле хороша, – сообщила Гвен, – и оно мне нравится. Другим я заниматься не хочу. Ни войной, ни землей, ни зельями вонючими. Мое место – хорошая кухня с десятком поваров. На твоем месте, пап, я бы женихов мне поискала в заезжих домах – Гвинеда, да Поуиса, да Гвента. Вот бы мне и вышло счастье.

– Я маленькая. Мне рано учиться, – заявила Сиан, – я играть хочу.

И только Эйра четко спросила:

– Когда начнем?

– Сегодня же. Переселяйся к Анне. И отучайся слушать отца.

– Что? – У Дэффида брови встали домиком, кулак приготовился по столу грохнуть.

– А то. Вассал моего вассала не мой вассал. Она теперь моя ученица, на три года. И я ей, как и Анне, отец, мать – прости, Глэдис, – и все остальное начальство! И она мне не старшая сестра, а ученица! Ну или забирай дочь обратно…

– Что скажешь, Эйра? – поинтересовалась Глэдис. – Пока не поздно…

– Я, в отличие от сестричек, ХОЧУ быть ведьмой, – объявила Эйра. – И замуж за принца хочу, и на колеснице ездить с такущим копьем, и зелья варить – да‑да, Гвен, вонючие‑превонючие. Но на арфе мне играть будет можно?

– Можно, – отрезал Клирик. – Если хочешь, так и уговоримся – каждый день по часу. Кроме походов. Кстати о походах – завтра со мной и Анной на колеснице поедешь. Будем блюсти римский обычай.

– Какой?

– Ну мы будем торжествовать, а ты нам гадости говорить. Чтобы, перепыжившись, не лопнули от гонора…

С первым заданием новая ученица сиды справилась отлично. Не спасли ни радостные клики горожан, ни звон церковного колокола – по русским понятиям, тусклый и безыскусный. А языкастое чудовище пришлось сразу, перед королем, народом и иноземными послами провозгласить своей новой ученицей.

Войско распустили, и на глаза немедленно явился Тристан. Разобиженный.

– А я тебе не ученик? В поход не взяла, на колеснице не прокатила. Норманны вчера на порог не пустили…

– Эйра меня обзывать должна была, дразнилки рассказывать на ухо. Сам пойми – девчоночья работенка. А еще приходи на ипподром. Там я тебя из баллисты стрелять научу.

Это сразу перевесило обиду. Тристан засиял.

– И еще. По закону ты леди Немайн пока не ученик. А потому на официальных делах пока ее сопровождать не можешь. Уговаривай родителей, – прибавила Анна.

– А я думал, ты за шлем обиделась. Лорн, он по своему все сделал, я иначе говорил.

– Так получилось даже лучше… Мастер есть мастер. Кстати, а почему Дэффид послал за шлемом тебя, а не одну из моих сестричек? И не Кейра?

– Это потому, Учитель, что послал меня за шлемом вовсе не Дэффид. А сам король!

Вот, значит, как. Интересно. Значит, Гулидиену и правда очень нужен был этот парад и эта пыль в глаза. Шлем отдавать обратно не хотелось. А принять чужое оружие… Впрочем, король все еще должен десять золотых за найм рабочих. Теперь будет должен семь.

Сразу после парада начался пир. Погода не подвела, в небесной канцелярии взглянули на потуги Гулидиена благосклонно, немногие пробегавшие над торжественно гарцевавшим войском тучи разошлись в белизне яркого неба, как само войско – в ликующей толпе. Потому столы вынесли на улицы. Сиду, конечно, попросили за королевский. Слева сам король, справа – принц Рис. Золотая рыба, алое мясо… А сиде уже и овсянка счастьем кажется! Но и овсянку нельзя. Зато можно соленья. Соли в Диведе много… И можно немножко пива. Проклятая инструкция. Если б не знать, что от несоблюдения режима питания будет такое…

А ведь завтра – праздник Мабона, в Ирландии именуемого Энгусом. Бога Солнца и мужской силы. Снова большая обжорка… Клирик с тоской представлял, как жует зелень, когда все кругом набивают желудки действительно вкусными вещами. Одно радовало – по чужим домам в день Мабона ходить было не принято. Защита пропадает. Так что в трактире будет пусто. Семейный день. Отдохнуть, поговорить…

Потому король и начал пир около полудня. Чтобы успеть до наступления праздника бирюков.

Саксы за столом, против ожидания, вели себя очень воспитанно. Даже ели ложкой и ножом. До вилок у них, конечно, не дошло пока… Граф Окта ловко поддерживал разговор ни о чем да хвалил диведское войско – за те десять дней, что он в Кер‑Мирддине с королем обговорил все что только возможно, и теперь ему остается только ждать, пока соберутся верхушки всех кланов западной половины Южной Камбрии. Одиннадцать валлийских да двенадцатый ирландский, королевский. От каждого прибудут человек по пяти – семи. Всего около семидесяти. Заседать примутся неторопливо, этак с месяцок провозятся. И все это время Дэффиду их кормить, поить, обеспечивать жильем. Бесплатно. Сплошное разорение.

Король расспрашивал про мангонель, граф Окта интересовался колесницей – и оба получали ответы туманные и нечеткие. Небо темнело, мир вокруг наполнялся красками. Собеседники наконец достаточно захмелели, чтобы продолжить разговоры между собой, не обращая внимания на скучающую Немайн.

Клирик тихонько отодвинул стул, встал, намереваясь уйти способом вероятного противника. Но мир вдруг поплыл перед глазами, краски вымылись. В уши хлынула ватная тишина. Сердце сдавило, как в кулаке – до брызг, до пронзительной боли. Клирик попытался крикнуть – и не смог толком вдохнуть, густой воздух не шел в легкие. Вокруг суетились. Полупрозрачные тени. Король. Дэффид. Мэтр Амвросий. Хороший врач, но решится ли хоть на что‑то с организмом нечелевека? Воздуха в груди не оставалось, но легкие чуть‑чуть расширились. Понемногу возвращались звуки – неправильные, непривычные, словно каждое слово било в барабан. Глаза слипались.

– Пульс четкий, – голос Брианы, – но медленный очень. Раза в два медленнее обычного. Яд?

Что бы это значило? Клирик вспомнил одну из глав руководства – но этого просто не могло быть! Он же делал все правильно… Но если это не то, о чем было сказано в руководстве, то что угодно. Разнообразные болезни, косившие людей в Средние века и раньше, описаны плохо – а встречаются в наше время еще реже. К большинству из них у людей попросту выработался иммунитет. К этому шло даже с чумой. Кроме того, сида не человек. И если местные микроорганизмы пробили ее иммунную систему… Об этом и думать не хотелось.

– Не яд. – Даже не шепот. Но Бриана как будто умеет читать по губам. – Болезнь. Меня – вон из города. Под крышу. Немного еды, воды. Кто заболеет – так же. Если многие – покинуть город, но недалеко. Карантин, посты, желтый флаг…

Торопился, боясь потерять сознание. Которое не уходило. Сердце заполнила боль, голову кружил безумный страх смерти, который только и положен полубессмертному существу. Сверху переговаривались.

– Яд. Наверняка. – Мэтр Амвросий.

– Зачем желтый флаг? – Король.

– Желтый – цвет предательства, кажется… – Гваллен.

– Или замена золотого.

– Если яд, понятно…

– Под крышу сказала…

– К нам. – Бриана.

– Имя назвала?

– Сказала – Карантин. Римлянин? Причем тут римляне?

– А ведь уже вечер! – Анна. – Наступил день Мабона… Твари прожорливые, да вы ж ее убили! И не к врачу – в церковь! Быстрее, быстрее…

Небо заливало тьмой. Это было неправильно! Ведь так старался, инструкцию соблюдал до буквы… Но похоже, началось то, из‑за чего он так тщательно ее и соблюдал. Или нет?

Свет померк. Понемногу уходили звуки… И все‑таки Клирик сумел выдавить из себя членораздельные слова.

– Анна.

– Наставница?

– Пойдет кровь – хорошо. Выживу. Нет – плохо. Умру – сжечь. Не подходя.

– Я прослежу.

Звуки ушли. Потом ушло и осязание. Осталась только боль. Уже не связанная с сердцем, радужная, переливчатая, разная…

Скамью с задних рядов подтащили ближе к алтарю, чтобы получилось почетнее. Анна затаила дыхание, ожидая, что наставница встанет – священные своды прекратят влияние Мабона и сида оживет. Но воздух вырвался из легких раз, и другой, и третий – а Немайн продолжала молча лежать. Глаза открыты, только помаргивают изредка, уши ворочаются, будто прислушиваются к нездешнему.

– Яд – это подло, – заметил оказавшийся за плечом Эгиль. – Узнаю кто – убью. Если окажется бог – убью бога.

– Как? – У Анны опустились руки. Казалось, из жизни вместе с наставницей уходит цвет… Можно вернуться к мужу, можно снова стать обычной главной ведьмой клана. Безо всяких конкуренток… А толку? Все это было в прошлом, было, прошло, отрезано петушиной кровью. А того, что должно стать, и не оказалось. Не окажется, если Немайн сейчас уйдет.

– Из камнемета. Я сделаю. Оружие богини…

– Оружие христианки, – преосвященный Дионисий был мрачен. – Она отходит?

– Не знаю. Она успела сказать, что может выжить. Но до следующего вечера ей лучше быть здесь…

– Здесь‑то на нее никто не покусится.

Вот и все мечты о кардинальской шапке. А так все шло хорошо! Язычники‑саксы были от августы в восторге. Можно было надеяться через нее зацепить самого упрямого язычника на острове – короля Пенду. И получить уже не епархию – диоцез. Но…

– Я не знаю, кто это сделал, но он должен быть пойман и наказан, – объявил епископ. – И если это христианин, я его немедленно отлучу. Пусть даже заочная формула интердикта и не будет включать имя.

Анна горько усмехнулась.

– Я отдал распоряжения замкнуть ворота и опросить стражу – кто выходил за последнее время, – объявил сэр Эдгар. – Больше я сделать ничего не могу. Если отравитель внутри стен, пусть в них и останется.

Поодаль событие обсуждали мерсийцы. Оно им очень не нравилось. Кельтская богиня была союзником. Не зависящим от благоволения совета кланов или еще каких обстоятельств. Армия в себе. Она явно приняла сторону партии войны – с доводами посла Окты согласилась, на параде блистала воинским рвением. И что теперь? Да рискнут ли сонные диведцы вступить в войну с вдесятеро крупнейшим государством без ее поддержки? Оставалось обсуждать, кто из врагов мог так крупно подгадить. Ну и рекомендовать королю Гулидиену буде Немхэйн выживет, пылинки с нее сдувать…

Растерянная Эйра, только ставшая ученицей. Тристан, который не ученик – и не растерян. Стоит рядом с викингами, обсуждает планы мести. Мулинет он не разучил полностью, но все удары нарисованы. Это техника Учителя. Она пригодится.

Принц Рис нехорошо зыркает на саксов, шепчет на ухо королю. Подозревает. Если Окта узнал о настоящей позиции Немайн в отношении войны, мог и устранить. У Гулидиена сжимаются кулаки. Вот тебе и два зайца, вот тебе и бегут в одно место. Не бегут, а идут. Все планы на счастье, на славу, на добрую память. "Король, при котором сиду отравили" – вот так его и запомнят…

Глэдис спиной чувствовала, как позади накапливается семейство. Первой прижалась к матери Эйра. Потом прибежали Кейр, Дэффид, Эйлет. Стойка оказалась на Тулле… Маленькую Сиан и занятую Гвен не взяли. Ну почему на пир от семейства отправили ее? Ну почему она не следила за одной из своих девочек? И следила бы, будь на месте Немайн, скажем, Эйлет?

Дэффид сжал руку жены. Как будто сейчас лежала, отравленная, и чуть дышала родная дочь, а не приемная. И верно – родная, хотя и вовсе не человек. Вот так, сверху вниз, это было особенно заметно. Широкий и высокий лоб, чуть нависший над глазами, задранный пик носа, широковатые, низкие скулы… И серые глаза, упершиеся в роспись на потолке, бессмысленно, но упрямо. Но кто бы Немайн ни была, она крепко цеплялась за жизнь, а вместе с ней – за неодолимую силу древних традиций, которые словно и были воплощены с ней самой. Ведь, право, только нос показала – и вдруг выяснилось, что клан Вилис‑Кэдманов, не имеющий право претендовать на трон, не только силен, но почтенен, а сам Дэффид едва не поважнее короля! А главное – она его дочь. Которая принесла ему первого внука! Приемного. Да какая дочь, такой и внук, и права она, а то, случись что, и такого не будет. А так вырастет человечек, станет носить ее имя. И имя Дэффида чуть позади. Оба их имени, вместе.

– Лечить леди Немайн можно и здесь, – заключил мэтр Амвросий, – но ей же нечем дышать! Все вон отсюда! Анна, Бриана, останьтесь. А, владыка Дионисий, вы тоже можете остаться.

– И я! – раздался голос. Девушка. Платье по‑детски коротко. Женщины узнали сразу – с плеча Немайн. Невелик у нее гардероб, все по пальцам считано да давно знакомо. – Я тут нужна!

– Это еще зачем? – сурово спросил врач.

– Я – это она, – отрезала девица и, подойдя к больной, села на пол рядом с ней. – Я – это она. А значит, я должна быть здесь. – Голос у нее вдруг переменился, стал высоким и властным. – А вы ступайте и берегите моего сына. Как зеницу ока.

Немного подумала и прибавила:

– Как кривой – зеницу последнего ока. Ясно вам?

Глава 9

САМАЙН

Дромон по гречески – «гонщик». Быстрый корабль. Очень быстрый. Самый быстрый в мире. Но тот дромон, что вползал в устье реки Туи днем двадцать второго сентября 1399 года от основания города, явно вознамерился опровергнуть название и репутацию. Он еле полз. Ветер дул ему в спину – и почти ничем не помогал. Вместо гордой мачты торчал обломок, к которому моряки исхитрились присоединить рей и треугольный парус. Весел осталось мало, не больше четверти от полного набора. За борт непрерывно выплескивали воду. Ведро за ведром.

Несмотря на тяжелый поход, настроение на борту царило отличное. Все живы, берег, и дружественный берег, больше того – тот, к которому стремились, – вот он. Только что с юркой кожаной лодки на борт поднялся местный лоцман, деловито сунул в кошель предложенную монету.

– А вы осели, – сообщил безразлично, – так что придется чуток попетлять. Глубина у нас тут того… Извилистая. Но завтра вечером будем в столице. Если не изволите задержаться.

Он говорил на дурной смеси латыни и греческого, добавляя в нее общеморяцкие словечки и жесты. Но и очевидный смысл, и столь же очевидную шутку все поняли. Кому придет в голову задерживаться, когда доски обшивки разошлись – еще в проклятом Бискайском заливе. Свежую воду и провизию корабль, конечно, возьмет – на тот самый день пути – прямо с лодок, которые уже отчаливают с пологого восточного берега. На крутом западном, возвышается холм, который местные жители всегда почитали за убежище старинного демона. Ходят слухи, что тот иногда губит корабли, нагоняя страх на команды и заставляя их выбрасываться на пологий восточный берег. В старые времена, когда чудовище почитали как божество, народ вдоль берегов реки жил убийствами и грабежом «законной» добычи, выброшенной морем и демоном. Но последние годы нравы изменились. Теперь потерпевший крушение купец мог рассчитывать на спасение и починку в обмен на треть груза. В противном случае корабль так и оставался гнить на отмели.

– Нет вознаграждения, нет и труда, – так объяснила жена местного властителя особо жадному купчине. И напомнила, какой прием его бы ждал еще несколько лет назад.

Михаил Сикамб вздрогнул, припомнив вдруг, что в августе – сентябре чудовище, бриттская Сцилла, просыпается и особенно опасно. Рука поднялась для крестного знамения… да так и застыла.

Возле холма, за полуразобранным частоколом, являющим знакомое – слишком, увы, знакомое – зрелище заброшенного военного лагеря, стояла осадная машина. Очевидно сломанная, очевидно покосившаяся – но до чего же большая.

– Локтей двадцать пять, – оценил ее размеры его новый спутник, Эмилий из Тапса. Точнее, тот, кто велел называть себя Эмилием из Тапса, позабыв все иные имена. Тихий гром Бизацены…

Незаметный чиновник судебного ведомства, вхожий, впрочем, к экзарху, вдруг впал в опалу и ради прожития согласился принять место приказчика у далеких северных полуварваров… Такова легенда. Истина же… Центенарий. Офицер имперской разведки, верный теперь только экзарху Григорию. Чиновнику легко изобразить чиновника, и потому легенда идеальна. А еще – непосредственный куратор Михаила. И многих других агентов. Недаром на дромоне множество переселенцев. Ради чего пришлось пожертвовать метательными машинами и – даже! – частью абордажной команды. Так или иначе, население Кер‑Мирддина вскоре должно умножиться почти на сорок человек – беженцев из Египта, не пожелавших затормозить в Карфагене и остаться там нищими. Беженцев, добежавших аж до Оловянных островов. Заполучив по пути за свою боязливость немного подъемных, отчеканенных отнюдь не из олова.

– Надо бы пристать.

Капитан помнил инструкцию – к купцам прислушиваться. Но…

– Мы еле держимся на плаву, – заявил он. – Если угодно прогуляться на берег – вокруг полно лодок. Но ждать не будем.

Сикамб оглянулся. Его приказчик изображал полнейшее безразличие ко всему.

– Вас просили проявить к нам внимание. – Михаил вздохнул, ибо в глубине души был согласен с капитаном, а не с коллегой навыворот: шпионо‑торговцем, не торговце‑шпионом. – Напомнить кто?

Капитан выругался. Потом попробовал зайти с другой стороны.

– Это может быть ловушка. Жители побережий иногда заманивают корабли…

– Жителей этого побережья вы знаете хорошо. Этим они не промышляют года три.

– Будь по вашему… Лоцман уверяет, что тут есть хорошее место, где мы можем бросить якорь, не сев на мель.

Причина чудесной предупредительности лоцмана выяснилась быстро. На берегу выбирающихся из лодки африканцев – а прогуляться пожелали многие, в том числе два офицера с дромона и сопровождающий переселенцев священник – уже ждал плен. Дружественный, но алчный.

– Благородные чужестранцы интересуются? – раздался веселый голос. – Я так и знал!

Он говорил на смеси плохонькой, но не особо вульгарной латыни и койне, языка средиземноморских портов.

– А я могу многое рассказать. Я один догадался! Можно продавать на корабли сладкую воду, можно продавать свежий хлеб и добрый эль, и мясо только с огня – но все это требует затрат. А у меня ни кола ни двора, зато уйма соображения, и вот я подумал: а почему бы не продать историю. Я не могу запретить вам самим осмотреть великую машину низвергнувшую языческого бога. Но за восьмую долю серебряной монеты я расскажу вам историю очевидца… Ах да, медь я беру тоже!

– Хорошо, мы заплатим, – встрял Эмилий.

– Вам какую – покрасивее, пострашнее, поинтереснее? Я не бард, но байки рассказывать люблю.

– Поправдивее, да поскучнее.

– Можно и так, деньги‑то ваши. Ну так слушайте… Работал я над этой машиной на принеси‑подай. Но видел многое. Вон тут бревно видите? Это лапа. Она была привязана к раме. И метала камни. Много‑много людей трудилось и фэйри. Те все молиться за них просили, чтобы Господь души им даровал… Метали землю и камни – Немайн и здешний правитель, принц Рис. Вон в ту дыру. Орало оттуда. Страшно так. Но прекратило. Тогда великолепная взошла наверх и окончательно изгнала нечисть молитвой.

Греки переглянулись. «Великолепная». Титул первого класса, но не императорский.

– И сама очень сердилась, и хотела забрать обе машины с собой в город, но ее убедили не делать этого, – продолжал проводник. – Тогда она велела вырвать железные крюки и отвязать все веревки, и машины распались. Крюки и веревки она увезла с собой. Крюки были вот тут.

И показал дырку в торце лапы.

– Ты говоришь о двух машинах. А где вторая?

– А вот видите домик? Его из второй машины собрали. Наш клан решил последить, не вернется ли нечисть снова. А потому поселить смотрителя. Ну и проверить заодно, придется ли овцам и козам по вкусу трава с Гвиновой цитадели… Мы, Вилис‑Тармоны, люди предприимчивые. Все‑таки произошли от Брута из Трои! Лучше, конечно, подошел бы священник или монах, да и часовенку над местом победы над злом поставить бы надобно. Но сейчас в Диведе плохо с монахами…

Проводник горестно вздохнул. Предложил осмотреть пещеру – разрушенное логово Гвина ап Ллуда.

Офицеры обсуждали увиденное.

– Странная машина, – заметил комес баллистариев. – Даже если веревки сняты, непонятно, где крепились мотки. Оси вращения нет, высокая балка явно ограничитель. Очень хлипкий. Может, просто пугали?

– Бритт уверяет, что осаждающие победили, – заметил Эмилий. – Кроме того, снаряды метали в пещеру, которую мы идем смотреть. Да, чудовище – моряцкие сказки‑пугалки?

– Не байки, – отрезал Михаил. – Я сам в молодости слыхал вопль. По счастью, наш кормчий удержал руль, на мель не сели. Половина экипажа наложила в штаны – а кто был без штанов, те прямо на палубу. Ох и драили потом…

– Эта машина действует, – тихо проговорил священник.

– Святой отец, ну что вы понимаете в осадных машинах! – воскликнул баллистарий.

– Достаточно, сын мой, я видел их в действии. Почти такие же, только поменьше. Такими камнеметами авары снесли Длинные стены, когда штурмовали Константинополь. Спасла город только Богородица…

На вершине было ветрено, тихо. Скалы торчали как иглы тернового венца. Жерло пещеры оказалось закрыто деревянным щитом с врубленным проходом. Внутри земля, редкие камни. Большие камни. Человеку не поднять.

– Многие говорят, остатки одежки попадались, – продолжал проводник. – И я так говорил, пока последний кусок не продал.

– Ну и дурак. Мог бы и сам кусочков дерюги нарезать, да в земле измазать… А еще хорошую одежку запачкать слегка и продать втридорога. А на деле это была не одежда?

Разведчик улыбался. Михаил не понял, зачем он искушает бритта на ложь и мошенничество, решил спросить позже. Вдруг ответит.

– Нет, это куски мешков были. Землю ведь без мешка не забросишь. Рассыплется. Внизу, наверное, еще остались – да копать глубоко. Опять же, там и настоящее что может попасться. Нехорошее.

– Такой снаряд нельзя метнуть из катапульты, – осмотрев камень, объявил баллистарий. – Их, наверное, просто руками сюда натаскали. Когда прибили чудище.

Центенарий улыбался. Но купец научился читать лицо своего начальника. Тому явно хотелось закусить губу до крови. Разговор затих, и римляне, думая о своем, повернули к лодке – как раз вовремя, чтобы увидеть, как кучка ирландцев вытаскивает на берег кораблик, обшитый кожей. Почти такой же, как в "Записках о галльской войне" Цезаря. Говорливый валлиец немедленно направился к новым гостям. Михаил расслышал:

– О, я могу поведать вам многое! Я остался здесь ради того, чтобы заработать честный хлеб добрым трудом, который лучше выполнил бы филид, – но у нас в Камбрии их осталось немного. Потому приходится мне. Если желаете, можете совершенно бесплатно осмотреть машину богини Неметоны, решившую исход битвы трех богов! Вторую, построенную великим героем принцем Рисом, мы разобрали. Но за восьмую долю серебряной монеты я расскажу вам историю очевидца… Ах да, медь я беру тоже. Если угодно – в домике у меня есть обрывки одежды убитых фэйри, самих‑то их похоронили, а несколько вещичек я из‑под камней откопал. Могу продать.

Улыбка на лице центенария на мгновение стала искренней. Сработало.

В крохотной каюте, впрочем, она погасла мгновенно.

– Подыграть мне не мог? – тихо проворчал разведчик‑купец. – Ты, конечно, ничего не понимал, но помочь‑то мог?

– Забыл, – повинился купец‑разведчик. – О перспективах задумался. О торговых. Очень уж славно получается, если устье Туи будет безопасным и в августе. Лишний месяц торговли – это хорошо. Глядишь, в Кер‑Мирддине станет больше товара.

– Его у тебя и так немало. Если они в состоянии сделать что обещали в письме.

– Ну я ведь купец. Мне сколько ни дай – все мало. Скажи, зачем это все с поддельной одеждой?

– Не веришь, что я решил дать человеку приработок? И прав. Все просто – вслед за нами появятся другие, и я хочу, чтобы они получили больше баек и меньше правды. Это всегда хорошо.

– Священник прав? Это аварская машина?

– Эта машина похожа на аварские.

Псевдо‑Эмилий замолчал. Вспоминал схемы, которые в него давно, лет пятнадцать назад вбивал тогдашний куратор северо‑западного направления. Подчиненному это знать незачем, недотепе‑проводнику тем более напоминать не стоило: у машины не было крепления под мускульный привод, простой и мощный – если к машине есть сотни славян‑союзников, чтобы дружно дернуть за веревки. Зато была система взвода, как в катапульте. Неясно, что за сила метала снаряды, но то, что монстр не был ни чисто греческим, ни чисто аварским по происхождению, стало ясно. Помесь. Мул. Если римский онагр взять за осла, а аварский камнемет – за кобылу. И это наводило на мысли. Неприятные, а главное – преждевременные. Сначала нужно добраться до места, определиться с заказом, развернуть сеть, собрать информацию. И уж потом изобретать версии.

К причалу подошли ближе к вечеру. И тут же заметили странность – над одной из угловых башен вился желтый вымпел. Что это значило – никто и предположить не смог. И не рискнул, не желая попасть под перун капитанского гнева – тот глядел грозовой тучей. Собственно, прекрасно знал зачем и безошибочно догадывался, кто сопровождает купца. И рад был, что больше ни один капитан не рискнул бы идти океаном на осень глядя, а то еще неизвестно, который дромон входил бы в устье Туи. А у него не было выбора. Или поход в стиле Помпея Великого, на осторожное "Не совался бы ты в бурю. Потонешь." ляпнувшего достойное мрамора: "Плыть нужно. Жить – необязательно". Или интернирование в собственной стране – до весны. Увы, капитан прекрасно знал, кто обещал военные поставки, необходимые Африке как воздух. Тем позорнее было подползать к порту на искалеченном корабле. Особенно после того, как ввиду всех кто был на пристани перед носом имперского корабля прошмыгнул кожаный ирландец. И им занялись в первую очередь. Капитан злорадно отметил: неласково занялись. Оцепили вытащенный на сушу кораблик вместе с командой, пропустили для разговора только двоих, и тех с хорошо вооруженным сопровождением.

Но вот, наконец, дромон встал на место. Замер, забросил швартовочные концы. Спустил сходни. И сразу рядом образовались стражники. Стало ясно – римлянам прием будет такой же, как и ирландцам.

– Мне нужно говорить с начальником порта, – прокричал с борта капитан, – по поводу предоставления обычных услуг и ремонта.

– Хорошо. Сколько человек будет говорить?

– Я, двое моих людей. И священник. Не то чтоб он был нужен на переговорах, но он пожилой человек и плохо переносит жизнь на воде.

– Хорошо. Я вызову для вас сопровождение.

Волей‑неволей приходилось признать – комендант и гарнизон в Кер‑Мирддине толковые. Вторую крупную банду разбили. Кричащий холм расковыряли. Службу несут, аж тошно…

Шагая к бревенчатому то ли дому, то ли укреплению, в котором обычно обретался начальник над портом, капитан отметил – гражданское население словно смыло. Зато волна перемен принесла множество воинов. Копья, щиты, топоры, иногда мечи и луки. Все это разномастно, но движется и действует слаженно и согласованно. Дверь, порожек. И в лоб:

– Не могли приплыть завтра?

– Не могли. Мы вообще‑то тонем.

– До утра продержитесь. У пирса мелко, – как ни странно, шуткой это не прозвучало, – если и сядете на грунт, палуба и каюты останутся над водой. Свежую пищу, воду обеспечим. Остальное утром. Надеюсь, хоть что‑то станет известно!

– О чем?

– О том. Ворота закрыты. – Валлиец кивнул на стену за которой стоял город. – Даже для нас. То, что травит стража со стен, – байки, не мне вам объяснять. Что там творится на самом деле, мне сообщить не удосужились. А если б и поставили в известность – так не мое дело слухи распространять. Мое дело – порядок в порту. Потому утром.

Грекам ситуация была знакома. Поняли.

– Хорошо. Личная просьба. Ты меня знаешь, я несколько лет сюда хожу… Пусти в предместье священника. Совсем морская болезнь старика измотала. "Голова"‑то хоть в порядке? Одного человека смогут пристроить?

– Заезжий дом совсем не в порядке… Но одного… Ладно. Если Дэффид меня потом не пришибет, ты мне должен. Эй, – бритт обернулся и махнул рукой молодому воину – проводишь старика…

– Согласен. – Капитан перешел на обычный греческий, который священник понимал. – Вот и все. Святой отец, я договорился – тебя пустят на берег и проводят на постоялый двор…

– Мне нужно к епископу.

– Завтра попробую договориться. А пока отдохни немного. Дорога была трудной…

И еще какой! Но в его жизни бывали дороги и погаже. Что значит гнев морских волн, грозящий погубить тело, в сравнении с ударами валов отчаяния, зыбью неспокойной совести? Но пока и правда, стоило переночевать.

В "Голове Грифона" людно и суматошно. Праздничек. За стойкой Гвен – храпунья Гвен, повариха Гвен. Тулла честь передоверила, занявшись иным, – выселила работников из домика возле пивоварни. Можно было и в самом трактире комнату для больной приготовить, но хмурая Эйлет, поставленная отцом во главу кланового пикета на воротах, ясно сказала: если сида умрет, дом, в котором это случится, придется сжечь. А заодно – что утром Немайн, если будет еще жива, перенесут за город. То есть в предместье, домой. Значит, следовало торопиться. Вот Тулла и торопилась. Неспешно и по‑хозяйски. Сама Глэдис не справилась бы лучше.

Гвен не жаловалась. Старшая сестра взяла на себя самое важное – сохранение трактира. А ей осталась отцовская работа – и она не справлялась. Вместо порядка и спокойного веселья, как при Дэффиде, в пиршественном зале повисло тягостное и нервное молчание. Казалось, все предместья очертя голову ринулись сюда – вызнать, что происходит, из первых рук. А какие они первые? Дэффид сказал Эйлет, Эйлет – Тулле, Тулла – Гвен… Очень хотелось спрятаться под стойку. И пусть Сиан болтает. Она маленькая, ее слова ничего не весят.

Так что римскому священнику Гвен даже обрадовалась. Уж он‑то не будет расспрашивать, как там младшая сестра и что намерены делать клан, отец и король! Он спросит комнату, и спросит ужин, и спросит новости, но начать можно будет с новостей старых и попроще. А главное, забота о святом отце – достойное занятие для хозяина заезжего дома. Даже если он сейчас молоденькая девчушка и даже не сида. Гвен припомнила, как хорошо со стойкой справлялась Майни. На глаза опять навернулась влага.

– Здравствуй, дитя мое. – Латынь. Этот язык Гвен немного знала.

В другое время она бы обиделась на «дитя», но теперь только шмыгнула носом.

– Я пожелал бы тебе доброго дня, но боюсь, он сейчас совсем не добрый, а до ночи не успеет исправиться. Потому желаю, чтобы утро было для тебя лучше вечера.

– Спасибо… Но все не настолько плохо, чтобы в "Голове Грифона" усталому путнику не предложили уютный ночлег и вкусный ужин.

– Рад это слышать, дитя мое. Выходит, неприятности не очень велики?

– Ой. Для меня велики, святой отец. Когда с сестрой случилось что‑то страшное, она лежит при смерти, городские ворота закрыты, и ничегошеньки не ясно, разве этого мало?

Как‑то вышло, что скоро римский священник знал больше, чем Гвен. Но и та не ударила в грязь лицом – между словами да всхлипами гость получил просторную комнату со свежей постелью и видом на цитадель, и там же, подальше от суеты и тревоги пиршественного зала, сервированный ужин. Действительно, великолепный, даже на вкус столицы мира. То, что изначально трапеза предназначалась епископу Дионисию, но из‑за последних событий к нему на стол не попала, приезжий священник так и не узнал.

Закончив с едой, он встал, подошел к высокому окну и, задумчиво разглядывая непонятный желтый флаг над башней, пробормотал под нос:

– Самозванка. Наверняка. И все‑таки жалко. Получается, я плыл сюда зря?…

Как ни мучайся от морской болезни, как ни мечтай о сладком сне, а старческая дрема – хрупкая штука. Встать пришлось с первыми рассветными лучами. Предместье бурлило и волновалось, и этого неспокойствия оказалось достаточно, чтобы священник проснулся. Не мог он спать под шум толпы, а с некоторых пор этот шум будил не только тело. В открытое окно видно было: перед воротами сгустилась толпа, исчез желтый флаг над башней. Вот створки поползли в стороны. Обрадованный народ устремился было в город, с надвратной башни зычно крикнули, толпа брызнула в стороны. Из ворот высунулась змея пешей воинской колонны. Первые шаги она так и шла – широким монолитом. Потом сузилась, высунулось более узкое рыло, внутри зазияло пустым. Воины шли вперед, те, кто оставался позади, поворачивались к толпе, ставили копья горизонтально – не остриями против людей, барьером. Звучали лающие слова команд. Знакомых. Латинских. А те, кто не занял пока своего места в оцеплении, продолжали продвигаться – к самому заезжему дому. Число воинов священник оценил в две сотни. Вооружены единообразно, хотя и довольно легко. Щит, копье, топор. У некоторых мечи и луки. Начало возрастать беспокойство – для чьей безопасности такие усилия? Король, судя по рассказам капитана, хаживал по улицам запросто, всего с тремя рыцарями, которые и нужны были скорее для престижа, чем для охраны. Дивед – королевство мирное, спокойное. Сонное даже. Было.

Между рядами оцепления по удивленно молчащим камням мостовой шла боевая колесница, подобная описанным Цезарем. Впрочем, не совсем подобная. Обычно кельты богато украшали свои колесницы, на этой же ни следа золота или серебра. Льняной тент от дождя и солнца, мешающий рассмотреть, кто там внутри. Беленые известью щиты по бокам. И четыре рыжие лошади. Квадрига, подобранная в масть. Хотя одна из лошадок работает не в полную силу – несмотря на то что каждую из них под уздцы ведет человек. Колеса не сверкают железной оковкой, и причиной тому не ржавчина от простоя. Ободья колес замотаны тряпьем. Священник начал догадываться, кто внутри. И мельком удивился странному покачиванию повозки.

Больная. За неполных четыре месяца успела стать из никого заметной в бриттском обществе фигурой. Перед колесницей несли желтое полотнище. Цвет, видимо, означал царское золото. Рядом с колесницей плотной группой шли несколько мужчин и женщин, многие – в том числе и женщины – с оружием. Впрочем, и у временной хозяйки за стойкой на поясе висит топорик. Такие места, такой народ.

Колесница подъехала к самому крыльцу, навстречу вышла молодая женщина. Короткий разговор. Колесница двинулась дальше – из узкого оконца не видно было, куда. Священник вздохнул и споро засобирался. Первым делом нужно было навестить епископа Пемброукского.

Дионисий визита ждал – но не такого. И правильная улыбка скользнула на его лицо мгновением позже, чем обычно.

– Чем скромные служители Господа, влачащие свой крест на краю Земли, заслужили внимание столь великой персоны?

– Узнал? – Священник с кряхтением огляделся. – А вот у меня глаза не те, не те. Книжный прах, морская соль, слезы горького бытия, дым ладана… А попросту – годы. И вот вместо знакомых лиц я вижу розовые пятна. Милые мне книги возвращает хитрое стекло – но не рассматривать же собеседника в лупу. – Он вздохнул. – Да и что в нее увидишь? Прыщи? На голоса у меня память плохая – но кто еще нарядится епископом в этих местах? Дионисий Сиракузский, это ты?

– Я. Хотя и не столь одинок, как тебе, святейший Пирр, кажется. Не далее, как два месяца назад я познакомился с прелатом‑ирландцем. Епископ Теодор оказался весьма интересным человеком, кажется, он единственный из ирландцев видит пользу в белом духовенстве… Но я невежлив. Прошу тебя, владыка, присядь и расскажи чем я могу быть тебе полезен?

– Пожалуй, многим…

Священник, оказавшийся патриархом Константинопольским Пирром, слеповато сощурился, нащупал сидение, предназначавшееся для важных прихожан, тяжело сел, чрезмерно выпрямив ноги. То ли суставы сковал ревматизм, то ли Пирр играет старика, желая усилить сочувствие. Семь лет назад он бойко бегал по всему Риму, пытаясь уговорить кардиналов и папу принять эктесис – еретическое исповедание веры, придуманное императором Ираклием. Не преуспел, зато запомнился человеком шустрым, пусть и подслеповатым. Но с тех пор прошло семь лет. Этим летом Пирр примирился с православной церковью после грандиозного диспута в Африке: в столице сидел заместитель, а сам патриарх, ближайший соратник Ираклия и Мартины, четыре года не показывался в своем диоцезе по соображениям сохранения остатков здоровья.

Пирр между тем пытался сформулировать свои сложности так, чтоб сохранить лицо. Дело было не в существе миссии – она‑то как раз была совсем несложной. Экзарх Африки патрикий Григорий попросил установить совершенно точно, кто именно объявилась в Британии – настоящая дочь Ираклия или самозванка. А если самозванка, то насколько она похожа на настоящую базилиссу.

Патриарх подозревал – эта просьба‑приказ была завуалированным наказанием. Маленькой местью человеку, сделавшему ноги из мятущейся столицы до того, как определился исход большой игры на жизни и пурпур. Теперь Пирр оставался союзником экзарха, но ненадежным и не особо ценным. А потому не роптал, зато старательно хромал на обе ноги и кряхтел почаще. Пусть соглядатаи доложат Григорию о смирении, терпении, и страдании. Но хотя дело и казалось заранее понятным и вовсе пустяковым, придать ему благообразный вид труда не составило. В обязанности константинопольского патриарха входил надзор за образованием детей императора. Так что теперь епископ Пемброукский лицезрел старого наставника, исполненного нетерпеливой надежды увидеть спасшуюся из заточения ученицу. И несколько смущенного тем, что его самого провидение избавило от горькой участи.

Смущение было неподдельным. Епископ это почувствовал и испытал непроизвольный приступ уважения по отношению к Пирру. А вот сам патриарх в очередной раз клял про себя былую недальновидность.

Девочками императорской семьи он не особенно занимался. Не стал им близок, хотя, казалось бы, и должен был. Ибо все они были будущими монахинями. Но именно поэтому Пирра больше волновало будущее расположение мальчиков, которым предстояло править – страной, областью, армией. Вот к ним он в душу лез. А девочки… Помимо монастыря перспектива у них была одна – выйти замуж за варварского царька, отведя тем самым угрозу от границ империи. Их обучением Пирр занимался не как духовник и не как философ, а как чиновник: проверял учителей, читал доклады да справки. А вживе видал – по торжественным дням. Отчет же для экзарха нужен убедительный. Иначе патриарх Пирр так и останется декоративной фигурой. Фишкой, показывающей, что патриарший престол в Константинополе еще занят.

И что он мог теперь вспомнить о базилиссах? Очень невысокие, очень закутанные. У Августины и правда серые глаза. Большие. И Бог и вправду не обошел брак Ираклия и Мартины знаками неудовольствия. Этой их дочери еще повезло. Рыжая и лопоухая? Все лучше, чем горбатая или глухонемая! А еще – изо всех девочек он более всего избегал общества этой, проведшей младенчество в походах, и время от времени проявляющей замашки, далекие от дворцовых.

Вот что было источником неловкости. Он не признался в том, что не лучший свидетель. И теперь его мнение оказывалось решающим. Сам экзарх проверить Пирра тоже мог разве бюрократически. Потому как знаком с базилиссой Августиной был еще в меньшей степени, чем Пирр. И до переворота не был в столице почти три года. А значит, помнил двенадцатилетнюю девочку. Пусть и весьма своеобразную. А проверки по документам Пирр мог не опасаться. Что успеют раздобыть в столице люди Григория? Да все то, что он сам писал для отчета отцу девочек… Со слов учителей, разумеется.

Впрочем, в самозванстве новообъявившейся, а то и воскресшей базилиссы Пирр не сомневался. Откуда здесь взяться настоящей? Единственным аргументом против был зеркальный: какой нормальный самозванец начнет карьеру из такой глуши? Но и на этот вопрос ответ у патриарха был. Выставлять собственное уродство напоказ – вернейший способ лишиться всякой поддержки в империи. Традиция: урод не может быть императором. А вот варварам на это наплевать.

Рука патриарха, желая обрести опору в подлокотнике кресла, нащупала что‑то мягкое. Какая‑то тряпка… Белая ткань. Черный прямой крест. Уж это‑то и его глаза различить способны.

– Что это?

– Накидка Августины, – пожал плечами Дионисий. – Когда увозили – забыли. Странно – она сама ее вышила. Сначала носила чисто белую и подлиннее. А вот прямо перед болезнью, после похода против разбойников, села и за полдня управилась. Словно урок отбывала. Точно так поклоны при покаянии кладет. Без чувства, но серьезно.

Самозванка? Пирр про себя поморщился. Явиться на торжественный выход отца в черно‑белом – совершенно во вкусе настоящей. Августина упорно отказывалась носить роскошные императорские одеяния. И добилась своего. Но кресты – это шаг вперед. В прошлом единственным украшением на длинном белом плаще – лацерне – оставалась квадратная вставка черного цвета. И эта накидка была короче – пелерина придворной дамы, не военный плащ.

– Кстати, у нее теперь есть сын. Приемный.

– Насколько он могущественен?

Если это вождь или король, значит, использован самый изощренный способ напакостить императору Константу. Если не цепляться за власть, то можно всех сильных людей в мире сделать претендентами на корону.

– Настолько, что в силах молоко сосать, – улыбнулся Дионисий. – Еще, говорят, сидеть умеет. Прежнего рода, считай, нет. Взяла от пленной.

– Умнее, чем я… надеялся. Теперь у любого убийцы две цели. И правильно, что не усыновила взрослого. Младенец ее не свергнет. Даже когда вырастет – если воспитает сама, и воспитает правильно…

И в мыслях докончил: в любом случае у императорского престола есть еще один законный наследник, еще одно беспокойство для Константа…

– Целей много больше, – заметил Дионисий. – Она удочерена кланом. Этих не перебьешь, их тысячи. Очень похоже на ипподромную партию, но все друг другу родичи.

Повисла пауза во время которой каждый думал о сказанном и не сказанном. Дионисий заговорил опять:

– Я долго размышлял над степенью законности акта удочерения и пришел к выводу: оно абсолютно легально. Девочка осталась круглой сиротой четыре года назад. А исковой срок по делам об установлении родства два года для проживающих в том же диоцезе и три – для живущих вдалеке. Значит, преимущественных прав на опеку прежняя родня лишилась. А девочка, достигшая пятнадцати лет, получает право сама выбирать себе опекуна.

Предпочла выбрать отца. Нет, больше – семью. А Григорий, что бы себе ни думал, ей никто. Этого Дионисий не сказал, но оба это поняли.

– Нет более Августины‑Ираклии. Но есть бриттская девушка с крестильным именем Августина, предпочитающая прозвище Немайн…

– Значит, стала дочерью булочника? – Пирр не обратил внимания на последнюю реплику Дионисия. Епископ хотел было возразить, но патриарх остановил его жестом. – Впрочем, это не главное. Я хочу ее видеть, и мне совершенно неважно, чья она теперь дочь.

По какой бы причине Дионисий ни предпочел забыть, что помазание на царство есть таинство, которое, будучи свершено, не может быть отменено даже монашеским постригом, в этом разговоре сие было не важно. Учитель должен быть озабочен человеком, а не престолом…

– Ее новая родня весьма рьяна в заботе о новой дочери и сестре. Не уверен, что столько тепла она получала от кровных родителей. К тому же ее ушастость…

– Под покрывалом не видно.

– А здесь видно. И сами уши, и как шевелятся.

Пирра передернуло. Дионисий поспешил уточнить:

– Это совсем не отталкивает. И выглядит естественно. Как для остальных шмыгать носом, оттопыривать губу или закатывать глаза. И ей это нравится! А еще она умеет уши прижимать. Не покрывалом, а сами по себе.

– Я этого не знал, – признался Пирр. Что было вполне объяснимо. Голову августы без покрывала видеть могли разве служанки да евнухи. И сестры. Не времена языческого Рима – показать волосы из‑под платка неприлично даже крестьянке. В империи. На этой странной окраине мира все оказалось наоборот… Пирр вспомнил – на экзамены Августину наряжали как для большого выхода.

В отчетах же поминались просто большие уши, оттопыренные. С другой стороны, если император считал уродство дочери позором, подвижность ушей могли скрыть. И получить – в платочке, конечно – здорового ребенка. Без знака неудовольствия высших сил.

– Как ни кутали, как ни умащивали, – буркнул Пирр, лихорадочно вспоминая все то, что еще на корабле стройно лежало в голове, украшенное тщательно продуманными подробностями, – а потом от нее все равно пахло. Как напрыгается со своим кривым мечом…

– Почему кривым?

– Не знаю. Аварам так нравится. Ираклию подарили при очередном замирении – до того у них прямые были, как у всех. Она очень хотела выучиться им владеть – но кто же пустит мужчину‑воина в гинекей. Но по часу в день все равно упражнялась.

И Пирр это разрешал. Дионисий никак не мог подумать, что из безразличия… А значит, полагал, что это пригодится. Будущей монахине? Вряд ли. Варварской королеве? Возможно. Но тогда к чему все остальное? Дионисий начинал испытывать восхищение сидящим перед ним человеком. Хотя бы потому, что более образованного человека, чем Августина‑Немайн, епископу вообще видеть не доводилось… Вот только направление образования вызывало некоторое недоумение. В подобную силу предвидения епископ не верил. Оставалось предположить, что Пирр таким образом готовил всех своих учеников к жизни в мятущемся и воюющем мире. Каждое зерно полил и унавозил. И вот теперь пришел за остатками урожая…

– Странное упражнение для девочки. Впрочем, с учетом всего произошедшего, полагаю, что должен восхититься твоей, высокопреосвященный, прозорливостью и предусмотрительностью. И еще раз исполниться верой в правоту Никейского собора. Раз уж такой видный теолог и философ принял ее не под принуждением, но будучи убежден в ее истинности логическими доводами. Твоя ученица, кстати, тоже постоянно упирает на "верую, ибо знаю" – сильнейший и достойнейший тип веры, – и в этой ее склонности я вижу не только образец апостола Фомы и учения апостола Павла, но и влияние духа стоящего передо мной мыслителя.

Пирр растрогался. Успех! Неважно, что на сердце у епископа, – он откровенно предлагает сотрудничество. Хотя и намекнул, мерзавец, что неплохо бы Пирру сразу занять ту же позицию, что и епископ Пемброукский. И на былые расхождения в вопросах веры намекнул. Патриарх продолжил расспросы… И запутался окончательно. Ибо услышанное говорило – на мокнущих от пота и крови простынях бьется со смертельной болезнью именно соотечественница. Кто, кроме грека, способен на такое?

Другой вопрос: откуда это все взялось? Чему и как учили базилисс, Пирр знал. И если в перевод Евангелий верилось легко – способности к языкам у них и правда были хорошие, – то остальное… Ну еще меч – хотя выучившаяся по книгам воительница не должна была иметь и тени шанса против выросшего на реальных стычках варвара. И ведь негде, негде все это выучить и узнать. В мозгу мышами скреблись неучтенные факты. Что‑то они означали. Если сложить.

Пирр был политиком и растерянность маскировать умел. Тем более главное дело – увидеть ту, ради которой приехал на край света, хоть какими глазами. Самозванкой Пирр ее про себя уже не называл. Совесть мешала. Совесть породила надежду: а вдруг? Вдруг есть возможность извиниться за давнее малодушие. Не перед союзником, сидевшим в безопасности. Не перед тем, кто имеет право простить все. Перед той, перед кем на деле виноват. Этих чувств Пирр в своей душе не видел, хотя в чужой прочитал бы без труда. Зато епископ Дионисий рассмотрел. Понял. И, когда Пирр намекнул, что хотел бы видеть ученицу, принял решение.

– Времени для пространных бесед мало. Августина отравлена, – припечатал он, – но жива. Хотя в сознание со вчерашнего вечера не приходила. Виновных не нашли. Все подозревают всех. Постороннего к ней близко не подпустят. Или ты согласен назвать свое имя?

– Пока нет.

– Тогда вижу только один способ. Я все равно собираюсь совершить над больной таинство соборования – вместе с моим викарием. Но три священника лучше двух. Никто возражать не решится. Так что, если она придет в сознание…

Адриан стоял за закрытыми алтарными вратами. Нехорошо использовать священное место для подслушивания – зато удобно… Когда слова патриарха и епископа перелились через неведомую запруду, перед его глазами встала очередная, привычная уже картина…

Холодный мокрый камень. Не окно – отдушина, в которую задувает вонючая сырость столицы мира. Изнанка второго Рима. На полу мертвая крыса. Забитая. Палкой. Несколькими ударами, с отчаянной силой насмерть перепуганной девчушки.

Три года назад она не испугалась – хотя что какая‑то крыса по сравнению с враждебной армией во дворце? Мать и сестра не успели бежать, патриарх скрылся заранее. Царица смотрит в распяленные бегом лица, протянутые руки, в глаза, переполненные жаждой награды и похотью… Долгий удар сердца. В соседней комнате – крик сестры. Неужели осмелились? Ждать некого! Грохот нескольких тысяч литр камня, отделяющих тайный проход… Там, на выходе, тоже будут солдаты – но немного и похуже. Не яростные, настороженные. Августина разметает их – не взглядом, так длинным кривым мечом… А потом – потом то, что она прежде видела только на схемах. Миазмы и путаница константинопольской канализации. Истинный лабиринт. Что ж. Лабиринт – самое место для чудовища!

Она сама теперь крыса. Босые ноги, грязный комок соломы – постель. И – книги. Старые архивы и запасники библиотеки не спальня племянника‑убийцы. Их совсем не охраняют.

Шаги. Тень.

– Принес?

Голодная радость.

– Это все, что я могу принести. За старыми гвардейцами следят.

– Я маленькая, мне хватит.

Хлеб от солдатской пайки. Не так уж его и много.

– Они сняли почти всех. Меня тоже отправляют в Сирию.

Короткий взгляд на крысиное логово, ставшее кельей. На книги, подарившие мудрость, но не знание жизни. Всю жизнь прятаться нельзя. Если ты не крыса. Почему у нее мокрые глаза?

– Я вернусь.

Сжатый кулак – к сердцу.

– Я отомщу.

Рубин – с пальца на цепочку крестика.

– Я справлюсь.

Острые уши – под платок. А остатки богатого платья как раз в состоянии, когда, устав латать обноски со знатного плеча, бедняк дарит их нищим.

Ночевать на берегу вне порта – для моряка темных веков дело привычное… Особенно для ирландцев, с их пусть и очень мореходными, но беспалубными суденышками. Которые даже и скорлупками нельзя назвать. Потому как скорлупка – твердая. А ирландский куррах – нет. Он кожаный. Киль, шпангоуты – это все деревянное. Но обшивка – кожа. Для пущей сохранности и герметичности хорошо просаленная. В результате получается что? Кораблик очень легкий, ходкий – на веслах. Маневренный – инерции нет, а нос от кормы ничем друг от друга не отличаются. Осадки почти нет, и можно пройти по любым мелям. Но плохой парусник: высокую мачту не закрепишь. И еще один недостаток у курраха. Тот же, что у кожаной одежки норманнов. Ирландский корабль жутко смердит. Хуже, чем целая армия викингов! А уж вытащенный на берег и вследствие этого сохнущий, куррах просто невыносим.

И если христианские подвижники примирялись с этим свойством довольно легко, принимая как еще одну форму аскезы, то друиды – нет. Для их веры давно прошли времена, когда, убежденные в истинности своего видения мира, проповедники с Оловянных островов стремились во все концы мира. Сначала пикты, потом ирландцы и бритты, воспринявшие свет от покоренных докельтских племен и побежденных сидов. В Галлию, Дакию, Паннонию и Далмацию, Италию, даже в далекую Азию… Это был золотой век. А потом пришел Цезарь, и от всего мира друидам остался один Зеленый Эрин.

Двести с лишним лет назад христианство пришло и туда. И столкнулось с расколотой внутри себя верой, и приняло в себя не изгоев и недовольных, но большую половину исповедников, живых сердцем и умом. Поворот был настолько быстр и решителен, что обошлось без крови. Ирландские священники и епископы, бывшие друиды и бывшие боги, дозволяли прежнее исповедание, запретив на христианских землях только его проповедь.

А потому ревнители старины даже роптать толком не могли. Не на что было. Пока у староверов потихоньку не начали отбирать статус. Книжник со стилом и пергаментом (а то и с новомодным гусиным пером) потихоньку вытеснял из королевского окружения филида‑запоминателя. А выученные монахами поэты сочиняли стихи не хуже бардов. И так же потихоньку друид становился отверженным. Некогда высшее сословие, ирландские друиды скатились до того, что мирской закон наравне с лекарями и ведьмами приравнивал их к нетитулованным благородным воинам, ниже всадников. Хотя кое‑где они начинали скатываться и на уровень свободного человека.

Безумные слухи, которые нельзя проверить. Торопливые обсуждения, короткие сборы. Болтанка в море, вонь на суше. Страшный греческий корабль в устье Туи. Греки всегда готовы принять любой ирландский корабль за пиратский – если он меньше, медлительнее и зажат в узости. Хорошо, дромон оказался потрепан штормом. И, под конец, слухи о войне богов – сразу обретшие зримое и осязаемое подтверждение. Засыпанный землей тулмен на холме Гвина ап Ллуда. Руины лагеря Немайн, которая уже второй раз поменяла веру. В первый раз – на римскую. А римляне к друидам относились куда хуже христиан. Если не опасались восстания, то на уровне: увидел – убил. Что она утворила с местным божеством, настораживало. И метод действия богини был до отвращения римским. Без почести врагу, без доблести и славы – ни славных поединков, ни громких вызовов. Ни подвигов силы и ловкости, ни ран, в которые пролетают стрелы. Только рассудочный труд и молитва матери Христа над опустевшим холмом. В котором некогда были жизнь и веселье. Валлиец показывал находки из тулмена – обычные вещи, почти как у людей. И оттого запустение холма казалось особенно печальным.

И венцом новостей – известие об отравлении богини. Настороженные лица, оружие, огни. Попытки заснуть под вонючим боком курраха. Ну и какое настроение должно к утру быть у друидов? Конечно, усталость и недовольство у каждого проявятся по‑своему.

Один так и не заснул – ходил с капитаном по корабельным делам, прислушивался. Вернулся, ссутулившись вдвое изначального. Хотел поделиться новостями, но товарищи уже спали. Погладил седую бороду. Почесал лысину. Будить не стал. Вместо того добрел до римского корабля. Присел на швартовочную тумбу.

– Кто такой? – окликнули сурово.

– Ирландец. Видите корабль на берегу? Вот с него.

– И знаешь греческий? – голос был уже другой. – Прекрасно! Тебя тоже в город не пустили? Ясно. Ну сиди. Наш капитан с вашим уже договорился – если что, держаться заодно. Ужасная страна! – В голосе звучал затаенный страх. Не перед битвой. Перед чужим.

Друид припомнил молодость. Тогда он мечтал стать воином. Как, наверное, все мальчишки в Ирландии. Не стал, как шесть ирландских мальчишек из семи. Но знания о военном деле оставались.

– Слушай, римлянин, а тебя не вздуют за то, что ты на страже, а со мной болтаешь?

– Нет. Часовые тут отдельно. Молчат. А я просто воздухом дышу. Душно под палубой. А с кормы меня выселили ради пассажиров. Это целого комеса! Впрочем, они там как сельди в бочке. Ничего приятного.

– Ты сказал как ирландец. Или бритт.

– Я сказал как несчастный римлянин, которого судьба заносит в Британию уже второй раз. А мне и первый не понравился. Тут все поставлено с ног на голову. Право, я почти рад, что пока не сошел на берег. Что там интересного? Разве женщины. Но и с ними не все в порядке! В прошлый раз подкатил к одной. А она оказалась… – Римлянин осекся и добавил по инерции: – Теперь и с другими… Слышал новости?

– Слышал. Кричат, что богиню отравили.

– Какую еще богиню? Я имел в виду…

Друид прервал римлянина:

– Ты вообще хоть что‑то о старых богах знаешь? Или вы все уже забыли?

Римлянин обиделся:

– В Карфагене? Не скажу за неграмотное отребье, но римлянин образованным почитаться не может, не зная Вергилия и Гомера. Я помню «Илиаду» и «Энеиду» наизусть.

Друид кивнул. Его представление о том, как и что должен знать культурный человек, было сходным.

– Тогда отгадай загадку: о ком речь идет? Воительница. Ездит на колеснице, которую сделала сама. Закрывается кожаным щитом. Бросает огромные камни и дротики. Разгоняет армии людей и не‑людей в одиночку или с собственной армией. Эта женщина сведуща в ткацком ремесле и торговле. Осчастливила рецептами новой посуды – хоть и пустяковой – стекольщиков. Усовершенствовала арфу. Изменила конскую упряжь – у здешних всадников ноги вставлены в какие‑то петли…

– Стремена, – вставил римлянин.

– Есть название, значит, вы их используете. Еще она ознакомила всех с горячим напитком из ячменя и цикория. И вот совсем недавно усовершенствовала пиво… За что ей искренне благодарна половина горожан. Нет, больше. Камбрийки любят пиво не меньше мужчин. И вся гильдия углежогов.

Замолчал было, но сразу хлопнул себя по лбу:

– Совсем забыл, вот ведь память стала… Она девственница. И у нее большие серые глаза. Кто это?

Римлянин молчал. Пытался переварить. Ему не нравилось то, что он слышал. Но спорить было трудно.

– Она крещеная, – наконец, выдавил он.

– Мы не говорим об исповедании, – заметил друид. Ему все больше и больше нравился разговор. Он ощутил вкус к проповеди иноверцам – к проповеди с позиции не силы и меча, но истины. За ним были факты. За римлянином – нежелание верить очевидному. Преодолимое. – Мы говорим о том, кто она.

– По описанию выходит Минерва. Но этого просто быть не может! Она человек! Ее узнали как человека.

Жалкое сопротивление. Агония разума, цепляющегося за прежние предрассудки.

– Кто? Все местные жители уверены, что она богиня… Не такая, как христианский бог, и даже не такая, как римский Юпитер. Она из плоти и крови. Хочешь проверку? Когда ее дни? Главные, а не августовская суета?

– Откуда мне знать! Я христианин.

– Знать и соблюдать – разные вещи. Поверишь ли ты мне, если я скажу, что минервины в Риме приходились на весеннее равноденствие?

– Допустим. И что из того?

– Сегодня осеннее. Если то, что с ней случилось, обычный яд, подсыпанный в кушанье земной женщины, – она умрет до утра. Если же это болезнь, вызванная поворотом годового колеса, – в ней нет ничего опасного. И если она не умрет к утру, это богиня.

– А какая разница, богиня или нет? – риторически вопросил римлянин. – Все равно… Хотя мне нравится твоя версия, ирландец. Но если так, что Минерва делает в приемных дочерях у трактирщика?

– Боги – странные существа, – заметил друид, – а крещеные боги и вовсе непостижимы. Они и должны быть непонятными. А притворяться человеком – любимая игра богов. Или дело. Возможно, ей нужно занять чье‑то место. Для чего‑то. Ты знаешь о проделках Манавидана?

– А кто это?

– Морской бог. И большой ходок… Любимая шутка принять образ мужа.

Комес улыбнулся. При всех неприятностях гораздо приятнее быть обманутым богиней, чем влипнуть в историю по собственной дурости. А истории про идеального ходока Манавидана оказались достаточно занятными, чтобы под них дождаться рассвета. Тогда друид ушел расталкивать товарищей.

Нион Вахан, не отрывая глаз от ровно, очень ровно дышащей Неметоны, перегоняла в голове по кругу мысли. Привыкла. Что бы ни было вокруг – смотри на то, что действительно важно, а мыслить можно про что угодно. Так ее учили, и этот урок она усвоила очень хорошо – очень уж помогал. Не будь его, может, не было бы сейчас глупенькой пророчицы, была бы красивая черноволосая оболочка. Делающая только то, что скажут. Но лет с пяти она научилась убегать от учителей внутрь себя и там гоняла по кругу простенькие да глупые мысли свои. В том была главная ценность, что свои. Была и вторая – наружу не пробивались ни глупости, ни важное и интересное. И это сейчас снова пригодилось. Нион поспешно оборвала ценную мысль. Эта мысль ей сейчас не по чину пусть ее богиня думает. А Луковке довольно и мыслей, скажем, про сестер. Странные существа – сестры. У Нион Вахан их никогда не было. У нее и матери не было. Умерла родами. Была б мальчиком – мачехи б души не чаяли, обычной девочкой – затравили б до смерти. А так – отдали друидам. Отец при этом был весел – и тогда Луковка решила забыть его имя. Потом поняла – можно быть очень радостным снаружи, печальным внутри, а если там, в глубине, есть и кусочек не своей, божественной души, то и сама не поймешь, какое у тебя настроение. Но к этому времени имя надежно забылось. А друиды не напоминали. И в этом были правы. У Нион есть Неметона – не мать, не отец, не сестра. Ближе. Гораздо ближе.

А сестры – они странные. Любят друг друга – это хорошо. Это непонятно, как такое получается, без общей‑то души, но правильно. Эйлет и Сиан беспокоятся за богиню. Что непонятно: почему не замечают, что Неметона в сознании. Ладно, Сиан маленькая. Но старшая могла бы догадаться! Заметно. Хотя глаза и закрыты. И уши! Дрожат, поворачиваются. Из обоих тянутся черные полоски засохшей крови. Нион бы вытерла – но теперь и дотрагиваться до богини стало страшно. Только надавишь на кожу посильнее – сразу начинает сочиться красное. Анна говорит, это хорошо. И говорит, что так Неметона говорила. Не врет. Тогда Нион еще была богиней и ложь различала. Теперь сила ушла и осталась только слабая, глупая, изнеженная и ничего не умеющая девочка, считающаяся посвященной второго уровня… А богиня молчит. Только морщится временами. Эйлет вышла. Вывела Сиан. Пора больную перевернуть – а это кровь…

– Луковка, это ты? – едва слышное.

Нион встрепенулась. Пусть у нее ничего иного нет. Только верность. Сильнее собачьей, нежнее дочерней. Но разве этого мало?

– Я всегда рядом. Если не прогонишь. Все сделаю. Скажи что.

– А что тут сделаешь?… – Слова давались с трудом. Приходилось их ловить как… как капли вина жаждущим ртом. – Кровь идет… Значит… заразы нет. Так всем и передай.

Неметона болезненно сморщилась. Челюсти напряглись. Губы, как их Нион ни смачивала, все равно выдавили капельку крови. Но ни стона.

– Ведьма говорила, у тебя есть трава, которая может снять боль.

– Опий? Нет… Расскажи, что снаружи… интересно.

Слова продирались сквозь горло, как зазубренный наконечник из раны.

– Хорошо… А почему ты при сестрах притворилась, что спишь?

– Эйлет… всех позовет. Расспрашивать будет.

Нион захотела себе язык вырвать. Дрянь любопытная! Не лучше смертных сестер богини!

– Прости, что спрашивала… – вспыхнула виной. И торопливо заговорила, спеша исполнить просьбу больной. – Сначала тебя в храм занесли. Людей всех прогнали, чтобы воздух был. Мэтр Амвросий сказал, что яд виноват. Тогда все ворота закрыли и начали искать. Повара, что пир готовили, до сих пор все под замком. Хуже них пришлось только королю и варварскому послу. Король оказался кругом виноват – его пир, а хозяин за гостя отвечает. А тут не просто на пиру – за его столом отраву подносят! Тут и отец твой взвился. Знаешь, сколько людей твоего клана в городе живет? Мно‑о‑ого! И воинов сразу много собралось. Сколько пальцев на руках и ногах вместе. Те, кто в поход с тобой ходили, да местные, да твоя семья. Вот их Дэффид разослал ко всем воротам да на все стены – не доверял городской страже. А потом другие кланы своих привели. Стало как в осаде! Но главными все равно оказались твои родичи – все понимали, что они в своем праве и раз король не против, так пусть командуют. Так что Кейр взял восточные ворота, Эйлет – западные, северные – лично Дэффид. А на юге ворот нет, там луг заливной… Глэдис внутри осталась, со мной и лекарями. А у дверей храма твои большие встали. А в качестве командира при них – Эйра. Взяла щит, копье – и ну командовать. Видела бы ты их физиономии! Но ничего, скоро оценили – у Эйры голосок тоненький, почти как у тебя, и когда она кричит – все слышат. Даже кто очень не хочет. Что еще? Принц Рис тоже нашел своему войску применение. Приставил как охрану к послам. Он же на них подумал – не знаю почему, но тогда я была тобой и все‑все понимала. Что Дэффид подумал на короля, принц – на саксов, саксы – на епископа, епископ – на кого‑то, кого нет в городе, ученица твоя – на бога Мабона. Мне даже смешно стало. И о тебе очень беспокоюсь, и понимать стараюсь – а мне это трудно. Особенно командовать. Я ведь только часть тебя на самом деле. Поэтому я только один раз и распорядилась. Но ведь не подвела?

Неметона согласно взмахнула ресницами. И снова улыбнулась – до крови. Не удержалась. Уж больно молитвенно задала вопрос Луковка.

– Вот. Я твоим голосом говорила, кто будет слушать меня саму?

– Я, – выдавила Неметона. И даже ухом слабенько дернула.

– Спасибо. Ты правда меня слушаешь? То есть чего я хочу, а не когда я рассказы рассказываю, вот как сейчас? – В другое время Нион бы от счастья прыгала. Сейчас сил на это не было. А оттого вдруг приблудилось понимание, такое, что ладошки рот закрыли. – Ой! Ты же меня насквозь слышишь… Ты, пожалуйста, не делай всего, чего я хочу. Я иногда злая бываю. Нажелаю кому‑нибудь гадостей, а потом сама жалею. Или, по крайней мере, делай не сразу.

– Не буду. Что… еще?

– Еще? А привезли тебя сюда. Люди на Совет Мудрых собираются. Много людей, не то что у нас внизу. Чудно! Не все даже друг друга знают. А Сиан к тебе редко пускают, а она плачет часто. Говорит, ты ей веселье на Самайн обещала. А вышли слезы…

Чуть не прокляла длинный язык – но Неметона улыбалась.

– Сделай ей на Самайн тыкву, – прошептала, – хорошую, с глазами… Скажи – от меня. И вот что… – налилась красная капля в углу рта. И тут же розовое от растворенной в воде крови полотно смахнуло ее. – Повтори то, что ты говорила как я.

Нион покраснела.

– Я сейчас не смогу, наверное. Тогда‑то я была тобой. А теперь – теперь у меня даже и настойки нет.

– А тогда была? Учись без… Брови нахмурь. Вспомни: ты – это я…

Нион решилась попробовать. Ну как можно отказать самой себе, да еще больной, в такой малости? Ну смешно получится. Так пусть развеселится.

– Я – это ты, – начала Луковка. Получалось несерьезно, спохватилась, нахмурилась, представила растерянно‑обеспокоенные лица там, в церкви. Даже глаза прикрыла. – Я – это она.

И еще раз, более уверенно, чувствуя, что тоненькая струйка силы от богини все‑таки просачивается в душу:

– Я – это она. А вы ступайте и берегите моего сына. Как зеницу ока!

И распахнула веки. Из ее глаз снова смотрела Неметона.

– Как кривой зеницу последнего ока! Ясно вам?!!

Она еще несколько мгновений стояла в величии и силе, наслаждаясь единством с богиней. Потом сила ушла, оставляя радость. Получилось. Даже без настойки. Собственным желанием. Такое, говорят, умели пророки в эпоху героев. Это была уже не вторая ступень посвящения.

Нион чуть в ладоши не захлопала – кончилась власть друидов! Будь хорошей девочкой! Веди себя, как говорят! Скромнее! Послушнее! Тише! Еще тише!.. А вот теперь! Богиня все равно главнее, но теперь и Нион на первой ступени. И никто ей не указ!

Но тут взгляд упал вниз – и восторг как корова слизала. Снова красное. Уже не капля – полоска. Изо рта, из уголка глаза. Но Неметона даже привстать пытается. Рука красит простыню красным… Красный – цвет богов, и кровь у них тоже красная…

– Можешь… Я… любовалась.

– Тебе хуже? Ты слишком много сил отдала мне! Не надо! – Нион осторожно помогла больной улечься снова. – Я лучше буду твоей Луковкой. Горем луковым, неумехой, только и годной настойку хлебать… Чем тебе мучиться.

– Я не страдаю. Но… Позови. Мать, сестер… Бриану… Кто есть… Пусть сыночка принесут… Заразы нет. Значит, можно… Ну!

Нион еще не дослушала, а уже голосила в дверях. Звонким и грозным голосом. Очень надеясь, что Эйлет и Глэдис прибегут быстро. Потому что на этот крик явно уходили силы богини.

Володеньку принесли. Эйлет, и правда приладившуюся всплакнуть на груди у очнувшейся сестры, Глэдис отослала за епископом. А Бриана сама метнулась за отцом. Чтобы тот расспросил больную о самочувствии.

В отличие от Пирра, друиды наблюдали процессию лишь до забора заезжего дома. Один, позевывая, предложил зайти к христианскому епископу – отметиться. Правило было ирландское – если друид выезжает за границы туата, ему необходимо по прибытии в другой туат навестить монастырь и сообщить аббату о своем прибытии, обещать не вести языческую проповедь и соблюдать закон.

Здесь монастыря не было, и друиды сунулись к епископу, отложив поселение в трактире на потом. Епископ Дионисий из формальной процедуры учинил форменный допрос – но тут, по счастью, к нему явился прибывший на корабле единоверец, и римлянину стало не до друидов.

А уж в трактире им и места не нашлось. Широкоплечий парень за стойкой, едва разглядев белые балахоны и серпы на поясах, сделал знак охране.

– Выметайтесь.

Один из друидов только посох поудобнее перехватил. По хвату и повадке стало ясно – подраться вовсе не дурак, и в руках сила пока имеется. Другой запустил руку в седую бороду.

– Не по обычаю из заезжего дома гостей выгонять, которые никому не чинят обиды.

– А меня метлой и не выметешь, – заметил третий. – тяжеловат.

И правда был кряжист. Волосы темные, руки едва не до колен…

Чтобы человек за стойкой заезжего дома нарушил все священные правила, безосновательно отказал путникам в гостеприимстве – такого доселе не бывало. Но случилось.

– Вам здесь не место. Вы поклоняетесь старым богам. Возможно, не Гвину он наша боль, но уж Мабону – точно. Вы его Энгусом зовете. Он пытался убить мою сестру.

Седой пожал плечами.

– Мы поклоняемся всем старым богам. Немайн тоже.

– Это ее ты зовешь сестрой? – уточнил темноволосый.

– Зову. Она говорит: она сида. Крещеная. И она – сестра моей жены, если точно. И ей вы не поклоняетесь. Она выпала из вашей военной триады.

– Но это не мешает нам почитать ее.

– Как и Мабона. Я не могу рисковать, пустив в дом врага.

– Зачем же врага? – седой поднял бровь. – Мы несем хорошие известия – твоя сестра останется жива. И полностью оправится.

– Откуда вам знать.

Вопроса в этих словах не было.

– Мы многое знаем о богах. А вот вы, кажется, уже ничего… А ведь даже римляне кое‑что помнят. – Друид запустил руку в бороду. Главное – разговор начался, теперь пора сделать маленький подарок. – Вот ты на нас гневаешься. А ведь мы принесли добрые вести. Не умрет ваша сида. Что то же самое, что и богиня, на самом деле. У сидов божественность – скорее положение, чем состояние. Сид‑бог от сида‑не‑бога отличается деяниями и обязанностями, и только. Как король или хозяин заезжего дома от крестьянина. А Немайн та скорее как кузнец или ведьма от свинопаса. Злая или добрая, в хлопотах или забавах, почитаемая или изгнанная – всегда останется при своей силе…

Люди начали подходить поближе. Ирландский знали многие. А про сиду было интересно. Кейр – а за стойкой‑то был он – заколебался, когда в ту дверь пиршественного зала, что со стороны города, вошел епископ. За его спиной маячили фигуры викария и еще одного священника, постарше.

– Мы явились, дабы соборовать болящую. – Дионисий огляделся: – Где она? Семи пресвитеров у нас сейчас нет, но три – тоже число хорошее.

Камбрийцы дружно закивали. Они втайне подозревали, что число три лучше. По крайней мере, тут, в Британии. Три священника, соборующие богиню, – это можно вставить в легенды и байки. А если их будет семь, придется четверых забывать… Потому что в легендах их все равно будет трое!

– Что делать?

– Лечить. Словом Господним и освященным елеем, – объяснил епископ.

– Вот эту помощь мы примем. Эйра! Проводи святых отцов в дом, где устроили Немайн. Это не пустые слова. Недаром сида в нашу веру перешла.

Друидам предложить оказалось нечего. Точнее, нечего, что было бы можно упомянуть при христианских священнослужителях. И вообще в людном зале. Кряжистый потоптался и направился к двери.

– Раз тут не уважают обычая, то тут и не заезжий дом вовсе, – возгласил по дороге, – а потому и нам тут делать нечего!

Седой поднял бровь. Ожидал, что парень за стойкой одумается. Не тут‑то было. Кейр закусил удила. Позже он получит за это от Дэффида и нагоняй, и благодарность. Первый – за то, что старые обычаи нарушить вздумал. Вторую – за то, что выдержал. Сохранил лицо, не мотался как щепка в ручье или тряпка в стиральной машине. Воля, она поважнее традиции. Которую спас незнакомый пожилой священник. Шел последним, не успел выйти вслед за Эйрой. Но успел сказать:

– Сын мой, эти люди принесли обещание епископу Дионисию не вредить ни христианам, ни вере. Сами, без принуждения. А потому не отказывай им в приюте. Если же опасаешься чего от тех, кто Иудин грех не почитает и за постыдный поступок, вели присматривать хорошенько.

Кейр вздохнул с облегчением.

– На сколько дней вам нужно жилье? Больше одной комнаты предложить не могу – много постояльцев. А скоро будет еще больше.

Бровь седого друида вернулась на место.

– Одной комнаты нам и хватит.

– Мы наверняка найдем другой ночлег! – стукнул посохом об пол тот, что собирался драться. – Я вот, например, кузнец. И в городе найдутся люди моего ремесла.

– И не только, – раздался голос из‑за уставленного пивными кружками столика в углу. – В городе найдется и общинный дом клана Плант‑Инир. Который всегда откроется для тех, кого неправедно гонят Кэдманы. В любом случае не рекомендую здесь останавливаться. Наверняка ограбят. Да так, что заметишь, только когда окажешься на улице с пустым кошелем…

– А чего тогда ты тут делаешь, Варрел? – ухмыльнулся Кейр. – Или пьешь тут пиво потому, что доверяешь МНЕ?

– Ты хотя б горец. Я не доверю тебе спину на ночлеге, но яд в пиво или мелочный обсчет… Для этого ты еще недостаточно городской!

Говоривший вылез из‑за столика – и в пиршественном зале сразу стало малость тесновато.

– Совет у нас будет. Большой. Три века не было такого, – объявил он, – и нескоро повторится, видать. Но теперь мы припомним городским да приречным все обиды! Дело идет к войне. К большой войне! И Гулидиену понадобятся не торгаши, а воины. А настоящие воины растут только в горах. То‑то король велит вернуть нам все, что вы у нас захапали. За четыре‑то века. А то мы воевать не пойдем!

– Прошлый раз Совет Мудрых созывался двести двадцать четыре года назад, – уточнил Кейр. Спроси его кто об этом месяц назад – нипочем бы не сказал. Но как узнал, что придется помогать тестю в организации такого важного события, поинтересовался историей Совета Мудрых у королевского филида. – Тогда утвердили нынешнюю династию. С тех пор как‑то обходились…

– Я и говорю – четыре века.

– Как с вами, Инирами, на войну идти прикажете? Разведку всяко не поручишь! Двести двавадцать четыре года – это два века. И еще двадцать четыре сотые доли века.

Варрел захохотал. Потом принялся с подозрением рассматривать свою кружку, точно мог сквозь синеватую глазурь и слой спекшейся глины определить, есть ли внутри отрава.

– Ты окэдманился, Кейр. Пожалуй, я не буду допивать эту пинту. Ты считаешь века столетиями, учитываешь сотые доли… Для воина деньги – куски металла или мычащие четвероногие, а века – человеческие жизни. Ты стал даже не горожанином – римлянином.

– А я всегда был римлянином, – заявил Кейр, – мы, Плант‑Монтови, и произошли от тех солдат, кто некогда остался в прибрежных фортах и на заставах. Потому у нас и клановая крепость не одна большая, а много маленьких. Мы так привыкли. Ну и потому, что лучшие воины в Диведе – это все‑таки мы.

– Нет, мы!

Кейр мысленно сощурился. Как сида. Заметил, мелкие пакости выходят много легче, когда представишь на себе ее лукавый прищур

– Хорошо, Варрел, будь при своем мнении. Могу даже приказать подать тебе долю героя. Бесплатно и без отравы, хочешь?

– Ты серьезно?

– Вполне. Выбирай – тебе говяжий окорок, свиной, молочного поросенка?

Горец потер руки. Доля героя, официально поднесенная не на сельской пирушке – в заезжем доме Дэхейбарта! Получалось, что его только что признали самым что ни на есть героем – самым сильным, храбрым и жестоким воином в западной половине Южной Камбрии. Таким можно гордиться…

Не обратил он внимания – в трактире собрались представители многих кланов. Еще не всех. Но долинные были все – хотя бы потому, что население Кер‑Мирддина из этих трех кланов и складывалось. Были местные ирландцы, которые считались младшей ветвью Мак‑Дэсси. Явились на совет представители трех кланов из Глиусинга – пришли морем, с ветром повезло, вот и прибыли раньше прочих. А ведь на совет собрались люди непростые. И глава, скажем, кланового ополчения пропустит вперед какого‑то овцепаса? Да если такое случится, прощай, репутация. А в скором времени – и положение.

Так что едва Варрел выбрал и провозгласил, что требует себе долю героя, и хорошо бы это был свиной окорок, как на него обрушился возмущенный хор. Пожалуй, ни один мужчина не усидел на месте – пусть Плант‑Инир высок да плечист, так гуртом ведь любого героя стоптать можно. Особенно хорошо это знали Монтови. Кейр улыбнулся, вспоминая семейные легенды. В том числе рассказ о римской высадке на остров Мэн. Это было лет пятьсот назад, но прапрадед запретил менять в истории хоть слово. Потому как хотел, чтобы потомки узнали вполне достойную правду. Описание последней, самой отчаянной атаки заканчивалось словами: "Мы, римляне, от страха обгадились. Но они разбились о наш строй как волна о скалу. И вот тогда мы пошли вперед и сполна расквитались за перепачканные штаны." Да, британские легионы уже тогда ходили в штанах. Погоды не те – ляжками светиться.

Дополнительное веселье вызвал растерянный вид Варрела. Веселье и заботу. Затопчут его не сразу, мебель пострадает. Да ежели гостя изувечат – не дело, а ведь под горячую руку и прибить могут, даром что оружие на входе сдали. А кулаки? А сапоги? А мебель та же?

– Благородные воины желают драки? – поинтересовался Кейр громогласно. – Так прошу – во дворе да на кулачках. И вам забава, и чинно выйдет. За распорядителя будет Тулла. А врач и тем более священник, надеюсь, не понадобится. В крайнем случае неподалеку есть Бриана.

– А мэтр Амвросий? – спросили.

– Отсыпается.

– За лекаря и я могу, – предложил седой друид. – Да не смущайтесь, я ничем не страшнее обычной клановой ведьмы…

Старший из друидов остался наблюдать за поединком – второго не понадобилось. Варрел довольно быстро признал поражение, не ожидая, пока сильный да опытный противник не расквасит ему чего‑нибудь в кровь. Втравливать клан в новые распри ему не хотелось, да и честь ушла – победить всех посетителей "Головы Грифона" по очереди он не надеялся. Потому получил пару‑другую тумаков, сам нанес неплохой удар и запросил пощады. Драка на пиру – не дуэль, отрезанная голова в финале не требуется. Победитель место "царя горы" занимать не стал, вместо того пощупал кошель и предложил по кружке "угольного пива" каждому зрителю. И даже Варрелу, у которого таки появился в списке небольшой подвиг. "Воин, которому предлагали долю героя четверти Камбрии." Вес поднял – не удержал. Бывает. Но перспектива, выходит, есть.

Двое же свободных друидов сочли за благо договориться с Кейром о комнате. Предложение Иниров забыли. Темноволосый еще заметил, что Кэдманам с такими врагами и друзей не нужно.

– Нужно, – уверенно возразил Кейр. – Из‑за того что мы дружим со всеми сильными кланами, во врагах оказался.

– То, что осталось?

– Вот именно.

Теперь его речь звучала почти намеком. С учетом предыдущей сцены оставалось заключить: намек и есть. И потому, не дожидаясь первого среди равных, двое друидов начали тихонько обсуждать – что же такое можно предложить хозяину заезжего дома, чтоб он допустил их посмотреть на болящую богиню. А то и побеседовать с нею…

Лечение, между прочим, оказалось первейшим вариантом. Исцелить Немайн – если это действительно Немайн, а все шло к тому – друиды не могли. А вот облегчить страдания – вполне. Что дело серьезно – было понятно. Но успех‑то гарантирован. Если там богиня. А если нет и отравленная просто зажилась маленько? Бывают и медленные яды. А ведь случись что, виноватыми окажутся друиды, и ни один служитель старых богов более не ступит на землю Диведа. А скорей всего, всей Камбрии.

Потому первым вспомнили самый надежный и самый одиозный метод – жертву. И с ужасом поняли, что приходится оценивать не способ проведения запрещенного на христианских землях обряда, – но его действенность. Смысл жертвы – замена. Подставить судьбе вместо одного человека другого. Если сила, которую умиротворяют, не дюже разумна или подслеповата, появляется шанс подсунуть ей что‑то не совсем равноценное. Петуха за свинью. Корову за человека. Раба – за свободного. Воина – за короля…

Чем опытнее друид, тем больше выбор, тем мельче жертва. Но если при смерти богиня, что можно предложить мировому равновесию взамен? Человека мало. Даже друида.

– Бога бы поймать, – заметил кряжистый. – Гвина того же… Нашим, кто еще остался, было бы не обидно.

Друид‑кузнец поскреб темя. Кряжистый с завистью последил – у самого блестела плешь, не хуже епископской тонзуры. Правда, совершенно естественная. А если учесть, что лоб приходилось подбривать, сущая глупость получалась. И неблагообразие.

– Где ж его возьмешь, – сказал. – Да и не хорошо. Как‑то же обходились раньше цыплятами и овцами… Ты вообще коров резал. Может, взять много скотины? Целое стадо?

Обсудили. Выходило – без толку. Богиню не подделать…

Вернулся седой. Выслушал. Поочередно поднимал то одну бровь, то другую, то обе разом. Временами чуть прижмуривал морщинки вокруг глаз.

– А зачем? – спросил наконец. – Самозванке, если человек, и корова сойдет. Управимся. А сида выживет сама. Наше дело только облегчить. А это травы, отвары. Спину помять, конечности, чтоб не застаивалась кровь. В общем, завтра предлагаем помощь Дэффиду ап Ллиувеллину – так хозяина зовут. А для начала попросимся хоть одним глазком на сиду посмотреть – чтобы установить, какие именно зелья варить придется.

– Мне проще, – сообщил кряжистый, – я руками лечу и языком. Только вот от отравлений обычно не помогаю. Ну а эллилов прострел или одержимость – всегда пожалуйста.

Родичи собрались, чтоб не отнимать воздуха, в соседних комнатах. При Немайн осталась только мать и целители. К тому времени, когда Дионисий со свитой вошел к болящей, мэтр Амвросий уже заканчивал допрашивать сиду.

– Пульс бешеный, – констатировал врач. – Немайн взрывается изнутри, как мех с перебродившим вином. Но это ненадолго. Хотя бы потому, что сердце долго такого не выдержит.

– Не надо долго, – сида едва говорила, – надо достаточно. Это… испытания. Как новой колесницы… Органы… Как механизмы… По очереди… Сейчас сосуды. Потом другое… Я скоро забудусь опять. Надолго… Не навсегда… Надо только ухаживать. Знаете лучше… чем я.

Немайн замолчала в чуткой тишине. И епископ, понявший главное, спросил:

– Сколько у нас времени, мэтр?

– Не знаю…

– Хорошо, начнем. Возможно, успеем…

Пирр до рези в глазах всматривался в багровое от болезни пятно лица. Глаза серые. Рыжая. Волосы коротко отрезаны – да, про это сообщали… Спокойна. Молчит. Не узнает? Не подает вида? Или измучена болью? Скорее последнее.

Начали читать обычную заутреню – самый короткий вариант.

– Что вы делаете?

Луковку Пирр видел впервые. Дионисий – нет. Решил – проще и быстрее объяснить.

– Лечим твою подругу. Соборование есть таинство, исцеляющее тело и душу через молитву и прощение грехов. Не мешай – она едва в сознании, а для покаяния сознание необходимо…

Нион пошатнулась. Происходившее было странным и почему‑то знакомым. Может быть, потому, что происходило обращение к силам, превосходящим человека? Превосходящим и Неметону! К той силе, которую признала богиня, рассорившись со старыми божествами. Но доверить этим людям делать с Неметоной это таинственное страшно…

– Тогда сделайте это и со мной! – выскочило само собой, как и должно. – Я – она. Не вся. Но часть. Вот. Я объяснить‑то не могу!

Епископу перевели.

– Можно, – согласился Дионисий, – а ты крещена, дочь моя?

– Я – это она. Раз Неметона крещена, значит, и я.

– Нельзя так. Ты – это ты, ибо пред Господом каждый станет на месте своем… А ты человек, и душа у тебя своя.

– Раз она крещена, значит, должна и я! – Речь странно напомнила Дионисию ту, которая сейчас лежала на болезненном одре. – Такого же быть не может, не положено… Ну или крестите меня отдельно.

– Ты понимаешь, чего просишь?

Нион кивнула:

– Единения.

Дионисий тяжко вздохнул.

С постели больной снова раздались слова.

– Крестите ее.

– Она ведь не понимает, – заметил викарий, – видно же… Так нельзя.

Больная кашлянула. Перевела дух.

– Сакс, приходящий в церковь потому, что это делает король, понимает больше?… Даже если вызубрил нужные слова… Она искреннее ребенка, который не понимает совсем ничего. И мудрее меня… У нее нет земной учености, зато есть сердце, чувствующее правду…

Старому священнику, видимо, стало трудно стоять. Но от поддержки викария он отказался.

– Разве этого мало?… А наставить в вере найдется кому. И – она это я. Поверьте. Она была моей жрицей… И если души у нас разные, то грехи… общие… Грех, совершенный двоими, и тому и другому вменен. И если у меня есть надежда на спасение, прошу, не отказывайте в ней и той, что шла по моим стопам.

У сиды пошла носом кровь. Бриана приложила влажный платок и принялась укоризненно смотреть на священство. Тогда заговорил Пирр – Дионисий успел заметить, как тот отреагировал на речь больной.

– Юная язычница говорила о единении с человеком, вызывающим восхищение… О единении, а не преклонении! А чувство общности и верность не есть сотворение кумира. Она меня даже немного удивила. Сколько христианок творит себе кумиров – из мужей и любимых, а иной раз из святых людей – а чаще людей, представляющих себя святыми. Полагаю, крестить ее можно. Но если прямо сейчас, то больная не может быть восприемницей.

– Ох, – сказала Глэдис обреченно, представив реакцию мужа на обретение еще одной родственницы, хоть и не кровной, – я…

– Ее крестной матерью буду я, – отрезала Анна, – возражения есть?

Не нашлось.

– Тогда сначала соборуем Немайн, пока она в сознании, затем крестим ее жрицу, – подвел итог епископ Дионисий.

И снова зазвучали стихи покаянной утренней службы…

Крещение там, не крещение, а звали все Луковкой, никто слово не коверкал. Похожа. До слез! За эти дни Глэдис попривыкла к нескладной девчушке, что неотлучно сидит при дочери, разве иногда до ветру бегает. Привыкла – молчит, делает все, что ни скажет мать сиды. Заговариваясь, зовет ее именем Дон. Иногда говорит голосом дочери. Сильным и решительным. Но сейчас – сейчас просит от себя. Запинаясь и глядя в пол.

– Я снова не слышу Неметону… А настойка помогает…

– А тебе не надо слышать, – отрезала Глэдис. – Надо губы смочить, пить дать, на бочок перевернуть, пузырь со снегом ко лбу приложить, где жар. Или грелку, если холодной будет. А пьяную сиделку до своей дочери я не допущу. Выбирай.

– Я должна быть рядом. Я – это она.

– Не для меня.

– Для меня. И для нее. Одежду свою дала. В кровати своей ночь спать позволила. Имя дала.

– Имя тебе Анна дала. Но, верно, настояла на твоем крещении моя дочь. Так что она тебе и правда кто‑то вроде крестной матери, хотя двух и не положено, – решила Глэдис. – Ну так тем более настойку нельзя. Ты же теперь христианка. А прорицать пьяной – это самое язычество. И раз уж та, что должна тебя наставить в вере, пластом лежит, а вторая вокруг хлопочет… Читать умеешь?

– Нет. Мы в Анноне все наизусть учили.

– И правда горе луковое… Ладно. Погодим немного. Одну я тебя с дочерью все равно не оставлю… Делай что скажут, помогай. А если Немайн захочет, чтобы ты ее расслышала, ты ее, наверное, услышишь.

Луковка робко улыбнулась.

– Ты думаешь, она захочет?

– Сама говорила – признала, имя дала, одежду, кров, крестила. Ты Немайн нужна, наверное. – И вдруг вывернула: – А она тебе?

– Я – это она. Меня без нее нет. – Голос Луковки дрогнул – А можно мне здесь что‑нибудь для сна поставить? Чтобы всегда рядом.

Когда Глэдис вышла, Нион повернулась к Немайн. Та дышала ровно, спала, проходя одну из немногих спокойных стадий странной болезни. Потеряв сознание вскоре после соборования, в себя уже не приходила. Мэтр Амвросий сказал: более странного недуга видеть не доводилось. У Неметоны отказывали по очереди все органы – не до конца. Потом отказавшая часть тела начинала работать нормально, зато немедля отказывала следующая. Что ж, когда нибудь это закончится. Одна беда – уж больно у человека внутри много разной требухи. А у сиды наверняка еще больше.

Нион начала говорить. Ведь Неметона обещала слушать.

– Вот как бывает. Ты знаешь. Вообще‑то христианские друиды правы – я человек. Как все. Только вот быть как все не умею. И вообще ничегошеньки про это не знаю. Меня ведь держали как вещь. Как платье. Хорошее, нарядное, для церемоний. Пылинки сдувать и хранить в резном сундуке, когда не нужно. А когда нужно, надевают. А мне, когда нужно, всегда настойку давали. Мне ведь много не надо, за то и выбрали… Ватесса была, второй уровень посвящения возгласили – а и не учили ничему. Ну кроме как сидеть тихо, мышонком. Ходить правильно. Дышать. Говорить не учили, говорила ты – а без дыхания говорить трудно. А остальное, что я знаю, я подслушала. И правда, никогда я не сотворю из тебя кумира! Идолы – они деревянные, или каменные. Мертвые. А ты живая.

И пока на смену Глэдис не явилась Анна, девушка торопливо прижалась щекой к руке богини. Теперь она стеснялась своего поклонения и на людях старалась никак его не проявлять. Однако с рукой что‑то было не так. Под щекой, там, где на руке Неметоны быть кольцу, вместо мягкого и маслянистого Нион ощутила твердое и гладкое. Отстранилась. Рассмотрела. Зажала рот рукой, подавив вскрик. Прежде закрытый воском, на пальце сиды тускло сверкал камень цвета открытой раны…

Пирр сумел. А потому и шел – не к себе в комнату, а в соседнюю, где обретался человек, рекомендованный ему патрикием Григорием. Приказчик купеческий, как же! Порода, сила, обходительная увертливость в разговоре… Чиновник дворцового ведомства, не менее. А чем занимаются некоторые из них – давно известно. Так что принимай подарок, почтенный Эмилий, или как тебя там сегодня зовут. Хороший подарочек, о таком ты мечтаешь. Потому что тебе тоже нужно определить политику и написать отчет – и старик Пирр тебе в этом поможет! В обмен нужна сущая мелочь. Отметить, насколько он тебе помог. А что ты не уточнишь – чем, оно ведь к лучшему. Пусть Григорий думает, что глаза и память, а не ловкие руки и язык. При соборовании возжигаются свечи. И главное – каждый пресвитер производит помазание каждого члена болящего. Каждого. То есть и руки. Правой руки. Никто не заметил лишнего движения, даже сама соборуемая. А в результате в ладони Пирра оказался восковой слепок. Закрывавший регалию.

Эмилий обрадовался. И немедленно залил добычу гипсом, чтобы получить точную копию. А Пирра осенило.

– Сделай еще одну – мне, – попросил он.

– Нет, – заявил Эмилий, – не рискну. Если она потеряется, а потом всплывет в ненужных руках, под вопросом окажется моя верность экзарху Африки. Но я могу провести анализ слепка при тебе. И отпечаток слепком сделать, и при тебе сравнить с образцами. А сейчас пусть схватится.

И перевернул песочные часы.

Пирр согласился. Не было у него другого выхода. Взялся за работу тайного агента, так изволь слушать более сведущего в сем ремесле человека. А потому спустился Патриарх в пиршественный зал и застал там давешних друидов, вкушающих пищу земную. Такой случай упустить не мог – и немедленно дополнил собой компанию.

Вскоре он уже вел привычный теологический диспут. Время в подобных беседах течет незаметно, а польза несомненна! Ирландский акцент у собеседников только веселил, а среди концепций, которым приходилось противостоять, нашлись несколько до боли знакомых. Друиды и сами не осознавали, насколько глубокими отметинами наградило их веру христианство.

Но главное – он начал понемногу узнавать этих людей. Кузнец вовсе оказался открытой книгой. Не скрывал – его больше прочего волнует мудрость, связанная с огненным ремеслом. Когда дочь бога всех ремесел приходит жить к людям – это наверняка означает щедрые новшества. И главное для него – именно эти знания, а прочие мудрствования он оставляет товарищам. Двое других казались искренними в своих заблуждениях, но ни одна душа не гладка, как галька на берегу – найдется за что ухватиться. Дай только срок.

Но на сей раз ни срока, ни отдыха не досталось. Распахнулась дверь, ведущая во внутренний двор заезжего дома. И сразу с порога прозвучала пара хлестких приказов. Тон, голос августы. Недовольной августы. Валлийских слов Пирр не разобрал. Но – обернулся. Новокрещеная Нион. Девушка, одетая девочкой. Как у человека может быть чужой голос? Зато приказы понял здоровый бородатый варвар, привалившийся к стойке.

– Харальд! Встань рядом!

Норманн неторопливо прошествовал к ней, занял место за левым плечом, как телохранитель. Нион стремительно подошла к Пирру:

– Отдай.

Это было греческое слово. Пирр поперхнулся на полуслове. А та протянула ладошку:

– Отдай. – И снова, нетерпеливым звоном: – Отдай.

Патриарху константинопольскому всегда плохо думалось в присутствии крупных ребят с мечами. Иначе, возможно, он сидел бы сейчас в столице. Или в ссылке, более близкой к берегам Босфора, чем эта перевернутая страна. Но время он потянуть попытался

– Ты о чем, дочь моя?

Неслышащий взгляд.

– Ты взял часть богини. Нарушил целостность. Отдай. Иначе… – решительный кивок за плечо. Пирр понял только «Отдай». И жест.

– Не обижай святого отца, – вступился было человек в пледе одного из горных кланов. – А к твоей богине у нас и вовсе неудовольствие имеется…

– Решим потом, – отмахнулась подбородком – и раскаленным добела голосом Пирру: – Отдай!

– Нет, соплюшка, ты выслушаешь сей…

Спокойно брошенное за плечо:

– Убей…

Нион не успела произнести второе слово. Горец, как любой посетитель трактира, оружие отдал на входе. А потому удара мечом не ожидал. Инстинктивно закрылся руками… И рухнул на пол.

Нион – уж точно не Луковка – снова повернулась к Пирру:

– Мешал. Отдай.

– Верну – поспешно обещал Пирр, глядя на бездыханное тело перед собой, – с собой нет. Схожу принесу.

– Мы идем с тобой. – это уже варвар. Койне note 11 . Понять можно. Особенно, если очень хочется жить.

Он уже всходил вверх по лестнице и не видел, как друиды склонились над телом. Пожали плечами.

– А ловко, – заметил кузнец, – и крови нет.

– Она пророчица, – заметил седой. – А говорят, что друидов в Камбрии не осталось…

"Тело", постанывая, поднялось на ноги. Харальд, как разумный человек, меч показал. Но ударил кулаком, с левой. Крови и верно не было. Как и претензий за нее.

На деле норманн переаккуратничал. Знал бы, что к крови от удара в Камбрии отношение совсем не то, что в Норвегии, – непременно ударил бы именно мечом. Плашмя. Чтоб рожу в кровь… Но побоялся нарушить местный обычай. А на родине за такое бы убил. И был бы вправе – хульное слово хуже пущенной крови. Но для избежания кровной мести убил бы на поединке. Хольмганг. И уж никак не половинил бы злоязычного на месте.

Между тем «тело» потрогало набухающую шишку и поплелось к стойке. С Кейром разбираться. Тот, впрочем, бухнул на прилавок кружку угольного.

– А не хами, – сказал, – у нас не принято. Нион Вахан при Немайн состоит, а значит, – не удержался, блеснул новым словом, – иллюстрия. Самое малое. А ты ее этак. Вот и получил…

– Неженки городские, – пробурчал побитый, – чуть что – в морду. Я ведь правда только поговорить хотел. Обиду высказать. А теперь на совете придется.

– И что у тебя за обида?

– Да та же, что у короля.

– Девка, что ли, замуж не идет?

– Ну. Хочет главной быть в семье, и точка. А все Немайн! Как ткачи городские стали пряжу и ткань для римлян скупать, так бабы все, кто помастеровитее, на них работать стали. И ни пледа нового, ни штанов, ни рубахи. Разве из того, что в городе не приняли. Чего похуже, в общем. А сами на серебряные монетки смотрят‑любуются, не на парней…

Кейр хмыкнул. Значит, скоро невесты за женихами потянутся в Кер‑Мирддин. И городским девицам придется потруднее. Но уж никак не жениным сестренкам!

Пирр ничего этого не заметил. Спина его отказалась воспринимать происходящее. Да он ноги переставлял только от страха! На его глазах один варвар хладнокровно убил другого, имевшего несчастье вступиться за опального патриарха. В таких условиях он не умел предаваться размышлениям. Потом, потом – особенно когда он ближе познакомился с Луковкой – он придумает тысячу решений одно другого изящнее, каждое из которых оставило бы решительную, но неспособную к размышлению девушку в дураках и спасло его репутацию в глазах тайного агента, а значит, и патрикия Григория. Лучшей из теней несбывшегося станет идея отдать Луковке кусочек воска. Мол, помял пальцами. Взяла бы… И стала бы посмешищем. Правда, Луковка бы взяла, а не Нион Вахан времен тех скорбных мечтаний.

Сейчас же он бездумно торопился к дверям разведчика‑торговца. Заперто!

Охрана у Эмилия была. Он ее сам отослал, для пущей секретности. А дверь отворил. Мало ли, хозяин выкроил‑таки время для переговоров. С утра только бросил коротко, мол, беспокоиться нечего, клан слово держит, а подробности завтра. Один день погоды не сделает. Будь дромон менее поврежден, Эмилий – центенарий даже мысленно себя так называл, личина‑то на годы – велел бы кораблю отправляться в обратный путь, нести известия, силясь обогнать сезон штормов. А сейчас немореходный корабль и при спокойном море неминуемо должен был отправиться на дно. Да, если плавания в океане станут регулярными, придется корабелам ломать головы, мореходный корабль изобретать.

Но искалеченный корабль не может сразу выйти в море – а навигация уже завершена. Так что дромону придется зимовать в Камбрии. Существенные расходы – на Средиземном он бы полдесятка торговых рейсов сделать успел и вполне окупил содержание. Ну да расходы – это не главное. Главное – доставить информацию. Только как? Гонца через саксонское побережье? Оно закроется нескоро, да и капитан, желающий рискнуть за деньги и пересечь узкий пролив всегда найдется. Уж один день доброй погоды в любом месяце может случиться…

Вот мыслил о нужном завтра – а получил Нион Вахан сегодня… Полуженщина‑полуребенок, та, что неотложно сидит при предполагаемой августе. Совсем не выглядит ни глупой, ни несерьезной. Скорее – слишком сфокусированной.

– Верни им слепок, Эмилий…

На Пирра было неприятно смотреть. Нет, это не тайный агент. И даже не понимающий любитель…

– Чем могу служить? – Разведчик‑купец слегка поклонился.

– Отдай.

Требовательно протянутая ладонь. Потянуть бы время… Косой взгляд на песочные часы. Скорее почти, чем уже. Если форму вынимать сейчас, слишком мягкий слепок деформируется настолько, что нельзя будет сказать, служил ли формой для гипсовой копии оригинал или искусная подделка. И ведь совсем чуть не хватило!

Эмилий мысленно попросил прощения у Господа за ложь и ахинею, которую сейчас начнет нести. Ведь исключительно ради царства христиан, единственного в мире, идет он на обман… И ради малой толики песка что не просыпалась еще в нижнюю колбу песочных часов.

– Что отдать? – Два месяца на корабле не дали Эмилию совершенного знания валлийского. Но он запомнил немало слов. Простых.

– Знаешь. Отдай. – Уже по‑валлийски.

– А ты кто, чтобы требовать?

– Я – это она, – провозгласила не по росту одетая девица. – На мне ее одежды. Потому отдай. Или возьму сама.

Нион было больно. Чужеземец не понимал. И, очевидно, не желал ничего дурного. В нем виделось любопытство, желание награды, желание врать и тянуть время – но злобы и намерения причинять вред не было. В первом, в христианском друиде была какая‑то неприятная радость… Но он не соглашался отдать то, что украл.

Вот так. Расслабился патриарх. А тут хоть плохонькая, но контрразведывательная служба. А статус этой девочки… Августа применила незаметную постороннему глазу, но высокую регалию. Вспомнил имя – патриарх называл – Нион. И тогда Эмилий решился. Уж больно заманчивый кусок уплывал из‑под носа.

– Светлейшая Нион, прости, но ты служишь императрице или самозванке? Если императрице, то…

– Не понимаю. Отдай. Быстро.

– Я отдам. Но объясню. Зачем взял. Хорошо?

Эмилий достал гипсовую форму со слепком.

– Возьми. Могу ли я просить тебя взять вместе? Мне не нужен сам… – он ткнул пальцем, – воск.

– Тебе нужна печать. Ты хочешь печать, как у Неметоны? Нельзя. – Она вынула слепок из формы. Гипс еще не застыл. Хотя если бы и застыл – какая разница? Мгновение спустя форма хрустнула под пяткой. – Подобий нельзя.

– Я не хочу… подобий. – Простые слова. Как их не хватает. – Я хочу знать, то ли…

Обвел указательным пальцем левой руки вокруг среднего правой.

– Отдал. Хорошо. Остальное потом. Когда Неметона будет здорова. Харальд, пошли.

Эмилий подождал, пока стихнут шаги. Потом повернулся к Пирру:

– Экзарх Григорий велел оказывать тебе помощь. Если что‑то будет нужно, только скажи. Но, ради всего святого, больше не пытайся помогать мне.

Пирр молчал. Игра чужими костями не удалась. Что ж, давно он не совершал таких ошибок. Можно надеяться, что и повторит не скоро. Итак, сменим кости на свои? Например, можно снова навестить друидов…

Дэффид явился домой только к вечеру. Дел было невпроворот. Но от первых же вестей настроение стало хорошее. Дочь будет жить. Останется здоровой и красивой. И король ни в чем не виноват. И клан принял нужное решение… От прошлых беспокойств осталась маленькая червоточинка. На фоне зиявшей с утра пропасти. Младшей дочери болеть и мучиться неизвестно сколько. А вместе с ней и всей семье. А клан… Клан не понял Дэффида. Не захотел. Но уболтать старейшин удалось.

– Сида стоит многих воинов. Наше влияние на Совете возрастет.

И весь сказ, на разные голоса. Вождь клана, казначей, начальник над ополчением, все трое легатов. Даже писарь. Что девочку нужно попросту поберечь – в голову не пришло никому. Великая сида, как же. Сама она скорее согласится с кланом. Деловитая. И воинственная, да. Если сомнения и были – парад развеял. Дух Немайн хочет драки, а ее тело – отдыха. И Дэффид был склонен поддержать тело.

– Так, да не так. Ну посчитают мою дочурку за сотню воинов… Даже за тысячу! И что? А больше – не согласятся. Ну будет у нас больше всех голосов. Ну восьмая часть от всего, а не десятая.

– Бегать придется поменьше.

– Ну разве что. А вот представьте, что сида, кроме клана, никому и ничем не обязана. Это ведь не мы будем бегать. Это за нами будут!

Вот только после такого разговора Дэффид и пошел к королю. Договариваться. После того что произошло, вариантов было два – или добрая ссора, или не менее добрый мир. Когда окончательно выяснилось, что сиду никто не травил, получалось – Дэффид должен королю за почет и долготерпение. А король Дэффиду – за нераздувание скандала, когда к тому был повод. И не договориться теперь было бы жутким взаимным оскорблением. Которое, пожалуй, смоет только кровь. Узнав о визите Дэффида, король пригласил его разделить ужин – совершенно неофициальный, но оттого не менее почетный.

Однако необходимость договориться никак не отменяла желания поторговаться. И, прекрасно зная, чего хочет король, Дэффид занял прямо противоположную позицию. Для начала, выложил перед собой двадцать золотых кружочков. Двадцать солидов.

– Вот, – объявил он, – штраф. За то, что моя дочь не пойдет на эту войну мой король! Даже если кланы сдуру и приговорят.

– Она болеет. А недужную я призывать на службу бы и не стал. – Король был настроен неплохо. Пока Дэффид ругался с родичами, он принял епископа и нескольких римлян. Или египтян. Те бежали от арабов и просили дозволения поселиться на мирной земле Диведа. Точнее – в городе, поскольку все были ремесленниками. Более того, они просили о подданстве. Гулидиен разрешил.

– Недуг недугом, но она ведь и выздороветь может. И в драку полезть. А у нее дите малое. Не всякий младенец переживет поход. Так что позора в том не будет. А остальное – моя отцовская воля. Пусть просто поживет. Без войны…

И ждал отповеди. К его удивлению, Гулидиен махнул рукой и согласился. Но деньги не взял.

– Кого‑то надо и на хозяйстве оставить, – улыбнулся он отчего‑то мечтательно. – Пусть так и будет. Но это не значит, что твоя дочь усидит без дела. Просто не сможет. Сам ее знаешь.

– Ничего, – Дэффид слегка растерялся, – у нее есть ребенок, две ученицы, новая плавильня… Да и домашней работы прибавится. Многие же уйдут воевать.

Король, и без того пребывавший в добром расположении духа, хлопнул ладонью по столу. Заметил, если поначалу Дэффид говорил о войне с Уэссексом как о возможном деле, которое ему не нравится, то теперь – как о штуке довольно неприятной, но совершенно решенной.

– Прибавится, – согласился Гулидиен, и хозяин заезжего дома вдруг понял, что ломился в открытую дверь и теперь ему лететь незнамо куда со всех ног. И хорошо, если сзади скорости не добавят. – Ой и прибавится. Мы ведь с Гвином из‑за нее поссорились.

– И что? – насторожился Дэффид.

– То, что раньше у морских злодеев хоть какой‑то страх оставался. А теперь – гола дорога. Приплывай когда хочешь, грабь кого хочешь…

Король замолчал и принялся ковырять гусиную ногу вилкой. Захотелось спросить – у него что, руки грязные? Вилка хороша, когда едят из общего котла. Это что, намек? Почетный намек! Тарелки разные, но все равно как одна… Но произнес Дэффид иное:

– Ты разрешил осаду, мой король.

– Разумеется. – Гулидиен прожевал кусок, запил пивом, вытер короткие усы. – Я разрешил осаду, сид взяла моя армия. Он теперь мой. Только пуст, гол и заброшен. И никто из моих рыцарей не возьмется править сидом, не прикроет речную дорогу. Приплывай когда хочешь, грабь кого хочешь…

– Печально. – Дэффид отхлебнул пива. Его несло потоком, и было интересно, что дальше.

– Разумеется. Я предлагал земли в лен твоей дочери, она отказалась. Я размышлял над этим. – Король прервался и принялся смотреть, как Дэффид гложет гусиную шею. Тому подумалось: Гулидиен прав, есть вилкой изящнее, да и позволяет подчеркнуть общность трапезы. Нужно и в «Голове» завести обычай – подавать вилки на приятельские пирушки. – И решил, что дружба стократ ценнее долга. А потому дарю ей сидовский холм. И все, что вокруг него на две римских мили вверх по правому берегу Туи.

– А служба?

Гулидиен рассмеялся.

– Никакой. Я дарю ей эти земли. Совсем. Без условий. Кроме, пожалуй, согласия признать меня королем Британии. Вот и все. А вопросы внешней войны пусть решает Совет Мудрых. Что до пиратов… Полагаю, первое время одна репутация победительницы Гвина будет кого угодно отпугивать. А там она какую‑нибудь машину соберет.

Дэффиду и сказать оказалось нечего, кроме как поблагодарить за милость. Устье Туи! Вон у Риса ап Ноуи восточный берег пологий – так как сыр в масле катается. И западный, высокий, наверное, не хуже. Гулидиен проявил истинно королевскую щедрость и договорился на своих условиях. Дэффид и тени сомнения не имел – благодарность Немайн будет крепче любой вассальной клятвы. Она это поймет, разозлится… И не только на короля, но и на приемного родителя. Но отказаться от такого подарка не сможет. В конце концов, ей Гвинов холм с самого начала приглянулся. Гнев быстро пройдет, в хлопотах‑то. А благодарность останется. Не только по отношению к королю.

После этого Дэффид прогулялся в окрестности ипподрома, рядом с которым складывали лес под немногим меньшее сооружение. Здание, в котором будет заседать Совет Мудрых – как называли совет всех кланов в западной половине Южной Камбрии. Тут тоже все было не слава богу – изначальный проект, "как при предках", Дэффид отверг. Сооружение, достойное благородных дикарей вроде ирландцев, но никак не цивилизованного народа. Это несложно – навбивать в землю бревен, чтобы получился очень высокий частокол. Потом перекрыть, проконопатить щели мхом. Но выглядеть это будет большой хижиной. Горцы в нее, может, и полезли бы – у них еще и в таком убожестве живут, – да еще и посмеялись бы. Мол, как строить что серьезное, так вся городская наука бесполезна. Так что хочешь не хочешь, а здание совета нужно строить по‑свойски.

А такого большого деревянного строения валлийцам возводить двести лет не доводилось. Было бы время, стоило бы плюнуть на расходы и поставить хоромину в камне – тогда можно было бы скопировать римские ухватки. И так за образец, насколько смогли, взяли римские постройки – баню и амфитеатр.

Так что вопросов пока было меньше, чем ответов, а каждый взмах лопаты, каждый удар топора порождали все новые и новые. И так до ночи. Дэффид понял – до окончания Совета Мудрых, который ему же и вести, настоящим хозяином заезжего дома будет Кейр, а пока Глэдис занята Немайн, большая часть хозяйственных хлопот ляжет на Туллу. Что ж, хорошая практика…

Дома, затемно, ждал другой сюрприз. Римлянин, знакомый по множеству ярмарок, встретил у дверей. При этом гарцевал на месте как пришпоренный.

– Я просил – завтра, – устало отмахнулся Дэффид.

– Это переговоры завтра! – не отставал Михаил, – А заказ твоей дочери – сегодня. Только с дромона принесли. Вот.

Мешок. Обычный мешок. Дэффид развязал. Внутри оказалось зерно. Странное.

– Это посевное зерно. Болгарский хлеб. Твоя дочь просила привезти. Вот.

– И что с ним делать?

Купец пожал плечами.

– Вероятно, посеять. Весной…

Дэффид хмыкнул и велел схоронить мешок до весны. Или до выздоровления дочери. В темном прохладном месте. А с утра поймал странно настороженного Сикамба, который только что выслушал очередную ориентировку от своего младшего – по торговле – товарища и предложил обсудить будущие поставки. Засели в специально для того выделенной гостевой комнате – с греческой, а не староваллийской обстановкой. Эйлет устроилась за писаря. Присутствовали оба африканца – но полномочия, подписанные экзархом и скрепленные его печатью, предъявил товарищ купца.

– Начнем с того, что вам нужно, а потом поторгуемся о цене. – Эмилий кивнул, и Дэффид, взъерошив тронутые сединой короткие волосы, начал: – Мы говорили на ярмарке о нескольких тысячах комплектов пехотного вооружения. Отлично! Но сколько именно тысяч солдат вы хотели бы экипировать?

– Пять тысяч – и это будут люди, набранные в городах. Но оружия мы хотели бы заказать немного больше. Помимо новобранцев мы собираемся вооружить в качестве легкой пехоты около тысячи наемников из оседлых бедуинских племен. Многие из них не могут принести пользу только потому, что у них нет толкового оружия. Которое само по себе будет служить неплохой платой этим воинственным людям.

– Хорошо. Шесть тысяч, и одна из них для варваров. Тогда… Пойми, мы все‑таки не империя. У нас мало железной руды, а ту, что есть, привозят издалека. А потому, ради того чтобы железа хватило на главное, уменьшим его количество в остальном.

Дэффид подошел к ларю, достал оттуда шлем:

– Взгляни. В таком моя дочь ходила на недавнюю войну на Кричащий холм. Это не римская работа! Мы переняли такой шлем у саксов. Железное кольцо вокруг головы. Две полосы, крест‑накрест, защищают череп. Остальное – кожа. Нащечников и назатыльника нет. Просто и чаще всего достаточно. Мы можем сделать некоторое количество шлемов римского образца. Но простым воинам должно быть довольно и этих.

– Согласен. И лучшие шлемы начальники пусть заказывают себе сами. Мы же берем шесть тысяч таких варварских шапок – пусть берберы тоже получат шлемы. Это им понравится.

– Щиты. Я так понимаю, ты предпочтешь большие? Плетеная ива, обтянутая кожей. Умбон – толстое, вязкое дерево. Два‑три пальца ивы или липы. Никакой оковки. Кожа и дерево. Шесть тысяч.

– Пять, – поправил Эмилий, – берберам лучше малые щиты. Они сражаются, рассыпавшись, и полагаются на ловкость. Отчего предпочтут малый щит, который вернее удержит стрелу или удар, чем большой, которым легче прикрыться, но менее прочный. Оковка необязательна. Большие же щиты пусть будут вытянутые, и равно круглые со всех сторон. Как у вашей стражи, собственно.

– И тысяча маленьких щитов из липы толщиной в два пальца, – продиктовал Дэффид. – Да, мы это сделаем. Теперь об остальной защите. Я размышлял над этим. Металла нам не хватит. А потому я предлагаю стеганый доспех. И мы не будем шить его сами. Просто поставим ткань. С учетом морской перевозки, которая часто портит шерсть, это будет льняная ткань. На пять тысяч тысяч стеганок.

– На двенадцать тысяч, – предложил Эмилий. – Стеганка не лорика. Прослужит меньше. А берберы сами предпочитают именно этот доспех. Прибавь еще столько же пар сапог. Нас вполне устроит сарматский тип.

Это означало – работы хватит всем ткачихам. На всю зиму. А также что кожа поднимется в цене. Поначалу горные пастухи будут довольны. А потом заметят, что жены, дочери и невесты все равно зарабатывают больше. Не больше мужей – но больше, чем раньше. Впрочем, военная добыча поможет горцам сохранять иллюзии, что все снова стало по‑старому. До весны.

– Сделаем и это. Но часть, менее половины, возможно, окажется из шерсти. Тогда при перевозке штуки шерсти лучше везти внутри льна, который примет сырость в себя. Записала?

Эйлет кивнула.

– Теперь о сложном. О наступательном вооружении. Нужны ли вам луки? Это простое оружие из вяза, не очень сильное. Тетива изо льна и шелка не будут бояться сырости.

– Разве вместе с лучниками. – Римлянин приуныл. По хорошему в каждой византийской пехотной фаланге непременно были ряды лучников. Три из семи, а лучше – четыре из восьми. Но за полгода их не натренировать.

Дэффид развел руками.

– Немного в запас и для наемников, – решил, наконец, Эмилий, – около пяти сотен. Зато нам нужны стрелы. И много. Без ограничения. Сколько сможете сделать. Для тех стрелков, что уже есть…

А потому вопрос о стрелах – точнее, о древках и наконечниках раздельно – пришлось отложить. До тех пор пока не выяснится, сколько же металла останется после оснащения армии прочим наступательным оружием.

С которым оказалось сложнее всего. Византия традиционно делала ставку на копья, как греки, – и тут особых проблем не возникло. Листовидный наконечник кельтского типа и ясеневые древки римлянина устроили, и он заказал их – пять и шесть тысяч. Но Византия не забыла и короткий пехотный меч. Знаменитый римский гладий.

– Пять сотен. Больше никак. И руда есть – кузнецов не хватит.

Дэффид предложил топоры и булавы.

Булавы – тысячу железных, залитых свинцом, Эмилий охотно взял – для легкой пехоты. Это было едва не любимое оружие берберов, и отказываться от него они точно не станут. Но…

– Топоры? Римской пехоте? Не насмехайся. Не варвар, знаешь – у нас все обучение поставлено на колющий удар.

Решение искали долго. Пока Эмилий не вспомнил, что «Стратегикон» Маврикия допускает вооружение пехоты секирами, у которых на один конец надето железко, а на другой – острый наконечник. Как у дротика.

Дэффид подумал.

– Выглядеть будет гадко, – заявил он, – но и железко топора, и наконечник копья можно получить литьем. И очень недолгой проковкой. Это мы сможем. Четыре с половиной тысячи, а?

– Вы умеете лить железо? – у римлянина глаза на лоб полезли. – Как бронзу и свинец?

– Можно и так сказать. Только никакого «мы». Этому научила Немайн. Как раз теперь мы строим большую печь, в которой можно будет делать разом много плавок и отливок…

Вот тут Эмилий начал изображать недоверие и беспокойство – и подписал договор только после того, как его пообещали пригласить на первую плавку и все подробно показать. Разведчик внутри купца прыгал от восторга. Фиаско с печатью было перекрыто с лихвой.

После этого Дэффид направился собирать воинов своего клана – а заодно и дружественных Тармонов и Монтови. С последними прежде бывали трения – но брак Кейра с Туллой и новое владение Немайн на самой границе с этим кланом открывали возможности, которыми холмовой клан не замедлил воспользоваться. Небольшая армия направилась в порт и принялась ожидать, наблюдая, как из приподнятых над промокшими трюмами хранилищ выгружают задаток. Шелк. На тридцать шесть тысяч номисм. По обычаю, вполне совпадающему с имперским законом, сделка считалась заключенной именно после передачи задатка.

Вокруг цепи, рычаги и тросы. А еще вокруг сон – Клирик это сознавал очень четко. Сверху доносилась музыка. Та самая. Да и стоящий рядом человек знаком. Пусть и шапочно. "Старый, мертвый итальянец". Клирик попробовал пошевелить ушами. Не получилось. Голову оттягивало назад что‑то высокое, тяжелое и страшно неудобное. Лицо слегка щекотала маска. Поднятые к глазам руки оказались руками Немайн. Рубин на месте, темно поблескивает углами камеи.

– Кинжал не забыла? Ну соберись.

Клирик ответить не успел. Раздались раскаты грома, маскирующие лязг подъемного механизма. Только в эти секунды до Клирика дошло: петь придется ему. И уже другие знатоки в зале будут строго разбирать исполнение. А пробравшийся в чью‑нибудь ложу призрак печально согласится: не то. Опять и снова. А потом он почувствовал взгляды зрителей. Сердце закаменело…

Клирик не был бы самим собой, если бы не умел преодолевать подобные останавливающие эффекты. Проблема была одна – от застенчивости он становился разом наглым и неловким. На первых тактах вступления, вместо того, чтоб собраться с дыханием и принять подобающую позу, он успел: споткнуться. Запнуться о собственный подол. Поразиться, насколько одежда темных веков удобнее барочных пыточных нарядов. Сорвать с головы помесь головного убора индейского вождя с медвежьей шапкой наполеоновского гвардейца. С наслаждением провернуть пару раз вырвавшиеся на свободу уши, встряхнуть обеими руками успевшую достигнуть плеч красную гриву. Поймать глазами актрису, к которой полагается обращаться при исполнении арии. «Дочь» оказалась молоденькой, естественно растерянной от такого явления – но на две головы выше «матери» ростом, черноволосая, классический римской нос с сердито разутыми ноздрями… Клирику стало смешно.

Вот с таким настроением он и начал – сначала говорить, потом петь.

Звук плясал в горле, и изначальное веселье скоро вытеснила хрустальная радость пения. Звуки лились сквозь горло – чужие, бессмысленные. Клирик в тот момент совершенно забыл немецкий. Он вообще все на свете забыл. А содержание арии вспомнил, когда обрушились аплодисменты. Которые длились ровно столько времени, сколько прикладывал ладонь к ладони рослый человек в белом мундире, сидящий по центру средней ложи. Когда он разнял руки – скоро, очень скоро – наступила шелестящая тишина. Тут богатырь в белом достал платок и утер скопившуюся в уголке глаза слезу. И зал взорвался снова.

Клирика отпустили только после третьего бисирования. Тут зал волшебным образом опустел. Заметив знакомую фигуру в зияющем пустыми креслами партере, Клирик спрыгнул со сцены. Бочком, в обход оркестровой ямы пробрался. И пристроился напротив – на спинку кресла. На сиденье не пустили фижмы. Не влезли между подлокотников.

– Да, – сказал призрак итальянца по‑русски, – да.

– Настолько ужасно?

Италоавстриец замахал руками:

– Да что вы! Император отлично разбирается в музыке. Просто не выносит вещей, длящихся более двух часов. Так что ему все понравилось. Видели, как растрогался? И эта поза при вручении кинжала… Где вы ее откопали?

– У Карела Чапека. – Клирик все равно пригорюнился. Потому что вспомнил, как должен был спеть на самом деле. Ушки свесил, уронил подбородок на сцепленные руки.

– Богемец? Художник?

– Писатель. Пьеса была трагедией. В общем‑то. – Клирик держался. Даже губу прикусил – разрыдаться хотелось невыносимо. Так, чтобы белугой, в четыре ручья. Но лучше – алая струйка на подбородок. Оттуда каплями на платье. Красное на черном… Почему у эльфов такие острые зубы?

– Заметно. Оголтелый классицизм… А теперь поговорим всерьез. Сказать, что вы пели плохо, не могу. И не делайте кислую физиономию. И губами дрожать не смейте. А вместо того извольте слушать и радоваться, потому как, окажись вы бездарью, я б с удовольствием довел вас до слез… Итак. Классическое исполнение – то, что мы с вами некогда определили как "очень хорошо, но чего‑то не хватает", – обычно оставляет ощущение восторга. Вы вызвали умиление. Несмотря на текст. Вы с такой искренней, детской радостью предвкушали месть и желали смерти, что император пустил крупную слезу. Крокодилью. Это так по‑австрийски!

– Все так плохо?

– Ну почему? Голос у вас бесподобный, почтения к авторитетам никакого. Я начинаю верить, что со временем у вас получится даже воплотить несбыточное. Но придется для этого слушать старого, мертвого композитора. И терпеть его выходки. Учить котят плавать – мое любимое занятие. Так что, если решитесь принять услуги учителя‑призрака, считайте, поступили в консерваторию заново.

– Я в ней и не училась.

– Да? Тогда вы очень наглая. И я не буду тратить на вас свои силы. Пока не дозреете, разумеется. Вот после милости прошу. А до тех пор извольте учиться у господ попроще.

– Откуда я их возьму? Знаете, где я сейчас живу?

– Неужто в Сибирии? Неважно. Меня же вы где‑то взяли? Ну и консерваторию присните… Что с вами?

Голос его стал неразличимо далеким. Исчезло все – кроме горя и обиды. И тогда Клирик все‑таки разревелся.

Когда Немайн запела, рядом оказались Бриана и Луковка. Начинающая целительница испугалась, хотела убежать – заткнуть больной рот не позволяла клятва Гиппократа.

– Успокойся, – сказала Нион. – Она поет не нам. Тому, кто ей снится. И вообще если бы Неметона пела так, что своим достается, кто ее на войну бы брал? Кто бы ей о победе молился? Не бойся. Лучше посиди послушай.

И сама стала слушать. Пела сида едва слышно, невнятно, на незнакомом языке, немного напоминающем лающую речь саксонских послов. Голос то звучал нормально, по‑человечески, то взмывал ввысь, тут же ломаясь в больном горле… Наконец, замолчала.

– А я ее песню второй раз слышала, – похвасталась Нион, – а впервые, когда она на Гвиновом холме пела.

– Все говорят – молилась, – буркнула Бриана. – И вообще, мне Немайн нравится. Но сейчас петь ей вредно.

– Когда молилась – пела задушевно… – Нион говорила о своем, о слышанном. Как о настоящем.

– Я думала, у нее голос низкий, волнующий, мягкий. А это не голос, это нож. – Бриана поправила одеяло.

– Ну да, нож на врагов… Ой!

Немайн всхлипнула и прикусила губу. Кровотечения к этому времени прекратились, так что особой беды в том не было. Потом на глаза сиды навернулись слезы. А потом она начала плакать. Плакать, плакать и плакать. Просто слезы, стекающие из‑под сомкнутых ресниц. Без конца, и сколько же их!

– Это не может быть просто так, – заявила Бриана. – Это вообще не похоже на болезнь.

– Позови Анну – предложила Нион, – остальным пока не говори. Вдруг испугаются, а это только дурной сон. О несбыточном или минувшем.

Когда Бриана вышла, Нион тяжело вздохнула. Остановила накапливающуюся на губах богини кровь. Этого Бриана не поняла, а Анна не должна была увидеть. Все‑таки маленькая пророчица часто и помногу слушала разговоры мудрых людей. Если богиня поет во сне, прикусила губу, заплакала, по отдельности это ничего не значит. Но раз все вместе – будет война. Не маленькая. Не легкая. Не победоносная. Если не помешают. Старая формула пророчеств. А кто мешать будет?

Это стоило ему очень дорого. Или очень дешево – как посмотреть. Пришлось рассказать много секретов – и еще больше обещать раскрыть потом, убедившись, что печь, созданная по словам богини, работает. Но устоять друид‑кузнец не мог. Вперед толкали страсть к знаниям, любовь к огню и металлу, и к тайне конечно. Вот и пришлось менять много маленьких тайн на одну большую. Ибо лучше установить суть той, у кого отец – бог всех ремесел, никак нельзя. Это человека узнают, взглянув в лицо. Богов определяют по делам. А потому друид менял тайну на тайну – и преуспел. Удалось пронять большинство валлийских мастеров. В рот смотрели! Кроме одного. Лучшего. Который против присутствия ирландского мастера тоже не возражал.

– Немайн все равно разнесет, – заметил он, – это не секрет гильдии. Это подарок сиды кузнецам. Вообще всем. Но первую плавку проведем без чужих глаз. А то неловко. Вдруг получится не сразу?

Оставалось согласиться с его мудростью и смотреть, что покажут. Оно и верно – Немайн наверняка рассказала бы все и ирландскому кузнецу, если б не болела. На секреты мастерства она щедра всегда. Придумала колесницу – не оставила для себя, все ездят. У кого хватает денег, конечно. Придумала арфу – не стала держать в секрете. Теперь вот слегка улучшила свои старые творения. А ковать железо или пахать землю она ирландцев не учила. Этим другие боги занимались. Валлийцы уверяли – младшие братья Немайн. Друид помнил – не братья. В дети годятся. И родня – если по мужской прямой линии считать, так в шестом колене. А если всякое родство учитывать, так и не разберешь. У богов и инцест в порядке вещей, а уж брак во втором или третьем колене родства – дело обычное. А потому, кто кому и кем приходится, ох и нелегко разобрать.

Выяснилось – плавильня стоит за городом. Непочетно, но огонь… Король, не дозволивший пробовать новое дело внутри городских стен, получался кругом прав. Город деревянный, тут и привычную кузницу перенести захочешь. А новшества оказались истинно божественного размаха, это не висюльки для ног к седлу привесить. Печь и на печь‑то непохожа. Ничего высокого. Длинная канава, выложенная кирпичом. Погреб, только дома сверху нет. Пригласили зайти внутрь. В печь! Сказка, да и только. Внутри оказались глиняные толстостенные тигли. В тигли закладывали не руду вперемешку с древесным углем, как привычно. Для начала – формы, из той же глины. Выходило, собираются лить железо. Как медь или свинец. Тут друид сам чуть рот не раскрыл да палец внутрь не сунул, как дите. А кто он еще и выходил‑то перед богиней? Но смотрел дальше: удивлению пределы есть, но не любопытству, тем более непраздному. Камбрийцы расположили над формами куски хорошего, прокованного железа. И что‑то еще, на железо только похожее. Но хрупкое. Даже показали насколько. Новое слово "чугун".

Стало обидно. Главное хитрые бритты спрятали. Вспомнилось значение имени Немайн на древнем языке – "Та, что крутится". Верно, егозой была от рождения. А там имя стали и иначе читать. И нашли в нем ужас и обман… Вот и теперь выверт. Не она сама, конечно, обидела, но бритты. Те, кто ей ближе родичей. И раньше так было. А теперь и подавно.

Пришли подмастерья и принялись засыпать пространство между тиглями древесным углем. Нет. Каменным. Но всем известно: железо не любит горючего камня из Камбрии! Немного дерева и сухого камыша – для розжига.

Запылал огонь. Принялись ходить по кругу рабочие лошади, раздувая огромные меха. А камбрийцы принялись показывать результаты первой, тайной плавки, отлитые из чугуна. Противень. Котел. Несколько пуль для пращи. Последние чуть‑чуть заинтересовали присутствовавшего здесь римлянина. Он пытался узнать – сколько будут стоить такие пули? Если дешевле свинцовых… Лучников не хватает, но балеарские пращники пойдут за любым, у кого есть деньги!

Узнав, что много дороже, поскучнел и интерес утратил. Ему было нужно одно оружие. А друиду – железо. А камбрийцы говорили, что при плавке руды вышло больше железа, чем при проковке криц. Сида обещала – в два раза. Но, сообщили ему дурным шепотом, в два не вышло. Вышло в три!

Римлянин уже понял – испытывают нужное ему более всего, и теперь волновался, а волноваться не один час.

А потом были еще раскаленные тигли. Из которых багром доставали форму. Раскрывали. И здесь же начинали ковать еще горячий металл. Богиня предупредила: расплавить это третье железо, «сталь», снова, может не получиться. И только потом закалка. И все‑таки это не долгая, изматывающая ковка на выбивание шлаков. Поправить форму, заострить – и листовидные наконечники тяжелых копий готовы! Но отковать все вовремя не сумели. Пришлось раскалять заново, и доводить заготовки уже так.

Что у железа оказалось три лица – удивляло. Но то, что получилась после закалки… Ковать холодной сталь оказалось нельзя. Точить – можно. Правда, трудно и долго. Зато при некотором старании с обычного железа можно было стружку снять. Но самое главное – ее было много. Достаточно много…

Убедившись, что наконечники из этой новой «стали» не хуже железных, Эмилий из Тапса успокоился. Лучше ли, а вот это не главное, главное – чтобы успели. Успеют… Теперь можно было считать другое – и то, что римлянину только что довелось увидеть красными от кузнечного жара, постоянного недосыпа и собственного мелкого почерка глазами, оказалось неожиданно интересно и важно.

Плавка не была греческой. Вообще, все, что натворила базилисса до того, как свалиться, не имело никакого отношения к греко‑романской культуре. Кроме нескольких узлов осадной машины, да буковок в ее переводе Нового Завета. Латинских. Зато писано было этой латиницей такое… Смотришь на иное слово и не видишь в нем гласных букв. А они есть! Просто другие. Бой у ворот – увертки да прыжки. Колесница – запряжка римская, но все остальное – или местная старина, или новизна непонятного происхождения. Странный жареный напиток. Это‑то откуда? И патриарх ее не узнал. Ошибиться боится. Голос похож, говорит, лица не видел. Особая примета – уши – присутствует. Михаил заверяет – такие уши не перепутаешь. Она? До весны – она! Сына приемного – отличная политика! – назвала славянским именем. Владимир. След? Или взмах лисьего хвоста? И при чем тут славяне? Данники или союзники авар! А многие узлы ее камнемета аварские. И плавка. Такие длинные печи где‑то делают… Где? Еще заказала болгарское зерно. Зачем? Урожаи у него не выше. И наконец "Голова грифона". Грифон – это тоже авары. Резидентура? Не выставлялись бы, но удочерили Августину именно под этой крышей. Ясно одно – аварский след проверять придется…

Слуг старых богов следовало убрать. Нион не верила, что от них может быть добро. Хорошо, если согласятся уйти. Если нет – все равно уйдут, только дальше. Анна успела рассказать, что убивать грешно. Неважно. То есть важно, важнее всего. Нион должна быть христианкой. Как Неметона! Но богиня – или, как велят говорить, сида – убивала. Чужих и своих. Уже став христианкой. Значит, и Нион можно. Но так же, как сиде. В тех же случаях. Не можно – нужно. Хотя бы потому, что если ее вдруг примут в рай, дуру кровожадную, а сиду не пустят, то это и будет ад. Потому Луковка расспросила всех‑всех. Выяснилось, точно известно, Неметона убивала в бою. Добила смертельно раненого и за это каялась. Не особо истово. Или прятала чувство внутри. Все.

Значит, нужен бой. Нужно, чтобы на Луковку напали. Что ж. Да будет так. Нион набросила на плечи накидку Неметоны. Наглость. Почти святотатство. Но оружие нужно скрыть до поры. А потом, на полах вышиты черные кресты. А в бой следует идти под знаменем. Эта накидка им и станет! Нион вздохнула. Битвы не хотелось. Но настраивать себя нужно на худшее. Тогда лучшее покажется подарком Неметоны. Пророчица вспомнила. Быстро оглянулась. Неловко сложила пальцы, как делала богиня, перекрестилась. И быстрым шагом пошла вниз. В пиршественную залу.

Внизу шумели люди. Гомон бесед, звяканье ножей и вилок. Новая мода с древними корнями. Те, кто ей нужен, на месте. Жаль, не одни. С ними старик‑священник. Плохо. Самая сила, самая опасность исходила от него. И сидят беседуют. Мирно. Даже увлеченно. Плохо.

Нион подошла к столику, встала рядом и стала смотреть. Не в глаза – мимо. Как будто все четверо – прозрачные, а там, у дальней стены, происходит интересное. Хороший прием. Сколько раз друиды смотрели мимо пророчицы, а она не могла ответить тем же. А вот теперь…

Пирр взгляд узнал и прочел в нем три важные вещи. Взгляд – подготовка очень неприятного разговора. Главная цель не он. И фурия в детском платье не желает начинать разговор первой. Короткое размышление навело на мысль – не говорить друидам. Зато проследить за противостоянием. И узнать, так ли хороша она в споре, когда за спиной нет головореза с мечом? А заодно и друидов оценить. Дополнительное удовольствие доставляло, что он разобрался в ситуации первым. И теперь следил за реакцией остальных. Седой поднял бровь. И только. Второй повернул голову к гостье и начал ее рассматривать. Да еще пнул под столом третьего, начавшего было рот открывать. Так пнул, что и Пирру досталось. Не сильно. Но подагре хватило – проснулась.

Гляделки продолжались, пока мимо Нион не прошмыгнула Эйлет.

– Посторонись, Луковка! Горячее!

Луковка посторонилась. Вовремя – мимо прошествовала кухонная девчонка с судками. Еще вчера кухонная, а теперь уже ужин подает легату Вилис‑Тармонов. А вот у Эйлет пустые руки. Странно…

– Теперь так, – сообщила Эйлет. – Важных персон в городе много, и всех Кейр беседой не удостоит, а мы с сестрами всех обиходить не успеем. Так я поприветствую, для почета, как кровная родня Дэффида. Отрекомендую помощницу, она и будет хлопотать дальше, а я очередную представлять поведу. А иначе хоть разорвись… Ты меня слушаешь? Или витаешь где?

– Витает, – вставил седой, – еще как витает. Ссориться сюда пришла.

– Ссориться? – Нион скромно потупилась. – С чего бы? Как может свет поссориться с тьмой, вода с огнем, корова с травой? Я пришла, чтобы вы ушли. И только.

Пирр только головой ворочал. И не понимал ничего – чужой язык. Но темп и тон разговора уловить мог. От народа к народу, от языка к языку они меняются, и что у одних сойдет за мирную беседу, у других будет означать предшествие кровопролития. Но если за пару дней язык выучить нельзя, то схватить характер можно и куда быстрее. Иной раз и нескольких фраз хватит…

– Но тьма, огонь и трава – они всегда остаются.

– Где‑то. Когда‑то. Но не здесь и не сейчас. Здесь и сейчас мне хватит. Везде и вечно – забота большей, чем я.

– Но чтобы решить вопрос о "здесь" и "сейчас", нужно понять какая это часть "везде" и "вечно". Присядь. И мы об этом поговорим…

– Я буду стоять. Я не должна смотреть на вас снизу!

Пирр слушал. И сперва с легким злорадством, а потом все с большим удивлением отмечал – разговор выигрывает девочка. Седой друид с самого начала противостоял ей один. Два других… кузнец держал лысого да кряжистого. А тот понемногу закипал – такой человек. Если не дать выпустить из себя лишнее, можно увидеть, как он взорвется. И выглядеть это будет безобразно. Кажется, такой исход их собеседницу устраивает. А седой пытается сбивать страсти – но ему не хватает времени. На взвешенные слова его нужно больше. Тушить труднее, чем поджигать.

Оставалось помочь одной из сторон. Кому? Не понимая слов, не разберешь. Но тихо сидеть и ничего не делать неправильно. Подобные вопросы Пирр решал методом, почерпнутым у римских офицеров – он бросал жребий. Делая это благочестиво и не нуждаясь для того в костях. Просто выбрать псалом и номер слова. Не первое‑второе, а малость подальше, там, где обсчитаешься мухлевать. Загадать число букв. Четное, нечетное… Мысленно прочесть до того самого слова. И действовать решительно, всей волей. Уж сколько ее ни есть.

– О чем речь? – спросил Пирр у длиннорукого. – Переведи мне. Если разговор о духовных делах, то я не без пользы, да и в житейских мало‑мальски разбираюсь.

Нион не думала, что будет так тяжело. Она вообще не думала! Но если бы не давешний священник… Теперь на нее обрушились вдвоем – мягко, увещевающе. Ну что ж. Старик трус? Странно, обычно самые храбрые те, кому нечего терять. Молодые и старые. Но первым пусть и нужна слава, да нужна, чтоб жить. А тем, кто свое уже прожил, нужна слава, чтоб помнили их. А ей, Нион, славы вовсе не надо… Что ж. Рука под накидкой. Ее ход. Жертва!

Кинжал ударил в стол, глубоко засел в вязком дереве под носом у Пирра. Яростные глаза в лысого, в упор:

– Переводи: не лезь в чужую драку!

Тот говорить не торопится. Храбр. Весело и обстоятельно храбр.

– Ты промахнулась мимо мяса.

Улыбка. Два слова – и она превратится в гримасу злобы…

И голос с лестницы:

– Луковка, не смей. Грех.

Анна успела. Нион сыпала искрами как костер из еловых веток, но не дошло пока даже до кулаков.

– Смею. Я защищаю не себя!

Вот и урони при ней слово‑другое про веру. А последнее время она часто задавала вопросы о войне.

– Себя. Ты – это она.

Нион потупилась. Смотрит в землю. Краснеет.

– Ты – это она. Ты посмела это забыть?

– Я неблагодарная тварь, – всхлипнула Нион, – и я была не права. Прости меня. Я могу что‑то исправить?

– Проси прощения у обиженных тобой.

Анна убедилась, что костер потух. Хотела добавить слов, водой залить. Но тут Нион бухнулась на колени. Перед Пирром.

– Святой отец, прими мою исповедь. Я грешна. Я хотела убить… – И полились слезы ручьем.

Нион плакала, каялась и плакала и не знала, что именно этой исповедью напугает не Пирра – друидов да так, что, они запрутся в комнате и будут обсуждать происходящее. А утром явятся в пиршественный зал и будут терпеливо ждать Анну. Для того чтобы объявить ей о своем выборе.

Выборе стороны в войне богов. Стороны Немайн.

Выборе прагматичном и расчетливом. Ибо они считали себя лучшими в Ирландии, а традицию Камбрии почитали мертвой. Но за первые же дни им довелось услышать правдивые истории о ходящей по земле богине, которая просто не могла быть поддельной или самозваной. Богине более сильной, чем Энгус. Богине, при которой служат пророчица, равная по посвящению друиду, а по силе – каждому из них. И ученица, которая эту пророчицу связывает одним словом.

А потом следовало торопиться к Пирру и Дионисию. Торговаться и выговаривать условия. Ибо все три замечательные женщины Камбрии – отличная триада! – называли себя христианками. Оставалось сделать вывод – церковь в Камбрии много терпимее, чем в Ирландии. И раз у них завелась крещеная богиня – почему не появиться крещеным друидам?

Собравшийся наконец Совет Мудрых оказался зверинцем тем еще. Сначала представители кланов грызлись друг с другом. Заниматься делами насущными, вроде дипломатии и войны, не возжелали. Вместо того вспомнили все обиды, накопившиеся за двести лет. Вспомнили и озвучили. На разные голоса. Среди тех песен была и история о том, как Немайн Вилис‑Кэдман у двух горных кланов всех невест отбила. Потом занялись королями. Особенно отсутствующими. Соседи‑властители смотрели на Гулидиена голодными волками. Ему‑то как раз доставалось меньше всех – уже за то, что собрал эту говорильню. Скольких седых волос стоил Дэффиду такой разворот, Гулидиен не знал. И хорошо, а то б его совесть заела…

Сам Дэффид приходил домой затемно. И все чаще и чаще повторял:

– Что бы я без Анны делал…

Затем следовал длиннющий перечень всего, что почти не случилось из дурного: в основном драк и членовредительства. Что на заседания нельзя брать оружие, это он сам придумал. И обосновал: зал заседаний есть часть заезжего дома. А раз зал, так пусть в нем и действуют правила пиршественного зала. Которые, между прочим, и вышибал подразумевали.

Хорошо еще, что подученный принцем Рисом и после консультаций с его женой Дэффид объявил, что Анна, ученица сиды, вполне в состоянии приготовить волшебную воду для остужения пыла желающих подраться. Да устроил над скамьями для делегатов галереи для вышибал. Которые при нужде эту воду вниз ведрами выплескивали.

Анна преспокойно тратила на подготовку воды наименее ценные ингредиенты из своих запасов. Потому вода каждый день на запах и вкус немного отличалась… И это была не главная головная боль. Главной были фэйри. Не те, которые домашние. А пленные.

Они так и оставались скотом короля. Продать некому – валлийцам не надо, иноземцев не наехало. Пока король держал их на положении слуг при собственном хозяйстве и любезно одалживал в ответ на всякую просьбу горожан. Из расчета стола и крова на время работы.

Вот они Анну и осаждали. Зверобоя просили. Иные и по три раза на дню…

– Ну чего тебе?

– Зельица! Душу проверить. Не вернулась ли?

– Утром вон один ваш пил, теперь лежит чешется.

– Так за меня еще сколько человек помолилось. Ну дай зельица, а?

Пришлось валить с больной головы на здоровую. Анна хитро прищурилась – почти как сида:

– А чего мне добрый экстракт переводить зазря? Платите. Можно серебром, можно бумагой.

Что брать золото за волшебную услугу сида избегает, заметила давно. На то и ученица, чтобы примечать. Да это многие заметили.

Денег фэйри взять было неоткуда. Кроме как выслужить. Или украсть. Вот только им, бездушным, рисковать хотелось куда меньше. А вдруг попадешься? А вдруг повесят? Ладно бы эликсир душу возвращал. Так нет, только проверял наличие.

С чьего‑то легкого языка пошло бродить поверье, что уши у фэйри изначально, до отрезания, были острыми. Анна подумала и решила, что шутка ей нравится. А потому, едва кормилица заикнулась насчет показать ее собственные, сохранившиеся, изобразила испуг.

– Отрежут же сразу! – прошипела зловеще. – А байка все равно гулять будет…

Отомстила. Авансом. Потому как фэйри не успокоились. Точнее, не все. Многие считали долгом хоть раз в день да улучить минутку и попросить проверить их. Христа ради. Так что Анне уже и на улицу было не выйти без сопровождающего. Дошло до того, что, едва глаза видели до тошноты знакомых просителей, ноги сами припускали побыстрее и тянули в другую сторону.

Дни шли. Дэффид повадился в собственном доме сидеть на месте гостя – потому как стоять сил уж никаких не было, а ведения беседы он накушался на всю жизнь. Впрочем, от разговора под пиво – не отказывался. В тот раз рядом сидел Эмилий из Тапса, цедил сквозь зубы подогретое вино с медом.

– Трактирщик, ха. – И фыркал, разглядывая образцы наконечников для стрел. Потом поскучнел. – Светлейший Давид, с этим придется что‑то делать! В империи булочники да трактирщики – самый низкий сорт свободных людей. Хуже только актеры и проститутки. Хотя за последних не уверен. Возможно, это неправильно. Но это так, а что принято в империи, варвары склонны перенимать. Так что подумай – нужно ли, чтобы к тебе и твоим дочерям всякий неосторожный иноземец относился с непочтительным хамством?

– А как у вас называют главного человека в Сенате?

– У нас сенат возглавляет магистр оффиций. А у западных римлян, пока Сенат что‑то значил, был принцепс. Кстати о той дряни, которая чугун пополам со шлаком… Что вы с ней делаете?

И снова про оружие. Но Дэффиду запало в голову – поменять название своего ремесла. Так, чтоб иноземцы к девочкам приставать не смели. А как узрел, что в протоколах его обозначают как «ХЗД», стало ему совсем грустно.

– А иначе никак, – пожимал плечами одолженный у епископства для делопроизводства монах, – не успею. Колдуна вашего и вовсе унесли…

Не колдуна, всего лишь придворного запоминателя. Но верно – на третий день совета закатил глаза и сомлел, а придя в себя, выпил несколько кружек пива кряду и выразил желание забыть все, что на Совете слышал. Пришлось пользоваться писарями, а они за речами успевали с трудом и сокращали запись всячески.

Так что едва Совет Мудрых постановил, что разъезжаться совсем и бросать королей без присмотра не годится, Дэффид внес предложение. Выбрать от каждого клана по три представителя. Три – хорошее число. Один может, к примеру, с ума сойти. Двое – тоже плохо. Вдруг мнения разойдутся. Больше – накладно. А что новые люди нужно – тоже понятно. Нельзя же клану долго жить без старейшины, казначея и военного вождя? К тому же постоянно кормить за свой счет слишком многих Дэффид не мог. Придется кланам после отведенного обычаем срока, брать расходы на себя. О чем и объявил:

– Без денег я никого заседать не пущу, – и прибавил фразу, которую потом принялись на камне высекать и жирным шрифтом в учебниках печатать: – Нет налога – нет представителя.

Так появились новые старейшины, к которым удивительно быстро прилипло латинское словечко – сенаторы… И сам постоянный совет начали именовать Сенатом. А Дэффид начал называть себя принцепсом, поскольку решил, что магистр оффиций в Константинополе уже есть, а это звание свободно…

Пробуждение казалось неполным, мысли ворочались вялые и неохотные. Клирик не чувствовал ничего – вообще ничего. Это было неприятно. Зато и боли не было. Как и страха. Потом пришло осязание. Тело принялось чутко ощущать рубашку и простыню, крошку под левой пяткой, вихрение воздуха, давление солнечного света на волосы. Клирик подумал, что в таком состоянии легко бы прошел андерсеновский тест на горошине. Обрадовался, что чувства возвращаются, – и тут тело словно исчезло. Не до конца – он точно представлял его положение в пространстве, позу, но не окружающий мир. Потом ушло и это, зато рот по очереди наполнился сладким, соленым, кислым, горьким. Горечь держалась дольше всего, когда ж истончилась и рассеялась – глаза распахнулись сами собой, постреляли по сторонам, вверх‑вниз: незнакомая комната, на тонком матрасе спит Луковка, подложив под голову деревянный чурбачок, рядом с ней висят два серебристо‑туманных облачка. Сущности! Обе. Веки начали опускаться. Клирик сопротивлялся изо всех сил – но глаза сомкнулись неумолимо, как аварийные двери при аварии щита под тасманийским проливом… Зато развернулись уши.

– Подслушивает! – возмутилась одна из Сущностей. – Ты говорил…

– Мне лучше знать мое творение! Это тестовый прогон органов восприятия. Уши шевелятся, но она ничего не понимает. Просто проверяются глаза, нос, уши. И прочее.

– Вот именно, уши. Знаешь, как бывает?

– Знаю. Например, некто берет с полки не ту инструкцию. В результате запускается механизм полной регенерации организма. Которая вообще‑то раз в десять лет происходить должна! Для омолаживания.

– Их у тебя там много было, одинаковых!

– Так читать нужно. Маркировки. На корешках. Я что, это тело с нуля делал или как? Проще галактику подвинуть. Шутка ли – протоплазменный организм, не подверженный старению. Но у меня была наработочка… Взял за основу. А инструкцию старую оставил рядом с новой. Чтобы перечитывать и восхищаться – как можно превзойти самое себя. Выше головы прыгнуть. Никак не меньше, поверь.

– Выше твоей скакануть нетрудно. Впрочем, ты этим регулярно занимаешься…

– А ты нет? А зачем было обложку затирать? И титульный лист переделывать?

– Так показалось правильнее. Как будто у тебя ошибок не случалось! Вспомни спор о совершенном мире! Тебе тогда славно в луже довелось посидеть!

– Мне, да? В луже, да? А припомни муравки! Где они, а? И винтики голубые! А сейчас, если не угомонишься, я тебе задам крепкую взбучку! Я тебе…

Клирик бы еще послушал. А уж сказал бы! Но уши аккуратно прижались к голове, и звуки поглотила ватная тишина. За тишиной пришла боль, яркая, яростная – и уход сознания Клирик счел бы за благо, если б успел хоть что‑то счесть. Он не знал, что остался без пригляда ненадолго, из‑за аккуратности приемной матери да из‑за того, что в него с утра удалось влить немного жидкой пищи. Глэдис выносила судно. Возвращаясь, услышала голоса. В комнате больной громко и увлеченно спорили на непонятном языке. Распахнула дверь – никого, только Луковка спит в своей простенькой постели. Отказалась от Немайн отходить. Говорит, нужна буду – вот я, растолкал – и готова. Голову назад откинула, улыбается чему‑то, будто на солнышке греется. Глэдис поняла – Добрые Соседи навестили. А вот на беду или на радость – неясно. С учетом недоброжелательства Гвина и Мабона – опасно. Пусть и дни уже не их – сила у старых богов еще осталась. Значит, одну Немайн нельзя оставлять ни на мгновение.

Потрясла Луковку за плечо.

– Я нужна?! – сразу подхватилась та. – Что сделать?

– Ничего. Не поспать несколько минут. Я скоро Эйлет пришлю. И Анну разбужу. Всю ночь не спала – но не друидов же звать? И вот. Возьми.

Сняла с пояса нож. Не оружие, конечно… но хоть что‑то.

– Держи. Защищай Немайн.

Мелькнула мысль – нужно в комнату оружие дочери перенести. И как неправильно, что Немайн поместили в этом домике. Теперь до трактира еще добежать надо…

Когда перед Нион Вахан встали два сияющих облака, та неумело выставила перед ними свое жалкое оружие.

– Уходите! – ирландское слово вырвалось само собой. Так учили, так с детства учили – ирландский язык колдовства и богов.

– Мы не желаем дурного, – сообщило левое облако. Разумеется, по ирландски. Облака… Боги иногда принимают такой облик. И их двое. Двое! Гвин и Мабон? Отчаяние билось о ребра, как рыба на противне. И можно победить!

– Уходите! Я сильная! Я ватесса‑пророчица!

Поза Нион переменилась. Ноги напружинились, спина по‑росомашьи выгнулась, левая рука выдвинулась вперед, готовая располосоваться о клинок врага – лишь бы у правой появился шанс нанести удар коротким стальным когтем…

– Я – это она! – злоба и радость. – Я Немайн! – И холм Гвина встал за спиной как свидетель победы. – И я сильнее вас!

– Мы хотим помочь, – объявило правое облако.

– Вы ее не тронете!

– Мы ее не тронем. Мы только оставим это. – Левое облако немного расплылось вбок – над низким столиком. И из него медленно, как осенняя морось, опустилась толстая книга.

– Книга написана понятным вам языком, кроме вложенного под окладом письма. Это письмо предназначено той, которой ты иногда бываешь. Письмо личное. А книга про то, как лечить Немайн. От всего, что бы с ней не приключилось. И про то, как ей оставаться здоровой и не болеть. Прочтешь и будешь ухаживать за той, которой ты иногда бываешь. Так. А вот это – самой Немайн. – На пол тяжело грохнулось с десяток томов того же размера. Жалобно вскрикнули доски. – То же, что и вам, но подробнее. Этот язык знает только она. Это все.

– Я не умею читать! – в голове Нион билось отчаяние.

– Уже умеешь, – сообщило правое облако. – Это тебе за беспокойство. И мужество. Прощай, храбрая!

И оба облака исчезли, внезапно и вдруг. Хлопнула дверь. Эйра только взвизгнула коротко и вскинула щит. Глэдис резко спросила:

– Что происходит?!!

Анна заворковала низко до хрипоты, ласково до дрожи:

– Брось нож, милая… Спокойно, дорогая, спокойно, все хорошо, но нож брось…

Луковка медленно развернулась. На горящем лице холодные глаза. Не ее. Улыбнулась.

– Это были друзья, – сообщила она. – А вы… вы думать не смейте, что я Немайн повредить способна. Если я беспокою, если не нужна – могу себя убить. Ее семья вы, вы ее защищайте дальше.

Развернула нож к себе. Примерилась ударить под левую грудь, меж ребер.

– Не смей! – рявкнула Глэдис. – Нож выбрось!

– Я нужна?

Нион разжала пальцы. Нож выпал, глухо стукнул о деревянный пол.

– Мама, ты зря дала нож полубузумной. Хорошо, она не зарезала ни сестру, ни себя…

– Нет, Эйлет, тут что‑то не так… Луковка Вахан, ты почему ножом машешь? Отвечай!

– Я – это она. Приходили боги. Двое. В сияющем облике. Кто – не узнала. Немайн дала силу, я встала против – но это были друзья! А я на них чуть не напала… Едва не убила, глупая! А они книгу принесли и письмо… А Немайн сильная. Даже сейчас. И хорошо с ней рядом.

Нион села на свою помятую постель. Снова Луковка‑недотепа.

– Я недоспала свое, – сообщила, отрубаясь, – сейчас еще немного вздремну. Хорошо?

Книга оказалась доступна только Нион и Анне – обе знали ирландский, обе умели читать. Зато желающих послушать перевод – множество. Ради такого случая и друидов пригласили – ирландский у них родной, да и буквы знали. На уровне – высечь что‑нибудь на камне. То есть разобрать текст могли, но делали это медленно и натужно.

Епископ с удовольствием занялся бы этой загадкой, которая попахивала настоящим чудом, но – дела. От необходимости заседать в Совете Мудрых его никто не избавил, так что оставалось ему отчеты викария да рассказы патриарха внимательно выслушивать и советы ценные давать. Действительно ценные. Именно он заметил главное противоречие. Книга описывала сиду как существо плотоядное, которой и обычные христианские посты‑то заказаны. Ни дня без плоти! Рыба, правда, подходит не хуже мяса. Но сама‑то Немайн говорила, что ей нужно питаться зеленью и это обычная пища в холмах. Что, судя по байкам местных жителей, похоже на правду. Книга лжет? Или Немайн не знала что ей есть полагается?

Если книга неверна, то сверкающие облака – силы зла, невзирая на благообразный облик. Люцифер, в конце концов, тоже светоносец.

Если книга верна, то понятно, от чего свалилась сида, да и в главном – в «лечении» – не расходилась ни с ее словами, ни с заключениями медиков. Вопрос о кознях нечистой силы и происках врагов почти отпал, когда мэтр Амвросий констатировал, что книга не советует ничего из того, что уже бы не делалось. То есть вреда нет. Только укрепление духа врачующих.

Как она могла не знать?

Разве если очень сильно переменилась… Дионисию было грустно – приходилось соблюдать легенду. Не говорить же во всеуслышание, что Немайн не холмовая жительница, а потому ей и правда нужно мясо. Болезнь же и книга безусловно несли мистический характер, и над этим было нужно еще немало размышлять.

Вслух епископ заметил, что неизвестно, как меняет сидов крещение. Эта версия была признана возможной всеми – но в этой версии книга в результате оказывалась подарком свыше. А облака – обликом ангелов или святых. Скажем, святой Бригиты и святой Бранвен – последняя и вовсе приходилась Немайн двоюродной правнучкой… Образ сияющих облаков для сидов был доступен, если верить друидам, и до крещения, и до святости. Следовательно, это могли быть не друзья, а враги… А в книге – неправильные способы лечения не этой, а других болезней.

Анна по ведьминскому опыту знала – крещение на требуемую больному диету не влияет. Зато перемена звериного облика – еще как. Так что, поговорив с друидами, убедилась – заглядывали старшенькие сиды. Родители? Ллуд и Дон?

Друиды осторожненько намекнули на это христианским священникам. Дионисий подумал, да и решил: чудом больше, чудом меньше, а легенду поддерживать надо… и дал друиду себя убедить. Тем более что Пирр очень уж энергично кивал… чуть голова не оторвалась. Зато, как только епископ признал версию, у него появилась возможность лицезреть работу истинно апостольского чина. По лику Пирра словно патока расплылась.

– Из чего мы делаем вывод, что старшие из сидов поддержали КРЕЩЕНУЮ дочь против брата‑язычника. Возможно, они и сами уже крещены, а то и достигли святости – в другой стране, под иным именем. Скажу более: они явно крещены, потому как не вложили знания в головы, как умеют, но доставили книгу. Друидическая традиция писание книг отвергает…

Дионисию оставалось только восхищаться внутренней силой, заключенной в старике‑патриархе. Он увидел главное – возможность проповеди. И, не волнуя себя вопросом, какая сила подбросила книги, принялся распространять веру. Спасать заблудшие души. Даже погрязшие. Оставалось заключить: именно такие христиане и превращают сатану в силу, что хочет зла, а творит благо.

Немайн страдала точно как написано. И стадии меняли друг друга в указанной очередности. Теперь была спокойная – "воды мудрости", как обозвал это Харальд. Кажется, он сочинял сагу о тяжелой доле богинь и каждой очередной напасти придумывал красивый и малопонятный кеннинг. А без поэтики – так на сей раз это было именно недомогание, а не болезнь. Месячное очищение. Только, по книге, у наставницы выходило скорее десятилетнее. Анна улыбнулась. Ведь не произойди у Немайн смена звериной ипостаси, еще несколько лет такого бы не было. И Анна уверилась бы, что наставница, несмотря на все свои столетия, подросток.

На коленях лежал загадочный фолиант, написанный меленько и очень разборчиво. Глаза в который раз пробегали строчки про финал болезни. Она это место часто перечитывала. И решение Дэффида – запереть больную покрепче – нравилось ей все меньше и меньше. А теперь из Немайн вместо слизи выходила чистая кровь, а значит, до возможной ошибки оставались уже не дни – часы.

Засунула гордость подальше и поймала Эгиля. Изложила. Предупредила, чтоб никому. Тот деловито кивнул. Потом сложил руки на груди. Пальцы забарабанили по предплечьям – сильные, толстые – и быстрые. И барабанить было по чему… Анна напомнила себе, что из семьи ушла временно и намерена вернуться к детям. И что три месяца без мужниной ласки не повод. Иные годами ждут. Тем более когда наставница очухается, можно будет у нее на денек‑другой отпроситься. И не млеть от северного варвара. Который – вот счастье – ничего этакого не заметил. Кроме разве груди. Которую и сейчас с видимым удовольствием рассматривает. Что не мешает ему думать – редкое свойство для мужчины. Ох и опасный же человек этот корабел!

– Нельзя ее запирать, – заявил наконец, – ты права.

– Сама знаю, что права. И Луковка знает. Но нужно же Дэффида убедить.

– Это просто, – заметил Эгиль. – К вам в Дивед росомаха и не забредает почти, а у нас в Норвегии она живет. Вот я про них и порасскажу. А там пусть Дэффид с Глэдис сами решают…

И ушел. Рассказывать. В результате Немайн перенесли в «Голову», устроили поудобнее. И принялись ждать… А Дэффид закрыл трактир. Выпроваживая нужных – и не очень – людей из пиршественного зала, объяснял:

– Сегодня Самайн, а у нас в доме сида.

Это вызывало полное понимание. Для иностранцев повторял:

– Моя дочь немного не в себе. Такой день.

Валлийцы немедленно начинали рассказывать страшные истории свежим людям. Припомнили все – самое замшелое и невероятное. После чего пугались сами. Потому как следующая история в том же духе должна была стать известной уже назавтра. От сиды на день Всех Святых следовало ждать чего угодно. Недаром от добродушных, в общем, Славных Соседей в этот день валлийцы прятались как могли. Тем более нашлось кому подогреть страхи.

– Зверь выйдет! – возглашал Харальд. – Кожа меда поэзии поведала: этот день владычица берегов крови земли проведет пастушкой волков!

Эгиль добавил от себя по‑простецки:

– Книга говорит: она не берсерк… Лучше! Берсерк себя видит зверем, а людей – людьми. А она…

И молчал многозначительно. А потом пять ворот заезжего дома затворились, оставляя его наедине с судьбой. Немайн проснулась от далекого хныканья. Ее маленький! И не обратила особенного внимания на тихо ворчащих существ. Это были свои существа, правильные. Сородичи. Которым самое место рядом. Интереса не было, главная забота очнувшейся от болезни матери – детеныш. Проведать, прижать и не отпускать! И дорога знакома! Пусть инстинкт глазам и не очень доверяет, но половицы под ногами шелестят – правильно идешь. Чуть слышно скрипит дверь. Три лица. Три дыхания. Три стука сердец. Ее дитя. Две самки. Захотелось ощериться, но это желание сразу ушло. Одна из самок, что забилась в угол, пахла молоком… и от маленького тянуло так же. Другая стоит, не шевелясь, сердце бухает громко, часто. Лает отрывисто:

– Немайн? Дочь?

Слова проскочили мимо сознания, тон сида поняла. Ласка, беспокойство. Успокаивающе‑просительно поскулила в ответ. Если отдаст маленького… Инстинкт подсказал – может не отдать. Начала подниматься ярость – и сразу спала. Запах успокаивал – дети у нее свои есть, и не все выросли, и много. Нельзя нападать, нельзя. А та наконец протянула зачем‑то замотанного малыша и выше радости доставить не могла, не могла стать роднее. И ее руки… руки были знакомы. Руки… заботились о Немайн! Долго, много дней. Не одни, среди других. И о маленьком заботились. Изнутри всплыло – ей можно! Вот именно ей можно! На глаза навернулась влага. Выразить благодарность, выразить нежность… Слов не было, и не было нужно. Хватило – потереться щекой о щеку. Лизнуть. Ласково прихватить зубами за ухо. А остальные нежности – потом, потом. Главное – детеныш. Запах правильный, здоровый. Какая она хорошая! Сохранила. Лизнуть в нос. Она смеется. Она поняла, ей нравится! Еще раз! А остальные нежности на потом.

Быстрый подъем отнял последние силы. Но организм оставался здоровым, нора казалась прочной и безопасной, ото всего тянуло надежностью и теплом. Нужно идти за кормом, восстанавливаться. Куда – известно, тут есть место, где всегда можно поесть. Тем более нос подгоняет в ту же сторону! Там есть запасы! И многие уже испортились. Но если нужно сойдет и падаль. Сида прижала к себе сына и двинулась на запах.

За спиной обеспокоено бухнул тяжелый голос самца:

– Глэдис, ты чему улыбаешься? Росомаха шастает по дому… Дикий зверь! Я Эгиля попросил аккуратно пройти позади. Он знает повадки, не обеспокоит, но будет недалеко.

– Не надо, дорогой. Зря мы боялись. Она сейчас зверь, да. Но этот зверь нас всех знает и любит. Вот и все сказки о росомахах! Не будет она шипеть на мать и рвать своих сестер…

И тут снизу, с кухни, раздался девичий вопль. Голос Гвен! Не испуганный. Возмущенный.

– Майни! Майни, прекрати! Ты что делаешь?! Она даже не пропиталась! Она сырая! Ты плохая, ты мерзкая! Я зачем рассол на тмине готовила?

– Печени в вине, "как у греков", на ужин не будет, – констатировала факт Глэдис.

– Будет, – возразил Дэффид, – все она не съест. Не влезет.

Дэффид ошибся. Желудок у сиды был еще новенький и рассчитанный как раз на случаи, требующие быстрого отъедания. Растяжимый. Выглядеть она сразу стала не худышкой, а беременной. На не очень поздней стадии. А еще сильно перемазалась в телячьей крови. Зато была сыта. Оставалось найти местечко поукромнее. И… внутри бились смыслы, которых сида не понимала. Кроме потребности – найти. И комбинации запахов и звуков, зачем‑то в сопровождении зрительного образа. Как будто самку‑подростка из собственной норы не узнаешь, не рассмотрев!

Сиан родители велели запереться. С самого утра. От греха. И для собственного успокоения. Понимали: если что, дверь спасти может разве случайно. Богиня‑берсерк… Запах учует, а там что есть дверь, что нет ее. Выходило, заперли не от озверевшей Немайн, а от самой себя – чтобы не раздразнила росомаху. Еще весной Сиан бы попросту надулась. Не меньше, чем на неделю. А вылезла бы немедленно. Но на этот раз честно сидела у задвинутого засова. На душе скребли хорьки. Вместо обещанного праздника – осадное положение, но сида, посулившая веселье, страшно заболела. А обещала, что будет веселиться вместе с сестрой на Самайн. Вот и верь, что сиды никогда не врут! Правда, об обещании вспомнила. Сразу, как Сиан задвинула засов, постучалась Луковка. Которая временами Майни. Протянула тыкву с дырочками – очень похоже на голову и глаза.

– Это тебе на Самайн. От бог… от младшей сестры!

– Что? Тыква с глазами?

– Не знаю. Сказала – сделать, подарить тебе. Пошла на кухню, взяла у Гвен тыкву… Как раз свежий урожай, сегодня последний день сбора. Я глаза прорезала, принесла. Держи! Игрушка, наверное.

– Спасибо, Они. А как ею играют?

– Не знаю. И наливку по таким мелочам, извини, пить не буду. Крестная говорит – язычество и грех. Сестра проснется, сама у нее и спросишь…

И убежала. Так что обиды на Немайн не было. Была обида вообще. Вселенская. Сиан как раз раздумывала, просто грустить или поплакать, когда в дверь поскреблись. Тихонько и немного жалобно. Угрозы в этом слышно не было.

– Кто там? – спросила Сиан, как родители учили. То есть – разговаривать ласково, но дверь не открывать.

В дверь поскребли еще раз и подвыли чуть‑чуть. Высоким голосом, знакомым.

– Майни? Это ты?

– У‑у‑у‑о, – согласно. И царап‑царап.

– Майни, ты правда озверела?

– У‑у‑у‑а, – печально. Царапанье стало неуверенным.

– Майни, мне велели тебя не пускать.

– У‑у‑у‑и, – жалобно. И тихие шаги – прочь.

Сиан не выдержала. Оттянула засов, открыла дверь. Сида странно упругой походкой, слегка выгнув спину уходила по коридору. Показалось, сзади широкий пушистый хвост покачивается. Со следующим ударом сердца оказалось – никакого хвоста. Просто складка на юбке.

– Майни, не уходи.

Немайн медленно, сверху вниз, развернулась – сначала голова, потом туловище, потом, прыжком, ноги. Одежка в крови, из уголка рта стекает. Мама что‑то такое рассказывала – у Майни кровь уже шла и носом, и ртом, и всяко… На руках сын.

– Тебе плохо? Сейчас до постели доведу, позову, сбегаю. Сейчас‑сейчас…

От самки‑подростка – изнутри всплыло: родная – правильно пахло. Прямой взгляд в лицо. Та, что надо! Что делать с ней, непонятно – чувство неправильного отпустило, чувство правильного молчит. Но место, в котором она сидит, отличное, сухое и достаточно темное. А внутри много теплого и мягкого! Почему‑то двумя половинками. Инстинкт говорит – неправильно. Но поправимо, половинки легко сдвинулись вместе. А подстилка хорошая. Можно свернуться калачиком вокруг детеныша. И заснуть. Сытый организм напоминал – пора отдохнуть, пусть желудок работает. Та, что показала славное место, забеспокоилась, попыталась убежать. Глупая, зря, все хорошо. Сида успела ухватить ее рукой. Успокаивающе поворчала. Та вроде поняла, села рядом. Могла и прилечь, места снаружи осталось достаточно. Ухо! Чешет за ухом. Приятно. Погладить руку. Глаза слипаются. Снаружи снова дождь. Осень. Много отъевшейся за лето добычи. С утра займемся. Той, что за ухом чешет, надо бы побольше вкусного выделить. Шариков тех мясных, вкусных, или вот гладкого, которое в воде с запахом травы плавало. Той, что кормила, – побольше. А той, которая защищала маленького, – надо бы и лучшее. Вот только она главная, делить ей. Решение: проследить, чтоб себя не обидела.

Спать помешали. Хлопнули дверью… Поднять голову, зевок вышел непроизвольно. А, свои. Можно спать. Сквозь дрему непонятное, успокаивающее, баюкающее ворчание.

Эгиль ходит за Немайн – на расстоянии. Вежливой тенью. Вот и к Сиан пришел. Так и застал – Немайн калачиком вокруг маленького, а Сиан ей уши мнет. А сида довольно урчит.

– Все хорошо, я вижу, – разъяснил себе очевидное, – но я вам составлю компанию. Никто не против?

– Ур‑ру? – сонно.

– Составь. А как ты папу с мамой уговорил, чтобы Майни под замок не сажать?

– А истории им рассказал. Такие, которые частью сам видел, частью по следам разобрал. Не сам, а хорошие охотники – при мне.

– Расскажи и мне.

– Отчего не рассказать? – Эгиль набрался храбрости и погладил по голове ту, которая сейчас была росомахой. Сида проснулась, приподняла голову, потерлась о руку щекой. Оборотень не зверь – тело остается человеческим, а вот душа… Ясные серые глаза. Умные – но немые. До завтра. В книге написано – она ничего не вспомнит… Немайн намерилась спать снова, а Эгиль завел неторопливый охотничий сказ. Не совсем тот, что родителям. Без некоторых подробностей. – Начать с того, что запереть росомаху нельзя. Можно убить или покалечить. Но любой запор или узел ей уступит. А нет – выйдет через пол, потолок. Или сквозь стену! Но выйдет. А потом… Если росомаха на кого‑то сердита всерьез, шансов у него нет. Затравит. При этом, если зверя не обидеть смертельно, нападать не станет. Если огорчить слегка… Разгром в доме, как если бы его брали штурмом. Росомаха вообще зверь очень домовитый. Оттого и в человеческих жилищах хорошо разбирается. Был случай. Повадилась у одного охотника росомашка добычу из силков таскать. Любимое ее занятие, замечу. Ну тот в восторг не пришел, хотя зверюга ему попалась правильная – брала каждую десятую птицу, и точка. Дань за то, что на ее земле охотится. Охотник пожадничал. Не столько даже добычи, сколько самих ловушек. Лапы у росомахи знаете какие. А уж когти… Так что, открыв ловушку, она ее, понятно, ломала. Причем приманку никогда не жрала, ни‑ни. Соображала, когда нужно прийти за крупненьким.

А охотник наш спать уже не мог, с открытыми глазами ночевал, и в глазах у него стояли серебряные марки, недополученные за куниц и соболей. Решил росомаху извести. Ну она это не сразу поняла. Сначала хотел он извести ее ядом – чтобы шкуру не испортить. Достал из ловушки куницу, не пожалел, брюхо распорол, гадости, по случаю у волхва прикупленной, насовал туда и принялся ждать, когда за сотню маленьких шкурок зверюга расплатится одной здоровой. Дождался он только того, что куница та совсем заледенела – а зимы в Норвегии, как я говорил, суровые. Снег выпадает и лежит. А не как тут.

Понял, не будет росомаха жрать отраву. Тогда решил ее заохотить сам – с луком, с рогатиной. И с большой собакой. С маленькой нет смысла. Кроме как от собаки избавиться, так на то более простые способы есть. Забыл, что по сути своей росомаха есть очень большой хорь. И получила его псина копчиком в кадык. Точнее, вонючую струю в нос. Сам он росомаху в тот раз и не увидел, только услышал как собака ноет, поспешил – а та, скуля, навстречу, да носом в штаны. В общем, штаны выбросить пришлось. А от собаки попахивало потом долго. А без собаки искать в лесу росомаху… Можно. Возле своих ловушек. Но ловушек много, человек еле‑еле их обходить успевает. А росомаха успеет три раза – да у нее и другие дела есть, ей‑то серебром за шкурки не платят. Ну а и встретятся у одной ловушки, так что? Эту шкурку росомаха охотнику оставит, а сама бочком, бочком – и к следующей. Бегает‑то быстрее человека! А эта бегала и быстрее лошади.

Сиан припомнила сказки Анны о Махе. Которая приходилась Немайн – ой, забыла! – внучатой племянницей. А Мабону дочерью. Которая бегала быстрее лошадей – да вот беда, ее заставили бежать беременной. И все из‑за дурацких ирландских обычаев и похвальбы мужа… А Эгиль продолжал:

– Вот только есть такая штука, как воля богов. Везением и не назовешь. Встретились они. Росомаха как раз убирала попавшую в ловушку рысь. Добыча большая, бросить жалко. А пришлось, как стрела над головой свистнула. Вот тогда до росомахи и дошло, что на нее охотник затаил. Что убить хочет – не поняла еще. Решила, что гадости делает, с угодий желает выжить. Ну тут – кто кого!

И начала рыже‑бурая веселиться. Для начала все ловушки стала опустошать. Все! Иногда только не успевала. Поначалу рядом прикапывала, так, что найти нетрудно, – предупреждала. Тот не понял. Так что уносить добычу стала она подальше. А там и в сарай наведалась, где у охотника на морозе меха лежали. Чтоб шкуры не выделывать и чтоб не сгнили. Все разорвала в клочья. В маленькие клочочки, меньше беличьих хвостов, которые никакой цены не имеют.

Охотник понял – или он, или медведь трупов note 12 . Убил кабана – в одиночку, рогатиной. Головой наживил ловушку, остальное уволок к себе. А росомаха не дура. Знает, что кабаньи головы отдельно от туш по лесам не бегают. Поскакала – а она скачет как лошадь в галопе. Лапы при этом след в след ставит. Получается, будто на двух шла. Ну если осмотреться хочет, и точно, встает на задние. Увидела голову, притормозила, стала троить – то есть иногда не попадала след в след, то одной лапой, то другой. Заволновалась, значит. Посмотрела, покумекала. Догадалась – где рвануть, где стукнуть. В общем, была ловушка – нет ловушки. Голову съела. Принюхалась. Учуяла след, по которому охотник тушу тащил, – и туда. А кругом снег, и толстенный. Ну она не проваливается – лапы широкие. Долго, коротко – а вот она, изба охотника. И склад, на который он повесил новенький и очень дорогой римский замок. Привезли откуда‑то, вот как бы не через Дивед. А все равно через четвертые руки, четыре купца прибыль взяли. Представляешь, сколько у нас такая штуковина стоит? Замок этот я видел – росомаха долго когтями ковыряла. Не просто рвала, а именно ковыряла в отверстии для ключа. Будь у нее лапищи потоньше… Открыть не смогла, а тут уже утро, охотник скоро проснется. Ну она к поленнице. Та как раз жердями была подкреплена. Вот дверь она парой таких жердин и подперла. Оконца маленькие, человеку не пролезть. Не то чтоб охотник приступа боялся, а для тепла.

Ну а сама стала разбирать крышу в сараюшке. А охотнику пришлось – в доме! Пока проснулся от грохота, пока понял, что через дверь не выйти, пока верх разбирал, туша в лес переселилась.

Стреху разбирать – к покойнику. Ну да охотник белолобую в покойники записал. У них, у росомах, как бы повязка на лбу – у кого желтая, у кого рыжая, почти и не заметная, а у иных вовсе белая. А еще шлея по боку, тоже светлая. Сделал лучшую ловушку. В такие росомахи попадаются. Те, что поглупее, – всегда. Да и эта… Пришлось охотнику дерево расщепить, да распереть половинки. Заложить между тушку заячью и ждать.

Сделал свое дело и спать пошел. Спал и видел во сне, как наглая зверюга воет, насмерть сжимаемая половинками дерева. Не учел одного – если дотянуться когтями до дерева и изо всех сил рвануться вверх, и только вверх, пока не хрустнули ребра, пока осталась сила от последнего вдоха, то вырваться можно. А в маленькое окошко, в которое человеку не влезть, росомаха проникнуть может.

Она будить охотника не стала. Полоснула по горлу во сне. Мы его так и нашли – улыбающимся. Добренькая она, росомаха. Я бы непременно разбудил врага, прежде чем убить. Чтобы тот прочувствовал. А ты?

– Не знаю, – сказала Сиан. – Не знаю. Но на Майни это похоже. И стра‑ашно!

Эгиль кивнул.

– Оборотень всегда похож на свою звериную форму. Даже когда человек. Но росомаха – это не всегда пакости и месть. Вот могу рассказать, как росомаха на хуторском подворье жила. Щенком ее подобрали, молочным и слепым. И дернула хуторянина нелегкая вырастить ее при доме, как собаку. Волчья порода, говорит, людям служит – пусть и эта порасстарается. Так и оставил. Сначала в доме держал. Потом стал во двор выпускать. И знаешь, безобиднейшее вышло существо. То есть действительно безобидное – ни оно, ни его. Петух задирался – тыльной стороной лапы отмахнулась. Далеко летел, куры так не умеют… Одна беда: жрать – прорва бездонная. Ей не жалели, даже и мяса. И то, бывало, не хватало. Ну она свое на скотном дворе добирала. Не то, что ты подумала, нет. Что у лошадок в тороках, что у свиней в корыте – это да, а чтоб саму скотину тронуть – никак. И всякий человек к ней привык.

В хозяйстве с нее проку никакого. Днями спит, ночью ходит. Часто по крыше. Еще любимое занятие было у нее: снаружи в окна заглядывать. Висит на когтях снаружи и сквозь пузырь пытается рассмотреть, а чего там внутри творится? Нет чтоб внутрь зайти, посмотреть. Хотя спала в доме.

Безобидная, я говорил? Было одно исключение. Собаки. Всех на хуторе извела. Не успели они до нее до маленькой добраться – а уж как старались. Знали, смерть растет собачья… Ну и потом – если кто приезжал с собакой, уезжал, стало быть, без. И ведь козла бодливого не задрала. На стенку от него, бывало, взлетит и смотрит сверху насмешливо.

На охоте… Ну тут и хорошо получилось, и плохо разом. То есть мяса – полно, а вот шкуры… И дохлятину часто приносила. Притащит кусок с душком и смотрит гордо – вот, мол, какая я умничка‑добытчица! На крыше любила лежать, на солнышке. Как хозяин идет – прыг ему на шею. Пока щенком была, и хорошо. А как выросла! С ног свалит, в прах земной вобьет и ну лизаться. И над гостями любила такие шутки шутить. Как никого на месте удар не хватил – не знаю. Но я вот под нее попал, да. Так испугаться не успел. А потом поздно было. Чего пугаться, если тебе рожу облизывают? Вот отплевываться и громко ругаться – это да, так в этом главное росомашье удовольствие и состояло.

И кончила хорошо. Со славой. Налет был на тот хутор. Росомаха сначала подумала – гости, прыгнула… А ей стрелу в бок! Четверых порвать успела. Топором, видишь, от нее не отмашешься, верткая, кто рядом стоял, да отскочить не успел – все легли. А хутор отбился. Так хозяин росомахи потомству своему заказал на них охотиться, а буде щенок попадется – вырастить. Вот так…

Норманн еще раз посмотрел на сиду. Та сладко посапывала. Скоро сон перейдет в забытье. Тогда Немайн перенесут в ее комнату, и от странного Самайна у нее не останется даже воспоминаний.

Вечером, в час, когда на небе расцветают звезды, сида встала с постели. Некоторое время стояла, прислушиваясь к чему‑то внутри себя. Подошла к столу, опустилась возле него на пятки. На столике лежало письмо. Ровные строчки. Нерожденный язык… Провела рукой по листу. Бумага… нет, папирус. Плотный. Легкая шероховатость чернил вдруг принялась вторить глазам, очертания скользящих под пальцами букв кириллицы оказались узнаваемыми. Строчка‑другая – выучить ощущения – и можно будет читать наощупь. Сначала медленно и с ошибками – а потому не сейчас. Но навык стоит тренировать. А теперь – само письмо! "Доброго времени суток – я не знаю, когда ты очнешься. Зато знаю, что мы виноваты в твоей болезни и нарушении планов. В первую очередь, конечно, вина лежит на мне – не пришло в голову проследить за некоторыми действиями Сущности Б. Инструкция, которую эта в высшей степени одаренная, но в еще более превосходной степени безалаберная личность дала тебе прочитать, относилась к другому, хотя и схожему виду. В результате неверный режим питания и довел тебя до нынешнего состояния, которое, впрочем, никоим образом не плачевно. Также полагаю уместным разъяснить занятую мной позицию в истории с византийским кольцом. Эта вещь должна была заменить собой кольцо сил священника. Вообще, выбрав православное христианство, ты задала нам задачку, именуемую "женщина – православный священник". Которая разрешается достаточно просто, если вспомнить, что восточно‑римские императоры при коронации возводились в священническое достоинство. Или в очень близкое к тому. Так что, если тебе вдруг приспичит лезть в алтарь, знай: епископ Дионисий наверняка пустит. Также ты имеешь право участвовать в соборах.

По размышлении и считая уместным принести извинения за Сущность Б, ибо прямых наверняка не последует в связи с неистребимой несносностью этого существа, замешанной на нежелании признавать ошибки, мне пришло в голову, что было бы справедливо как‑то компенсировать тебе нанесенный вопиющей некомпетентностью коллеги моральный ущерб, но не нарушая условий пари. Искомое решение удалось найти, припомнив, что сиды не врут, а также твою беседу с Анной на колокольне. В результате с согласия Сущности Б в генетическую модель твоего организма внесены некоторые изменения, касающиеся размера молочных желез. За образец взяты соответствующие органы твоей ученицы. В качестве дополнительного руководства мною были приняты медицинские справочники и произведения искусства вашей родной цивилизации, а также собственный, вполне безупречный, вкус. В результате предусмотрены некоторые логичные отличия от прототипа: например, соски кормившей женщины у нерожавшей девушки сочтены неуместными. Полагаю, грудь начнет расти сразу же по окончании обновления организма. Искренне надеюсь, тебе понравится. Сущность А".

Немайн скривилась. Понравится… Болеть же будет. И долго. А нужна ли ей такая красота? А, пропади все пропадом – нужна! А вот еще листок. Подложен под первый. Тоже послание. "Приветствую, коллега! Да, коллега – я тоже в некотором роде инженер, и, между прочим, именно я занимался вашим землеустроительством. Увы, на сей раз Сущность А – дотошнее и зануднее существа я не знаю – снова меня уела. Что происходит очень часто, ибо в вопросах банальных гений ограничен, а вопросов требующих гения, куда меньше, чем вопросов, требующих простой методичности. Я не извиняюсь. Я объясняюсь, ибо вы сами заставили меня сделать чужую работу – а такого рода вещи я всегда делаю из рук вон плохо. И для восстановления чистоты эксперимента, подорванной вашей болезнью по вине Сущности А, я решил сделать для вас нечто полезное, а именно – несколько расширить языковую и алфавитную базу. Полагаю, вы найдете это более полезным, чем косметические изменения фигуры. А еще я не тыкаю без нужды. Сущность Б".

Сида раздраженно дернула ушами. Все это казалось далеким и не особо важным. Важным был ребенок. Клан. Народ. Вопрос: жизнь или игра, некогда волновавший Клирика, решился сам собой. Сида чуть мечтательно улыбнулась, вспомнив человека, которым была в прошлой жизни. Этот человек ей нравился. И казался очень родным и знакомым. И даже оставался большей частью ее нынешней. И все‑таки она стала собой, а он исчез, как исчезает гусеница, когда бабочка покидает кокон… До перестройки организма был Клирик в теле эльфийки. Теперь эльфийка – нет, сида! – с памятью и душой, доставшимися от Клирика. Обратной же дороги не было.

Немайн призадумалась. Но поразмышлять о собственной странной судьбе не вышло. Раздался шелест приоткрываемой двери. Знакомое дыхание, знакомое сердце, знакомые шаги. Сиан. Младшая старшая сестра.

– Майни, ты проснулась! Майни, ты снова ты? Ты расскажешь, как играть с тыквой?

Кембрийский период – 2

Камбрия ‑ навсегда!

Александру Прибылову, без которого этой книги не было бы.

А еще всем, кто помогал критикой и вычиткой.

ГЛАВА 1

Камбрия, правобережье реки Туи, Кер‑Мирддин. Октябрь1400 г. ab Urbe condita.note 13

Неторопливо бредущее по небу солнце уже собралось ночевать в стране антиподов на далеком севере, но, прежде чем скрыться за низкими прибрежными холмами, заглянуло в окошко большого фермерского дома. Даже, скорее, простенькой виллы. Дом‑то не кельтский, круглый да деревянный, а римский, каменный и прямоугольный, с плоской крышей, собирающей дождевую воду внутрь. Собственно, весь третий этаж занимает большая цистерна, которой семье Ивора ап Итела обычно вполне хватает. Несмотря на то что пращур Ивора, который возвел хоромину, был чистокровным бриттом, кусок земли ему достался за сорок лет беспорочной службы Риму, меч его посверкал по всему свету, а голова распухла от уместившихся в ней полудесятка языков. Предок научился понимать не только слова, но и пути других народов. Видеть в них сообразное, а не глупые варварские обычаи. Вот, вернувшись на родину, легионер‑ветеран и сообразил, что, пусть Туи и не загажена, как Тибр, – но ходить к ней за водой далековато, а пить полусоленую воду из колодца – противно. Соседи сперва посмеивались, а потом последовали его примеру. Так что теперь дом Ивора выделялся, пожалуй, только размером да убранством: если дерево, так резное, от пола до балок, поддерживающих этажи. А камень – тот укрыт. Снаружи плющом, изнутри тканями. Простые клетчатые ткани за поколения зажиточной жизни понемногу сменились гобеленами. Сейчас дом скорее напоминает загородную виллу, и даже высаженные вокруг живые изгороди, по идее предназначенные для защиты от вражеского набега, теперь размыкаются – не из пустого украшательства, но чтобы открыть вид на хозяйство: зимние загоны для скота, склады и амбары, – и скрыть домишки люда победнее.

Солнце, прежде чем опуститься в невидимое море, пустило луч Ивору в глаз. Чтобы не забывал, что уже вечер и достойному собранию пора бы что‑нибудь, да решить.

Ивор ап Ител поморщился. Тяжелый взгляд неторопливо обошел собравшихся в доме лучших людей нового королевства. В другое время, наверное, стоило бы вспомнить, что в округе вообще‑то живут почти одни Монтови и решать им – остальных попросту слишком мало. Ну, разве ирландцев пригласить, из уважения к королю. Бывшему королю! Ивору захотелось грохнуть кулаком по столу. Сдержался. Может, и зря. Кажется, его отношение к ситуации разделяют все. Это немного утешает. Только Ивору‑то совет нужен. Очень.

Именно поэтому Монтови своим малочисленным соседям выделили по голосу – маленькому, совсем не решающему, – но все‑таки действительному голосу. И, за отсутствием заезжего дома, предложили собраться в доме самого богатого в округе скотовода.

Однако растерянным выглядел даже представитель Вилис‑Кэдманов. И винить его не приходилось. Как ни обидно было это сознавать, но в масштабах Диведа собравшиеся были мелкой сошкой. Даже сам зажиточный скотовод. Вот и предупредить их заранее то ли забыли, то ли попросту не озаботились. И вскоре после Самайна дома жителей правобережья Туи начал облетать рыцарский разъезд. Отчаянно кричала фанфара. И вслед за ней голос лучшего королевского глашатая провозглашал, что отныне земли на десять римских миль к северу от устья реки Туи отходят как владение, признающее лишь верховную власть короля Британии, под руку сиды Немайн верх Дэффид ап Ллиувеллин ап… – и дальше шло знакомое перечисление предков, хоть и не королевского, да доброго и старого рода. Остальные границы – море.

Независимости не ожидал никто. Не то чтобы случившееся было из ряда вон. Король вполне вправе выделить кусок из своих владений. Так часто поступают, награждая владениями сыновей и племянников. И то, что новое королевство получается совершенно независимым от Кер‑Мирддина, тоже неудивительно. Напротив, достойно удивления и восхищения, что все братья и сестры короля Гулидиена признали верховенство одного. Удивило иное. Обычно земли делят внутри семьи, и можно заранее угадать, когда и кому король решит выделить кусок. Но у Гулидиена, которого так и подмывает назвать «нынешним» королем, хотя на деле он уже стал «соседским», нет детей, а немногие племянники и пешком под стол не ходят по крайней степени младенчества. Так король ухитрился и тут подданным сюрприз подложить.

Ивор дернул вислый ус. Все не так уж и плохо, если подумать. Кто клану Гулидиен? Никто, на Монтови его предки никогда не женились. А Немайн, хоть тоже ирландка, да еще и сида, но свойство с кланом у нее уже есть – свояченицей Кейру ап Вэйлину доводится. А Кейр, похоже, со временем заезжий дом Дэхейбарта унаследует. А это, по доброй старине, которую, оказывается, списывать пока рано, не только честь, но и власть большая. Послабее, чем у королей, да пошире – над целой пятиной. Но если с Монтови Немайн в свойстве, то Вилис‑Кэдманы ухитрились сиду удочерить. Так что их голос маленький только формально. Всегда ведь могут по‑родственному нажаловаться Дэффиду ап Ллиувеллину, тот и замолвит дочери словечко.

Да и ирландцев нужно слушать. Немайн ирландка – пусть и сида. Ох, вот уж не думал, что на голову свалятся политические сложности. Голова понемногу превращается в котел для похлебки из мозгов. Вареных. А нужно что‑то говорить.

– Значит, так, – начал Ивор размеренно, чтоб успеть додумать да настроиться, – раз уж мы теперь отдельное королевство, нужно смотреть, чтоб вышли не хуже других. А коли так, думаю, нужно озаботиться священным местом для возведения королевы. Холм Гвина не подходит.

– Почему? – спросил представитель Кэдманов. – Наоборот. Ей только приятно будет – сама ж взяла холм на копье. Опять же, сидовский холм – самое волшебное место. У нас другого такого и нет.

– Вот именно. Получится – мы тут ни при чем. А на новом месте выйдет, что это мы ее возводим. Совсем другое дело. Что скажете?

– Чтобы сказать, нужно знать, кто она, – заметила ирландка Этайн, владелица рыбацкой флотилии, – а так это пустой разговор.

– Так вы, ирландцы, про нее больше всех знать должны.

– Слухи да побасенки? – скривилась рыбачка. – Про меня вон тоже говорят. Разное.

В основном – что главная «рыба», которую ловят рыбаки Этайн, водится на побережье Лейстнера и Мунстера. Ивор знал – неправда. Пиратство в море – да, налеты на берег – нет. Этайн совершенно не желала накликать войну на родной Дивед. А теперь, живя в маленьком королевстве, станет еще осторожнее. Или – нет? Страна маленькая, но править‑то ею будет сида!

– Хорошо, – сказал Ивор, – но многие с ней виделись, вели дела – уже сейчас, во время осады холма. Мое мнение – бывает хуже. Ригдамна нам попалась странная, но толковую королеву из нее получить можно… Чему ты смеешься, Этайн?

– Я ирландка. Ригдамна – ирландское слово… Означает – «сырье для королевы», заготовка. Но не увидит ли Немайн и в нас, в нашем маленьком клочке, заготовку для королевства? Которую и примется обтесывать, обтачивать, полировать…

Совет кланов безымянного пока королевства принялся переглядываться. Ивор покрутил ус. Морячка права. Что до слухов – ее же пример показывает, что дыма без огня не бывает. Конечно, молва правду раздувает и перекручивает – но в том, что про Немайн говорят, что‑то да есть! Говорят же разное. Например, что она, когда на город напало огромное войско варваров, вышла на битву одна, простых воинов насмерть испугала, младшие вожди оружие не смогли держать, а наибольшего сида палкой прогнала, как собаку. А перед тем со стены спрыгнула из удальства и сломала руку. Еще говорят, что епископ судил ее за волховство, да и признал, что оно не от дьявола. Тут мнения расходились: иные говорили, что Кер‑Мирддин она защитила чудом Господним, как святой Димитрий Солунь и Богородица град Константинов, а иные – что сила эта ее собственная, именуется то ли механикой, то ли математикой и допустима на богоугодные дела, да с молитвой. Второй вариант Ивору нравился больше – видел он сиду, та не казалась способной летать по воздуху, а мешки с землей метала при помощи огромной пращи. Стало ясно, как сиды воевали с гигантами всякими. Если маленькая Немайн ухитряется метать на три сотни шагов мешок, который два человека с трудом поднимают – то что творили богатыри? Выходит, что и в старых сказках не все вранье. А раз у нее рука была на перевязи – значит, падала‑таки со стены, а не летала и не проходила сквозь, как уверяли многие. Мол, что стоит холмовой просочиться сквозь десятиметровый вал? Тем более богине всех текущих вод… Но и варваров она не одна победила – королевскому войску тоже работы досталось, иным до грыжи, а иным и до могилы. Ивор кой‑кого в лагере во время осады порасспрашивал. Выходило – сида тянула время до появления королевской дружины, дралась с вождем варваров. И войско их, конечно, сглазила.

Что колдовство сидовское не сказка, Ивор знал на собственном опыте. Лазил на Гвинов холм в молодости. Летом, в самые спокойные времена, когда Гвина в крепости не бывало, и фэйри не решались шалить слишком зло. Увы, в тот раз то ли король Аннона навестил крепость в неурочное время, то ли другие шутники нашлись – но Ивор штаны испачкал и зарекся удаль на сидовских холмах испытывать.

Гвин шалил да пугал, а его наемники вели себя как любые наемники. Потом явилась Немайн и тут показала себя сильнее: разрушила укрепления братца и запела холмовой гарнизон – то ли до смерти, то ли до поспешного бегства. Скорее второе. А кое‑кто и сдался. Пленных фэйри все видели. С виду – почти люди, только уши прячут да белькочут по‑ирландски с дурацким акцентом, вроде лейстнерского. По крайней мере, Этайн уверяет, что смешней только говор пиктов и Фир Болг. У Немайн же выговор скорее мунстерский. Как у всех нормальных людей и, видимо, сидов.

Трудно придется с такой королевой. Но и хорошо. Ведь сиды не лгут, а главное дело короля – хранить правду.

– Дело с ней вести можно, – заметил Ивор. – Сам убедился. Поставлял кой‑чего во время осады холма. Нужно попробовать договориться. А время подумать есть. Немайн, говорят, нездоровится.

Времени и верно хватало – на то, чтоб по три раза вспомнить легенды да слухи и поговорить с родней в городе. Два дня пути – если налегке – не больно дальний свет. Ивор, поразмыслив, решил ехать сам. Два дня трясся по дороге, а наградой стало не сочувствие, а скептические взгляды горожан, рассматривающих шестиколесную повозку. Иные и пальцем тыкали в совершенно правильную колесницу, заботливо раскрашенную желто‑красными цветами клана. Причину первый же мальчишка у коновязи заезжего двора объяснил. Оказывается, сида придумала некие рессоры, на которых заднице гораздо меньше страдать приходится. Вот всех и удивляет, как человек, живущий во владениях сиды, такой хорошей вещью не пользуется. А работники конюшен предложили переделать колесницу по новой моде. Ивор покряхтел, развязывая мошну, но отказываться не стал. Обратно‑то ехать тоже не на чужом заду. Следующий по приезде день отоспался в доме клана – а там, стоило показаться в «Голове грифона», как заметивший правильного человека Кейр сразу принялся делать из‑за стойки приглашающие жесты.

– Слышал, да? – спросил. – Мы тут тоже думы думаем. Насчет королевы‑то вы поторопились. Не захочет Майни быть королевой. Она ведь серьезная, хотя поначалу и не заметишь. И на старине помешана так, что ой‑ой. А по обычаю никому из семьи хозяина заезжего дома нельзя королевскую власть принимать. И, знаешь, я так мыслю, что ей это по нраву. На других сид‑королев насмотрелась и судьбы такой не хочет. Что в Ирландии, что у нас – ничего хорошего. Суди сам: Рианнон детоубийцей ославили, пятнадцать лет и за рабыню не держали, Бранвен загнали в кухонные рабыни и каждый день непременно по лицу хлестали, одну Дон вежливо попросили освободить место сыну. Кстати, прогадали. Дон, говорят, добрая была – но не дура. При живом‑то муже у них все хорошо получалось.

– А с чего Немайн тогда землю взяла?

– Так это не она. Это отец за нее взял. И, полагаю, с королевским титулом просто не соотнес. Не разглядел за рекой, выпасами, лесом. Он ведь пока больше хозяин, чем властитель. Но – пока. Вот… Слова‑то обратно не возьмешь. Так что будет сиде задачка, как сил наберется. А ригдамной пусть побудет. Этого обычай вроде не запрещает.

– Вы про Майни? – Из внутренней двери высунулась сестра сиды, Гвен, как всегда хозяйничающая на кухне. – Глупости все. Не беспокойтесь. Она хорошая. И справится. Зато тебе, Кейр, стоит подумать про запас солода. С тех пор как мы варим «коксовое» пиво, горожане домашнего и не пьют почти. Наше вкуснее. Но теперь нам точно не хватит нынешнего припаса на всю зиму, а отцу не до того… Кстати, почтенный, не зерновое ли у вас хозяйство?

От римского обращения Ивор вздрогнул. Потом приосанился.

– Основной доход мне приносят стада, – сообщил он, разбавляя местным говором бедную латынь, – но и ячмень я выращиваю, и некоторый запас у меня, так получилось, имеется.

Запас назначен на черный день – мало ли, пожар в амбарах или лихолетье? Но тут вопрос стоит о добрых отношениях с семьей Немайн. То, что сида не захочет быть королевой, стало совершенно ясно. Сами могли додуматься. С другой стороны, Немайн ведь не просто сида. И кровь тут ни при чем – в Камбрии слово стоит выше крови, если уж признана «девушка‑сирота» Немайн дочерью Дэффида Вилис‑Кэдмана, так она и к роду его относится, и все старые права, обязанности и распри можно смело забыть. Но возраст и опыт не скроешь! Сравнить человека в двадцать лет и его же в тридцать – ежели не глуп, так разница будет заметна. И даже в дурака жизнь вобьет урок‑другой. А тут не десяток лет, тут поболе тысячи. Так что мудрее Немайн, поди, в Камбрии и не сыскать никого.

Отложив решение – а верней, перевалив на чужие плечи, Ивор занялся делами бытовыми. Тут выяснилась очень неприятная вещь: старшина клана, включая папашу Кейра, не случайно начала скупать кожи по неплохой цене – ожидался большой спрос, и они запасались, чтоб потом продать подороже. Наводнившие город римляне собирались покупать оружие. Много оружия – а значит, щиты и шлемы с кожаным покрытием. Пергамент тоже подрос в цене.

Преступления в поведении старшины не было – договор с греками еще не заключен, да и цену родичам дают неплохую. Но мелкое крысятничество по отношению к собственному клану не могло не раздражать. Тем более что в иных кланах уже случалось, что богачи узурпировали власть, либо являясь со своими должниками на Совет Свободных и разгоняя его, либо попросту заставив таких должников проголосовать на Совете Свободных так, как им нужно. А начиналось все вот с таких внешне безобидных проделок. С этим что‑то надо было делать, но что – Ивор пока не знал. Разве вот только завести свойство с другими кланами. Лучше всего – с Вилис‑Кэдманами. Последнее время они много силы взяли, их родню обидеть не посмеют. Да и сама идея стать представителем ветви клана в отдельном королевстве вдруг стала приятно согревать душу.

Так что, вернувшись домой, Ивор порадовал маленький Совет тем, что королевы у них, такие дела, не будет. А короля уже нет.

– Без короля нельзя! – таков был общий глас.

Жизнь без короля и помыслить невозможно! Если при неправедном короле земля не родит, скот не доится и не плодится, а людей косят глад и мор и прочие казни египетские, то что выйдет, если короля не будет совсем? А что угодно, вплоть до Ада на земле. Одной отдельно взятой.

– Пусть сида сама разбирается, – отрезал Ивор. – Она в таких делах понимает больше нашего. А нам пока нужно приготовить все, что нужно для введения королевы. Вдруг что понадобится. Потому как королева или нет, а защищать народ от незримого – ее работа.

Место выбрали хорошее – на холме, хоть и не сидовском, под старой ольхой. Рядом родник. Совершенно во вкусе Неметоны место. Правильный камень для возведения приволокли. Оставалось ждать, и ожидание было неспокойным. Смотритель, назначенный ко Кричащему холму принцем Рисом, все чаще обнаруживался вдали от холма. Жаловался, что холм стонет и шевелится, особенно по ночам. Что там внизу целый город, который сида запела насмерть – а теперь, стало быть, умертвия. Что он боится, очень боится… И тут же предлагал найденные в холме штуковины на продажу. А иногда, особенно под пиво, аж слезу пускал, рассказывая, что фэйри они, конечно, фэйри, недобрая Гвинова свора, да у них ведь и дети были. У иных – и ворованные наверху. То есть – обычные. А сида их всех – именем Господним – и потолок на голову!

Бесплатный эль ему полюбился. Сидит, цедит помалу, рассказывает невероятное.

– Я ведь копать пробовал – вдруг там богатства какие. Так куда там! Все завалено, не подступиться. Сплошной камень. А в этом камне – мертвые фэйри. Не такие мертвые, как из людей получаются. – Оглянется, понизит голос, и вышепчет: – Другие.

Страшно, аж жуть. На прочие же расспросы в трезвом виде – отмалчивается, в пьяном – глупо хохочет.

Многие слушали. Пришлось Ивору встречный слух пустить. Мол, человечишка так старается оттого, что знает – сгонит его сида с хлебного места. Кому нужен недотепа – смотритель за чертовым местом, вся сила которого в том, что он принцем Рисом поставлен? Сам Рис, соседушка, власть над незримым имеет, потому как по сути вассальный король. Но одно дело – отблеск чужой силы, иное – своя. Уж сида‑то, если из холма вдруг нечисть полезет, сумеет разобраться. Если уж Гвина победила, так ей, верно, сам Сатана не очень опасен…

Дня через три после Самайна пришли известия, что сида выздоровела, но на земли свои пока не собирается. А безымянная страна, которую все чаще называли Неметонионом, нуждалась в защите от незримых сил. Наконец, Ивор решился и отправился за границу – поторопить ригдамну, а заодно и выяснить, как именно придется дальше жить. Не ждать же февральского окота без щита от нижних сил. Да и от горних. Так можно и без скотины остаться!

Теперь подновленная в бывшей столице колесница вызывала у встречных и обогнанных восхищенные ахи: как же, в правобережье Туи уже все ездят на сидовский манер. А разъяснять, что ты – не все, каждому не станешь. Но уж остановившись на придорожной ферме переночевать, Ивор сдерживаться не стал и рассказал хозяину с семьей, как довелось ему стать знатным человеком, представителем народа, и что надо бы это как‑то наглядно показать.

– Так подними на копье вымпел королевских цветов, – удивился хозяин, – всего и дела‑то! Так и будет видно, что ты по королевской надобности едешь.

Ивор в раздражении дернул ус:

– Да откуда ж мне знать эти цвета!

– Так она же их, наверное, носит!

Ивор попытался припомнить, что было надето на сиде во время осады. Ряса, точно. А цвет – и не поймешь, какой. Буро‑синий, почти черный… Ну, и все. Еще, кажется, всаднические сапоги, которых она не жалеет, по грязи ходит. Так и сказал.

Фермер поскреб небритый дня три подбородок.

– Жена! – позвал.

– Чего тебе? Пироги сгорят!

– Не помнишь, чего на сиде было? Когда она к нам на Неметону заезжала?

– Когда заезжала – ряса. Не пойму даже, какого колера. Темная. А когда выходила в бой – оба платья белые, оба, кстати, верхних. Без вышивки… Ох, ну вот подгорели, точно… Алан, а ты у младшенькой куклу Неметоны посмотри. Она ее точно как сиду и одела!

Легко сказать – возьми посмотри. Куклу‑Неметону с женской половины выносят редко, да с церемонией. Одно хорошо – с обрядом управилась младшая дочь фермера. Никого отвлекать от работы не пришлось.

– Вот, – сказал глава семейства. – А до того как Немайн к нам заехала, сладу не было. То ли во младенчестве перебаловали, то ли еще чего… А теперь серьезная. Вырастет – ведьмой будет, точно.

Ивор между тем разглядывал куклу. Да, вся в белом. Алый плащ – это общее, воинское, она тогда на королевской службе была. Ну и какой вымпел приспособить к копью? Хотя… На белой накидке чернели нарисованные углем кресты.

– Это что? – спросил Ивор.

– Это мне рассказали, – сообщила девочка.

– Что рассказали?

– Что Неметона пелерину вышила. Вот так.

Ивор дернул ус.

– Белое с черным… – протянул он, – а хорошо. Ни у кого такого сочетания нет. А у нас, значит, будет. Ну а не понравится ригдамне – поменяем!

Так что в Кер‑Мирддин он въезжал уже едва не как посол сопредельной державы. Не удержался, надулся индюком. Вышло бы сущее посмешище – да первые же минуты поисков Немайн спесь поумерили. Хуже того – минуты плавно перетекли в часы, – а поймать только‑только вставшую с одра болезни сиду никак не получалось. Уж больно шустрая! Куда не сунешься, один ответ: да, была, уже ушла, даже убежала. Не перепутаете: зеленое с желтым платье, белая пелерина с премиленькими черными крестиками… И главное: уши.

Но самое большее, чего достиг несчастный посол, было лицезрение ригдамны издали. Едва завидев сиду, чуть дар речи не потерял – если при осаде ригдамна скорее напоминала монахиню‑аббатису, то теперь это была хлопотливая хозяйка. Немайн металась по городу и откровенно пыталась быть в трех местах одновременно. Ярко‑зеленую молнию было трудно не заметить и совершенно невозможно догнать. После нескольких попыток Ивор догадался – очередное волховство.

Перехватить отца сиды, Дэффида ап Ллиувеллина, оказалось вовсе невозможно – вот усыновил человек ту, кого до Христа почитали за богиню, – так и сам стал чуть не небожителем. Одна слава, что землю топчет – а поди поймай! Хуже, чем МЛАДШАЯ дочь.

А потому Ивор вздохнул да потопал прямо в «Голову грифона», справедливо рассудив, что уж домой к маленькому сыну Немайн непременно вернется. Ивор ошибся. То есть сида, конечно, вернулась – ближе к полуночи, только для того, чтобы провозгласить на пороге:

– Харальд, меня нет! Ни для кого…

И пробежать на хозяйскую половину.

Когда Ивор изложил дело бородатому иноземцу, явно состоящему у сиды на службе, тот только плечами пожал:

– Так она спит. После болезни устает быстро. Так вот до кровати добежит и свалится. Часа четыре поспит – и снова свеженькая… Так и живет: у нас один день, у нее два. Ничего. Раз дело важное, так ты ее подожди. Проснется вечером, дела у нее особого не будет: все еще спят. Ну, разве маленький проснется, с ним повозится. А там спустится перекусить. Тут‑то ты и разговор заведешь.

Харальд не учел одного: проголодавшейся сиде печенку – последнее время вкусы Немайн полностью совпадали с епископскими – Гвен, заботливая сестра и главная повариха заезжего дома, велит принести прямо в постель. А ученицы, привыкнув к странному режиму, тоже спать не будут. Вот и получатся этакие посиделки – то ли вечерние, то ли ночные. Потом заорет маленький, Немайн устроит его у себя на коленях.

Эйра будет вызванивать на арфе шотландскую колыбельную, Анна – грызть тыквенные семечки, приготовленные по божественно расточительному рецепту: жареные да соленые. Это прямо сквозь шкурку! Когда половина, если не больше, дорогущей соли отправляется свиньям вместе с шелухой.

Разговор при этом шел такой, что, услышь его Ивор, решил бы – заткнуть уши от греха. Обсуждали, во‑первых, невесть куда исчезнувшую пророчицу, как раз голосом сиды и говорившую, а во‑вторых – свежее ведьмовство. С пророчицей всем все было ясно, для учениц она свинюшка неблагодарная, а сиде – дите неразумное, но в своем праве: ну, пришла, так ведь не гнали. Вылечилась сама, помогла ухаживать, когда сама сида слегла. Квиты! Ученицы сразу подхватились и стали допрашивать Немайн: что она прочитала в Луковке, да куда та подалась, но сида молчала. Перешли на ведьмовство – понятней, а оттого и интересней. Да и сида охотно о нем шепталась. Даже удивлялась, что ученицам оно показалось несложным. Впрочем, таким на деле и было, представляя собой работу с примитивным нивелиром. Хороший студент на практике за пару дней освоит. При этом у не отягощенных искусом калькулятора и уже вполне постигших искусство вычисления арабскими цифрами в столбик учениц особых проблем сама процедура топографической съемки не вызвала.

Трудности возникли только с изготовлением самого прибора.

Мутное стекло, которое изготавливала местная гильдия, неплохо годилось в окна и на посуду. Даже лупы и зажигательные линзы вполне получались, и небольшие капсулы для уровней. Но Немайн оно не подошло! Сида очень злилась, в качестве ответа на извечное ученическое «почему?» подсунула остекленную трубку и предложила посмотреть. Анна с Эйрой увидели только мутные пятна. После этого Немайн собрала устройство безо всяких стекол: тренога, отвес, уровень, перекрестия – получилось похоже на странное оружие, которым целиться нужно, а стрелять – нет. Дальше стало еще интереснее: сида достала длинную и тонкую полоску льняной ткани и копейное древко, которое принялась раскрашивать в полоску.

За возней с льняной рулеткой и вешкой наблюдали обе ученицы, потому Немайн поминутно приходилось объяснять – что, как и, главное, зачем. Эйра внимала и запоминала. Анна анализировала и не боялась спрашивать.

– Наставница, но если нам нужно отметить угол, то нельзя ли обойтись подобием? Ты ведь говорила, что в геометрии от размера фигуры углы не зависят! То есть сразу, на треноге. И не бегать с рулеткой? И вешку можно тогда оснастить одной большой перекладиной, а не многими рисками. Проще будет. Так, как говоришь ты, проводить измерения смогу только я. Ну и твоя сестра, наверное. А так мы многих научим…

– Точность, – вздохнула сида. – Точность упадет. Надо считать допуск. Если мы сможем позволить себе подобие – пусть будет подобие.

Анна, ведьма настолько сильная и опытная, что, прежде чем попасть в ученицы к сиде, пыталась с ней соперничать, пожала плечами. По ее опыту хорошо исполненного подобия хватало всегда. Вышло и на этот раз.

Так устройство, которое Немайн назвала странным словом «нивелир», обзавелось сменными ракурсными кольцами и окончательно превратилось в прицел, как у скорпиона, только лучше. А обучить добровольцев посмышленее работе с таким устройством довелось именно Анне. И это была только самая малая доля дневной беготни!

Главной заботой стало извечное: деньги. Дэффид явно видел в устье Туи всего лишь крепкую усадьбу, а потому на третий день по выздоровлении вручил приемной дочери тяжелый кошель с сотней полновесных солидов и думать об этом деле забыл. Немайн же усадьба, пусть и крепкая, не устраивала. В ее планах значилась сильная, а лучше неприступная, крепость, защищенный порт, мануфактуры. То есть город. А значит, сотня золотых, которые отец отсчитал – «Из заработанного тобой на ярмарке приданого, дочь! Горжусь! Не подведи!» – на обустройство, должна была уйти очень быстро – здесь же, в столице, на первые задатки. Общая же стоимость строительства по предварительным расчетам составляла около десяти тысяч золотых. При этом сида твердо решила, что до возведения жилого донжона основной капитал, скрытно прикопанный до поры, полежит себе в земле. Уж больно цель заманчивая. Королевская казна поменьше – и то в позапрошлом месяце приманила норманнскую ватагу. А если забрать не все – найдутся жадные до ухоронок волшебного народа, весь лес перероют. И прощай состояние.

Пришлось вертеться.

Ученицы с интересом наблюдали, как сида нарисовала на листе пергамента маленький кружок. Удивительно ровный и круглый. Правильней, чем если бы монету обвела.

– Это новый город, – объявила. – Кому он в таком виде нужен? А никому! А на ненужный город денег никто не даст. А что у нас есть, чтобы город стал необходим?

И провела ниже города горизонтальную волнистую линию. И спустила через него волнистую вертикальную.

– Это берег моря и река Туи. Кому нужен порт в устье? Иноземным купцам. Вон римский дромон чуть не утонул в реке, не доплыв до столицы. А тут у нас и починка, и отдых, и товары сверху можно спустить. Вывод – римлянам уже нужен. Опять же свежую еду и сладкую воду кораблям продают люди принца Риса – значит, и с ним нужно поговорить…

Пока Немайн недужила, греки построили себе подворье – не меньше размером, чем заезжий дом. Так что для визита к Михаилу Сикамбу пришлось переходить дорогу. Ту, что от моста до городских ворот. А это препятствие: Немайн вернулась в образ византийки, а значит, снова напялила башмаки на платформе и длинную сестрину рубашку, чтобы задрапировать удлинившиеся ноги, как положено благородной девице.

Вышагивая меленькими шажочками – а посох‑трость сошел за балансир канатоходца, – Немайн утешала себя тем, что внушительное сооружение из толстых бревен отлично перекрывает дорогу и простреливает мост, замечательно вписавшись в систему обороны предместья. Так что и разговор начался именно с этого. Если, конечно, исключить взаимные реверансы – точнее говоря, Немайн приветственно разводила руки, не рискуя слишком нагибаться, чтоб не рухнуть, а вежливость выражала больше радушной улыбкой. Михаил же отвесил практически поясной поклон. Разогнувшись, рассмотрел улыбку и слегка вздрогнул. В прошлый раз Немайн обошлась «китайской внимательной», а на этот перестаралась и выдала голливудский оскал. А клычки‑то для человека у нее были, увы и ах, малость островаты.

– У меня и желудок такой, – пожаловалась, пока римлянин расставлял фигуры и выбивал каждой по шахматному столику короткую дробь – руки меленько дрожали, – так что преосвященный Дионисий мне разрешил мясо во все дни, кроме рыбных, – ибо рыба мне тоже полезна. Я хищник, Михаил, но хищник благонравный и к тебе весьма расположенный, так что пусть тебя не беспокоят знаки приязни, немного превосходящие требуемые по этикету.

Выиграв первую партию – Немайн старалась поддаваться незаметно, а в эндшпиле спустила ладью, после чего честно сопротивлялась, – Михаил успокоился и стал пригоден к серьезному разговору. Конечно, выдавить некоторую сумму, пока собеседник в шоке, Немайн могла. Но то, что римляне – не американцы, успела уяснить. Римский купец столь же прагматичен, но не чужд благодарности и чести, потому как в темные века репутация человека надежного окупается стократно. У римлян – как и у других традиционных народов, одобряющих торговлю, – неудачник выглядит именно как беспринципный рвач, которого любая открывающаяся возможность урвать сводит с ума и не дает делать медленное, надежное – но оттого лишь более доходное – дело.

Потому следовало озаботиться правильной репутацией для себя. Та, что не воспользовалась минутной слабостью партнера по переговорам, не станет ли более желанным клиентом? Не стоило, конечно, забывать, что римлянин к западу от геркулесовых столпов совсем не то же, чем он же, но к востоку от них, – однако это правило касается аборигенов. А два римлянина договорятся. Разве только у одного из них будет приказ!

Приказ у Михаила, разумеется, был. Как можно в темные века заниматься дальней торговлей и ни на кого не шпионить? Совсем невозможно! Сикамб работал на экзарха Африки Григория – можно сказать, в силу порта приписки. Но даже если бы не работал… От нового порта, через который после открытия навигации должно устремиться оружие и припасы для войны с наступающими арабами, а в обратную сторону – шелк и зерно, слоновая кость и золото, деньгами пахло сильнее, чем треской да селедкой, а ведь и простое рыбацкое поселение при грамотном подходе способно приносить немалый доход. А то, что ушастая дама, между делом загоняющая его короля в угол – а пат – это тоже поражение, – способна обращаться с деньгами ловчей константинопольских аргиропратов, купец давно уяснил. Еще одно доказательство, что перед ним сидит беглая базилисса.

Михаил беседовал с епископом Дионисием. Околичностно, разумеется. Но пришел к выводу, что если искореженное господним гневом тело базилиссы было наказанием для ее родителей – за кровосмесительный брак, то Господь сполна возместил девочке ущерб, даровав разом греческий острый ум и деловую хватку армянских предков. А в придачу – Михаил уже слышал рассказы о ее военных подвигах – мужество и сметку парфян Арсакидов, от которых и числил свой род император Ираклий. Ее отец…

Так что Михаил довольно быстро согласился, что порт в устье Туи нужен для крупных перевозок больше воздуха, торговался же за суммы и преимущества – для африканских купцов вообще и для себя в отдельности. Если учесть, что в Кер‑Мирддине он начал постоянную, неярмарочную торговлю, не поддержать развитие инфраструктуры было бы сущей глупостью. Заодно предложил спуститься на первый этаж, в лавку, и познакомиться как с новым делом, так и с новым товарищем, Эмилием. Который на деле приходился Сикамбу не только партнером и приказчиком, но и начальником – по линии разведки.

Немайн с интересом навестила лавку и обнаружила, что большинство товаров – местные. Эмилий, который взялся руководить камбрийским филиалом и после отбытия старшего партнера, объяснил:

– Товара из Африки мало пока, в основном шелк и пряности кое‑какие. А я хочу, чтобы люди привыкли, что у меня можно купить все.

Потому лавку отгрохал огромную и нескольких приказчиков нанял – частью из местных, частью из греков‑беженцев. Было у него на деле и еще одно соображение: закупая местные вещи, резидент увеличивает количество знакомств и мотивирует непрерывную суету и переговоры.

– Рекомендую поговорить с мерсийцами, – посоветовала Немайн. – У них, насколько я знаю, постоянного агента пока нет. А сухой путь действует круглогодично. Будет совсем неплохо, если и их товары можно будет купить круглый год.

– А чем они торгуют? Старший товарищ мне о них говорил только как о покупателях.

– Да так оно и есть! Двадцать лет непрерывной войны не способствуют производству чего‑либо, кроме оружия. Но они сбывают сырье, что тебе малоинтересно, и военные трофеи – поскольку король Пенда пока удачлив. Опять же и над нами тучи сгущаются. Но если повезет – будут трофеи. Стоит подумать, не находишь?

Немайн вздохнула. Вот, казалось бы, всего ничего на ногах, а уже гудят.

– Но о войне мы сможем поговорить и позже. Меня же ожидают хлопоты более приятные. Не покажешь, что у тебя есть из готовых нарядов?

К собственному ее удивлению, наряды оказались не римскими, а камбрийскими – что поделать, торговля готовым платьем вообще не была распространена. Отметила, что фасон, видимо, не новый – молодых девушек в таком видеть приходится редко, а вот замужние дамы похожее носят часто. Немайн припомнила, что в Средние века мода вообще ходила поколениями, причем люди в возрасте наряду юности обычно не изменяли. Может, и теперь новое поветрие? Что ж, древней сиде дозволительно встать над такими предрассудками и напялить, что нравится. Несмотря на похабный разрез на груди. Конечно, подол придется укоротить по росту. У всех платьев, кроме одного: хватит ради прогулки на платформах сестер грабить. Тем более с собой в новый город удастся прихватить только Эйру.

Вернулась в «Голову» в сопровождении небольшого отряда, во главе с Эмилием. По камбрийскому обычаю пригласила в дом, угостить – но грек уклонился от застолья, заявив, что клиентов не объедает, но если угоден как друг, то навестит в любое иное, удобное хозяевам, время.

Немайн проводила гостя до ворот, вернулась обратно – а там Анна с Эйрой добычу обсуждают. Но свести разговор к делам тряпичным не довелось.

– Вон… – сида, торопливо скинув деревянные подошвы, плюхнулась на циновку, будто ей ноги подрубили, благостно потянулась, – …ту коробку смотрите. Самую тяжелую. Тысяча, и не серебром. Сейчас коротко обсудим условия – вы ведь по‑латински плохо понимаете? А потом все вместе пойдем к принцу Рису.

Который гостит на королевском подворье. Впрочем, на этот раз Немайн роста стесняться не стала – уж во время осады холма принц Рис насмотрелся на сиду – и маленькую, и перепачканную, и валящуюся от усталости с ног. А потому совсем не удивился, когда, не успел он приказать подать кресло, как увидел ушастую, уже устроившуюся на пятках.

– Быстро устаю, – пожаловалась, свесив ушки, и сразу взяла быка за рога: – А еще мне деньги нужны…

Рис разулыбался. Ну не вызывала грозная языческая богиня – правда, крещеная – у него иных чувств, кроме умиления. Да еще, пожалуй, уважения к другу и бойцу, умному и стойкому. Которое просыпается, когда… Когда сида не свешивает уши вот так, к плечам! А теперь – обиженный ребенок, и только!

Так что, едва услышав, что Немайн нужны деньги, принц заявил, что его кошелек в полном распоряжении соратницы.

– Жену позови, – предложила Немайн. – Дело‑то у меня большое, а Гваллен твоя – умная. Лишний советчик мне сейчас никак не повредит.

Зачем обижать доброго знакомого? Но кто в левобережье Туи хозяйственными делами занимается, за месяц походной жизни не догадалась бы только последняя дура! Право, Рис для своих семнадцати лет хорош – храбр, честен, рассудителен и влюблен в жену. И не бешеным пламенем, как можно было бы ожидать от принца, женившегося по любви на фермерской дочке. Чувство Риса ровное и гладкое, как шелк… Вот, и так ведь лучится довольством – а вошла жена, расплылся, как кот, которого с кровати на печку переложили. Гваллен же, подавив желание погладить сиду по головке, что в присутствии учениц было бы совсем уж неуместно, сразу сказала – в обустройство гавани, пристаней и складов вложится. И меньше чем на половинную долю не согласна, а что до остального…

– Сколько?

Услышав сумму, поморщилась.

– Сейчас столько золота у нас нет. Так что ограничимся портом. Хотя кожи тоже дело нужное: как раз сейчас на них спрос, Дэффид щиты и шлемы римлянам делает.

– А золото и не нужно. Нужен скот. Нужен хлеб. Рыба. Овощи. Баржи нужны речные, припасы возить. По цене летнего рынка могу зачесть за золото.

– Тогда… – Гваллен задумалась. Летний рынок на мясо дешевый.

– Все будет, – заверил Рис, – чего не хватит, сговорю у соседей. Как раз вся наша семейка в городе. И со старейшинами кланов нужно говорить.

– Но цены лучше взять, скажем, сегодняшние, – добавила жена. – Как ни крути, а телята, например, подросли. Так что продавать их по летней цене неуместно. А на вес – так тебе же нужно много. Замучаемся.

– Тем более что многое нам придется покупать самим. Это вопрос обмена между областями: у нас, например, мало овец, но избыток рыбы. Да и соляные промыслы все мои, так что всегда есть что предложить в обмен.

Теперь, когда принц понял, что речь шла не о том, чтобы выручить симпатичную сиду небольшим подарком, а о доходном деле, он стал дотошней и практичней жены. Немайн попросту любовалась на славную парочку, но торговаться не забывала. А соль – это хорошо, это валюта получше золота! Надо бы составить этим симпатичным людям конкуренцию. Или хоть обеспечить собственные нужды. Кусочек побережья есть, значит, хотя бы морскую соль добывать можно.

Вернувшись домой с подписанным договором и еще одним кошелем, полегче, Немайн отдышалась и объявила, что собирается навестить Тристана. А потому до полудня ученицы свободны – они‑то уже умеют владеть оружием, так что, буде пожелают освоить длинный меч по‑сидовски, многое из того, чем сейчас занят сын лучшего в городе врача, им не пригодится.

Тристан был во дворе. Упорно и немного зло отрабатывал мулинеты. При этом явно воображал нарисованный круг головой врага. Не абстрактного, вроде злого сакса, а знакомого, например соседского мальчишки. И настолько увлекся, что не услышал стука деревянных подошв.

Ну что ж… Немайн осмотрелась. Ноги гудят, а в ноябре, даже в начале, на травке особо не посидишь. А на камушке – тем более. Другое дело – ветка дерева. Хорошо, что у этой ивы развилка между стволами где‑то на уровне пояса. Кстати, спасибо ей за ветки, одна где‑то затерялась после того, как помогла победить вождя норманнов, а вторая в руках ученика. Залезть – недолго. Устроиться поудобнее, подтянуть поближе посох, подпереть подбородок сложенными в замок руками. И только после этого…

– Молодец. Хорошо получается у тебя, – сказала. Почему‑то стало весело.

– Майни! То есть… Учитель! А меня к тебе не отпускали. Я даже сбежать не смог.

– Не большая это беда. Я слабая очень была. И хожу теперь еле. Шагов несколько ступила, а мучает одышка. Мышцы ноют. Новым научу упражнениям быстро и спать отправлюсь.

– Так утро еще!

– Так научу пока, не будет утро… – Немайн осеклась. Что‑то ей не нравилось в собственной манере речи. Что именно – уловить пока не удавалось. Разве что голос стал немного скрипучим.

– А я думал, ты обиделась. Или вообще про меня забыла!

– Не забываю ничего я. Это знай! Только после обновления… Ну, болезни моей. Но и тогда старое я забываю, не то, что недавно было. А теперь как скажу, делай…

Упражнения на развитие силы, ловкости, выносливости. Хочешь пораньше взяться за настоящий меч? Тогда отложи на время палку. Вот так. Нет, не то. Теперь правильно. Запыхался? Ну, передохни немного. Тем более что загонять себя до пота и боли в мышцах ты уже научился, и теперь придется скорее сдерживать.

– Кстати, ты лупил мишень когда, воображал кого?

Тристан потупился. Признаваться было стыдно. Но Учителю сказал. Оказалось, врагом назначен брат. Не самый старший, который, посмотрев на упражнения, объявил:

– Баловство, но кисти рук у тебя, может, станут посильней. А это совсем не вредно. Так что играйся пока, а через пару лет займешься серьезно.

Это как раз Тристан стерпел, и легко. Возраст – дело наживное, а сида показала, как набрать силу пораньше. Значит, все в порядке… Наказанием оказался средний. Тот про меч и палку вовсе не слушал. Только ревел от хохота, как осел. А еще рыцарь!

– У сиды учишься, – говорил, – значит, будешь ведьмой. А что? Надо уравновесить. Раз уж Бриана решила стать хирургом и освоить мужское ремесло, тебе и правда стоит заняться девичьим! Ткачихой у нас Альма будет, так отчего бы тебе не заделаться ведьмой?

Ну и как обиженному мальчишке не вообразить его морду на месте мишени для битья?

Сзади – шаги. Знакомые. Эйра… И еще кто‑то… Мужчина. Довольно тяжелый, топает этак размеренно.

– Ведьма мужеска пола именуется колдуном! И вполне может быть добрым и правильным, как Мерлин, например. Соглашайся, Тристан! Рыцарей много, волшебников мало. Больше славы достанется, – раздался веселый голос. – Наставница, тут тебя один благородный воин ищет. Из твоего королевства!

– Какого королевства? – Немайн чуть с ветки не упала.

– Я сегодня не Тристан, – сообщил ученик. – Сегодня латинский день, так что я Аргут…

Эйра на такие мелочи, как пытающиеся перебить мальчишки, внимания не обращала никогда.

– Из того, которое выделил тебе Гулидиен. Раз уж ты никому не подчинена, то и защита народа, на твоих землях живущего, от потусторонних сил работа твоя. Королевская работа.

– Я не могу. Я дочь принцепса, – объяснила Немайн, искренне жалея, что у нее не два рта – слушать двоих получалось замечательно, как раз по уху на язык, а вот отвечать приходилось по очереди. – Думаешь, старый обычай на пустом месте взялся? Принцепс не должен быть королем, да лучше бы ему и в близком родстве с королями не состоять! Потому как, если правитель заделается тираном или покажет себя негодным правителем, именно Хозяин заезжего дома должен созвать Совет, поднять народ и свергнуть дурного короля. А родную кровиночку ему, может статься, отстранять не захочется…

После этого перешла на латынь и напомнила Аргуту, что частные уроки фехтования – это одно, а полноценное ученичество – совсем другое. И посоветовала раз и навсегда решить этот вопрос с родителями…

– Так что, нам обратно к Гулидиену проситься? – печально спросил Ивор, который уже свыкся с мыслью, что стал человеком государственным. Почему‑то возвращаться в прежний беззаботный статус крепкого хозяина не хотелось. – Или к Рису? Будет не принцем, а королем!

Еще утром Немайн сказала бы: да! Одно дело – получить землю под застройку, другое – область в управление. На второе она не подписывалась. Но два мешочка с деньгами, взятыми под дело, перевешивали личное хотение. Впрочем, тут стоило подумать.

– Не обязательно, – заявила она. – Но король ведь не только от потусторонних сил защищает? Есть и другая работа?

– Не только.

– Тогда так… Сейчас я закончу занятия с учеником. Приду домой. Поем. Посплю. И часов через шесть буду свежая и умная. Тогда все и обсудим? Договорились?

Ивор и этому был рад. По крайней мере, что‑то определенное. Эйра между тем продолжала длинное рассуждение о глупых рыцарях и умных ведьмах… Половину историй она почерпнула у Анны. Но от некоторых пассажей Немайн ощутила гордость за сестру. Например, та предложила Тристану спросить у братика, на какие деньги приобретены его боевой конь и доспехи. Желательно – при матери и Бриане. Отец‑то хоть и приносит семье доход, да все‑таки больше статусом и уважением. Уж больно часто лечит бесплатно – или за натурные благодарности, реализацией которых занимаются старшие дочери. Жене некогда – несмотря на постоянную беременность, Элейн руководит гильдией ткачей, и если кто‑то и заработал на прошлой ярмарке больше, чем семейка Дэффида, так это она!

Потом из дому выглянула рыжая – чуть‑чуть светлее мастью, чем сама Немайн, радостно завизжала, на правах неученицы полезла обниматься – и с ветки сида сверзилась. Впрочем, любовь к нежностям ее после обновления не покинула. Так что в результате заглянуть в дом, поговорить и откушать сидовского напитка довелось существу умиротворенному и размякшему. Впору веревки вить.

– Где все старшие, кстати?

– Отец у пациента, у мамы какая‑то проблема с новыми прялками… Да сама она разберется. Сиди.

Немайн и сидела: поджав ноги и уши. Манера сидеть не на стульях, а на подушках больше всего понравилась детям. Ну, им часто новенькое нравится. Вопрос один – наиграются или нет? Но приятно, что случайная пустяковая вещь прижилась. Еще больше радовали успехи кофе. Был он не ячменный, а цикориевый! Впрочем, у врача неудивительно. Сиду в гости не ждали – а значит, напиток понравился. Это было приятно. Сказала.

– Цикориевый только у нас, – похвасталась Альма. – Но ячменный тоже ничего. Особенно когда дождь за окном.

А здесь почти всегда дождь за окном. А если нет – значит, собирается.

– Майни, а ты правда теперь днем спать будешь? Всегда‑всегда?

– Буду. И мясо прописали. Кроме четвергов.

– Мясо ладно, а вот историю расскажи. Раз для тебя, получается, вечер. Страшную. Я потом сестренкам перескажу. Под завывания ветра!

Историю им, значит. Тристан, который сегодня Аргут, ждет легенду про Кухулина. Альме подавай чего‑нибудь страшненького. Будет. Чего‑чего, а страшненькой дряни к двадцать первому веку понавыдумывали немало. Вот, например, про колодец и маятник. История ничем не хуже, чем про бочонок амонтильядо. Только Эдгар По, мерзавец, написал от первого лица – уничтожая всю интригу. Да хеппи‑энд приделал, как настоящий американец. Нет, его ошибок повторять не стоит… В Камбрии предпочитают печальные концовки.

Рассказчица сида хорошая – вот облака разошлись, вот солнышко выглянуло, вот и рассказ окончен, а слушатели сидят тихонько и молчат. Первой дар речи обрела Альма.

– А почему его не спасли? Почему франки не пришли до того, как он в колодец свалился?

– Не успели. Кони устали. Проводник подвел. Это же взаправдашний случай. Так вышло.

Неадаптированная, всамделишная история на деле произошла не в Испании, а в Италии, и генерал Бонапарт опоздал спасти узника. Сиды же не лгут! Зато душераздирающих интонаций, которые так славно получились у эксцентричного виргинца, сида не пожалела. Завывала, что та баньши.

– Майни, – голос Альмы чуть дрожит, – ну скажи, что это неправда! Сочинять и врать – это же разные вещи!

Немайн стало стыдно. Как намеки на императорское происхождение епископу делать – так пожалуйста. А как истории детям рассказывать – так я не вру!

– Правда, я многое придумала.

– Я так и знала! – Альма снова повисла на шее. Хорошо‑то как!

Когда довольная и отдохнувшая сида ушла домой спать, хмурый Тристан немедленно испортил сестре настроение.

– Она многое придумала, – заявил он, – вот только не так, как тебе кажется.

– То есть?

– А вот есть. Смотри: сиды не врут. Значит, история – правда.

– Выдуманная правда.

– Выдуманная правда – это вранье. Зато разговаривать загадками они умеют здорово. Так? А еще Немайн добрая.

– Так. – Девочка уже чуяла подвох. Но что ей оставалось? Закричать на брата, чтоб не смел ничего говорить, что она знать ничего не хочет? Не той она породы!

– А раз так, то вот тебе загадка: все эти штуки, колодец, маятник, подвижные стены – кто их вообще мог придумать?

– Ты плохой, – сказала Альма брату. – Майни не такая! Вот я ей расскажу, и она тебя учить не будет.

– Будет, – отрезал Тристан, – только ты лучше не говори. Тогда она решит, что я умный, и будет меня как колдуна учить. А я хочу быть рыцарем!

Лес. Суровый и вдохновенный. Прозрачный аромат смолы. Хрустящая сушь подстилки под ногами. Сида идет! Разбегайтесь, звери, – не то кабан в камышах, не то медведь не в настроении. В руке – любимый посох. Идет, почти бежит. Как наяву бегала! Теперь и во сне… Поляна. Шелест ольхи. Тут, во сне – лето. Друиды. Жрица с золоченым серпом на поясе. Поет. Знакомое. «Casta Diva» из «Нормы»! Подносят снопы для благословения. Та что‑то делает с ними серпом. «Явись, богиня!»

– Ну, я пришла, – громко сообщила Немайн. – Дальше что?

На Неметону особого внимания не обратили. Все правильно, обряд прерывать нельзя… Но один друид обернулся. Немайн с удивлением узнала старого доброго призрака оперы.

– А ничего, – сурово пожевал тот губами. – Петь тебе хочется, только и всего. Это ведь страшно: обладать таким голосом – и не петь! Я композитор, мне проще: оторвите руки, ноги, фугу… носом напишу. А тут… Это ведь не просто – поток воздуха, резонатор, прочая физика. Это… Это как руки.

Так некогда в разросшихся хвощах,

Ревела от сознания бессилья

Тварь скользкая, почуя на плечах

Еще не появившиеся крылья… –

процитировала Немайн. – Прошу прощения, что не в рифму, я даже не знаю, переводили Гумилева на немецкий или нет…

– Русский поэт? Не знаком.

– Да и не стоит уже знакомиться, пожалуй. Это в юности, когда легкая толика пессимизма и безнадежности воспринимается как перчинка, Гумилев хорош. А после тридцати – только тем, кто не вырос дальше и не умеет грустить сам. Правда, мне подходит? Тварь скользкая… Я такая. Вылупилась из хорошего человека, как Чужой, – пригорюнилась Немайн. Ноги гудели, и она присела на случившийся кстати пенек. Судя по шуму, с него только встал один из друидов. Как бы не вознамерился занять место обратно.

– Как это – вылупилась? – заинтересовался мертвый композитор. Он как‑то незаметно сменил жреческий балахон на привычный фрак. – Вы же не птица…

– Это целая история. Если коротко – был человек, неплохой, смею надеяться. Он заболел, потерял сознание, а вместо него появилась я. С его памятью, но другая.

– А‑а‑а. Ну, это нормально, – успокоился призрак. – В сущности…

Немайн дернула ухом.

– …это с нами происходит каждое утро. Один человек засыпает, другой просыпается.

– Это не то.

– Любое подобие не отражает полностью свойств объекта… Простите великодушно, но, пообщавшись с немцами, поневоле станешь дрянным философом! А почему вы говорите – он?

– А это был мужчина. – Про подобие и объект он бы лучше Анне растолковывал, уж кто‑кто, а лучшая ведьма королевства в подобиях разбирается! Вот бы свести. И послушать разговор!

– Даже и так? В таком случае должен вас порадовать – если вы и были безумны, то выздоровели. Что‑то, конечно, осталось, что‑то остается всегда, но и это вам на пользу. Припомните‑ка оперных героинь. Взбалмошные экзальтированные особы, повинующиеся не разуму, а чувствам. Иные на грани безумия, иные туда соскальзывают… В наше время это принято играть – так вам будет попроще.

Немайн хмыкнула:

– Ну вот уж Норму я точно сыграть не смогу. Убить детей…

– Она же не смогла убить!

– А я не могу даже подумать!

Церемония закончилась.

Одна из жриц со снопами обернулась, откинула капюшон, разлив по плечам черное золото прямых волос. Просияла. Какие у нее глазищи!

– Я – это ты!

– Нион? Луковка? Ты куда исчезла?

– Ты знаешь! Ты все знаешь. Но тут все сложнее, чем я думала. Я трусиха, моя богиня.

– Я не богиня.

– Я знаю, но я привыкла. А что обещала – сделаю! Я боюсь и топи, и стрелы, и снова топи – того, что меня туда бросят по приказу друидов. Но я все сделаю!

– Возвращайся, Луковка, – предложила Немайн, представившая, как маленькая и неприспособленная Луковка пытается проповедовать язычникам. Одна‑одинешенька. Да с ее характером. Как бы не вышло первой в Уэльсе мученицы. – Мне ты ничего такого не обещала. По крайней мере, я не принимала твоих обещаний. Или, хочешь, я пошлю тебе охрану? Желающие найдутся.

– Никого мне не надо, кроме тебя, – не согласилась Нион, – а ты со мной всегда. Я все сделаю, только, может быть, не очень быстро. И к тебе вернусь. Обязательно. Во сне или наяву, живая или мертвая… Ведь я – это ты!

Серебряный смех… Немайн раньше и не замечала, что Нион выше ростом! Какая‑то была маленькая, беззащитная – а вот выросла, вдруг и сразу. Хотя маленькой Нион казалась до болезни‑обновления, тому, кем Немайн тогда была. А теперь все выглядит таким, каким и должно быть…

Нион стоило как следует отругать – за то, что ввязалась в авантюру до выздоровления Немайн да в одиночку, но – роща сменилась дымчатой тьмой, пророчица и старик‑композитор исчезли, а вместо щебета птиц и шума разговоров раздался ровный, немного механический голос:

– Говорит Сущность. Сообщаю о вашем текущем балансе свершений. К настоящему моменту они составляют одну целую шестьдесят две сотых доли процента от необходимого для обратного переноса.

И на этот раз, прежде чем крутящаяся тьма утянула сиду в глубокий сон без сновидений, Немайн успела выкрикнуть:

– Да пошли вы со своим обратным переносом! Лесом, полем да торфяником!

Лорн ап Данхэм любовался на свою работу. Только что закаленный меч тускло сверкал, как рыбья чешуя. Триумф омрачало только одно – скоро такую же красоту сможет изготовить любой грамотный кузнец. Раз идею высказала сида, то о том, как делать такие мечи, будет знать половина Камбрии. Не признает богиня тайн мастерства. Чужие уважает, но свои – выбалтывает. Хотя нет, не выбалтывает. Наверняка гейс на ней такой, мистическое обязательство. Ведь за тысячи лет все, что ни напридумывала – людям раздарила. Так что и сварной клинок в руках – просто первый. А скоро их будет больше.

Не намного больше. Всех пока радует сталь и то, что из новой печи ее выходит много. Лорн припомнил – с другими мастерами сида говорила о ремесле, и они охотно поддакивали, когда Немайн рисовала подобия мельничных жерновов – для заточки литых, да грубо прокованных заготовок. Всего несколько бесед – и стало ясно, что римляне все‑таки получат не секиры, как изначально договорился Дэффид, а старые добрые гладии. Уродливые короткие пыряла, рядом не лежавшие с благородными листовидными формами, но прочные и острые. А баланс обеспечит рукоять.

И что останется Лорну? Разве только создать гильдию кузнецов‑оружейников да выставить свой клинок как образец шедевра. То есть работы, после которой ученик обретает право именоваться мастером? Сделал не хуже – молодец, можешь, нет – не позорь профессию, оставайся на подхвате у тех, кто достоин. Создать эталон – слава, но небольшая, раз уж ее всякий повторит. А скольких хлопот потребовала вещь! Долгая плавка не в большой общей печи, а в малом ее подобии, которое Лорн устроил у себя в кузнице. Да не одна – две плавки на сталь, три – на железо. Сварка клинка из кусочков. Проковка. Немайн говорила, что можно сделать много проковок, и тогда меч выйдет еще лучше. Но это работа не художника, а ремесленника. Значит, не то! Ведь незадолго до болезни сида даже не намекнула – сказала прямо, что для нее следующий меч сделает он, Лорн. А что такое меч Девы Озера? Новый Эскалибур! Уж он‑то не может быть получен простым повторением рутинной работы.

Кое‑какие шаги по изготовлению меча – спасителя Британии кузнец уже предпринял. А именно, позаботился о сырье. Пока сида болела, он поговорил с одним из ирландских друидов, который сам был не чужд огненному ремеслу. И добился своего: тот согласился послать за железом из древних друидических закладок, куда более старых, чем время жизни человека. Дюжина дюжин лет это будет или малость постарше – неважно. Важно, что в Камбрии лучшего железа не сыскать! За древнее железо друид просил лишь одного – присутствовать при изготовлении клинка, и Лорн неохотно согласился выполнить это условие. И через три дня после завершения навигации получил сверток с изъеденными ржавчиной крицами.

Но, прежде чем переводить на окалину драгоценный металл, следовало отработать технологию.

А потому Лорн ап Данхэм загнал бьющееся в груди «Пора!» на обочину сознания. Да, сида принесла два славных ремесленных способа. Но именно он, Лорн, должен придумать лучший – третий. Первый дает достойную и дешевую вещь. Второй – дорогую и отличную. Третий должен произвести чудесную. Лорн задумался. Надолго. Следующую плавку он начнет только через три дня, в строгой тайне. Взяв для нее одну из своих двадцатилетних закладок.

Немайн зашла «со второго утра» посмотреть на сына – да так и осталась. Не удержалась, взяла на руки. Даже в походе всегда старалась держать на руках – и только если передние конечности были уж очень нужны свободными, совала в скрученную из плаща переноску. Маленький сыт. Следовательно, спит, но почему не побаюкать? Нет, открыл глазеночки. Чует мать? Ей так мало приходится бывать со своим сокровищем!

Нарин нашла себе дело снаружи, спросилась и вышла. Краем сознания сида понимала – за время ее болезни та заново привыкла к ребенку. Которого сама и родила, но по странному стечению обстоятельств подарила рыжей и ушастой. Так что теперь числилась в кормилицах, матерью же считалась Немайн. Приемышей и родных детей в Камбрии различать не принято – и этот обычай славно лег на отчаянное детолюбие сидов.

Так что издевательством это не было. Так, озорство. Захотелось почувствовать, как это – быть матерью не по обычаю, а на деле. Причем – очень‑очень. Снова инстинкт… Накатывало и раньше. Но всегда находилось срочное дело или свидетели – стыдно же! И наряд особо не позволял – разве если раздеться до рубашки. А на этот раз Немайн надела новенькое верхнее платье с ненавязчиво осуждаемым церковью разрезом чуть не до пояса. За который молодые замужние валлийки упорно продолжают держаться. И будут, видимо, аж пока пуговички не изобретут. Дэффид на эту обновку нахмурился было, но Глэдис на ушко пошептала – и как рукой сняло. А вот до сиды только и дошло, для чего эта похабщина. Детей кормить.

Нижнее платье и рубашка соответствовали.

Немайн крутанула уши взад‑вперед. Вроде никто поблизости не топает. А одежку в сторону сдвинуть – одно короткое движение. Доставать или высовывать в разрез нечего. Если верить Сущности‑А – пока.

Толку, разумеется, не было. Но мир вокруг выключился. Радость была почти такая, как тогда, когда маленького подарили. Радость сквозь боль – грудь‑то и так ноет, а тут еще мусолят.

А раз мир выключился, то и закончилась эта радость стыдом и краснением.

– Так, – над Немайн возвышалась ученица. Грозная, красивая. Сильная.

– Нне‑э‑эт. Все хорошо. Ой!

– Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. Не как ученица, а как лекарка. Я заметила, ты последнее время грудь часто трогаешь. Болит? Наверное, не в первый раз маленького кормить пробуешь?

– Я‑а‑а…

Вот и не верь после этого сказкам: сида явно хотела соврать, да дыхание сперло.

– А чего стесняешься? Не девочка, с чужим дитем забавы ради не балуешься. Твой он, твой. А ты ему мать и грудь дать должна. Тем более что молоко у тебя пойти может. Не знаю, как у вас, сидов, а у людей всякое бывает. И что нерожавшие девушки детей грудью кормят – тоже. Так что – продолжай. Ничего зазорного, только правильное. Погоди, зачем я сюда шла?

– Вспоминай, – улыбнулась сида, все‑таки запахиваясь. – Кстати, нужно непременно ввести пуговицы. А то просто стыдно: развитое стекольное дело, развитое керамическое, дерева кругом полно, меди, бронзы и латуни – море, и дешевых, а одежду скрепляем тесемками, в лучшем случае – заколками. Первое долго, второе – неудобно. И еще: должен был прийти представитель народа. Ивор.

– А! Так за этим я тебя и побеспокоила. Он внизу. Я сказала Кейру, что нужна комната для переговоров. И сенатора нашего пригласила.

– Кого?

– Легата, который в городе остался. В Совете заседать и решать с королем военные вопросы. Дело для клана важное, втемную решать нельзя.

– Хорошо. Идем. И нужно послать за священником – раз уж речь пойдет о защите от потусторонних сил. Хорошо бы викарий был свободен… И вот еще что. Все хотела тебя спросить, как твоего отца звали?

– Зачем? – отказывать не ученическое дело, а вот спрашивать – вполне.

– Интересно.

– Иван. У тебя что, припадок?

Ну да, если читать имя «Ivan» по‑английски, будет один из многочисленных в литературе Айвенов. А по‑валлийски – именно Иван. А ведьма‑ученица, значит, Анна Ивановна. Очень ей идет.

Отец Адриан застал Дионисия, епископа Пемброукского, в нефе церкви, на месте, где еще утром стояло устройство для отбития поклонов. Епископ рассматривал оставленные брусьями следы на полу. Базилисса Августина, которую здесь приходилось именовать Немайн, после того как ей запретили поститься, решила усмирять плоть дозволенным ей способом. А поскольку уезжает – забрала инструмент. И – опередила, шустрая! Успела поговорить с преосвященным, после чего тот, как и всегда, впал в глубокое раздумье: на лбу нарисовалась лишняя горизонтальная морщинка, нос затупился… В руках крутит деревянный кружок размером с монету. В середине кружка – две дырки.

– Вот. Любуйся.

– Что это?

– Ты ее духовник, тебе лучше знать.

– А, это великолепная придумала? – Адриан с интересом посмотрел на маленькую штуковину. – И что оно делает? Надеюсь, не убивает?

– Спасает души, – тон Дионисия был преувеличенно ровным, – вот скажи: зачем мы тут вообще? Я три проповеди сказал против развратных и прельстительных нарядов. Никакого эффекта. Появляется Немайн, и что я вижу? На ней платье. То самое, неприличное. Только преобразованное в приличное. Вырез плотно застегнут – вот этим. Я глазами хлопаю, а она читает мне нотацию на тему: соотношение плотского и духовного в мирянке! Мол, если детей женщинам кормить в приличной одежде неудобно, так их можно хоть от церкви за разврат отлучить, ничего не изменится. Вот посмотри на этот кружок. Она называет его пуговицей. Скоро все прихожанки Кер‑Мирддина приобретут благопристойный вид, вне зависимости, кормят они детей грудью или нет. Да и вообще – удобная вещь. Фибуле, кажется, конец…

Епископ замолчал. Потом заговорил – тише, но…

– Я, грешным делом, мечтал: мол, буду наставлять бывшую языческую богиню, приведу ко Христу последних заблудших на островах. Возможно, стану кардиналом… Теперь вижу – не только брат Марк со своими мелкими амбициями веселит Господа. Ты знаешь, что король ей подарил землю?

– Да. Все знают. Больше того… – замолчал остановленный жестом.

– Она собирается строить на ней город. Большой город. Не сразу. Понемногу. Но – вспомни, как ей эта земля досталась! Вспомни, кто она такая, – и вскинул руку. – Вслух не говори.

Адриан хмыкнул. Говори не говори – все видно. Ну, местным, конечно, уши свет застят, а все прочие давно уже поняли и играют в молчанку. И понятно, на что намекает Дионисий. Начало всякого великого города сопряжено с легендой.

– Вижу, ты понял. Увы, у меня есть обязанности перед паствой. Сам поехать не могу. А кроме тебя, никому другому я не доверю ни ее душу, ни душу нового города. Непременно и как можно чаще пиши мне – постараюсь помочь советами. И деньгами. Про последнее Немайн не говори, оберет до нитки. Только‑только ополовинила остатки моей казны. Правда, поклялась каменный храм поставить. Проследи.

– Да она набила эту казну, а не ополовинила! – выпалил Адриан. – С ее земель будет идти десятина!

Вот тут епископ удивился.

– С города – возможно. Но когда он еще прибыль давать начнет… А кланы не уговоришь. Добрые люди, но на милостыню прижимисты.

– И я теперь знаю почему! Потому, что они верят, что их от нечистой силы короли защищают. Бесплатно. То есть в обмен на некоторые права и привилегии. Шесть недель военной службы, например. И дороги чинить, и болота осушать…

– Любопытно. Но переубедить их нелегко.

– Так‑то оно так… Только вот Немайн отказалась быть на своей земле королевой.

– Я полагал, ей выдали землю под застройку!

– Я тоже поначалу. Но, оказывается, у камбрийцев вообще нет земельной собственности – в том виде, в каком она существует в империи. Вся пахотная и пастбищная земля принадлежит кланам, и ее они перераспределяют внутри себя. А остальное принадлежит королю – при условии, что эту землю никто не распашет. После того какой клан распахал, того и земля.

– А пастбища? – поинтересовался епископ. – Их же можно таким способом захватывать очень быстро! Прогнал стадо, и земли твои.

– Нераспаханные земли принадлежат королю. Только нет их почти, разве свиней в лес за желудями выгоняют; так вот, право выгона свиней – это как раз право любого свободного человека. А все остальные земли, где скот пасется, на самом деле – пахотные. Очень, очень долгий пар. У них тут не пяти и даже не семипольная система. У них этих «полей» побольше двух десятков и три четверти – кормовые травы. И та земля, что нам кажется невозделанной, на деле – и боронована, и сеяна, и урожай с нее соберут. Правда, собирать будут овцы да коровы.

– Интересно. – Дионисий сложил руки на груди. – Камбрийцы с каждым днем все меньше напоминают мне варваров. Но вот упрямы они именно по‑варварски. Итак, если у них нет земельной собственности, так что же дарил король?

– Власть. Он уступил ей часть своего королевства. Навсегда и без подчинения. Она стала бы королевой, но быть ею не может. Из кастового предрассудка, как дочь трактирщика. Как видишь, при всем пиетете к хозяевам заезжих домов отношения к ремеслам здесь почти такие же, как и в империи: трактирщик – единственный человек, чье потомство в принципе не имеет права на высшую власть. Тем не менее она будет править маленьким государством – хотя и несколько странно…

Спустя час епископ Дионисий остался один. Если не считать множества мыслей. Базилисса Августина еще раз доказала свои способности. Собственно, идея поменять название власти витала в воздухе. Нельзя быть королевой – будь царицей, императрицей, шахиней, в конце концов. Дело было в другом. Императорская власть в Риме всегда принадлежала мужчине. О, за спиной царя часто стояла жена, но формально главным оставался муж. Не то в Камбрии. Здесь, не именуясь ни императрицей, ни королевой, Августина‑Ираклия станет правительницей самовластной. Для полного счастья она получила возможность отринуть старые обычаи и заново установить свои привилегии и обязанности, а также права и обязанности подданных. При этом оставила довольными всех. Церковь, например, получила десятину, хотя в обмен обещала бесплатное отправление основных таинств и защиту от нечистой силы. Между прочим, свои прямые обязанности, за которые мзду брать грешно. Да, придется попам и дьяконам поработать – зато, похоже, невенчаных браков на землях Немайн не будет, а ведь даже в Константинополе это привилегия знати. Что ж, десятины это стоит. Дионисий‑то видел и следствие – власть над соединением людей в семью мало‑помалу станет принадлежать Церкви, а это – очень большой рычаг! Епископ улыбнулся, поймав себя на механической аналогии. Да, поговорив с базилиссой или о базилиссе, потом весь день мыслишь, как механик. Но это не всегда плохо. Фермеры тоже не ушли обиженными. Рыцари же и образованные люди придут в полный восторг, когда узнают подробности и начнут стекаться к новому двору толпами. А что касается того, что Августина оставила себе, так многое дано – многое спросится.

В том, что перед ним именно беглая базилисса, епископ устал сомневаться. Всякий раз, когда его подозрения начинали крепнуть, являлось новое доказательство, и не одно. Дионисия, например, долго смущала странная болезнь, от которой Августина‑Немайн оправилась три недели тому назад… Люди так никогда не недужили! Тем более что по выздоровлении девушка со странностями начала вести себя точно как сида – и это очевидно шло ей на пользу. Питание, распорядок дня… И уже здесь, в новорожденном городе, Адриан вспомнил – до болезни Немайн вела себя как человек. От этого и слегла. Больше того – Дионисий узнал, что базилисса тяжело болела в десять лет. Как в книге написано. Так что чудо, которое помогло в ее исцелении – принесенная ирландскими святыми книга о лечении сидов, – только доказывало: Немайн действительно являлась сидой. Но ничегошеньки не знала о том, как сиде жить положено!

А значит, выросла не среди своих.

Выросла в далеких краях, в которых о сидах и слыхать не слыхивали. Например, в Константинополе. А точнее – в полевых лагерях да на долгих переходах императорской армии во время бесконечно долгой и бесконечно тяжелой персидской войны. Получалось – Августина‑Немайн разом и сида и царевна. Это все объясняло. Впрочем, оставался еще один вопрос: почему у императора‑армянина от брака с собственной племянницей девятнадцать лет назад уродилась именно сида, а не очередной инвалид? Тому, что уродилась Немайн именно у них, был свидетель, и весьма авторитетный. Патриарх Константинопольский Пирр. Пусть беглый, да не низложенный. Который по размышлении оставил себе собственное имя, скрыв только чин. Прихотливая судьба занесла его на окраину мира. Впрочем, не самостоятельно, а вослед. Есть разница. Теперь радуется тому, что тащился на край света не зря. Пусть бывшая ученица – Пирр некогда отвечал за воспитание детей царя Ираклия – признавать свое имя пока не желала, патриарх надеялся вскоре поговорить с ней по душам. А пока для бесед ему вполне хватало заезжих ирландских друидов: Пирр получал изрядное удовольствие от попыток обратить в христианство этих умных, способных к сложным суждениям и неожиданным выводам оппонентов. Выяснять между своими же, христианами, кто еретик, ему уже наскучило. Тем более что разок еретиком оказаться довелось и Пирру. В прошлом году Максим Исповедник на диспуте в Африке разбил патриарха наголову – так, что пришлось прилюдно каяться. Беды в том, впрочем, никакой не было: отношения Пирра с римским папой резко улучшились, а император Констант, гонитель, из единоверца‑монофелита стал злобствующим еретиком. То, что при этом по фасаду Церкви пробежала еще одна трещина – Дионисий заметил. Но не то, что на этот раз она совпала с трещиной на фасаде Империи. Монофелитство оказалось религией верных царю Константу. Православие – вольнодумцев и заговорщиков из Рима и Карфагена.

Так что заглянувший к Дионисию – еще до сиды – патриарх начал именно с краткого изложения очередного диспута, и это действительно было любопытно. С арабами любой разговор о вере велся в треске копий и звоне мечей. Славяне – дики, немногие закосневшие в язычестве греки – твердолобы. А тут, на краю мира, водятся, оказывается, очень интересные собеседники. Соперники, но не враги. Это было интересно… И вдруг Пирр отвлекся и как бы между делом сообщил, что окончательно опознал ученицу. Способ оказался прост донельзя. Достаточно было, чтобы кто‑то, весьма недурно оплаченный, по условленному знаку негромко, но отчетливо произнес два слова на языке, который камбрийской сиде знать неоткуда. Пирр «честно» признался наемнику, что это шутка над добрым знакомым с дромона, а слова – небогохульственное ругательство. Поскольку диведцы прекрасно знали, что греки поединками насмерть не злоупотребляют, а риск битой морды стоил пары милиарисиев, желающего рискнуть проказливый патриарх нашел без труда.

Подгадав момент, когда за столиками «Головы» скопилось достаточно греков, а Августина о чем‑то беседовала с капитаном, видимо, собираясь нанять корабль для нескольких рейсов по реке, патриарх подал знак.

Слова были произнесены.

Базилисса дернулась, будто в нее всадили нож, вскочила, уши насторожились, голова повернулась в сторону незадачливого наемника, рот зло сместился набок. Казалось, сейчас зарычит… Но вместо этого приложила руку ко лбу и тяжело села на место.

– Что с тобой? – спросил капитан.

– Мне примерещились дурные слова. Тут так много говорят, слова смешиваются друг с другом и вводят мои несчастные уши в заблуждение…

Капитан кивнул, хотя внутренне сжался. Наверное, тоже узнал армянский. Который сида Немайн, как она же уверяла Михаила Сикамба, не знала и знать не могла! Слова он тоже узнал. Не зная языка. Уж больно часто их повторяли четыре года назад – на всех языках империи. Чтобы поглубже въелось. «Кровосмесительное отродье».

Пирр ожидал, что после такого наемник придет за прибавкой. Ошибся. Тот срочно собрался и уехал. Между прочим, дом в предместье бросил. Клан пытался дом продать, но покупателя на добротное сооружение пока не находилось. Как объяснили камбрийцы, если у человека срочные дела или возжелалось пожить сельской жизнью – дом следует передать родне победнее. С тем чтобы потом было куда вернуться. Если возвращения в планах нет, то и уступить кому внутри клана. А если дом пытаются продать вовсе на сторону – что‑то с ним не так. То ли домовой в боггарта переквалифицировался, то ли тилвит тег подсмотрели, как муж жену колотит, и обещали к исходу недели с хозяином дома расправиться. Не уточнив с каким. Так что, купи кто дом – не поздоровится. Могло быть и чего побезобиднее. Например, те же тилвит тег решили наказать семейку за то, что дом дурно содержат, грязью заросли. Или ссора у человека вышла с кем из фэйри, тот и заговорил дом на неудачливость. Начались пересуды – тут‑то и вспомнили, как давеча Немайн от одного окрика подпрыгнула. Выходило – точно, поссорился, да с кем! Значит, на домишке проклятие.

Начали припоминать, когда и кто удостаивался подобной сомнительной чести – заработать проклятие сидов. Да еще не короли и епископы, у тех какая‑никакая защита есть, а простые люди.

Случаи оказались или очень мрачными, или очень смешными. Гвин травил неугодных собаками, Гвидион писал обидные стихи, такие, что ставшие всеобщим посмешищем жертвы на себя руки накладывали. И даже после этого над ними продолжали смеяться. Дон… Вот она ничего никому дурного не сделала, даже когда судьба от нее отвернулась. А Неметона – уж эта была в мести куда как хороша. А главное, справедлива. Собственно, задирать эту сиду мало кто решался, но случаи бывали, да и обидчики подобрались не из простых. Тот охотник, что явился на берег реки – уж не Туи ли? – подсматривать за купающейся сидой, был королем. А потому обнаглел и сел на одежду богини. Неметона, по давнему своему анахоретству, была одна. Что примнилось королю – непонятно, но, скорее всего, он искал себе жену. Только оборотни‑тюлени да девы‑лебеди сами бывали не против заневеститься, отчего и сообщали подглядывающему громко, что, мол, если захватит он их одежку – так за него замуж и пойдут.

А Неметона, понятно, ничего не говорила. Только брызнула водой в наглые глаза – и король перестал был королем. Потому что слепой королем быть не может.

Неизвестно, что сделал Неметоне Мерлин. Похоже, сын демона и ирландки попросту перехвастался. Ибо всюду раззвонил, что Дева Озера ему ученица и любовница. Как бы не так. Что девственница – медицинский факт, дочь и ученица врача всему городу раззвонила. Ну а учеба… Ни одной из штучек Мерлина Неметона пока не показала. Зато продемонстрировала все, чем сиды владели, а Мерлин – нет. Оставалось заключить, что сила у них разная. А что Неметона‑Нимуэ заманила Мерлина в пещеру и там заточила – так и поделом. Разговоры достигли и дома мэтра Амвросия. И реакция младшей дочери оказалась странной.

– Я знаю! – Альма была мрачной‑мрачной, да и заговорила только после того, как брат под столом лягнул. Думал, родители не заметят. – Я просила Майни рассказать страшную историю, я их люблю. Она и рассказала, жуть! Но эта… Кажется – про Мерлина. Ну, по крайней мере, речь идет о волшебнике.

– А почему ты решила, что это история про Мерлина и Нимуэ?

– Ну а про кого еще? Волшебник рассказать не мог – он погиб. Значит, это рассказ того, кто придумал месть! Хотела бы я положить под такое… – Альма задумалась и совсем тихо добавила: – Никого бы не хотела. Слишком страшно.

– Это не в духе Немайн, дочь, – заметил мэтр Амвросий.

– Наоборот, очень на нее похоже, – откликнулась его жена, Элейн. – Очень. Она способна убивать, но не любит делать это руками. А сделать палача из ножа и веревки – как раз по ее склонности. Вспомни маленькую баллисту, «скорпиончика», – Немайн с ним, как с ребенком, носилась. Только когда настоящее дите завела, малость поуспокоилась.

Прежде чем завалиться в ночной сон, Немайн принялась рыться в многотомном справочнике. Которому не очень доверяла, но – за неимением иных – пользовала. Краткое пособие по лечению сидов от всех хворей на ирландском языке реквизировал мэтр Амвросий. После того как он сказал, что томище сильно изменит лечение обычных людей и спасет множество жизней, сопротивляться было как‑то неловко. А ждать, пока снимут копию, было, как всегда, некогда. Так что Немайн вздохнула – животом, но грудь заболела, – да и поступилась книгой. Не насовсем, до снятия копии. Впрочем, по местам и временам понятие снятия копии было очень похоже на рака, свистящего на горе, морковкино заговенье, небеса, упавшие на землю, и текущую вспять Туи. Утешением послужил конфискованный у врача Вегеций. Да, сама помнит наизусть, а младшей ученице и Тристану? Хотя вот как раз Тристану‑то взять дома книгу проще, чем ходить читать ее к Учителю. А кроме того, скоро, ой, скоро Немайн уплывет вниз по реке. Впрочем, у Тристана останется достаточно литературы. Пусть, например, Аммиана Марцеллина почитает!

Таким образом, оставалась только личная медицинская энциклопедия на русском языке. Который в Кер‑Мирддине приняли за язык сидов. Немайн захихикала, представив, как будет весело, когда – и если – эту книгу расшифруют. Подивятся глубине медицинских познаний древнеирландской цивилизации, не иначе. Впрочем, какая разница? Люди все равно находят, чем восхититься среди деяний древних. Какими бы дикарями и варварами те ни были в действительности.

Итак, грудное вскармливание… Ночь. Оконце «готическое», то есть узкое, чтобы враг или вор не пролез. Темновато даже для сидовских глаз. Нормальную масляную лампу соорудить все руки не доходят. Впрочем, сидам глазами читать не обязательно. Немайн повела рукой по странице, ощущая слабую выпуклость букв. Тушь по папирусу, все аутентично. Буквы выпуклые, четкие. Узнаваемые. П‑р‑о‑д‑о… Продолжительность? Не то, тем более это о младенцах‑сидах. Дальше, дальше. Ага, вот: «Приемные дети». Анна права. И никаких «может быть»! Вот организм чуть сил наберет, и молоко будет. В случае послеродового обновления – бывают, значит, и такие – должно пройти две недели. Значит, еще десять дней, и… Куда тогда Нарин девать прикажете? Выгнать как‑то жалко. Несчастная так рада, что пристроила в жизни себя и ребенка! Впрочем, если не кормилица, то нянька дитяте нужна. Пусть остается.

Сида захлопнула справочник. Открыла Библию. Итак, сегодня еще три страницы переведены. Скоро закончится Новый Завет, и что тогда? Рассказывать камбрийцам про сотворение мира, райский сад и потоп? Не хотелось. А что делать – не придумывалось. Править текст? «Вначале был Большой Взрыв…» Не годится. Да и не доказано, что вначале был именно Взрыв. Вполне возможно, что кое‑что было и до! А люди привыкнут верить Книге. Нет, никаких научных фактов и абсолютных датировок. Но что, что делать‑то?

Беспокойные мысли становились все менее и менее внятными, и сида сама не заметила, как соскользнула в дремоту, а потом белое поле простыни развернулось в белое поле схваченного морозной коркой снега, сквозь который местами пробивались черные прутики мертвых растений. Наст глухо шелестел под ногами. Нет, лапами! Широкими лапами с длинными когтями. И до раннего, предрассветного утра носилась по зимней тайге росомаха. Заимствованные при создании сиды инстинкты? Память чужого вида? Немайн было все равно. Это был целиком ее сон, не навеянный чужой памятью, а оттого особенно сладкий.

ГЛАВА 2

Устье реки Туи. Ноябрь 1400 года ab Urbe condita.

Поздним вечером, когда даже сида отправилась видеть недолгий ночной сон, викарий принялся за письмо, чтобы утром оно отправилось в Кер‑Мирддин на дромоне. За истекшие дни произошло слишком много достойных примечания событий, чтобы не использовать оказию. Так что об утерянных минутах сна отец Адриан не жалел. Вот то, что ответа ждать придется несколько дней, было обидно. Но что поделать, епископу Дионисию нужно восстановить монастырь Святого Давида. Работы меньше, чем строить город с нуля, но ненамного: есть сложности, а духовный труд иной раз потяжелее физического.

«Преосвященному Дионисию Пемброукскому, покровителю и, смею надеяться, другу моему, привет! Помню, при расставании нами было уговорено, что писать тебе я буду не реже чем раз в неделю, из соображений получить совет более опытного пастыря, как в деле попечения всего стада, кое, право, суть не овцы, а волки и пастушки волков».

Адриан улыбнулся, отметив, как легко лег в греческий текст оборот северных варваров. Интересно, сочтет ли его уместным Дионисий? Но уточнить, о ком речь, нужно:

«Той, кому я теперь прихожусь духовником. Это исполняет меня гордостью, но время от времени – беспокойством о достаточности скромных моих способностей.

Никоим образом не умаляя своих скромных сил, вынужден признать: то, что происходит на моих глазах, я понимаю от силы наполовину, и это вынуждает мою несчастную голову попросту разрываться на части – потому как более всего я боюсь дать дурной совет или не исполнить должным образом свой пастырский долг. Я, право, ощущаю себя новым Ноем, потому как это более всего и напоминает ковчег – если не на плаву, то уж при постройке точно. Начну с главного – Немайн стала той, кем хотела, и мне довелось принять в сем участие, достойное более высокого представителя святой Церкви…»

Отец Адриан отложил стило. Следовало поскорее закончить письмо и лечь спать, но как описать то, чему он оказался свидетелем? Впрочем, за невеселую мысль разом зацепилась озорная: захотелось посчитать, а у кого еще такие же проблемы? И не только с письмами, а и просто рассказами – родне, знакомым, случайным людям? Поди‑ка, у всей небольшой страны, потихоньку привыкающей к новому имени: Глентуи, «Берег Туи» в легком искажении. Вариант «Неметонион» отвергла сида. Уже одно это вызывало у его новой паствы легкое недоумение. Кто и где видел скромную сиду? Не приличную, не стыдливую, а именно скромную? Пусть даже и крещеную.

Августина словно задалась целью заинтриговать любознательных подданных до крайнего предела.

Когда вернулся из города Ивор, они вскоре ждали и сиду. Но прошла неделя, прежде чем вниз по реке спустился корабль. Хорошо знакомый дромон. Тот, что ходил по торговым делам последние лет пять – и вот сейчас застрял на Туи под конец морской навигации. В том, что боевой корабль подрабатывает, гоняя по чужой реке, грузопассажирским извозом, ничего странного не было. Команда у галеры – каторги, как их называют греки – большая, и любой приработок во время вынужденного простоя полезен.

К уговоренному сроку все было готово, и небольшая процессия направилась к облюбованному Ивором местечку для «возведения». Многие народы называли такой ритуал коронацией – но как раз корона как символ высшей власти не прижилась ни в Камбрии, ни в Ирландии. Тем более что на этот раз в должность перед Богом и народом вступала не королева… Всего лишь Хранительница правды. Зато какая! Как только упали первые важные слова, сида из непоседливой резвуньи превратилась в ледяную владычицу, и камбрийцы рассмотрели в ней кровь Дон, а епископ – Ираклиеву. Ни лишнего слова, ни шага, ни жеста, ни вздоха. Аж оторопь берет. А еще опаска – вдруг не оттает, такой и останется? Дурного в том не видится – а вот не хочется, и все!

А погода, как назло, выдалась мерзкой даже для ноября – все вокруг напоено мерзлотной влагой. Машут красными, словно от мороза, голыми ветками деревья. Злое серое небо, висящий в воздухе дождь, колючий ветер с гор. И это не беда, если на тебе три теплых платья, плащ с капюшоном и добрые походные сапоги. А не одна рубашка, и та оставленная из почтения к девической стыдливости, да башмак на левой ноге. Церемониальный. По сути, бархатный носок. Который мгновенно промок в сырой траве, и ногу не греет, а, напротив, тянет из нее тепло. Вторую‑то ногу, устроившуюся в выбитом в камне следе, камень, поди‑ка, меньше грабит… Будущая владычица ощущает себя треснувшим горшком. Холод не чувствуется, но каждая жилка и клеточка напоминают о том, как быстро тают запасы тепла в организме! А значит, о том, что нужно двигаться, искать еду, крутить ушами… Да хоть на месте приплясывать, но делать что‑нибудь!

Немайн попыталась отвлечься от сырой стужи. Стала искать интересное. Нашла: вырубленный в камне отпечаток точно совпадал с размером и формой ее ноги. По рядам свидетелей уже бегут шепотки: мол, камень подстроился. Знак, не иначе. Им также тихо – но слышно – отвечают. Что под сиду камень и должен подстроиться, да и земля вокруг в общем‑то сидовская.

Местный старейшина – Ивор, кажется, – настолько старательно изображает невозмутимость, что оставалось заподозрить: мерку с обуви Немайн сняли по его почину. Найти же мастера‑камнереза, такого, чтоб молчал о подробностях, – несложно. И само ремесло неговорливое, и поверье есть, что за разглашенную услугу сиды не благодарят.

Одно утешение, до конца церемонии оставалось немного. Огорчало, что ждущий впереди пир и ночлег будут немногим лучше.

И все‑таки это будет что‑то другое, а не пустое стояние столбиком на ветру! Причем неподвижное – включая уши. Очень помогли давние тренировки по прижиманию: локаторы стоят ровно, одинаково, не дергаются. Красиво – и очень неудобно… Даже глазами не пострелять. А значит – и видно чуть, и слышно плоховато. И скучно, и аппетит разыгрывается. Хоть бы ухом крутануть! Но каждое движение, каждый намек на движение во время ритуала имеют смысл. А потому делать нужно только то, что заранее оговорено, и более – ничего, что можно было бы заметить. Нос, например, почесать нельзя. И вытереть – а по нему стекает влага от выдоха, собравшаяся на холодных ноздрях. На кончике носа и вовсе висит дождевая капля, щекочет… Вспомнился анекдот про Россини: великий композитор, увидев в ратуше смету на памятник ему же, заявил, что за такие деньги лично вскарабкается на постамент! Если отцы города согласны, чтобы скульптура ходила спать домой…

Похоже, поймай магистрат Россини на слове, скоро, очень скоро пришлось бы ему жалеть о непродуманных словах. Плоть человеческая – не бронза и не мрамор, неподвижность ей заказана. Что в Уэльсе, что в Италии. А что уж про сидов‑то говорить!

Отец же Адриан церемонией восхищался. И сидой‑базилиссой. Которая словно превратилась в статую, изредка говорящую нужные слова. А требовалось их совсем немного. Викарий отнес это на счет опыта множества дворцовых ритуалов, а потому за духовную дочь не переживал. Все остальное его устраивало. Конечно, по‑хорошему, следовало бы вовсе избегнуть раздевания – но символизм действа понятен и ничего дурного в себе не заключает. Тут, возле родника, на опушке ольховой рощи – белеющие пеньки свидетельствуют, что недавно вокруг ключа и водруженного над ним камня стояли и неправильные деревья – происходила символическая свадьба правительницы и ее домена. Бард пел хвалебные песни, он, священник, читал наставления. Очень правильные. И вполне достойные записи и упоминания в письме…

«Да возвеличишь правду, и она возвеличит тебя. Да укрепишь правду, и она укрепит тебя. Да сохранишь правду, и она сохранит тебя. Ибо, пока хранишь ты правду, не отойдет от тебя Бог, и не будешь ты знать неудачи. Ведь правда – это мир для народа, охрана земель, защита племен, исцеление недугов, радость людей, утешение бедных, наследие детей, а для тебя – надежда на грядущее блаженство»…

Хорошие слова, пусть и идущие из языческого прошлого. Но бритты богаче пророками, чем иудеи, и пророками истинными. Иначе не стояли бы по всей стране кресты – еще до пришествия Господа. Бритты знали и ждали и приняли свет веры из рук апостола Петра, через пленников, приведенных на славу Цезаря, потеху толпы и казнь в Вечный город. Почему‑то бриттов отпустили, и Адриан видел тут промысел Божий. Впрочем, видел он и то, что почти поголовное крещение многих бриттских племен еще до императора Константина, приведшего в лоно Церкви всю империю, вызывалось как раз желанием этой империи немного насолить.

Стоило записать и песенку барда. Впрочем, ее будут петь еще и еще. Хотя скромная «Хранительница правды» и будет очаровательно краснеть…

Харальд исполнил свое дело и отошел в сторонку – глазеть. Тут‑то к нему и прибился друид.

– Между прочим, – заявил он, – прежде наставления королеве тоже читал бард. И башмак с серебром тоже ему отдавали…

Харальд пожал плечами. Обычаи изменились. Хотя серебро всегда серебро. Но свою работу он выполнил правильно. Послушал камбрийских бардов и сделал все наоборот. Дело в том, что мед поэзии силен, только когда опирается на правду, а певцы‑хвалители все время врали. Может, именно поэтому дела у бриттских королей последнее время шли не слишком хорошо.

Резать правду – нужно мужество. Петь правду – нужно умение. Харальд справился. Именно его песню предпочла богиня. Так что теперь на весь следующий год норманнский скальд становился официальным лучшим бардом нового государства. Не королевства. Немхэйн называла это по латински: Res Publica.

А задачка и правда была славная! Но – решил. Как? А вот угадайте! Следовало передать правду в достойных образах и сравнениях.

И спел. И получил в награду – по обычаю – одежду хвалимой. Обновка с плеча короля – дело почетное. Но Харальду‑то женские наряды зачем? Разве только, вернувшись на родину, невесте подарить свадебный наряд богини. Да только этого еще пять лет ждать! Обычный срок службы за выкуп из плена. Харальд вздохнул. Потом ухмыльнулся. Он совершенно точно знал, кто купит у него – завтра же, и недешево – все эти вещи. Сама богиня! Платьев у нее мало, а белых – только эти. Правительница же обязана носить белое во всех важных случаях. Так что купит, никуда не денется. Харальд представил звонкое серебро и с удвоенным удовольствием принялся разглядывать его будущий источник. Приличия приличиями, но обычно на сиде было значительно больше одежды. Так что случай упускать не стоило.

Комит Валентин глазел на сиду и получал удовольствие безо всякого серебра. Наказания бояться не приходилось, на Немайн смотрели все. Короткие волосы цвета засохшей крови колеблются на ветру, хоть и отяжелели от дождя. Тот же ветер прибивал рубаху к телу, пустив прахом вредность и целомудренность базилиссы, не ставшей подпоясываться. Внизу, под камнем, медленно двигались и роняли тяжелые, оправленные важностью слова камбрийцы в ярких пледах. Зрелище, пожалуй, стоило того, чтобы в полной парадной выкладке торчать под моросящим дождем, хотя и раздражало непонятностью. Впрочем, давешний ирландский язычник был тут как тут.

– Что они делают? – Валентин надел маску деланого безразличия. Которую друид без труда прочитал как «расскажи интересное, пожалуйста, спасибо скажу позже и за другое».

– Сильнейшие люди кланов обходят ригдамну по правой стороне, кругом. Каждый из них клянется ценой своей чести в верности клана. Когда закончат, ей вручат знак власти. Хранительница объявит свои гейсы и права. И отправимся пировать. Меня тоже пригласили.

Друид ссутулился. По нынешним временам это было неплохо. Впрочем, позвали его не как слугу богов, но как лекаря.

– Раньше это проходило не так, – объяснил, – раздеваться было не надо. Зато вместо каменюки подводили белого коня, а королям – кобылу…

– И что? – заинтересовался Валентин, затаив дыхание и ожидая грязных языческих подробностей. Которые он как офицер и христианин безусловно обязан осудить и признать недостойными.

– Королева обнимала коня, а потом из животного варили суп. Который и вкушали на пиру, причем королева сидела в ванне с бульоном. А из кого сварят суп теперь? Или просто нальют воду? Но это же будет совершенно бессмысленно…

Комит разочарованно выдохнул. Друид насмешливо поднял бровь. Чего римлянин не заметил, потому как смотрел не на ирландца.

– Ты все‑таки не римлянин и не грек. Нагота может быть чистой, дерьмо и жир – нет. Сидеть в собственной чашке и пить бульон, в который погружен твой зад… Нет, мне больше нравятся новые обычаи.

– А ты просто желаешь увидеть богиню голой. Точнее, в мокрой рубашке…

– Она не богиня, – заявил комит, – но…

И замолчал. Немайн как раз принялась произносить единственную положенную короткую речь. Самым длинным элементом которой было имя. Не богини – приемной дочери Хозяина заезжего дома.

– Я, Немайн, которую называют и Неметона, дочь Дэффида сына Ллиувеллина, сына Каттала… – на этот раз, в отличие от усыновления маленького, перечислять требовалось всех предков, вплоть до Брута – нахального спутника Энея, которого чем‑то не устроило устье Тибра как место для поселения и который уплыл аж на Британские острова. Именно из‑за этой легенды бритты считали себя гораздо ближе к римлянам, чем к ирландцам. – Мои права: камень берегов, валуны на вершинах холмов и земля, что глубже плодородия и освящения, воды, текущие по земле и под землей, один день в неделю для шахматной игры и загадок и право входить в любой дом, обходя его по правой стороне, а если не пустят – сжечь его. Я зарекаюсь: не ездить на лошади верхом, спать ночью не более четырех часов и спать при взошедшем Солнце четыре часа, давать пир раз в неделю – для дружины и людей знания, никому не отказывать в правосудии в понедельник и в добром совете о войне или о постройках – в пятницу, в среду самой высматривать несправедливость, не дожидаясь жалоб. А еще я должна всегда быть на своей земле шестнадцатого августа, в мой малый день, и двадцать второго марта, в мой большой день, с зари, начинающей ночь, до следующего заката! Теперь же я принимаю посох Хранительницы правды. И да поможет мне Бог.

Отец Адриан заметил, что последние слова она произнесла как‑то тускло. Наверняка опять ударилась в гордыню и полагает, что незачем поминать Бога по пустякам, с которыми отлично справится сама…

Посох был новенький, из ивы, а не ольхи, как хотели сначала. Впрочем, королям положен тонкий прутик, а Немайн вскинула над головой крепкую палку. На которую заранее прикрутили навершие работы Лорна – и опора, и оружие, и крест. Оставалось: ногти – пришлось соскоблить – зарыть в землю, прядь волос – пустить по ветру, каплю крови – уронить в реку. И – пировать!

Ночевать Хранительницу правды оставили в ванне. Правда сухой. И одеял насовали. У дверей, по старинному обычаю, расстелили циновки ученицы. Всего две – но и дверей в комнате две. А не четыре, как положено в королевской спальне! Немайн в свое время спасла стены, еще раз напомнив, что она вовсе не королева, а Хранительница правды. Так что ей двух дверей, на север и на юг, более чем довольно.

– Холодно будет, – заявила Эйра, пробуя постель, – и жестко. Осенью на полу спать – это плохо. Как древние терпели?

– Поменяемся?

По виду Немайн никак не заметно, что она только что отсидела несколько часов в ледяной купели. Впрочем, она даже чуть обрадовалась, когда вода оказалась холодной. Уж больно пир оказался похож на праздник каннибалов. Посадили девушку в котел с водой. Хорошо, на огонь не поставили.

– Я сыта и даже объелась, – напомнила сида, – а у нас лишняя еда идет не в жир, а в жар! Меня можно вместо грелки подкладывать. Замерзших согревать. А в согнутом виде – насиделась.

– Но…

– Я не королева, – напомнила Немайн, – так что всех предыдущих ритуалов хватит. Даже многовато. И чую я, что заниматься делами республики мне тоже придется больше, чем хотелось бы…

Так и легла с сестрой в обнимку – у того входа, что вел в пиршественную залу. Оставив вторую ученицу размышлять над тем, какую же ошибку совершила наставница во время церемонии. Из‑за которой и придется лишку работать!

Сна хватило часа на четыре. Потом оставалось только лежать с открытыми глазами и ждать утра – сон не шел, тело очень быстро приспособилось к более подходящему сидам режиму и спать более четырех часов кряду отказывалось.

– А почему ты покрывало не выкупила? – Анна тоже проснулась и теперь искала ответов.

– Ты о чем?

– Ну, для ванны. Единственное, что ты повела против обычая. – В комнате без окон и сидовские глаза не могли рассмотреть, улыбается ученица или нет. – Знаешь, Ивор был против похищения. Понял уже, что ты жадная… Но – традиция.

– Не жадная, – сида досадливо передернула ушами, – скупая. А еще вернее, бережливая. Да и не дело мне выкупы платить, – вздохнула Немайн. – Ты видела, как у них лица повытянулись, когда я после этого в плед завернулась?

Анна кивнула. Отсутствие традиционного знака щедрости мужская по преимуществу старшина охотно бы стерпела – в обмен на лицезрение прелестей богини. Ведь каждый должен был в очередь подойти и получить кубок с вином в знак верности уже личной, а не от имени клана. И разумеется, заглянуть в ванну. А рубашка, какая бы она толстая и шерстяная ни была, намокнув, от нескромных взглядов защищает еще хуже, чем от холода.

– Но зачем?

– Выкупы платить не в моем характере, это раз. – Немайн подумала и решила не гулять вокруг да около. – Об этом обычае я не знала, это два. Кстати, а какой знак‑то? Второй башмак серебра?

– А говорила – не знаешь… А особого убытка тебе бы не было – у тебя ножки маленькие.

– И грудь тоже, – нарочито понуро добавила сида, чтоб Анна приободрилась и вспомнила, что ее формам богини завидуют. По крайней мере, одна, – и вся я…

– Я не к тому, а просто – серебра бы ушло мало, а так ты получила славу очень прижимистой сиды.

– Так для королевы слава скупердяйки – это очень хорошая слава! А для Хранительницы правды – тем более. Суди сама – от наших королей все ждут щедростей – причем глупых. Бардов засыпают золотом поверх ушей за лживые славословия, устраивают народные обжорки, турниры и бега на ипподроме. А потом, глядишь, нужно построить дорогу, или воевать, или недород и нужно купить у соседей зерно – а казна пуста, и приходится гнать на работу подданных и обирать их. Что против правды. А значит, и глупая щедрость тоже против правды…

Анна продолжала расспросы – ей было интересно. Так их и застало утро: сестра‑ученица, на которую навалили все одеяла, положенные Хранительнице, – в ванне, посапывает, ведьма‑ученица неуклюже – и никогда уже не научится, слишком взрослая, нужно с детства – сидит на пятках, а их наставница бегает вокруг и вольно пересказывает «Государя» Макиавелли, не забывая пояснить, где италиец, по ее мнению, не совсем прав…

Отец Адриан, слушай он эту беседу, изрядно бы успокоился – потому как не спал всю ночь, ожидая, чем обернется нарушение традиции. Впрочем, с Немайн он успел побеседовать – да и паству уже немного изучил. А потому стило принялось выводить успокаивающее:

«Ропот, конечно, был. Но – очень тихий. Дело здесь в том, что традиция не была устоявшейся. Замшелое воспоминание.

Королев в Ирландии не случалось давно – но Уэльс все‑таки страна латинская, римское право за последние пятьсот лет неистребимо въелось в народные традиции. Так что формально для возведения женщины на престол не требуется даже отсутствия сыновей. Дочь старше племянника – таков неписаный закон, но тот же закон гласит: старшинство в клане – старшему в роду, но власть – достойному. Если кланы – в лице Хозяина заезжего дома – согласны поставить над собой женщину, у дочерей короля есть все шансы получить престол и при живых братьях! А кланы, как правило, преспокойно соглашаются – особенно если братьев нет, а девушка не демонстрирует совсем уж откровенной неспособности. Правда, народное мнение к королевам более сурово и смещают их за неспособность чаще. Как, например, Дон. Или очень на нее похожую Корделию. Ту самую, дочь Лира. Но вот именно в Диведе такого не происходило столетиями.

Так что ригдамны сами торопятся перевалить власть на братьев. Или замуж выскочить за короля побольше.

Другое дело, что на сей раз люди получили не королеву, а непонятно кого, и это порождает смущение. Оттого и требовалось, чтобы церемония возведения „ригдамны Немайн“ в Хранительницы правды не особенно отличалась от коронации. То же, что „жадная сида“ оделась перед тем, как опуститься в назначенную купель, само по себе оказалось довольно правильно. Даже по самым старым правилам.

Друидические верования многое позволяли, но очень жестко требовали. Если блудницу христиане презирают, но и прощают, ибо милосердны и способны наказать плетьми и церковным покаянием, то друиды запросто забивали несчастных камнями. Или приносили в жертву – а это обычно означало сожжение заживо…

Те, кто надеялись увидеть голую, по сути, Хранительницу, разочаровались. Очень слабо. Потому что камбрийцы способны оценить скупую правительницу. И предпочесть рачительную хозяйку земли прельстительной транжире! Таков дух этого народа. Богатого – в отличие от тех же ирландцев, – хлебосольного и трудолюбивого. Но вот нищих – точнее, побирушек, не бедняков – они не терпят. Накормить голодного в Глентуи считается само собой разумеющимся. Никто здесь не вложит камень в протянутую руку! Пристроить человека к делу, каким бы ничтожным он ни был, полагается деянием правильным и ловким. Но бросить ни за что монету, даже самую мелкую? Камбриец скорей удавится. Бедняк, что трудится в поте лица своего, но не имеет везения свести концы с концами, достоин в их глазах уважения и помощи, тем более что невезение это часто почитается за козни нечистой силы. Бродячий поэт – и вовсе ремесло не хуже других, при некотором таланте и удаче позволяющее пробиться в верхушку сообщества бардов. Но бездельник, пусть даже калека? Да об такого и ноги вытереть зазорно.

Потому побирушек в Глентуи нет. А те, кто беден до нищеты, кормятся тем, что пасут чужие стада, – и самым обездоленным достаются самые грязные животные. То есть свиньи. Даже отшельники пасли свое стадо… И, нужно отметить, выпас в результате начал считаться занятием достойным отшельника и аскета…

А в нерожденном пока городе в устье Туи все бурлит и кипит. Вниз по реке сплавляются баржи и лодки с пищей и материалами, плоты из бревен, ревут пригоняемые стада, благодаря которым на столе каждого рабочего вдоволь мяса, но которые обогатили берег реки дурной вонью кожевенных мастерских. Кричащий холм разрыт, и жить приходится практически в земле, хотя и временно: Августина объявила, что добрые дома будут построены только после того, как будут закончены городские укрепления и церковь. Да, базилисса по‑прежнему благочестива – в своем роде. И перевод Библии потихоньку продолжает. Одна страница в день, не больше, но это хорошо и достаточно. Подобный труд не терпит торопливости, зато требует точности. Хотя какое уж тут „потихоньку“, когда чтения проходят на будущей главной площади перед несколькими тысячами человек? А звонкий голос – истинное чудо Господне – разносится над изрытыми просторами, и слышит его всякий, и сиде вовсе не приходится кричать!

Впрочем, иначе и быть не может…»

Викарий это понимал – с тех пор как осмотрел вместе с Августиной будущую систему обороны. «Владычица Холма», как ее все чаще называли, щебетала про военную целесообразность, объем работ, преимущества заполненных соленой водой рвов перед сухими и пресноводными в условиях мягкой зимы, о том, что некоторые рвы – на возвышенностях – останутся все‑таки сухими, и там нужно насыпать валы так, чтобы с одного можно было обстреливать подножия другого…

Викарий же за новизной и размахом видел одно – размеры города, который должен подняться за странной оградой из земли и воды длиной почти в половину римской мили. Викарий пытался себе его представить – выстроенным из серого шероховатого камня, лоснящимся на солнце всеми оттенками зеленой, синей, рыжей и черной черепицы. Но вспоминались размеры, и перед глазами вставал Новый Рим, град Константинов. И становился прозрачным хитрый замысел и отказ от восточной короны. Что толку править городом, в котором тебя ненавидят, править ненавистью и прорываться к власти через огонь и кровь? Мученический же венец противостояния злу любовью Августина принять не захотела или не смогла. Или – не имела на то права. Выбрала себе другой путь. Ей посильный. И посильный, пожалуй, только ей!

Многие укрепления, на языке фортификации – «верки», будущей крепости пока лежат линиями планов и топографических съемок на столе базилиссы, на полумильную ограду в любом случае не хватает людей, строителей пока защищает частокол, сохранившийся от осадного лагеря, и огромная осадная машина, которую удалось восстановить. Немайн пищала от радости: так, что вся округа сбежалась. И фермеры смотрели, как вылетающие из огромной пращи камни падают точно там, где река наиболее глубока и судоходна!

Об этом стоило написать, и викарий снова принялся выводить старомодным стилом – все перешли на птичьи перья, а он к новинке так и не привык:

«Я лично наблюдал то, что сида Немайн называет пристрелкой, и совершенно уверился, что Кер‑Миррдин может более не опасаться набега по реке. Прошу тебя не удивляться, что я называю Немайн сидой – хотя ты и знаешь мое мнение насчет того, кем она является. Местных жителей все равно не переубедить, а прозвище „холмовая“ ей очень идет – и как хозяйке холмистых земель, и как римлянке. А еще оно ей нравится – по крайней мере, она не просто выглядит как сида, она и живет как сида – и выглядит день ото дня здоровее, несмотря на нескончаемые хлопоты. Суди сам: у нее на руках маленький сын, две ученицы и огромное количество дел, для которых требуется ее личное участие. Спасает только то, что как только она отлаживает какую‑то операцию, то бросает и берется за следующую, а первая продолжает выполняться сама собой и силами людей, которых сида натаскала.

Вот тебе пример – канализация. Первое, что она заложила для нового города! По словам Немайн, строить это сооружение непросто – нужно очень ровно прокопать канавы – так, чтобы городские отходы в них не скапливались, а стекали в море. Я поначалу не понимал, чем это труднее мощения улиц. Выяснилось – нужна большая точность. Если на городской улице останется небольшая лужа от дождя, в этом нет ничего страшного. А лужа из отходов – это гниль, миазмы и зараза. Так вот – Немайн лично промерила первую траншею – и при ней были ее ученицы и другие люди. Теперь новые ветки ведут эти вновь обученные, а ученицы все дотошнейшим образом проверяют. Сама же Немайн занялась укреплениями.

Не могу не отметить – меня зовут освящать каждый фундамент, а вдоль рвов и по сторонам котлованов на короткое время устанавливают кресты. Немайн заверяет, что это, по сути, землеизмерительные приборы – весьма несовершенные, по ее словам, но достаточные. Кроме того, подобный подход позволяет обойтись без языческого обычая жертвоприношений при крупном строительстве. И все равно разговоры о том, что город возьмет дань жизнями сам, время от времени случаются. Пришлось пойти на поводу у суеверия и закопать на месте возведения центральной башни около двухсот солидов – сумму штрафа за смерть свободного человека. Что интересно, желающих откопать не нашлось.

Вторая сложность в том, что эти канавы нужно мостить и облицовывать камнем, ибо и земля и дерево имеют свойство гнить. А еще нужно перекрыть прочно и надежно, чтобы улицы не проваливались и не пахло. Это ей тоже пришлось долго объяснять и показывать: и как мостить – хитро, но в работе очень просто, и как класть свод – просто, но в работе довольно тяжело – каждый камень нужно обтесывать.

К земле она относится, как горянка: бережет каждую горсть. По крайней мере, заставила землекопов снять весь плодородный слой, до бесплодной глины, и свалить его отдельно в продолговатый курган…»

Отец Адриан отложил стило. Да, дел переделать базилисса успела много. Удивительно много, и деловитость эта быстро привлекла к ней людей, приунывших было после отказа в знаке щедрости. Да, она не осыпала милостью двоих‑троих. Зато не призвала кланы на бесплатные работы, а платила каждому человеку за каждый день – мастерам серебром, подмастерьям – медью, а разнорабочим – обильным столом. Так что если Гулидиена и поминали – так добрым словом, как неплохого короля, который передал власть вполне на то пригодной особе.

Сразу после церемонии Немайн заявилась на холм Гвина, что окрестные жители бурно одобрили. На холме и вокруг творилось странное, но так было и прежде, а теперь чудеса творила та, кому по должности положено заботиться о благе окрестных жителей. А кроме того, это странное замечательно поглощало любые избытки урожая, всю выловленную близ берега и в реке рыбу, грибы, ягоды и заохоченных животных. Да не просто так, а в обмен на золото, серебро и пергамент. В любом случае главную болячку республики – не королевства! – нужно залечить, и то, что Хранительница правды при помощи священника рьяно принялась за дело, несказанно радовало людей. Само название страны порадовало древней гордостью, потому как больше половины граждан почитало себя потомками римлян. В какой степени они ими являлись и каких именно римлян – сказать было непросто: служил‑то в легионах конца четвертого века народ весьма разномастный. Но слово они узнали. Римское слово.

Деньги у сиды должны были уходить, как вода в песок, но этого не получалось. Впрочем, как раз над водами она и властна! Ивору начало казаться, что Немайн берет серебро из воздуха. Сходил поговорить: ежели оно колдовское, его нужно быстро сбыть за границы, желательно саксам. Пока в труху не рассыпалось. После беседы успокоился и долго тер лоб рукой – такая у него под раздумья была привычка.

Пригоняемый со всего Диведа скот, помимо мяса, превращался в кожу и пергамент, а кожа – в солдатские сапоги. Наверху, в Кер‑Мирддине их брал Дэффид. Остальные части туши тоже не оставались без дела. Кровь пополняла собой рацион строителей, превращаясь в колбасы и пудинги. Клей, точеные безделушки из рога – самой сиде в благодарность за педальный привод токарных станков перепала десятина с промысла. Все это делалось не в самом городе, а вокруг. Всеми, кого еще не занял Дэффид. А еще Немайн велела собирать кости забитых животных, сушить и перемалывать – благо жернова от ветра привести недолго. То, что получалось, задешево продавала для внесения на поля. Фосфор! Слова такого камбрийцы пока не знали, но что на мертвых костях иногда невиданный урожай случается – припомнили. Сделали вывод – сида, как и положено, не лжет. А потому брали.

И так с любой мелочью. Вниз по Туи шли бревна – вверх доски, и даже строительный камень. При том, что Дивед готовится к войне, а комендант столицы на всякий случай обновляет укрепления, получилось очень кстати. Оставшуюся щепу да кору жгли в печках. Золу – отдавали фермерам. Бесплатно, но только тем, кто поставлял в город свежие продукты. Скапливалась зола быстро, так что на поля уходили телега за телегой. Что пепел да зола удобрение хорошее, фермеры знают. Хотя бы по опыту соседей‑саксов, выжигающих леса под вспашку. Вот только эти варвары уничтожают плодородие земель в считаные годы. После чего норовят двинуться дальше.

Самое же интересное происходило внутри охвативших небольшой треугольный полуостров рвов и валов. Город получался похожим на готовый выйти в море корабль: высокая корма Кричащего холма, на ней замок, сбегающие по склонам укрепления, возвышенность возле подрытого речкой берега – нос, как раз над ней застыли мачты метательных машин. Пристань – скособоченный таран… А команда пузатого корабля получила первую плату серебром. Расписки, как опасались, сида впихнуть не пыталась – уже хорошо. Однако вскоре рабочие выяснили: продовольствие, да и почти все остальное, в расписках Немайн выходит дешевле. Скоро в городе грамота с подписью и отпечатком пальца сиды стоила дороже серебряной монеты. При этом ее не прятали в сундучок, а тащили в лавку или на рынок – копить расписки, за которые сида обещала на будущей ярмарке только семь восьмых цены, никто не собирался. Лавочники же эти «плохие» деньги брали со всем удовольствием – потому как и им Немайн продавала поставляемые принцем Рисом запасы за расписки несколько дешевле. Убыток, но экономия серебра, так нужного на внешние закупки – и гораздо большая, чем ожидала сида.

Само же серебро почти исчезло из ежедневных расчетов. Оно смирно сидело по сундукам, а бегала кожа. И иногда, при крупных сделках, золото. Больше того: грамотки понемногу расползались по округе, все шире и шире. Там происходило то же самое: всяк старался в первую очередь скинуть с рук ценную, но обещающую на ярмарке похудеть расписку. Так и получалось – куда доходили расписки, металл исчезал и из монет оставались только разменные медяки. Прочее пряталось на черный день.

А рыжей сиде с ученицами прибавлялась работа – через лавки к концу недели возвращалось не больше половины расписок, и приходилось штамповать новые. Время от времени Немайн пробегала по стройке с черными от краски пальцами – и всякому становилось ясно, от какого занятия ее отвлекли. Пальцы пачкались все – потому как купюры разного достоинства Немайн приловчилась, во избежание подскабливания, метить разными пальцами. Все знали: четверть милиарисия – мизинец, половина – безымянный, милиарисий – большой, так еще с ярмарки повелось, четыре милиарисия – средний, восемь, то есть золотой серебром – указательный. Сида шутила, говоря, что на мелочь, при нужде, можно будет использовать отпечатки пальцев ног. И отпечатки пяток на что‑нибудь крупное. Образцы отпечатков – на дереве, да под лаком – сида велела приколотить на стене своего временного домика, и там теперь все время кто‑нибудь топтался, сверяя истинность денежки с эталоном…

Население города росло, да и без имени он оставался не так уж долго. Скромницу Немайн на этот раз и спрашивать не стали. Город сиды – Кер‑Сиди.

Старое имя, среди волшебных земель легендарного Диведа, обители богов и героев – самое чудесное. Диведцы обычно предпочитали не вспоминать, что особенность их края происходит из того, что, расположенный на западном краю Земли, он граничит с Адом, а потому нуждается в волшебных защитниках. Но на этот раз – решились. Именно потому, что защитница‑Хранительница бегала вокруг, не гнушаясь заскочить к котлу самых простых работяг. Пробовала – и иной раз нерадивые или корыстные поставщики вдруг обнаруживали себя несостоятельными должниками. После выплаты неустойки. Правда, горные кланы начали шипеть громковато. Хотя бы потому, что за своих негодяев расплачивались из соображений чести, а родня и союзники преспокойно выдавали проштрафившихся сиде головой – для соразмерного наказания. Обычно заключавшегося в умеренной порке.

Старая крепость, разрушенная во время войны между сидами и людьми, – древний оплот Диведа, поднималась снова, пусть и на новом месте.

Каждый день прибавлялись новые жители. Сида же и пришла не одна – с войском, двумя десятками молодцов из ее родного клана, да с греками, которые по имперскому опыту знали, что вернейший способ прокормиться – устроиться на строительство нового города. Скоро Гулидиен подбросил ей и пленных ирландцев‑разбойников, которых подозревали в отсутствии души. Но больше всего было обычных камбрийцев, решивших поработать зимой, – кто с ремеслом, за плату, кто без – за прокорм, что после начала саксонских нашествий считалось большой экономией – семье и клану ртом меньше.

В убытках оказался разве смотритель при входе в разрушенный бруг Гвина. Немайн разрешила ему остаться, но тот все равно больше времени бродил по сельским окрестностям да рассказывал всякие чудесные ужасы. Между тем сидовской крепостью занялись всерьез: вместо щитов поставили у входа сруб, как для длинного дома, перекрыли и принялись таскать снизу землю. Смотритель рассказывал, что там была не только земля, а что было кроме земли, не говорил. Только зыркал исподлобья да намекал, что про такие вещи и говорить нехорошо.

Видимо, был прав, но сида занималась очисткой проклятой земли всерьез. Ивор посоветовался со своим малым Советом. Решили: не мешать и не накликать себе на голову дурную работу. Немайн лучше знать, что делать с холмом брата. А с холмом творилось страшное. Из него долго носили землю. Таскали внутрь уголь. Потом из холма повалил дым, больше всего напоминающий дым от горящего торфяника. Затем дымить начали уже скалы на вершине холма. Но вот, наконец, волхвования закончились и началась обычная работа – землю копать, деревья валить… Строиться. Хотя и странно.

Для пущей безопасности заселили перво‑наперво старый лагерь, оставшийся от осады. Начали обустраиваться. Строили не правильные дома и не старинные, а приземистые сооружения с высокой крышей, почти как длинные дома саксов. Только еще стены зачем‑то землей присыпали. По слову норманна, корабельного плотника Эгиля, – мол, так теплее. Харальд немедленно подтвердил, сида кивнула…

Вообще, Эгиль на стройке быстро оказался главным. Кроме Немайн, конечно, но она – вне счета. На Хранительнице висели и подвоз, и планы, и новенькое показать, и три дня в неделю на державные дела. А плотницкой работы оказалось больше, чем рук, и соображения было нужно много. Тут норманн и выдвинулся – сперва как мастер, а там и как мирный вождь. Перво‑наперво опыт норманна понадобился на новой машине, что перекрыла реку для враждебных кораблей. Это был уже не простенький мангонель, а хороший, правильный требюше. Впрочем, Эгиль этого слова не знал. Для него это была вторая машина Немхэйн. И только.

Отличия были в основном в грузе‑противовесе. Неподвижный ящик с землей – так было раньше. А стал ящик, способный ворочаться.

– Зачем? – спрашивал Эгиль.

– Так лучше… – И богиня принималась чертить на земле посохом свои магические картины. Из которых стало понятнее, что Немхэйн хочет сделать и что получится – а получалось, что камни будут лететь точнее, машина же прослужит дольше – но никак не отчего. Впрочем, не его дело обсуждать богиню. Его – делать то, что хитрейшая и проказливейшая придумает. Право, не возись она столько с водой – решил бы, что перед ним родственница Локи. Так она еще и лгать не умеет… Дерется, как ас, хозяйство ведет, как ван, а ушами шевелит и грустит, как домашняя зверюшка! Ну и кто она после этого?

А ей и правда приходилось больше придумывать, а не рабочими командовать. Пусть не было ни мер, ни толковых инструментов, но спланировать город хотя бы приблизительно было необходимо. Так, на глазок: на холме цитадель, внизу форт – бывший строительный лагерь, с нею связанный. За еще не усиленной камнем и деревом косой – речной порт, а вот там когда‑нибудь встанет морской. Мелковато, но грунт там песчаный, всегда можно углубить. Ремесленные и заводские кварталы – сбоку, чтоб на цитадель не несло, торговые – между ними и портом. К каждому кварталу – акведук. Можно было и напорный водопровод проложить, но для этого сперва следовало построить завод по производству труб. Керамических, например. Немайн подумала и решила: потом.

Главной проблемой на побережье Камбрии стала вода… Брать питьевую воду прямо из реки нельзя. Вдруг сверху, по течению, придет зараза? А подземная вода тут слишком солона. Отрыли отводок – против течения, так, чтобы любая дрянь мимо проскакивала. Но для верности пришлось поднимать речную воду колесом с черпаками в песчаный фильтр, а оттуда – в башню. Шесть колес, каждое поднимает на четыре метра. Между – самотеком. Но тратить очищенную питьевую воду на привод устройств… Нельзя. Впрочем, совмещение ветряной мельницы с водонапорной башней решило и эту проблему.

Потом от холма и иных возвышенностей к морю потянулись длинные канавы. Их мостили, как римские дороги, камнем, добытым из недр и с вершины холма. Узнав, для чего все эти муки, рабочие чуть бунт не подняли. Сида явилась, пожала плечами, предложила увольняться. И предупредила, что в дальнейшем в случае изведения рабочего времени на подобные митинги дневная плата выдаваться не будет. Напомнила:

– Я скупая. – По лицам поняла – вспомнили.

Подтвердила: канавы – будущая канализация. В Кер‑Мирддине есть, и в новом городе будет. А если кто привык, живучи на ферме, дерьмо на поля выносить – так из города это, во‑первых, далековато. Во‑вторых – многовато. В‑третьих, ежели какая бочка опрокинется – кто отчищать будет? И главное – леди сида хочет так и только так. Все стоки – только в море.

Работы продолжились, хотя многие ворчали на холмовую дурь. Недолго. Эгиль разъяснил: кулаком и словами. Второе было даже слегка непривычно. Не любил он слова тратить. Да и кулак считал менее оскорбительным и более доходчивым средством.

– Да не может она иначе! Мы, люди, вроде лисиц или свиней. Грязюку не любим, но терпим. А она сида и росомаха чуток. Барсучьи норы знаете? Вот у росомах похоже, только они чаще шалаш строят. А в нору он зимой превращается, когда снегом завалит. Любого зверя в свой подземный дворец пустит, если тот не начнет в норе гадить и добычу несожранную гноить. Лиса, конечно, начнет – ну, тут барсук с ней и разделывается. До смерти не убивает, но зимой остаться без дома – много ли радости? Зверю много не надо, да кто летом поленился себе нору вырыть, тот зимой сдохнет. Ну, норвежской зимой. Ваша, скорее, осень. А потому мерзлых лисиц вам наблюдать не приходится… А у нас и не такое видывали. Один охотник рассказывал – довелось ему наблюдать, как росомаха выдру гнала. Лисиц, скажем, росомахи, как и волков с собаками, на дух не переносят, душат сразу. А выдру могут и в дом пустить, и убьют вряд ли. Это уж скорее одна выдра другую задерет, чем росомаха приживалку тронет. Но эта вот, похоже, провинилась. А зная выдр, могу сказать, что нагадить перед жилищем для них – первейшее дело. Дом свой метят. Так вот, гонит когтистая перепончатую. Та уже идти не может. Легла, глазки закрыла – ешь меня! А росомахе наплевать! Как даст под хвост лапищей! Сразу в выдре силы нашлись. Та – бежать. А росомаха припрыжкой неуклюжей – следом. Так, наверное, насмерть и загнала бы, но тут охотник чихнул. Росомахи, они людей уважают, так что мохнатая сразу ушла. А гладкошерстая осталась. Подумал охотник, да так живьем и подобрал. А чего шкуру портить? Еще и спасибо сказал росомашке – история‑то вышла занятная, да еще с подтверждением: выдрочка на целую неделю зажилась. Вся деревня смотрела на перепончатую, что от усталости ходить не может. Кормили даже. А как на лапы вставать начала, тогда, конечно, оглушили и ошкурили. Вот оно как заканчивается, у росомахи в доме гадить. А еще, говорят, у выдр лапы короткие от этого.

– От чего?

– А оттого, что их росомахи так вот за проступки наказывают. Раньше они высокие были. Как волки. Но их так гоняли, что лапы от бега стерлись больше, чем наполовину. Оттого они теперь приземистые.

Дни шли, работы вились и переплетались, как тетива лука, – пучки в одну сторону, потом все вместе – в другую. Сида как‑то ухитрилась сделать так, чтобы никто не сидел без дела – и всяк непременно делал то, что лучше всего умел. При этом всем всего хватало. Чудеса!

Эгиль заметил – Немайн часто останавливается посмотреть, как он работает. И при этом молчит. Просто стоит и смотрит. Недолго. Потом убегает. Эгиль немного думал над этим. Решил – раз молчит, значит, он все делает правильно…

Отец Адриан, которого с подачи базилиссы уважительно‑ласкательно называли «батюшкой», погрыз кончик стила – а перья грызть противно, может, потому к ним и не удалось приспособиться? Послание выходило почти бесконечным – а все оттого, что его занесло в дела мирские, хоть и интересные, но все же – не главные. Главной была душа той, что упорно называла себя Немайн, и то, как видят ее жители Диведа.

Как передать безумное счастье, разрывающее Немайн, он не знал, а сида была счастлива. Неосознанно – зато до упада, до свечения изнутри! Как человек, который строит свое будущее и будущее своего ребенка. Что бы кто ни говорил о политической целесообразности, видно – приемыша она любит, куда иным родным матерям.

Тетешкается с младенцем, суетится до упада, но не думает о прошлом. Кажется, решила, что прежняя жизнь быльем поросла. Тут, конечно, ошиблась – по весне откроется навигация, и вся Ойкумена узнает, кто строит новый город в устье реки Туи. Дионисий не удержится, отправит в Рим доклад о своих подозрениях – и пусть сида никогда не узнает, чего ему стоило отправить римскому понтифику полуправду! Какие уж тут подозрения, когда приехавший из Африки учитель узнал свою ученицу… Да и быть ей больше некем!

Так что пусть беглая базилисса Августина‑Ираклия пока радуется. Тем более что эта радость не бездельна – связи с Империей у нее есть, и мятежная провинция Африка, скорее всего, окажется на ее стороне. Впрочем, как бы ни развивались дела в Константинополе и Карфагене, жить Августина – или все‑таки Немайн? – решительно предпочитает в Камбрии. И вот именно это в ней никак не переменится. Так что она и правда строит себе дом, город и страну сама!

А в душе у нее есть один мало‑мальский грешок – нравится ей быть сидой! Жить чужой жизнью и чужой судьбой – или все‑таки своей?

Северные язычники, например, абсолютно уверены, что своей. Перемена имен их не пугает. В чужой земле разумно именоваться другим именем. А слава приходит по делам! Так что здесь они спокойны, не сомневаются, что служат достойной их мечей и очень надеются совершить много подвигов.

У них другие вопросы, которые они и приходили задавать. Сначала, что характерно, долго беседовали с лекарем‑язычником. Разумеется, вопросы, возникшие от общения с доброй христианкой, тот разрешить не смог. Тем более что настроить воинов против Хранительницы правды и не пытался. Только уверял, что она относится к числу языческих богов. А не просто к народу холмов. Его рассуждения были лестны – служить богине должно было показаться очень почетным. Но норманнов такие объяснения не устроили, и они явились к священнику истинного Бога.

Викарий тогда даже струхнул немного. Не то чтобы он боялся викингов. Знал – северяне люди хоть суровые, но вдумчивые. Не все. Эти двое. Такое у каждого ремесло. А потому спор ограничится словами, если не задеть их веру поношением. Другое дело, что эта парочка впервые проявила интерес к христианству. А ведь там, откуда они явились, лежала целая страна. Которая тоже могла проявить интерес, но пока, по слухам судя, интерес этот проявился только в сожжении дотла ирландских миссий на Оркнейских островах. Потому викарию было очень жаль, что в Кер‑Сиди не было ни епископа Дионисия, ни патриарха Пирра. О чем и написал. После чего принялся припоминать беседу, которую вел с нежданными гостями. Сперва он предложил им сесть и отужинать. Не отказались. Но говорили о стройке да о местных обычаях, казавшихся странными. Советовались, как иноземцы с иноземцем. И только омыв руки, перешли к делу.

– Вот рассуди, – говорил тот, что стал первым поэтом Глентуи. – Немхэйн возится с землей и рекой и выглядит, как жительницы холмов. Значит, она из ванов. Но мудрый старик уверяет, что она из тех богов, которые победили в давней войне с другими богами! Значит, должна быть из асов. Но ни на кого из асов она не похожа! И вся ее родня – тоже! Зато они похожи на ванов. И сильно. Манавидан, например, – это же явно другое имя Фрейра! Опять же холмовым народом правят ваны, и не иначе. А этот сморчок уверяет, что Немхэйн сестра Одина. Да у того вообще нет сестер!

Он возмущенно фыркнул и треснул кулаком о ладонь. Кулак был большой. На ладони виднелись мозоли и явно не от стила. Адриан спокойно кивнул. Он немного знал о Вотане и других германских богах. Изучил, пусть и наспех, когда понял, что отправляется в Британию вместе с другом и покровителем. И вот – пригодилось. Впрочем, понятно, что Августина‑Ираклия никакой родней Вотану‑Водану‑Одину – и как его еще там – не приходится. Викарий грустновато улыбнулся. Девочке хватит собственной родни. По весне. Зачем ей еще какие‑то языческие боги, когда есть царь Констант. Который наверняка уже знает. И даже действует. Только бурное море ограничивает эти действия. До весны. Всего лишь до весны.

Между тем заговорил доселе молчавший строитель машины и зодчий валов:

– И вот еще что я подумал. Один же обманщик. Не как Локи, а только для дела, но все‑таки. А тут все уверяют, что сиды не лгут! И за полгода, что сида здесь живет, не разочаровались. Значит, она не ас.

– Меня не волнуют названия, – ответил тогда викарий. – Меня волнуют души. Всякий, кто получил от Творца дары земного бытия и бессмертной души, – человек. Немайн – тоже человек. И Один ваш, я подозреваю, тоже. Не держите за обиду: мой Бог – человек точно. Не только человек, но в том числе. Что есть большая слава и почесть для всех людей.

– Один – ас, – уточнил Эгиль, – и какова его слава, мы знаем. А кто Немхэйн? Как это выразить одним словом? Так, чтобы всякий понял. Видишь ли, мы горды, что ей служим. Здесь ее знают, понимают, кто она, и видят в нашей службе славу и почесть. А что мы скажем, когда вернемся в родные фиорды? Что мы служили некоей женщине? Даже и не королеве?

– Объясните. Расскажите все, – брякнул тогда викарий и сам понял, что сморозил глупость.

– Люди не будут слушать долго повесть тех, кто потерял вождя и корабль, а потом служил неизвестно кому. Какое‑то время будут из уважения к деньгам и оружию. Но недолго. А потому нам нужно уметь сказать коротко.

Эгиль выдохся. Вытер рукавом лоб, на котором набухли капли. Как будто без продыху полчаса топором отмахал.

– И мы не хотим говорить ложь. Даже случайно, – дополнил Харальд. – Мы все‑таки из ее дружины. Мы надеемся, что ты сможешь нам сказать, кто она, так, чтобы это стало ясно не только мудрецам. Что Немхэйн не обычный человек, видно. Не только по ушам и зубам. Не только… Но мы хотим знать, как ее правильно называть. И как ее суть объяснить другим.

Отец Адриан только хмыкнул. Но молчал, потому как говорить было пока нечего. Выдавать тайну в мыслях не было. Но следовало что‑то рассказать. И не путать многообещающих варваров в сложных измышлениях. И – нет, не лгать! – но повернуть истину таким боком, за которым не было б видно ее нежелательной части.

– Я все‑таки начну сложно, – сказал он наконец. – Я грек, а греки – народ, любящий мудрствование. Так что сначала сложно, а потом, быть может, мы достигнем и краткой ясности… Итак, вернемся к тому, что я уже сказал: Немайн прежде всего человек. Бессмертная душа, тварное тело. Это образ Бога, по которому мы сотворены. И только от самого человека зависит, сможет ли он подняться выше. Стать не просто человеком. И даже не только человеком. Обычно христиане не особенно обращают на это внимание. Уж больно гордыню воспаляет – и ведет к обратному результату. Но в вас все равно этой самой гордыни – на легион. И вы не христиане, вам только знать… Так вот и знайте – в каждом человеке, помимо тела и души, есть еще нечто. Немножко – но есть, как бы плох он ни был. Это нечто мы именуем Святым Духом, третьей ипостасью Бога. – Он сделал резкий жест, Харальд, готовый задать вопрос, так и замер с приоткрытым ртом. – Не перебивай, прошу тебя! Мне и так тяжело вести мысль… Одной из частей Бога, всегда различных и всегда единых. Эта часть Бога разлита во всем добром, что есть в мире, и в первую очередь в людях. И если человек будет творить добро и красоту, расти душой – часть эта в нем будет прирастать. Понемногу. Сначала это будет выглядеть как… – Адриан замялся, подыскивая слово попроще, – как удача! Правильные дела начнут спориться и выходить лучше, чем человек этот будет рассчитывать или даже надеяться. Потому что действовать будет уже не только его сила. А вот потом… Потом человек может стать богом. То, что это возможно, – правда. Таково слово. «Вы – боги». Те, кто стал его частью, но при этом остался собой. И становится богом велением и благодатью Создателя. Это и есть подобие Бога.

– Это она?

– Не знаю. Это заметно только по чудесам. Безусловным. И часто – отрицаемым самим чудотворцем. Не мне судить. Я только верю, что Немайн на этой дороге, а как далеко зашла… Это ее личное дело. Ее и бога…

Викинги переглянулись.

– Не больно просто получилось, – развел руками Эгиль, – то она богиня, то нет. То еще часть бога внутри.

И с надеждой посмотрел на Харальда. Мол, может, хоть скальд чего‑то разобрал? Но поэт молчал, только бороду принялся поглаживать.

– Так он и у тебя внутри, Дух‑то Святой, – хмыкнул викарий, – только не особо много пока, видимо. Но что‑то же есть! Вот, например, корабли у тебя хорошие выходят? А бывает так, что ты и сам не понимаешь, как вот это у тебя такое ладное судно получилось?

– Судно, – буркнул Эгиль, – это не то, что плавает, а то, в чем плавает. Но бывало, да… Это что, он?

Викарий кивнул.

– Почти наверняка. Но еще раз скажу: сколько в ком, судить не могу. Но путь никому не закрыт…

А Харальд вдруг заложил руки за спину. Склонил голову набок.

– А ты на нее похож, – сказал, – не лицом, словами. Все неопределенное, запутанное. Непонятное уму. Но – ясное сердцу. А потому благодарю тебя. Хотя все, чего ты достиг, так это того, что мы острее стали чувствовать суть Немхэйн. Но никак не приблизились к тому, чтобы описать ее словами…

Коротко поклонились, ушли. А викарий остался сидеть и рассматривать огонек в лампе. Он ведь и сам желал знать окончательный, полный, короткий ответ на вопрос: кто такая Немайн? И только что сам себе доказал, что это, в главном и наиважнейшем, ему не дано. Как бы она ни обзавелась своим новым именем, оно не мешает ей оставаться доброй христианкой и коронованной базилиссой. Святые не стали бы помогать самозванке. Тем более что Церковь вполне допускает именоваться в миру прозвищем, отличным от крестильного имени. Остального Адриан знать уже и не хотел. Немайн – кем бы она ни являлась – нужна и Камбрии, и Империи, и Церкви.

Священник снова обмакнул стило в чернильницу. Кстати, придуманную все ею же. Такую перевернешь, а чернила и не разольются! Вот это новшество ему по вкусу! А перья… Что ж. Камбрийские гуси могут быть довольны – их станут реже резать.

«Что же касается души самой странной из моих духовных дочерей, то ее немного угнетает невозможность соблюдать все установленные посты, – выскрипел пергамент под острой раздвоенной палочкой, – и вечное причисление к больным из‑за того, что ей необходимо ежедневное потребление мяса, чтобы сохранять силы и здоровье. Я немного утешил ее, напомнив, что такое же послабление дозволяется путешествующим и находящимся в военном походе, а также напомнив слова Спасителя о том, что не человек для субботы, но суббота для человека. Немайн со мной согласилась, но я вижу, что сомнения ее не оставили, а потому прошу тебя, если представится такая возможность, подсказать мне еще какие‑нибудь убедительные аргументы. Кроме того, на нее очень тяжелое впечатление производят неизбежные в предприятиях такого размаха несчастные случаи. Иногда я задаюсь вопросом: где же она ухитрилась провести последние четыре года, чтобы, приобретя навыки воина и изворотливость политика, сохранить детскую надежду на безопасность этого мира?» Или веру в его благость, достойную святой. Но вот этого викарий писать не стал. «А случаи, которые это открыли, на стройке весьма редки, что я отношу на распорядительность как самой Немайн, так и ее помощников, Эгиля и Анны».

Но все‑таки происходили. Хотя и случились уже после того, как были отрыты рвы и дело дошло до укреплений посолиднее. Которых по периметру города не планировалось вовсе. Только рвы и валы, всего в один‑два ряда. Но не просто линией, а углами, чтобы один вал мог простреливать другой, продольно. Когда‑нибудь их оденут камнем – но это не к спеху…

Раньше, при первом случае, нужно вводить хорошее оружие, которое позволит защищать их не крепостью стен, а меткостью стрел. Теперешний лук из вяза оружием был очень слабым. И Немайн расчеты делала, исходя из характеристик классического длинного лука. Про который она знала только то, что он изготовлялся из тиса и был довольно прост.

И конечно, она устроила закрытые землей почти со всех сторон площадки для баллист. А мастерам и воинам приходилось объяснять каждое слово: фланкирование куртины – вот как раз баллистами прикрытый путь, который скоро будет, но пока не прокопали; анвелопа – которой не будет очень долго; теналь, равелин, орильон… Воины кэдмановского клана и немногие дружинники, успевшие наняться к Немайн на службу, вынужденно вникали в эту премудрость. Чтобы ненароком не натворить бед, коверкая магические слова сиды, быстро перекрестили орильоны в «сидовы ушки», равелины в «земляные рога», а прикрытый путь оставили как есть. Потому как звучал понятно и неволшебно. Еще шутили, что сида хоть ворота оставила как есть: хорошие, дубовые, двойные, с запасом камней для того, чтоб завалить их при необходимости. Дошутились. В один прекрасный день сида объявила, что временные меры отменяются и пора все трое ворот оборудовать как надо! Все ждали нового волшебного слова. И было слово, и слово было страшное: «захаб». Прежние непонятки хоть звучали похоже на латынь. Снова взялись за лопаты. Насыпали внутренний вал, короткий, параллельно наружному. Но отныне всякий, желающий въехать в город, должен был тащиться от передовых ворот до внутренних не меньше трехсот шагов меж двух валов, на которых стояла внимательная стража. Пока – немногочисленная и всего лишь с луками. И камнями, которых было вполне достаточно, чтобы завалить рукотворное ущелье едва не доверху…

И все‑таки одной линии укреплений камбрийцам казалось мало. Здесь Немайн пришлось выдержать битву с Ивором, который заявил, что леди‑Хранительнице республики положено больше рвов и валов, чем какой‑то захудалой королеве – а те, бывало, и по девять колец друг за другом насыпали. Но его удалось утешить тем, что ни одно валлийское королевство не строило крепостных башен – у кого были, обходились римскими. А башен пришлось заложить аж три. Хотя сначала Немайн хотела отделаться одним донжоном на вершине холма. Но запас воды нужно было укрепить, а жить в водонапорной башне – врагу не пожелаешь. Сыровато!

Где две башни, там и три. Число правильное, а главное, две любые могут простреливать все пространство перед оставшейся. Две такой защиты не обеспечат, да и прикрытый частоколом дворик – тоже. А четыре – дорого. Продумали использование – и у каждой из башен оказались своя форма и характер. Одна – технологическая, водонапорная. Заодно часы и маяк. Вторая – жилая, а заодно оружейная и складская. Третья – именно, что третья. Пониже, потолще… Для важных людей и гостей, которых не пустишь в свой дом, а под рукой иметь желательно – добровольных и не совсем.

Жилье себе Немайн решила отвести наверху. Ей побегать немного казалось необидно, да и несложно – без одышки‑то. Зато Анна, увидев на плане помещения для учеников, грустно завздыхала. Что поделать – даже молоденькой этаж за этажом ножками наворачивать утомительно, а Анна, как ни храбрилась, девочкой заново не стала.

– Приступ лености? Хорошо. – Немайн, как всегда, все ставит вверх тормашками. – Повод для урока. Ты ведь ничего не имеешь против вершины, только ходить не хочешь, так? Так скажи мне – а что делают люди, когда идти не хотят или не могут?

– Едут…

Подъемник придумали быстро. Кто будет крутить барабаны, и спрашивать не стоило. Не люди же! Но выяснилось: запрячь трудолюбивую (хоть и халтурящую при стирке, как плохая служанка) речку Туи в нижнем течении трудно и нельзя. Трудно – как любую равнинную реку в устье. Вот так, навскидку, Немайн могла предложить только медленное колесо восточного типа. Клирик еще застал их работающими на Евфрате и Тигре. Несложные в изготовлении, но маломощные, они годились для подачи воды в оросительные системы – и только. Проблема была в том, что ради подъема воды на метр‑полтора эти колеса нужно заглубить на два‑три. А этого позволить себе нельзя. Глубин таких на реке нет. А те, что были, поменьше, называются фарватером – по ним корабли ходят.

Потому Немайн пришлось применить ветер, а чтоб не ждать у моря – и правда у моря! – погоды, озаботиться аккумуляторами. Водяными. Вокруг стройки начали подниматься деревянные башни ветряков.

Вот теперь город и потребовал крови! В тот день все пошло наперекосяк с самого утра, и в попытке исправить хоть что‑то Немайн пришлось немало посуетиться. В результате к полуденному отдыху и сама сида, и обе ученицы чуть дышали.

А ведь еще прошлым вечером ничего не предвещало неприятностей. Работы закончились с наступлением темноты, Немайн сидела с ученицами у окна единственного на весь рабочий поселок дома с окнами и дощатым полом. Эту хоромину, которую сида воспринимала как времянку, построили ради ее сына: тащить свою радость в дом с земляным полом Немайн наотрез отказалась. Теперь она хотя бы не слишком беспокоилась за живой сверток, что сладко сопел на коленях. Сытый. Отчасти – ее молоком. Только‑только появилось, но маленький уже сосет, а не просто пытается. Радость! Хотя ему пока не хватает. И боль не собирается никуда уходить. Так что, покормив сама, Немайн передает сына кормилице – для дальнейшей заправки. А сама бежит навстречу очередной неотложности. Но вечер выдался спокойный, так что сида и запахиваться не стала – достала зеркальце, принялась изучать груди. Во‑первых, потому, что надо, а во‑вторых…

– Красивые. Уже. А раз так болят, значит, еще растут. Уж следующих, Нарин, тебе не отдам.

И шутливо погрозила кормилице пальцем.

– Как скажешь, леди сида, – согласилась та. Другие дети Владычицы, что рожденные, что усыновленные, Нарин волновали слабо. А этот – он все‑таки немножечко ее. Сама носила, сама рожала, сама подарила холмовой, надеясь спасти от смерти. И выкормила тоже сама. Пусть сидовского молока сын попробовал – так ему Немайн матерью звать! Вот только… – Леди Немайн, а ты меня не прогонишь? Когда сама кормить будешь?

– Не прогоню. Не будешь кормилицей – будешь нянькой. У тебя хорошо получается.

Нарин заулыбалась. Знала – похвала заслужена. Нянька из нее хорошая. Получше, чем из самой сиды. Та в смысле ухода за детьми оказалась особой настолько серой, что оставалось только диву даваться! Хотя чего еще ждать от богини‑девственницы?

Немайн принялась зашнуровываться. Серое платье на груди сходилось уже с трудом. Пора отдавать Сиан. Вшить вставку в это чудо портновского искусства Немайн не решалась. И хотя младшей старшей сестре оно пока длинновато – пусть порадуется. Убрать подол не лиф перешивать – дело простое и недолгое. Эйре на полчаса работы. Вот и еще одна вещь Клирика ушла. Еще одно подтверждение, что она – сида Немайн, а не человек, яркая память которого осталась у нее в голове. Как же хорошо быть собой! Захотелось петь. Воровато покрутила ушами, повертела головой. Люди кругом. Даже если тихонечко запеть, под нос, – услышат. И как дотерпеть до вечера?

…Первым деянием по прибытии ко Кричащему холму стала топографическая съемка местности. Выглядело это крайне благочестиво: один человек держит простой крест, другой его рассматривает через приспособление, также оснащенное крестом, но кельтским, вписанным в окружность. Затем топографы были приданы землекопам – следить, чтобы уклон «мощеных рвов» будущей канализации был не меньше допустимого. Чтобы дрянь не задерживалась, а стекала в море. По этой же причине за качеством работы над формированием будущих коллекторов сида следила пристальнее, чем римский инженер за новой дорогой – а римские дороги пережили века.

Камень взяли из пещеры Гвина и с вершины холма. Ледниковые глыбы раскалили огнем, охладили уксусом. Вышло дымно, вонюче и совсем не так благочестиво, как топографическая съемка, но знакомо. Потрескавшийся камень раскалывали, поливая деревянные клинья водой. Те разбухали и разрывали валуны. А дальше в ход шли уже молоты и зубила. Камни требовалось точно подогнать друг к другу.

А там дошло и до башен. Которые начали расти на глазах. Все шло хорошо до этого самого утра! Началось – едва заря затеплилась. Сидовское засветло, когда Немайн выбралась из комнаты со спящими близ дверей ученицами умываться. Плотно сжав веки и размазывая по лицу пахнущее ивовыми почками мыло, сида еще успела подумать, что в погоне за новизной человек вечно повторяет прошлое: двадцать первый век с его моющими жидкостями оставил твердому мылу очень узкую нишу – а ведь некогда оно было самым распространенным. Вот только в седьмом веке до него не додумались. А потому снабдили чистоплотную сиду бочонком жидкой дряни, весьма ощутимо пованивающей рыбой. Потому как римская манера отчищать грязь маслом и пемзой ей пришлась решительно не по душе. При этом мыло у римлян было! И твердое. «При римлянах это были такие твердые лепешки», которые римлянки‑брюнетки пытались использовать для осветления волос. А хитрые британки, в том не нуждающиеся, нашли, что мыло меньше сушит кожу, чем сода, которой пользовались до того. А еще его оказалось удобно использовать при стирке в устроенной Кейром машине! Только предпочли жидкое. Настолько, что секрет твердого утеряли.

Но, чтобы использовать его для тела, нужно избавиться от гнусного запаха. Что почиталось личной заботой каждой женщины. И обеспечивало Анне верный доход – ее травные экстракты особенно ценились. Мужчинам ароматное мыло готовили жены, матери, сестры. А нет – так и рыбным обходились.

От удовольствия сида плескалась шумно и неосторожно. И только собиралась открыть глаза, как нога скользнула по мокрому полу, руки сдуру да сослепу ухватились за чашу с мылом… Одно хорошо – та была деревянная. Не разбилась. Но содержимое обильно плеснуло в распахнувшиеся, чтоб помочь шатающемуся телу сориентироваться, глаза. Вот как подвела человеческая привычка!

Немайн зашипела и сунула голову в таз. Зря. Мыла было много, так что вода сразу же стала едкой, зато голову окутала пена, норовящая залезть в рот и ноздри. Щелочь на связки – такого сида не хотела. И задержала дыхание. Большая бочка, с вечера залитая доверху – на завтрашние нужды Хранительницыного подворья, стояла во дворе. Найти ее вслепую – ничего проще. Если не торопиться. Но глаза беспощадно резало, а потому Немайн заработала несколько синяков, пока не подоспела помощь…

А когда рыжие патлы спрятались под теплое – с камина – полотенце, со стороны пристани раздался резкий звон била. Дромон явился на пару часов раньше, чем ждали. Пришлось идти встречать очередное пополнение. Которое оказалось не обычной мешаниной из рабочих, торговцев и желающих записаться в дружину. Первым со сходен дромона спрыгнул возмутительно знакомый мальчишка.

– Тристан! – ахнула Эйра. – Что он здесь делает? Его родители не отпустили. Уж это точно!

Анна пожала плечами. Не отпустили, значит, сбежал. Сорванец! У самой двое. Только ее мальчики – включая мужа – привыкли к ежовым рукавицам. Вот и теперь – наверняка ведь к матери хотят, – но не смеют мешать ее новому ученичеству. Ждут, пока сида отпуск даст. А Тристана родители избаловали. Конечно, врач и глава гильдии ткачей – люди занятые, видя детей, настроены с ними тетешкаться. Даже если из воспитательных соображений нужно ругать или пороть.

А этот из семьи утек. И ладно бы всерьез хотел учиться у сиды. Правильным вещам. Так нет, в голове одна драка…

Анна ошибалась. В голове у Тристана была не драка, а злость и обида.

Выслушав беглеца, Немайн хмыкнула:

– И ты ушел из дому из‑за детских подначек? Ну нет, в ведьмы ты точно не годишься. Вот поговори с Анной, та расскажет, какое к ведьме отношение. И чего это стоит – при таком обхождении не превратиться в злобную ядовитую тварь, а остаться хорошим человеком и заслужить общее уважение. Да и рыцарь бы скорее бросился в бой с обидчиком, чем сбежал!

– А я и бросился! – Тристан гордо вытянулся. – Точнее, на поединок его вызвал. Вот только брат меня сразу скрутил. И смеялся долго…

– Сила солому ломит, – сообщила Немайн, – но это не повод из дому уходить. Оставить записку родителям или передать словечко через сестер ты, конечно, не догадался?

Тристан пожал плечами.

– Это, конечно, взрослые штучки, – сида присела на пятки и теперь смотрела глаза в глаза, – но несносным ты ведь находишь одного только среднего брата?

– Ну да!

– А за что остальных наказал? Они же беспокоиться будут! Ладно. Я им письмо напишу. А пока, раз уж ты тут, продолжим занятия…

Тристан получил задание на выработку правильного шага и был рад‑радешенек: мулинеты ему изрядно надоели, простая гимнастика не вызывала в душе подъема. А шаги – они были настоящие, боевые!

Вот тут и раздались встревоженные крики от поднявшейся уже на два десятка метров стены жилого донжона.

– Подъемник, – громко сказала сида. – Следовало ждать. Ох, голова моя, голова…

И глупая, и мокрая – чего доброго, заболит, прохваченная ветром. Вся надежда на печку внутри. Но у сидов как раз голова склонна переохладиться! Для того и укутана волосами, чтоб теплей было…

Причитала она уже на бегу, а потому и замолчала быстро. Рот был нужен – дышать. Уже на месте – когда все крестились – кивнула. Система безопасности сработала. К сожалению, не до конца.

– Подъемник упал, леди сида, – доложил мастер, возводящий башню. – По счастью, не совсем. Зацепился за леса твоими лапками на веревках. А мы‑то думали, опять дурная работа…

В голосе мешались радость и удивление. Надо же! Эта штука работает!

– А это что?

Вот именно – что. А несколько минут назад был кто – живой человек. Не повезло – высота такая, что выжить можно. Но упал неудачно, головой. Как раз на камни, которые должны были ехать наверх следующим рейсом.

– Выпал. – Голос мастера безразличен. Погибший не относился ни к его клану, ни к его ремеслу. Чужак, из тех, что приплыли на дромоне. Да еще и чужак глупый. – Не привязался. А остальным мы сейчас со стены веревки спустим. Так что не беспокойся, леди сида…

Мастер осекся. На месте симпатичной девчушки стояла грозная владычица холма. Глаза‑плошки, нос‑кнопка, ушки‑треугольники – все осталось на месте. Поменялось выражение. Да еще улыбчивый ротик зло перекосился набок, клычки приоткрылись. Маленькие, да острые. Мастеру сразу вспомнилось – сиде позволено есть мясо в постные дни. Потому что росомаха хищная…

– Я беспокоюсь, – прошипела сида, – потому что верно спроектированное и удачно испытанное устройство не сработало. И это привело к смерти земной вот этого человека. А возможно, и к смерти вечной. Получается: либо он самоубийца, раз не привязался, тогда ему дорога в ад. Либо он убит мной, сделавшей страховку ненадежной. Тогда на мне очень тяжелый грех. Либо… Срубите леса. Я хочу осмотреть подъемник.

– Да что его смотреть, – вздохнул мастер, – и так все ясно. И вины, леди сида, твоей тут никакой нет. Гремлины. За ними не уследишь.

– Это еще кто? Рассказывайте. А заодно… – Сида дернула ухом, оглянулась. – Эгиль, ты уже здесь? Сними мне эту штучку, хочу посмотреть, что с ней стряслось. И что за гремлины такие.

Норманн пригладил бороду.

– Гремлины? Суеверие. Нет никаких гремлинов. По крайней мере, на требюше их нет.

– Нет кого?

Мастер‑каменщик и Эгиль переглянулись.

– Я говорил, – сказал викинг, – их нет. Вот, даже леди сида о них не знает!

– Значит, они новые… – вздохнул мастер. – Камбрия такая страна, что в ней новые фэйри заводятся, как черви в муке. Было бы место. Вот у нас гремлины завелись. Ясно теперь, почему их леди не отвадила. За ними и так не уследишь, а ты о них и не знала. В общем, ребята говорят, повадились к нам на стройку такие существа. Препаскудные! Очень уж машины твои не любят, и вообще все сложное. А потому норовят сломать. Где веревку перекусят, где рычаг нажмут, когда не надо. Видели их, правда, редко – и то случайно. Маленькие, говорят, в красных и черных балахонах. И ступни не как у людей, а утиные. Желтые и с перепонками…

Полчаса спустя он уже не описывал гремлинов, а держал за шиворот очень несчастного жилистого человека в грязноватой рабочей одежде с перевязью кэдмановских цветов. Этот бедняк, даже несмотря на ноябрь, ходил без пледа, но знак принадлежности к клану носил.

– За машиной присматривал именно ты, – скучно напомнила сида. – Сам вызвался. Мол, слаб таскать камни, зато смышлен. Ну‑ка напомни, что ты должен был делать?

Смотритель подъемника оттарабанил.

– Сейчас спустят лифт, – вставила сида незнакомое слово, – но я и так вижу: правый страховочный торсион не вытолкнул лапу. Оттого площадку и перекосило. Скорее всего.

Эгиль хмыкнул. Если Немхэйн говорит «скорее всего» – значит, точно. Хуже того. Выяснилось, что торсион за три дня не перетягивали ни разу. Вот и ослаб. Хорошо хоть второй сработал… Тут взорвалась Анна:

– И эти люди сочиняют байки про гремлинов! А ведь машина – она заботу любит. Вот в меч, скажем, или корабль переходит же часть души мастера? А почему в требюше, колесницу или подъемник нет? Вот вещь на них и обижается. За дурное обращение, за небрежение, за неухоженность… Я верно все сказала, наставница?

Для рабочих это было самое то. Да и вообще для седьмого века. Так что Немайн поспешила подтвердить.

– Все так. Могу добавить: чем машина сложнее, тем капризней, тем больше заботы и ухода требует. Вот теперь, пожалуй, все.

– А с этим что делать?

Смотритель, надеявшийся, что про него не вспомнят, свесил голову. Сида никогда ни про что не забывает… Ей разве что времени может не хватить. Или другие дела найдутся.

– Что делать, что делать… Он убил? Убил… Без умысла. Значит, пусть цену крови платит. У погибшего есть кто? И штраф. Мне. Впрочем, не привязавшись, погибший половину вины взял на себя. Так что справедливо будет, если виновный внесет только половину виры за свободного безземельного человека. И штраф такой же. По двадцать пять солидов, стало быть. Не уплатит сам, пусть просит у клана. Не уплатит клан – казним.

– Так он из твоего клана.

– Верно… Значит, мне он должен двадцать три солида. Видите, я свою долю внесла.

Брезгливо дернула ушами и двинулась прочь. Рабочие провожали ее взглядами. Пока Эгиль не разрушил тишину:

– Чего стоите? Хотите, чтобы за этот день вам не заплатили? Насчет похорон и отпевания я распоряжусь.

Тут сида остановилась:

– А на ком теперь машина будет?

Рабочие принялись прятаться друг за друга.

– Двойная плата, – напомнила сида. – А всего и надо, что простая аккуратность.

Стали переглядываться.

– А гремлины?

– Нет их. В природе.

– А вдруг заведутся?

Немайн собралась было вякнуть, что машину батюшка Адриан освятить может, но осеклась. Вот тогда точно не пошевелятся до следующего трупа. Да еще и церковь обвинят в неминуемом несчастье. Что ж. Суеверия так суеверия! Сида нарочно пошевелила ушами – чтоб все вспомнили, кто она, хитро прищурилась и объявила:

– А если грамотный человек возьмется, тройная. Машины таких любят, а гремлины боятся. Точнее, боялись бы, если бы существовали!

– Так где их взять, грамотных? – спросил мастер. – Тут не Кер‑Миррдин и не сидовский бруг! Я вот понимаю, например, в чтении и даже письме, ну так я на иной работе нужен.

Сида неверяще провернула уши. Как человек бы оглянулся.

– Что, совсем никого?

– Леди сида…

Немайн повернулась на голос. Девушка… Нет, молодая мать: платье, точно как у нее самой. Наверняка и ребенок где‑то есть. В руках – узелок. Угощение? Мужу, брату, отцу?

– Может, я подойду?

Начала еще слышно, а последнее слово только Немайн и разобрала.

– Ты грамотная?

– Да, леди сида. У нас многие девочки грамотные. Мальчиков важному учат, а нас так, баловству. Нет, я умею биться копьем и мечом! Вот только толку от меня…

Немайн рассмотрела грамотейку. Две толстые каштановые косы – практичная прическа на войне. Кинжал на поясе, плед наброшен по‑мужски, через плечо. Цвета Монтови. Полноправная! А росточком немного выше.

Та внимание сиды восприняла по‑своему:

– Леди Немайн, не смотри, что я маленькая. Ты же тройную плату обещала? А я себе помощника найму за полуторную. И уж прослежу, чтоб все было натянуто и прилажено. Я аккуратная, у меня даже молоко никогда не убегало… Вот кого хочешь спроси. А гремлинов я не боюсь!

– Медб… – простонал один из рабочих, – уймись.

– А что? – спросила Немайн. – Звучит разумно. Отныне подъемник на тебе.

Та немедленно показала своему мужчине язык.

– Ты ей муж или брат? – поинтересовалась у того Немайн.

– Муж, – мрачно сообщил тот, – и не быть мне больше счастливым человеком! У Медб характер точно по имени! Брак у нас равный, а зарабатывать она теперь будет больше. Со свету ведь сживет! Хоть разводись…

– Не надо со мной разводиться! – испугалась Медб. – Ну, хочешь, я не буду следить за машиной?

– Поздно, – пожала плечами Немайн. – Во‑первых и в‑главных, я тебя назначила. Во‑вторых, ты будешь помнить, как муж тебя загнал под лавку. Если ты и правда характером в королеву коннахтских сидов, он и месяца не проживет! Впрочем, у него еще есть шанс все исправить.

– Какой?

– Выучиться грамоте. И освоить работу с еще более сложными машинами, чем ты! Ну, или перезаключить брак – с твоим преимуществом.

– Не выучится он. Бычок бычком: красивый, сильный. Эээ… Ласковый. Так что пусть сразу признает, что я главней!

Раскраснелась, руками стала помахивать. Брови сдвинулись, глаза налились азартом спора. А муж кулаком по стене:

– Выучусь! И устроюсь к норманну на камнемет!

– Не выучишься! Я умнее.

– Нет, я!

– Да ты даже слово «требюше» выговорить не в состоянии! И учить я тебя не буду!

Тому словно пощечину влепили.

– Медб, ты что, правда хочешь развестись?

– Не хочу! Но я тебя учить не буду. Так нечестно, потому что! И некогда будет мне! Теперь же не только ребенка да тебя, но и великана деревянного обихаживать придется…

– Другого учителя найду.

– Глаза выцарапаю!

– А если он мужчину‑учителя найдет? – поинтересовалась Немайн.

– Ну, тогда хорошо… Но кого ж это? Мало таких, и все заняты. Разве батюшку Адриана уговорит! Хотя вот: пусть учится не один. И прилюдно. А то получится – на глазах жены по бабам бегает.

– А девиц и дам, значит, грамотных много? – На Немайн и смотреть‑то было весело: так вся насторожилась, уши вперед наклонила и чуть прядет. Боится хоть звук упустить.

– Много… У нас, у Монтови, много. Почти все. Мы ж римлянки! Только… не будут у нас учиться. Зазорно. Ну, разве только мой, оттого что деваться некуда.

– А остальным тоже некуда. Скоро такой выбор будет: кто ученее, тот и командует. Вон Эгиль. Чужеземец – да умеет многое. На стройке – третий после Бога. А Харальд? А греки с дромона? Так что…

Назавтра в Кер‑Сиди срубили три временных школы. Для мальчиков, девочек и взрослых. Последняя была общей – специально, чтобы мальчики и их родители догадывались: не выучишь парня грамоте в детстве, взрослому придется позориться перед девушками. И все равно в школе для девочек на двух местах трое сидело, а в мальчишечьей скамьи пустовали. Преподавателями оказались два приехавших с викарием монаха и три десятка камбриек. Ни один местный мужчина на эту работу не пошел, хотя Немайн и положила им полуторную, по сравнению с простыми рабочими, плату. Проблема с начальным образованием худо‑бедно разрешилась. Пора было приниматься за специальное, среднее и высшее… Увы, тут дело обстояло неизмеримо хуже. И все‑таки… Харальд с удовольствием рассказывал о правилах скальдического стихосложения, заодно вбивая основы единого пока датско‑шведско‑норвежского языка и настраивая головы на способность к логическому и абстрактному мышлению. Беженцы из Египта взялись за латынь и греческий. Друида удалось уговорить преподать основы травного дела. Механику под наименованием «основ волхвования» взялась вести Анна. Сама она уже вполне освоила то, что наставница вслед за древними египтянами повадилась называть простыми волшебными вещами: принципы действия рычага, блока и других устройств этого рода. Поуговаривать, конечно, пришлось, но, в конце концов, Анна признала, что знание людьми некоторых азов никак не повлияет на ее, Анны, статус, скорее наоборот, добавит уважения. А работа – ненадолго. Только подготовить смену.

– Это ведь не настоящие ученицы. Просто борьба с невежеством. Должен же кто‑то будет работать у машин, которые придумаешь ты и те, из кого ты выучишь настоящих ведьм. А настоящих Учеников много быть не может…

Заставлять учиться некоролева не могла и не хотела. И теперь, представляя будущую гленскую армию, не знала, за голову хвататься или со смеха покатываться. Такая картина стояла перед глазами: операторы тяжелого оружия все женщины, по крайней мере, первые номера. А санинструкторы – все мужчины. Потому что идти к друиду было более почетно. Правда, двое‑трое парней явились слушать Анну как ученицу сиды. Со временем перекос должен был устраниться сам собой, но пока система оказалась поставлена с ног на голову.

Немайн же перед ночным сном еще раз поговорила с ученицами.

– И вот еще, – сказала Немайн ученицам за ужином. – Как видите, зависеть от доброй воли механика невесело. Медб, конечно, дама аккуратная, хотя и горячая. Но вот, например, заболеет у нее ребенок, муж уйдет… Тут она и забудет пнуть лишний раз подручного. И снова труп. И хорошо, если один!

– Не надо! – попросила Эйра. – Она хорошая!

– Зачем ты ее так? – спросила Анна. – Или просто судьба?

Без всякого недоумения переждали смех наставницы. Немайн‑то славилась неприятными шутками. И если уж начала гадости пророчить, могла и повеселиться. Впрочем, Немайн почти привыкла к тому, что ее понимают не так. И что переубеждать трудней, чем зайти с другой стороны. И взять двух кабанов на одну рогатину!

– Непреодолимой судьбы не бывает, – отрезала сида, – так что все в руках самой Медб. И наших. Что можно сделать, чтобы трос не обрывался?

– Избавиться от троса, – немедленно отреагировала Анна. – Нельзя ли не поднимать лифт за крышу, а подпирать его снизу?

Полчаса спустя они с Эйрой добрались до архимедова винта и легли спать счастливые. Придумали новое заклинание да еще и человеку судьбу исправили. Хорошо! Немайн тоже осталась довольна, хотя и убедилась, что никакие новые слова к инженерному делу не прилипнут. Хотя бы потому, что получались у нее таки ведьмы! Просто их колдовство работало, и надежно… Что ж. Ведьмы и чародеи? Так тому и быть!

Таков был первый несчастный случай, насквозь понятный. Насчет души в машине викарий и не сомневался: человек потому и создан по образу Творца, что сам наделен правом творить. И если Господь наделил человека способностью к обожению, уподоблению себе, то отчего и мастеру не вложить в вещь способность к очеловечиванию? А значит, способность чувствовать и реагировать. А что пастве пришлось три дня читать проповеди в духе Максима Исповедника – не беда, а повод лишний раз самому припомнить тяжелоязычные, но исполненные истины аргументы, против которых в свое время не устоял блестящий, но несколько легковесный оратор Пирр. Перевести высокие слова в простые оказалось куда как нелегко, но гленцы после речей викария расходились уверенные, что инструмент, и вообще всякая добрая вещь, любит уход, а вот разных мелких бесенят придумывать, чтобы оправдать собственное разгильдяйство, не следует.

Зато второй случай суеверия укрепил, и с ними пришлось бороться. Уж насколько вышло…

Анна спокойно спала и явно до утра просыпаться не собиралась. А вот Эйра поворочалась и проснулась. Немайн не было. Арфы – тоже. Эйра вспомнила – сестра дома играла шелковинкам. Стало интересно – кому здесь? И – где? В доме сиды не нашлось. Эйра развела руки и показала отсутствующей сестре‑наставнице язык. Эта задачка была из очень простых.

Всех дел – притвориться спящей. Подождать, пока Немайн вернется. А потом разыграть собственное пробуждение и поиграть в вопросы.

– Я не играю, – объяснила сестра свистящим шепотом, – я пою. В пещере Гвина. Уже неделю. А что?

– Там осталось что‑то опасное? Нужно предупредить работников каменоломни.

Немайн испытала мгновенную гордость за сестру.

– Нет там ничего, не беспокойся. Ой, Анна проснулась…

– Я и не спала, – зевнув, соврала старшая ученица. – Вижу, сестра твоя не спит. Значит, задумала что‑то. Нужно проследить. Чтоб не влипла. Да и интересно. А зачем ты там поешь? Если опасности нет?

Немайн издала вздох. Тот самый, который купцы прозвали жадным. Предполагалось, что просто так, для себя, ей петь не положено. Потому как ее пение – ужас и паника, и не всегда только в рядах врага. Иногда и своим достается. А если хочется? Как птице летать?

– А почему Тристан палкой машет и боком прыгает? Мне нужно тренироваться! Чтобы петь лучше. И чтобы вообще не разучиться петь…

И к поступлению в консерваторию подготовиться. Во сне. По крайней мере старик‑композитор, который снился Немайн с завидной регулярностью, заверял, что как только она сочтет себя готовой к поступлению, консерватория немедленно приснится. Вот только петь для этого нужно не только во сне.

В пещеру пошли втроем. Немайн пела вокализы, Эйра щипала арфу, Анна наслаждалась – выходило, что богиня и арфистка‑аристократка играют персонально для нее. Голос Немайн казался холодным, узким и блестящим, он совершенно не подходил к внешности больного ребенка, которую избрала себе сида для поселения с людьми. За ним стояло что‑то могучее, великолепно‑льдистое, жестокое, но не бездушное. Но вот в том, что голос сиды может убивать, Анна понемногу начала сомневаться. А зря.

Одним прекрасным – зелень холмов и редкое в ноябре солнце – утром каменотесы вытащили из пещеры человека. Который вечером во всеуслышание хвалился, что собирается подслушать пение богини! Ну, вот и подслушал. Как сказал один из кэдмановских вояк: «Если я стреляю из лука в мишень, человек, добровольно вставший перед ней, – самоубийца!» Что голос сиды – оружие, знают все. Что убивает Неметона по‑свойски, чистенько – тоже. И на этот раз вышло не особенно жестоко. Друид‑лекарь, осмотрев убитого, вовсе насмешливо хмыкнул и сообщил, что богиня просто пугнула наглеца. А тот с перепугу да сослепу – факел‑то зажечь не осмелился – ударился о камень головой. И вот все об этом дураке!

Немайн же констатировала факт: вокализы действительно оказались оружием. Психологическим. Услышав нечеловеческие завывания – а Немайн, шалости ради, забиралась на распевке в четвертую октаву, хотя в основном разрабатывала середину и низы, как советовал призрак из снов, – бедняга, решивший переночевать в пещере и послушать песни сиды, испугался. Что ж, кельтское любопытство иногда бывает пороком. То, что Хранительница правды выплатила виру клану погибшего, все сочли жестом щедрым и необязательным. Анна даже помянула «добренькую сиду‑транжиру», а Тристан заявил, что это истинно по‑рыцарски.

Немайн этот случай прибавил работы, создав славу добренькой. Из‑за чего к ней полезли судиться с мелочами, отвлекая от настоящей работы. Чтобы не терять на суд больше одного дня в неделю – ради действительно важных дел вроде споров между кланами – пришлось ей кодифицировать камбрийское обычное право. И назначить нескольких заместителей – по одному от каждого клана, велев судить тяжбы внутри кланов, при желании сторон и дозволении старшины, по книге сиды. И присягу принять: «Читать, что написала Хранительница правды, без искажений, без пропусков, без дополнений, то, что подходит случаю. И да покарают меня Господь‑Спаситель и Владычица Холма, если я нарушу клятву»… Текст клятвы судьи зачитывали перед вынесением суждения о деле. Процесс записывался. К изумлению Немайн, кодекс оказался куцым: множество обычаев настолько сами собой разумелись, что заносить их на пергамент никто и мысли не имел…

Помимо обычаев, сделки тоже ленились заносить на пергамент. И началась у Хранительницы правды головная боль. То ли в самом деле головушку застудила, то ли – вконец умучили. Дела шли как одно: межклановые, сложные, записей – никаких, видоков много, но все говорят по‑разному. Своего филида‑запоминателя в округе нет. Хорошо хоть уголовщины нет! Воров – мало, убийство сиде не принесут – сами разберутся. Обычными способами. А вот хозяйственные да торговые вопросы – дело другое…

– Я первую половину выплатил.

– Не выплатил!

– Выплатил, овсом…

– Но овес нынче дешев!

– Но, когда я платил, он был дороже…

Немайн сидела в просторном кресле судьи – на пятках. Что поделать, если иначе тебя не рассмотрят в недрах этого циклопического сооружения. Если же забраться внутрь с ногами, да спину выпрямить – острия ушей лишь немного не дотягиваются до верха спинки. На которую, впрочем, не опереться – теряется где‑то сзади. Даже Анна Ивановна, даром, что богатырского сложения, даже Эгиль – и те признали – трончик великоват. Харальд великана Имира помянул. А Тристан просто уточнил – это стул или кровать?

Впрочем, сейчас‑то спина наклонена вперед. Подбородок покоится на сцепленных в замочек кистях. Хочется зевнуть. Но вместо этого приходится опрашивать свидетелей: «Сколько стоил овес четыре месяца назад?»

Наконец, удается что‑то придумать. Обе стороны расходятся, ворча. Дело решено, и они скорее недовольны долгим разбирательством. А несчастной сиде – решать следующее! И видимо, серьезное да сложное. Уж больно люди солидные пожаловали. В том числе ирландка‑судовладелица. Неужели снова рыба?

Немайн захотелось заткнуть уши. Прошлого «дела о рыбах» ей хватило надолго. Хорошо хоть отец Адриан не стал оспаривать решение публично. Зато потом попытался пропесочить с глазу на глаз, этак укоризненно: мол, отчего и почему решение не в пользу Церкви? Фактов‑то нет!

– Потому, – Сида почти рычала. Высоконько, ну да уж как могла. – Потому что Церковь тут без году неделя. Где священники из местных? Какой процент оснований домов освящен? Не по городу, а по хуторам‑деревням? Сколько пар венчано? Сколько священников рукоположено? А рыбу вынь да подай… И, кстати, где книги, в которые вы записываете подати?

Адриан подал ей со стола толстую, малость истрепанную книгу. От первого же взгляда внутрь сида уныло сгорбилась.

– Так… И что, святой отец, у вас вообще все свалено в одну кучу? Так это именно куча и получается, а не документация. Отче, ну ты же грек, как же так можно…

– А как? – спросил тот устало. – Посмотри на свой Кер‑Сиди. Где мраморные дворцы? Где высокие и толстые каменные стены? Где мощеные улицы? Молчишь? Не все сразу…

– Так город строится, и это видит всякий. – Сида осела на пол, будто мех, из которого вышел воздух, принялась расправлять складки на платье. – И церковь тоже строится. Каменная. А вот как строится тело Церкви – не вижу. Впрочем, это дело совета… Который, заметь, вполне может счесть, что римская Церковь не выполняет свою работу. Призовет камбрийцев, ирландцев или африканцев. За ту же десятину. Разумеется, римскую миссию никто изгонять не будет, я прослежу, но десятины вы получать не будете. Ее получать будут те, кто займется делом!

– Священников учить долго… – заметил викарий. – Но дети, которые сейчас учатся у моих монахов, со временем…

– Ясно. – Сида захлопнула книгу. – Пришлешь кого‑то из твоих, покажу, как бухгалтерию вести надо. Пока хотя бы по двум книгам. Что до остального…

Пожала плечами, поклонилась. Цапнула со стола кусок хлеба и убежала держать свой гейс дневного сна.

И вот теперь – снова рыба? Речная рыба, подлежащая десятине? За что?!

– Леди Немайн, – торжественно начал один из явившихся, – мы хотели бы не суда, но возможности его избежать. Мы убедились, что призыв свидетелей на заключение сделки не всегда удобен и не всегда свидетели добросовестны. Мы хотели бы заключить соглашение в твоем присутствии, как Хранительницы правды, чтобы оно было твердо. Чему ты улыбаешься, Владычица Холма?

– Тому, до чего и сама должна была додуматься! – провозгласила сида. – Вы совершенно правы: сделка, заключаемая тремя сторонами, из которых одна заинтересована в ее точном исполнении, будет гораздо надежнее. И я с радостью вам помогу. Но, боюсь, на все важные контракты меня не хватит… А потому я спрашиваю: не хотели бы вы, а также и иные досточтимые граждане заняться этой работой? Исходя из дозволимого процента за посредничество, разумеется? Я с удовольствием приму в таком деле участие – хотя бы потому, что могу многое подсказать. Согласны? Тогда, для начала, название: «Расчетный дом Глентуи»…

А вот того, что будет дальше, сида не ожидала. Да, еще несколько грамотных горожанок превратились в служащих расчетного дома. И их пришлось натаскивать. Наскоро срубить очередной длинный дом под контору и заложить фундамент для постоянного каменного здания. Но главным сюрпризом оказался самый распространенный вид сделки!

Свадьба. Батюшки Адриана‑то хватало только на старшину, и он почитал это порядком естественным. Хотя и собирался распространить венчание на всех – позже, когда удастся обучить и рукоположить достаточное число священников. А большинство ограничивались обычным объявлением при свидетелях. Хотя и помнили, что в Риме порядочные люди поступали не так. Теперь же признаком правильной свадьбы стал визит в устроенную Немайн клиринговую контору. Через процедуру прошел не один десяток парочек, когда сида схватилась за рыжую голову. И ворвалась на очередную свадьбу.

– Согласна ли невеста на заключение сделки? – весело спрашивала сотрудница дома.

– Да.

– Известны ли кому‑либо из присутствующих какие‑либо причины, по которым сделка не может быть заключена?

– МНЕ!!! – рявкнула с порога Немайн. Уши вразлет, красная грива всклокочена, вся в белом без вышивок – значит, сейчас она именно Хранительница правды. За спиной хмурятся две ученицы и шестеро свеженабранных рыцарей. Все – с новенькими стальными мечами, но в кольчугах только трое.

Невеста упала в обморок. Жених подхватил, пошатался и составил ей компанию.

– Что именно тебе известно, в‑великолепная? – Губы у девушки‑клерка дрожали.

Немайн между тем потянула носом и радостно прощебетала:

– Что значит свежесрубленный дом! Пахнет так, что голова кружится. Здорово. Жалко менять все это на камень. Но, увы, дерево имеет свойство гореть… Ах да, я же совсем не о том. В брачный контракт не включена клауза о непередаче контракта. А также любых прав и обязательств по последнему! Это вполне достаточная причина для остановки церемонии, не находите?

Немайн подошла поближе к молодым, пошлепала жениха по щекам. Когда тот открыл глаза, села рядышком на пятки.

– Невесте я такого и рассказывать не рискну, – хихикнула она, – а вот тебе, пожалуй, покажу. Чего вы тут едва не понатворили. А кое‑кто и успел!

Она слегка нахмурилась, припоминая имя клерка.

– Гверид, подними две пары последних контрактов. Ага, на невест и женихов. С одинаковыми условиями. Равные? Подойдет. А теперь разошли этим сладким полупарочкам уведомления, что в связи с возникшими обстоятельствами «Расчетный дом Глентуи» находит необходимым передать их контракты… Ну, допустим, крест‑накрест. Мэддок, Хоуэл, доставьте.

И хихикнула.

– Так что ж это получается? – спросил из толпы родственников кто‑то солидный. – Ты можешь мужей женами поменять?

– Могу. А могу и развести, и компенсацию выплатить. Право, уважаемые, нужно смотреть, чего подписываете. И, кстати, об этих парочках – обе городские?

– Да, леди сида.

– Отлично. Не прибегут через час, будем считать трансфер состоявшимся. Хороший урок выйдет. Тогда Гверид поднимет еще две пары… Заодно узнаем, врал ли Цезарь, когда писал о бриттах, что у них в обычае жениться всей деревней на ком попало!

Час – это, конечно, долго. Но именно через час била должны были сообщить об окончании рабочей смены. Зато обе пары успели явиться – и не одни, а с родней. И неплохо вооруженной. Впрочем, сида, не обращая внимания на копья и щиты, сунула бумаги под носы и носики.

– Чьи подписи? А за неграмотных пальцы? Ну‑ка отвечайте! Вот и храни правду с такими! Ладно. Сегодняшнюю мою выходку можете считать шуткой. На грядущее – знайте, что подписываете! Гверид, милая, подними все брачные договоры. Нет, не все сегодня, я же не зверь, я добренькая… И подготовь извещения, всякий брачный контракт должен быть перезаключен по новой форме, включающей клаузы о запрещении трансфера как гражданского состояния в целом, так и любых прав и обязательств по нему. В противном случае мы считаем возможным производить указанные трансферы по нашему усмотрению. И прибавь лично от меня, я подпишу: а кто будет сам злоупотреблять такими бумагами – в гости приду. Песни попеть!

Может, именно из‑за этих угроз и забегавших слухов батюшке Адриану взбрело в голову опровергать слухи о смертоносности сиды. На практике. Так что три следующие ночи он провел в пещере. Распевки терпел, но, когда из Немайн полились незнакомые слова на странной, невозможно вульгарной латыни, оторопел. Сначала вообще принял за персидский или армянский, но знакомые корни слов выдали. Викарий еще раз пришел к выводу, что последние четыре года базилисса провела не в странном, а в очень странном месте!

А проповеди стали более успешными – люди сходились со всей округи. Священник отнес это на то, что ежевечерние евангельские чтения Августины не только зародили в душах дополнительную крепость веры, но и породили вопросы в умах, ответы на которые и должна давать пастырская проповедь. Был не прав: ходили на него. Посмотреть и послушать человека, который взбирался на холм Гвина и вернулся в незапачканных штанах. Который, не будучи учеником сиды, слышал ее пение и остался жив и доволен. Очень мудрый и могущественный человек. На такого стоит посмотреть. А если уж удастся понять – совсем хорошо!

Письмо почти закончено. Осталось прибавить последнюю новость.

«Напоследок – забавное. Немайн велела разослать письма ко всем соседним правителям с извещением о новом государстве, приветствиями и добрыми пожеланиями – и написала их по‑камбрийски. Разумеется, их переведут! По крайней мере, в Мерсии и Хвикке. И если „Хранительница правды“ будет переведена точно по смыслу, то „Владычица Холма“ будет выглядеть титулом или епископским, или императорским. В зависимости от воли человека, что будет переводить письмо…»

Жар кузни Лорн ап Данхэм чувствовал безо всяких термометров. Он даже не знал, что это такое – но по тому, как светится расплав в тигле, мог сказать многое. Вот и теперь он следил за тем, чтобы температура оставалась ровной. Не позволял себе отвлечься ни на вздох – чтоб подмастерья не испортили столь тяжко давшуюся работу. А заодно и двадцатилетней выдержки слиток железа. Один из самых старых, которые заложил сам Лорн. Тронуть переданные два дня назад друидом‑кузнецом слитки полуторастолетней «выдержки» он не посмел, памятуя, что сварить сталь в печи нового типа он может, а вот расплавить – нет.

Главным его достижением была печь – почти такая же, как печи Неметоны, только маленькая. На один тигель. А потому пришлось многое придумать – как подвести воздух от мехов, например. Но вот уже не в первый раз свое место занял тигель, только теперь ему жариться долго и очень точно. Лорн и сам толком не знал, на что он надеялся. Просто приметил, что сталь, пробывшая в тигле дольше и при более тщательном слежении за температурой, выходит лучше. Вот и решил выжать из себя все, на что способен. Надеясь на то, что сталь оценит искусство и нужду. Ведь слитку должно быть крайне почетно оказаться перекованным в первый меч Британии, новый Эскалибур. Кому‑то сида его вручит?

А еще капризность нового угля! На каменном угле работать Лорн умел, но кокс оказался значительно привередливее, загорался с трудом. Пришлось его уважить древесным углем, тут и кокс не выдерживал: как это, плавка без меня? И разгорался ярче и жарче запала. Но древесный уголь горит быстро, очень быстро и проседает, открывает тигель. И тут нужно подсыпать кокс – быстро, еще быстрее, иначе расплав нагреется неравномерно. При этом есть опасность тигель задеть. И даже опрокинуть!

Лорн догадался забрасывать топливо в печь в мешочках – ткань сгорала мгновенно, остальное распределялось кочергой. После этого подмастерье начинал качать меха медленнее, а Лорн следил и, не сознавая того, считал и чувствовал каждый взмах, уменьшая поток воздуха к более долгоживущему топливу потихоньку, следя, чтобы пламя не задохнулось, но и не опьянело. Ориентировался по цвету топлива, огня и по пышущему от печи жару. Собственно, в этом и заключалось искусство – отбирать у пламени воздух, понемногу, понемногу, и не забывать его кормить.

Уже через полчаса в печи плавало Солнце. Щедрое и злое, как и положено божеству – маленькому, сотворенному самим Лорном. Бог сотворил человека в подобие себе и человека наделил способностью творить подобие, свое и Божие – в жидком пламени, исходящем полупрозрачными языками…

Лорн сделал знак: раз языки огня полупрозрачны, значит, подачу воздуха можно еще немного уменьшить. И еще… Лорн чувствовал, что в тигле уже жидко, но нужно дать железу и чугуну время. И не передержать, чтобы вместо стали не вышло железо. Это было как‑то связано с силой поддува – и Лорн снова уменьшил тягу, на этот раз совсем чуть‑чуть.

Важно и вовремя отдать приказ прекратить дутье совсем. Закрыть печь, заложить кирпичами из тигельной глины. И – ждать.

Потом – ковка, равномерный прогрев перед закалкой. И, наконец, вот он – мрачный красавец, иссиня‑черный клинок с тонким серебристым узором. Такого лучший кузнец Диведа еще не видел. Стало понятно – он все‑таки нашел способ изготовить уникальный клинок. Но уж больно сурово тот смотрелся. Как вещь, как оружие – хорош. Но как символ… Не сразу Лорн вспомнил, что этот – только предтеча. И возможно, вышел таким именно из‑за обиды на мастера, который не пожалел искусства, но не отдал ни души, ни крови.

– Тебя надо бы разбить или перековать… – сказал клинку Лорн, разогнав восторженных подмастерьев пить пиво. – Но я не посмею. Ты ранний Его предшественник. И возможно, враг. А теперь я даю тебе имя по цвету твоему – «Ди». И спрячу тебя подальше от дурных глаз.

И, тщательно завернув клинок в промасленную ткань, полез в подпол. Прятать. Чтоб не пошли по городу слухи о новом великолепном мече. Лорн не заметил, что из ветвей ивы за ним внимательно следит дочь лекаря Альма. Стоило кузнецу уйти, рыжая немедленно проникла в опустевшую мастерскую и полезла в подпол. До того кузнец никогда не прятал свою работу. А значит, интересно! Развернула – и обомлела. Такой красивой стали Лорн не делал никогда. Даже на хирургические инструменты.

Альма осторожно спрятала клинок обратно, клянясь про себя – никому‑никому! Ни словечка! Только матери. И Бриане. А еще нужно сказать братьям – им же в поход! Который, конечно же, приговорят старейшины‑сенаторы. Тут ее мысли перескочили со старших на младшего. Хорошо, что Тристан сбежал. Так напросился бы в поход, да и пора уже. Но Неметона с Эйрой теперь королю не подчинены! Может, не пойдут. А если и решат повоевать, так хорошенько присмотрят за братиком, не то что собирающийся идти с войском отец. У которого всегда наперво работа. Зато Майни успевает все!

Дэффид пребывал в отличном настроении. Теперь, когда главные решения приняты, в городе осталось всего по одному старейшине от клана, хотя сенаторов избрать не успели. Совет, прозванный Мокрым, вдруг усох и из стоголосой говорильни превратился во вполне приличное совещание из четырнадцати душ, включая председателя. Впрочем, количество душ намеревалось расти: приезжали представители тех кланов, которые на Совет не успели или сочли участие в старинной церемонии за блажь. Их встречали сурово, но справедливо, и Дэффид с удовольствием чеканил: «Нет налога – нет представителя». А налог брали не простой, а с возмещением. Мол, вы опоздали, а мы тут за вас работали. Извольте оплатить. Комнаты и пропитание – нет, а вот общие расходы по содержанию Совета – да. А Дэффид потом разделит возмещение между теми кланами, что уже заседают.

Сумма получалась, на фоне греческого контракта, небольшая, но получать деньги – не отдавать, это куда как приятней. В результате «Нет налога – нет представителя!» возглашали чуть не хором. В кои‑то веки и горные кланы, и равнинные, и прибрежные в чем‑то согласились друг с другом!

Дома тоже все было хорошо. Кейр и Тулла управлялись с хозяйством, хотя зоркий глаз Глэдис оказывался пока совсем нелишним. Зато сам Дэффид как‑то незаметно превратился в посетителя – да еще и самого важного. Кругом хлопотали дочери – правда, не все. Немайн отправилась осваивать пожалованные королем земли – холм в устье реки Туи с округой, – и Дэффид очень надеялся, что морской воздух пойдет младшенькой на пользу. Да и Эйре стоило развеяться, уж больно много работы на ней висело, пока младшая дочь валялась в беспамятстве. Опять же, где мастер, там и ученик, так что Эйра тоже отправилась на Кричащий холм. И арфу с собой забрала. Недели две по вечерам было тихо. Потом привезли новый инструмент. Снова мучения настигли трех дочерей! Глэдис припомнила, что занятия в свое время прервали, чтоб не искушать Немайн. Очень уж ей хотелось подпевать простеньким мотивчикам. Так что теперь Гвен, Эйлет и Сиан по часу в день бренчали – и выходило не так уж и плохо. А Туллу муж спасал. Сказал: пусть жена лучше трогает струны его души. А что означает: «струны души», не сказал. Харальд же, норвежский скальд, который любые кеннинги читает, тоже уехал с младшей.

Осталась одна забота – женихов отгонять да следить, чтобы приворотное никто не подсыпал. Тем более что Хозяин заезжего дома Гвента как раз прислал письмо, в котором намекал на пользу союза семей. Дэффид раздумывал: старшие сыновья у того женаты, и наследник дела объявлен.

За дочерей, которые вне дома, беспокоиться не приходилось. Осень, конечно, но Немайн по нраву строже монашки, а денег на строительство доброй усадьбы Дэффид выделил достаточно. Даже и накинул сверху – на новый мангонель. Реку и правда нужно закрыть. А силу, которая может победить Немайн при осадной машине, двух десятках работников и двух викингах‑телохранителях, представить не получалось. Разве вот собрать всех саксов в кучу… Так ведь не дойдут, передерутся.

А потому оставалось пить пиво и продумывать, кому и что сказать завтра.

Рядом, как и обычно, пристроился африканец Эмилий. Который удивительно быстро перенял правильные обычаи: ел мясо с овощами, запивая пивом, да еще и прочих новых людей критиковал. Впрочем, совершенно безобидно. «В Камбрии будь камбрийцем», – повторял он и с удовольствием копировал местные ухватки. Например, манеру есть вилкой не только из общего котла.

– Очень аристократично, – объяснял. – Мне нравится! Все высокородные в Константинополе от зависти удавятся, что не они придумали. А кто сорвется – закажет десятки вилок всех размеров, придумает каждой специальное назначение: одна для рыбы, другая для фруктов. Все, конечно, будут из серебра и золота… И те, у кого будут из золота, в очередной раз начнут задирать нос перед теми, у кого из серебра. Они ведь все неродовиты, на самом деле. Добрый солдат может стать императором – на этом стоит Рим последние пару столетий. Но из‑за соседства с персами слишком много желающих показать, что уж они‑то происходят не от низов. Иные даже выводят себя от языческих богов. Если бы им хватало наглости, и от Христа бы выводили. А поскольку все это – подделка, то пыжатся и придумывают странное. Впрочем, и надуваться толком не умеют, а то, что они пытаются выдавать за странное – скорее дурацкое. В вилке же, например, есть простой практический смысл – я не трогаю кушанье руками, а потому всегда могу предложить другу отведать из своей тарелки. А то и врагу – если заподозрю, что он меня пытается отравить. Впрочем, для вас, бриттов, предрассудки тоже характерны. Например, имена богов.

– А что имена богов?

Пиво приятно отягощало живот и наружу пока не просилось. Мир подернулся благостной дымкой. И собеседник находился в таком же состоянии. Будь иначе, Дэффид бы заметил. Опыт. Не впервой пить с постояльцами.

– А у вас ими часто нарекают. Короля, например, зовут Гулидиен. Это ведь измененное Гвидион?

– Да. Нехорошо – не изменять. Тогда не поймешь, человека поминают или нет. Так же и с прозвищами. Чтоб сразу видно было – это прозвище или просто так обозвали. Иной раз прилипнет какая дразнилка к целому роду – а если хороший род, так ею со временем гордиться начинают. Ну так чтоб отличать, вежествует человек или обзывается, изменение имен и придумано. Если измененным именем зовут, значит, просто зовут, и все. Если неизмененным, значит, имеют в виду его главный смысл.

– А почему у твоей младшей дочери имя неизмененное?

– Потому что она и есть Немайн. Первая и настоящая. Хотя… Ты прав! Она сама говорила, что уже не та самая. Но тогда нужно изменить имя… Не только отчество и прозвище. В первый раз она из Немайн стала Неметоной. Теперь вернула старое. Правильно ли это? Пойду посоветуюсь.

Эмилий отсалютовал кружкой. Идти было недалеко – два шага до соседнего столика. Поредевшее поголовье приехавших из Ирландии друидов продолжало разговоры: кузнец с Лорном, второй – со священником в летах, что приехал на дромоне. Третий, лысый и седой, напросился ехать с Немайн. Ему было интересно, и Дэффид его понимал, но решение оставил за дочерью. Та подумала и рассудила – лишний целитель не повредит. Дэффид подсел к священнику. Изложил дело.

– Изменилась суть – надо изменить имя, – отрезал друид, – и раз она крестилась, нельзя сказать, чтобы это было возвращение к прежней сути. Напомни ей, благородный Дэффид.

– Но не торопи, – дополнил священник мягко, – у нее ведь уже есть другое имя, крестильное, этого достаточно. В миру она может именоваться как угодно – до поры.

– Хранить имя в тайне, прикрываясь прозвищем – предрассудок, – возмутился друид, – хотя и безвредный. Вот от тебя, Пирр, я такого не ожидал. Ты же все‑таки грек!

– Иногда то, что кажется нам предрассудком, поскольку не связано с высшим, вытекает из простой практичности. Люди в империи носят несколько имен: к собственному прибавляют родовое имя и прозвище, здесь – присоединяют имена отцов и дедов. Почему бы и Немайн не напомнить всем, кем она была? В этом может быть польза. И вообще – если она привыкла оглядываться, слыша прежнее имя, и боится не обернуться вовремя, услышав новое, почему мы должны ее осуждать?

– А кто ее должен окликнуть?

– Не знаю, хотя и догадываюсь. Но подозрения мои пока расплывчаты и о них говорить не стоит.

Пирр немного лукавил. Подозрения его были тверды и четко очерчены. Тем более что «кто‑то» уже благополучно опознал ученицу и теперь ждал возможности поговорить без свидетелей. Вызнать, какую игру ведет базилисса, и определить в ней свое место.

А для Дэффида ап Ллиувеллина продолжался день открытий! Он уже был несколько озадачен, но чувству этому в тот день предстояло расти и расти! Не успел он сделать пару шагов обратно к своему месту, как его перехватил человек короля. Должность которого звучала как «навозный чиновник». Не то чтобы этот человек занимался исключительно удобрениями – на нем висела нелегкая задача следить, чтобы земли королевства родили и не истощались. Последнее время, правда, он начал много на себя брать. Не то чтобы обнаглел – напротив, тащил воз за троих и брался за любое задание. Злые языки утверждали, что в награду за это сему достойному человеку было обещано переименование в «чиновника по земледелию», что, конечно, куда благозвучнее нынешнего титулования. Которое в народе сокращали до «навозника».

– Сиятельный Дэффид, – главный удобритель поклонился низенько, почти как королю, – позволишь ли себя обеспокоить хозяйственным делом? Я понимаю, что строительство в устье Туи ведет твоя младшая дочь и средствами, ей выделенными, распоряжается именно она. Но Немайн далеко, а ты близко…

Дэффид повернулся к нему в некотором недоумении. Дело было не слишком важным, и того, чтобы беспокоить человека, пытающегося координировать подготовку нескольких кланов к войне, явно не стоило. Тем более по сравнительно дешевому вопросу! Именно сейчас, когда Дэффид поставил на кон не только свои состояние и честь, но и средства половины кланов Диведа, когда игра шла на тысячи и десятки тысяч солидов, к нему приставали с вопросом ценой в пару золотых! Впрочем, Дэффид давно заметил, что наибольшее желание сэкономить у служилого люда, что у придворных, что у рыцарей, вызывали суммы, сравнимые с жалованьем. Привыкнув к собственным бытовым делам, они и за королевский милиарисий торговались, а сотню солидов спускали без особых разговоров. Заметив, Хозяин заезжего дома стал этим пользоваться, норовя продавать припасы для нужд короля крупным оптом. Так что теперь его жгло ощущение бессмысленности предстоящего разговора.

С другой стороны, этот вопрос связан с его дочерью. Которой он хотел дать возможность немного отдохнуть – пока не начнется. Немайн получила на обзаведение около сотни солидов, сумма из категории больших. Но не все же она навозному пообещала?

– В чем дело‑то? – когда чиновник побагровел от нетерпения, спросил Дэффид.

– В солонине, – торопливо сообщил тот, – в свиной. Я взялся поставить ей на стройку. Из королевских запасов. Тех, которые на случай осады. Сэр Эдгар принял новые бочки, этого года, а старые нужно продать. Они же хорошие, но к следующему году будут плохие.

Дэффид кивнул. Понятно, что сам комендант продажей старой солонины не то чтоб не озаботился, но торговать лично счел зазорным. И был, разумеется, кругом прав – если комендант торгует солониной, то кто учит ополченцев и ловит разбойников? А вот сбагрить ненужное через «навозника» – самое то.

– Так и что? – делая вид, что теряет терпение, поторопил чиновника Дэффид.

– Так не все хорошие! – всплеснул руками тот, и сам чем‑то похожий на одноименного жука – чернявый, плащ черный, усики торчат вперед… Нет, право, быть ему «навозником», какую должность ни получит. – Не все. Видимо, в позапрошлом году соли положили маловато.

Позапрошлый год был тихий… Как и большинство из последних, поди‑ка, десяти. Осад и битв никто не ждал, а соль стоила дорого. Она всегда стоит дорого, даже морская.

– А не ты солением заведовал?

– Нет, сиятельный Дэффид, не я. И сейчас не я… К сожалению. Я, с позволения сказать, человек аккуратный. Я бы проследил. К тому же те бочки, которые не вздулись, отчаянным образом пересолены. Кажется, часть бочек пересолили, а на другую, напротив, не хватило. Так что, боюсь, неиспорченные бочки тоже не придутся по вкусу Неметоне. А я не хотел бы испытать ее гнев. Я слышал про маятник…

Дэффид с трудом подавил улыбку. Надо же, детские страшилки оказались совсем не детскими. И весьма полезными.

– Неустойку плати, – пожал он плечами. – А что ж еще? Не верю, что моя дочь этого не оговорила!

– Даже записала, – вздохнул «навозник», – вот…

И потащил из‑под плаща довольно толстый свиток. У Дэффида глаза на лоб полезли. Ради десятка бочек солонины писать толстенный контрактище? Обычно в таких случаях хватало честного купеческого слова. А то пергамент дороже обойдется.

Впрочем, когда вчитался – от проставленных количеств и сумм глаза на лоб не полезли потому, как уже были на лбу. То, что он видел, никак не вязалось с прокормом пары десятков работников – пусть даже в течение года. Дочь отчего‑то скупала запасы, предназначенные для пропитания города в течение трех месяцев осады – небольшой рабочей команде, строящей крепкую усадьбу в устье Туи, этого хватило бы… Дэффид не стал трудить мозги. Позвал ту дочь, что помогала Немайн с расчетами на ярмарке. И очень поднаторела в обращении с цифирью.

– Эйлет, посчитай‑ка… Насколько этого хватит двадцати работникам.

Та только задумалась ненадолго. Даже и за перышко не взялась. Сидова наука!

– На сорок семь лет и девять месяцев, батюшка.

Теперь на людях было так. «Папка» остался для внутренних комнат. Что поделать – старые обычаи порядком забыты, и семье приходится ставить себя заново. Чтобы никто не усомнился в благородстве!

Впрочем, теперь‑то Дэффид об этом не вспомнил. Слишком взволновало непонятное, что происходит в устье Туи, а потому некуртуазно привлек к себе уставно‑смиренную дочь, ухватил за голову, чмокнул в макушку.

– Спасибо, умница моя.

И повернулся к «навознику».

– Значит, так, – ласковый отец превратился в главу сильного рода, – тут все описано. Штраф, возврат средств по текущей рыночной стоимости… Эйлет, рынок теперь как будто на тебе? Почем там свиная солонина? Так вздорожала? Ну и ну! Отчего бы? Обычно в это время года дешевеет… А, баранину кто‑то скупил, прямо живьем? Да, на носу поход. Король еще не начинал закупок? А когда? По обычаю, все снабжение после первых шести недель похода на нем, а не на кланах!

– Майни скупила, – скучно сообщила Эйлет, – город свой строить. А что?

Удивленно проследила, как вдруг налившийся пунцовым отец быстренько ушел внутрь хозяйской половины. Пожала плечами да двинулась следом.

Дэффиду было разом смешно и обидно. Смешно – потому как сам мог догадаться, что Немайн спокойно строить маленькую усадьбу не станет и вычудит что‑то этакое. Обидно – потому как не сказала.

– Я с ней еще поседею, – пожаловался он дочери, отхохотавшись, – вот принимай таких в семью… Но – хороша. И права!

– Правда? – Эйлет обрадовалась, ждала‑то громов и молний.

– Правда. Это я недодумал, а она – гордячка, сколько б ее епископ поклонами ни лечил, все сама… Но раз уж Майни ухитрилась стать кем‑то вроде королевы и строить город, там нужен будет заезжий дом, – Эйлет захотелось зажать уши – а толку, если продолжение она и так знала, – а потому собирайся замуж! Девка Хозяином заезжего дома быть не может, дело на сторону отдавать нельзя, а Тулла с Кейром мне здесь нужны!

Город временами всплывал в чужих воспоминаниях – знакомый шапочно и нелюбимый. Вот пригороды с их парками и дворцами – другое дело. А в самом городе – шаг в сторону от напомаженных парадных улиц – и начинается гниль, на которую строителю смотреть больно. На торжественных проспектах – бесконечный барахольный ряд от уличных лотков до хрустальных витрин, набитых бездельным товаром. Кошмарные норы станций метро с одним выходом.

Если бы болезнь, поразившая город, была банальной старостью… Увы. И все‑таки сон принес ее именно на эти неприятные улицы. На которых не все было так уж плохо. Днем реклама не била по глазам, а яркий грим очередного подновления к дате выцветал под живым светом полуденного солнца. Хорошо резкий весенний ветер с моря не нанес еще туристов – летом будут бродить праздные толпы, уродуя кропотливый образ бывшей столицы, представляя ее стариком‑чиновником в затрапезном: заляпанный винными пятнами атласный халат вместо мундира, нищая роскошь отставки… В Эрмитаж, впрочем, и теперь очередь на часы. Наверняка. Но Немайн не туда.

Ей в консерваторию. Пока всего лишь документы занести и узнать, на какой день назначат прослушивание. А потом, наверное, музеи – самые полезные – артиллерии и флота. Вечером Мариинка. Вечность в опере не была!

На улице оглядывались. Не более того. Впрочем, на большинстве прохожих отчего‑то красовались венецианские маски – золотые, серебристые, цветные, которые удивительно шли к костюмам двадцать первого века. Над проспектом летели стремительные мелодии рондо, под которые утренняя деловитая толпа и пихалась локтями. Асфальт пружинил под ногами, как сырая земля на окраинах Кер‑Сиди. Немайн еще подумала, что ее, как и Петра, угораздило основать город на болоте. Вот только она озаботилась превратить оборонительные рвы в мелиорационные каналы – а потому в самом Кер‑Сиди сухо. Если же кто‑то решит обложить город осадой то влажная земля и высоко стоящие солоноватые грунтовые воды будут уже его проблемой!

Великие города тем и отличаются от провинциальных, что пронять их может разве уэллсовский треножник. И то, если буйствовать начнет. А никак не смирная сида…

– Ого! А я и не знал, что нынче опять хоббичьи игрища! – за спиной, шепотком.

– Нет, это скорей реконструкторы. Где ты толкиенутых с клевцами видел?

– А ты на уши посмотри!

Похоже, сзади идут. Привычно… Уже привычно. И неопасно. Здесь ее уши сойдут за пластик. Главное, чтоб никто отрывать не начал. Впрочем, геологический молоток тоже не резиново‑поддельный. И, что особенно хорошо, не является формальным оружием. Конечно, случись что, объяснять, зачем это нужно в городе, придется. Но – не раньше. Для кого штуковина на поясе Немайн – оружие, те явно и одежку датируют. А значит, либо подделка, либо разрешение есть. А для кого инструмент… Ну, мало ли откуда сестра солнца и ветра торопится. Может, студентка с поезда, с практики, топает через центр к себе в общагу.

– И на пальце бижутерия… Либо у девочки нет вкуса, либо одно из трех эльфийских, – продолжали за спиной. – Слушай, это мне кажется, или ее уши назад развернулись?

– Так. Дыхни. Не пил. Дай лоб пощупаю. Здоров. Слава богу! Значит, просто дурость. Ну а мозги и вокалист – понятия несовместные. Так что поступай в свою консу смело. В политех ты не годишься, там хоть немного думать нужно.

– У некоторых людей есть мышцы, ушами шевелить.

– Не настолько, чтобы их…

Немайн стало смешно. Уши дернулись.

– Моторчик, значит. До чего техника дошла…

Навстречу – ровная летящая походка, пляшущие в такт шагам струны белого золота. И – никакой маски! Она. Высокая, красивая, как всегда стильная… Здесь, в Питере? Немайн бросилась навстречу.

– Привет! Что ты тут делаешь?

На лице Колдуньи – недоумение и даже легкий испуг.

– Девушка, мы разве знакомы?

Немайн отпрянула, уши упали к плечам.

– Мне показалось, что да…

– Бывает. До свидания.

Один шаг, и уже нужно поворачивать голову и видишь все равно спину.

– Стойте! – Немайн немного удивилась своей настойчивости.

– Что вы от меня хотите?

Она снова рядом. Вот этого Немайн и хотела. Или – не она, а память Клирика, вдруг выбросившая старинный образ – тот, который он еще любил. Сиде стало чуточку смешно: ей‑то Колдунья, ни нынешняя, ни тогдашняя, была и даром не нужна. Но оставаться одной среди масок не хотелось.

– Извиниться за ошибку. А я не люблю ошибаться, поэтому… Немайн Кэдманс. Приехала прослушаться в здешнюю консерваторию. На подготовительное. Будем знакомы?

И протянула узкую ладонь.

– Ой, а мне как раз прислали статью о поступающих писать! Я на журфаке МГУ учусь.

– Значит, зверь прибежал на ловца. Статья о поступающих, хм. Ты что, тут три месяца болтаться будешь?

– Нет, только до конца предварительного прослушивания. Потом на экзамены загляну… Я же на музыкальной критике специализируюсь.

Немайн слушала новообретенную подружку. Колдунья без умолку трещала, она была еще на втором курсе, до встречи с Клириком оставалось больше года. Сида рассеянно поддерживала беседу, в ноздри лез приторный аромат недорогих духов – скоро, ой, скоро, вкус у девочки станет более изысканным и дорогим, – и пыталась про себя понять, как же это получается, что она так отреагировала на знакомую Клирика, как будто сама была в нее влюблена. Да не когда‑то, а сейчас!

– Это все потому, что женщине нужен мужчина! И никак иначе, а старая дева – не диагноз, и даже не приговор. Это последствия приговора! Кадавр ходячий, – подытожила Колдунья рассуждение о деканше журфака. – Слушай, Маня, ну вот почему мне кажется, что мы знакомы всю жизнь?

– Потому, что ты хорошая журналистка и умеешь втираться в доверие?

– Ну тебя! Лучше глянь, какие за нами мальчики следят. – Немайн и глянула. Те самые, специалисты по эльфам: будущий инженер и баритон‑заготовка. Золотой пучеглаз и редкий в сверкающей толпе черный клюв ибиса… А подруженька зашипела, понемногу превращаясь из чудного виденья в ту самую Колдунью. – Да не так! Что у тебя за манера – обернуться и в глаза заглянуть? Ну вот, отстали, затушевались. И кому я, спрашивается, ножки весенние показывать теперь буду?

– В твоем распоряжении полгорода.

– И сколько из них нормальных мужиков? – Колдунья вздохнула. – А эти симпатичные. Правда, смотрели больше на тебя, но ты зыркнула очень грозно… Юные девушки так не глядят! Что у тебя за линзы?

– Это глаза…

В консерватории был почти обычный учебный день. Это во время экзаменов, как и в прочих вузах, перекроют все второстепенные входы‑выходы, а напротив главного устроят совместный пост из милиции и студентов – пропускают только тех, кто подал документы. И никого лишнего – чтобы уменьшить шанс подкупа приемной комиссии. Или бития оной комиссии по мордам… Схема на стенах какая‑то неправильная, встречные указывают дорогу артистически неопределенно. Бесконечные коридоры, удивительно тихий паркет. И – звуки, звуки. Неслышимые, или почти неслышимые для человеческого уха, они проникали сквозь недостаточную, по меркам сиды, звукоизоляцию и окончательно сбивали ориентацию – если на двери написано, что это класс фортепиано, а внутри играют на флейте, невольно ошибешься! Впрочем, вдосталь поблуждать не вышло – журналистка взяла за руку и оттащила – вокруг аж смазалось – куда надо. К обитой черной кожей двери с золоченой табличкой. На табличке неразборчивой вязью значилось «Вокальный факультет. Деканат».

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Сида топталась на месте.

– Заходи. Иначе мне не о чем будет статью написать.

– Угу. Дай вдохнуть.

Запах кожаной обивки, вот чудо – натуральной, сухой чистый воздух, прогнанный сквозь три климатизатора – меньше от питерской сырости не спасут, – Немайн тянула через себя, как приговоренный последнюю затяжку. Не петь – значит не жить, и точка. А петь – это жить как‑то совсем иначе, родиться заново… Что ж, ей не впервой! Наконец, легкие заполнились, дальше не лезло. Осталось только толкнуть дверь.

Ее не заметили.

Единственный находящийся на месте сотрудник деканата разглядывал потолок, словно карту неведомой планеты. С таким восторгом, что ногами в коротковатых брюках подергивал. При этом указательные пальцы рук лихорадочно вращались друг вокруг друга.

– А если так, то что? – вопрошал он пространство.

Немайн удивилась. Такое было уместнее на композиторском.

– Таким образом, высчитав двойной интеграл по указанному контуру, мы получим под смешанной производной по дэ икс, дэ игрек и дэ зэт мгновенное значение для каппа…

Немайн не удержала воздух внутри, громко выдохнула. Звук оборвал танец пальцев, они сомкнулись. Узкое лицо развернулось к посетительнице. Висок блеснул тонкими нитями седины в темно‑коричневой, как иная нефть, шевелюре.

– Слава Эру Элуватару, – спокойно сообщил тот. – Чем скромный замдекана может служить дивной?

Немайн дернула ухом.

– Может, я лучше в «чайковку» попробую…

– Там, в Москве, снобы, там не поймут! Кстати, почему у тебя Нарья, это же игрушка Гэндальфа?

– Какая Нарья?

– А кольцо…

Немайн скосила глаза. На пальце переливался имперский рубин. Воск, закрывавший его, куда‑то пропал. Объясняться не хотелось.

– А расчет волнового фронта?

– Что?

– А вот, на доске… Ваш же, наверное! Распространение звука? И что вы делаете здесь?

Замдекана посмотрел на Немайн иначе. Совсем. Словно вот забежала мышка, покрутилась – и превратилась в человека.

– А вы? – спросил он, склонив голову набок, отчего стал немного похож на старшего из друидов. – А вот вы можете посчитать распространение плотностей в звуковой волне?

– Зависит от граничных условий. Если они не слишком сложны. Непроницаемо ограниченный сверху и снизу пласт, скажем… Инженеру хватает, знаете ли.

– Специальность? – резко спросил замдекана.

– Гидротехнические сооружения и порты.

– А… Рад знакомству. Будет третий нормальный человек на факультете. – Уши и кольцо замдекана уже не замечал. – На подготовительное?

– Да. А кто второй?

– Увидишь, он в комиссии. Кстати, тебе почти коллега – конструктор с «Рубина», здесь совмещает. Ты порты строишь, он – то, что в них заходит. Вот. Бери анкету, заполняй. Сколько стоит у нас второе высшее, в курсе?

– Да.

Анкета Немайн порадовала – поскольку представляла собой лист электронной бумаги. Пусть и похуже той, которой привык баловаться Клирик в концерне – ту можно было гнуть и мять, как душе угодно, а эту только сворачивать в трубочку, но все‑таки не средневековье!

Устроилась в уголке, вытащила из футляра, в который сворачивался лист, стило и принялась заполнять. Заодно дивилась, насколько же история – в том числе и техническая – повторяется. Были же некогда свитки – и вот, появились снова. Еще несколько лет назад были господствующей технологией… Но хватило их ненадолго. Скоро уйдут – как только новые модели догонят по цене.

Стилус бодро бегал по строчкам. Документы пришлось разложить и в них подглядывать, причем некоторые вещи оказались для Немайн небольшим шоком. Например, паспорт. Она ожидала российский, но вместо него обнаружилась книжечка с воспетым еще Маяковским британским «двуспальным левою». Да, все верно. Имя: Немайн Неметона Кэдманс. Гордых клановых приставок англичане валлийцам не сохранили… Дата выдачи паспорта – полгода назад, в Кармартене.

Мягко прошуршала дверь.

– Валюша, хорошо, что ты пришла. Посиди пока тут, прими документы…

– А у вас что, опять идея?

– Именно.

Замдекана убежал.

Вошедшая с первого взгляда не понравилась Немайн – совершенно взаимно. Было в ней нечто нарочитое, которое часто воспитывается в мелких служащих, решивших – сдуру или по веской причине, неважно, – что карьера закончилась, не начавшись. И которых слегка распустило начальство. То ли выражение лица, то ли осанка – то ли тон и выбор слов в двух фразах, – а историю болезни можно заполнять.

В бульоне офиса эта болезнь не так опасна для окружающих – и то зависит от того, на какой должности обретается больной. Если он получит хоть какую работу с людьми – пиши пропало, и работа не пойдет, и люди нервы истреплют. Но вот в учебном заведении… Там, где будут люди, у которых все впереди и над которыми мелкое чудовище обретет свою маленькую власть. Та, у кого жизнь не получилось, над теми, у кого получиться может.

Самое обидное, что в такое крысообразное нормальный человек превращается подчас очень быстро – месяцев за шесть, а то и меньше. Лечение припоминалось одно – направить на производство, да там, точно по определению Ильфа и Петрова, «загнать в бутылку». Если болезнь удавалось прихватить достаточно рано – и следа не оставалось. Или оставалось – в виде склонности изредка болезненно цапнуть словом. Немного виновато и почти по‑дружески. Но эта девушка, похоже, болела несколько лет – да и случай ее относился не к техническим наукам, там было проще. А тут…

Неважно, насколько хорош голос у девочки – она не нашла себе работы. И осталась при кафедре. Бумажки перекладывать. При этом наверняка еще и приняли кого‑то с курса в магистратуру… И этот кто‑то работал рядом, на такой же должностишке, но имел перспективу. А потом ушел – то ли на сцену, то ли в преподавание. А она осталась. Без перспективы.

Когда ученик превосходит учителя – у последнего есть утешение. А когда выпускники год за годом обходят вот такую бедолагу, а она к ним руку не приложила – наоборот, гадила? Как могла – по мелочи, по крайней мере – обычно. Вот тут и уходят остатки совести, и начинается партизанщина. Когда ни одна возможность сделать подлость не упускается. Это по отношению к средним студентам. Хвостистам такое существо иногда даже сочувствует – но если возможность хороша, бьет все равно. Лучшим же гадит самозабвенно…

Немайн попыталась представить пути исцеления. А ведь индустриальный метод, наверное, сработает… В оперу не возьмут – загнать в рок‑группу да погонять с туром по Сибири. Чтоб пусть второй голос, третий – но пела. Впрочем, может не помочь. Далеко зашло. Если вот сейчас эта дуреха дуется на непонятную ушастую гостью уже за то, что нужно будет принимать документы – вероятно, неизлечима. И ведь снаружи – почти человек…

Немайн вернулась к анкете. Дата рождения – 22 марта, год неизвестен. В паспорте так и написано. А в анкете графа – возраст. И что писать? Честно – четыре недели без малого? Не поймут. Тоже честно – несколько тысяч лет? Неточно, и эффект такой же. Взять возраст Клирика? Уже натяжка… Врать не хотелось. Немайн начала покусывать стилус. Точно, как отец Адриан. Заразилась…

– Не грызите, не ваш.

Немайн подняла голову. Как ее назвал замдекана? Валюша. Плохо назвал, Валюша это мягкое и объемистое, а тут ежик в джинсах. Причем концлагерный ежик. Припомнилось оброненное как‑то знакомым биологом понятие – «еже‑час». В этом, оказывается, измеряли количество энцефалитных клещей в лесу. Сколько их за час на ежика осыплется…

– Не буду.

– А поздно. Уже испортила. И заразила.

Скорее заразилась, раз тут такие змеи…

– Выпишите счет, оплачу. И кстати, на сколько лет я выгляжу, не подскажете?

– Думаешь, уши прицепила и вечная эльфийка? Судя по глупости, ты и школу не закончила…

Этого было довольно. Немайн припомнила: Клирик закончил в семнадцать – и то, потому что пошел туда на год раньше остальных детей.

– Не закончила, значит, – пробормотала под нос Немайн и вписала в графу «Возраст» цифру 17.

Место рождения: Ирландия, Мунстер. Немайн фыркнула. Похоже, у нее паспорт сиды. А впрочем, кто еще может светить на фотографии такими ушищами? Тут в паспорте буковки вдруг пересобачились, запись «год неизвестен» исчезла, вместо нее четко обозначилось: 2020. Оставалось пожать плечами и продолжать.

Образование: высшее техническое. Два диплома: основной и магистра логистики. Немайн с интересом заглянула внутрь – а вдруг там имя Клирика? Но нет, все в порядке, для полного счастья страничка на английском. Такие дипломы выдавали иностранцам. Но недурное ж образование у семнадцатилетней! От удовольствия уши провернулись вперед и назад.

– Девушка, не хулиганьте.

Немайн снова подняла взгляд. Ну, брюнетка жгучая – и крашеная, колец на пальцах нет, хотя по нынешнему времени это ничего не говорит, возраст – ровно полдороги от осознания себя женщиной до последнего приступа молодости. Почти красива – если бы не обиженное выражение лица. И вокруг глаз уже появилось, а кремами и масками не злоупотребляет. Считает себя еще молоденькой. А потом, когда стервозная красота станет собственными следами, поздно будет. То ли дело Анна! Как‑то успевает – и всегда успевала, чуть не с детства. Так и выглядит – в седьмом‑то веке – моложе, чем ей дали бы в двадцать первом…

Объеденный стилус бежал по анкете.

Семейное положение – не замужем.

Специальность – могли бы и не писать, но – вокальное искусство, подготовительное отделение.

– У тебя какой голос определили? – спросила вдруг «ежиха».

– Сопрано.

Если совсем точно, то колоратурное сопрано.

– Тогда тебе тут нечего делать. Сейчас только один преподаватель не калечит сопран. Но он не берет группу на подготовительном. Никогда. Если не дура – забирай документы…

Ее, возможно, и правда испортили. А может, просто надежда на то, что слабый голосок подрастет, не оправдалась. Но…

– И который не калечит?

«Ежиха» назвала имя. Немайн впервые слышала.

Хотя… Клирик не слышал, видел. Этой фамилией были подписаны спецификации по проекту… Да, купол под Северным полюсом.

– Это он с «Рубина»?

– Да. Но он не берет подготовительных групп…

Немайн широко улыбнулась:

– Спасибо тебе. И принимай документы.

– Дура…

Сзади зашелестела дверь. Замдекана.

– Ну что? Все готово? А тот преподаватель, я тебе говорил, конструктор, он здесь как раз. Уговорили поступающих на подготовительное послушать, другой член комиссии заболел… Так что пойдешь сегодня, через час. Я бы, кстати, тебя за одни дифуравнения в уме взял, но я сам баритон, и учить получается тоже только баритонов. Черт его знает, почему. А этот… Но он обычно групп на подготовительном не берет – хотя и уговаривают. Так что… Готовься.

– Я… Мне распеться надо.

– Аудиторию ищи. Или вот что… тут распевайся.

– Здесь не класс, – отрезала «ежиха». Теперь, когда у непонятной толкиенистки засветила впереди дорога, помогать ей уже не хотелось. – Хочет распеваться – пусть ищет свободную аудиторию.

– Ну, Валенька, – взмолилась Немайн, надеясь, что некоторую искусственность не заметят. – Ну вдруг из меня что‑то выйдет? Я же тебе всю жизнь буду обязана… Ты же мне сама советовала…

Собственно, она могла просто заявить, что замдекана главнее, встать в позу и начать петь. Клирик, пожалуй, так бы и действовал. Могла отправиться поискать свободный класс. Могла… много чего. Но решила попробовать достучаться. Даже слезу без лука выдавила. И старательно заглянула – снизу вверх, заполненными влагой блюдцами.

– Ладно, – отрезала «ежиха», – но это единственное исключение…

Хотя начала догадываться – не единственное, а первое. И жесткость тона была жесткостью отступающей болезни. Скоро у деканата будет хороший и веселый сотрудник. Девушка, смирившаяся с тем, что великой ей не стать. Но свято уверенная в том, что быть первой подругой великой тоже нужно. Иначе их не будет, великих… А великая рано или поздно попадется…

Как только Немайн издала первые звуки, внутрь заглянула Колдунья.

– Можно послушать?

– А что тут слушать‑то? Обычные упражнения…

– Тем более…

Через полчаса она достала блокнот и принялась водить внутри стилусом. А когда пришло время, сообщила об этом слишком уж увлекшейся Немайн. Ухватила за руку. И отвела на экзамен – под самую дверь, только паркет мелькнул под ногами. Немайн успела подумать, что запись – это хорошо, никакой тебе толпы, разве пара‑тройка ожидающих. Из класса, где тот проходил, как раз вышла девчонка, заплаканная и злая.

– Срезали, – сообщила она.

– За что?

– Снегурочку пела. Сказали, растаяла неубедительно…

Немайн скептически свесила голову набок. Что для поступления нужен голос, и еще раз голос, а никак не драматический талант, из ожидающих прослушивания осознавали не все. А потому…

– Следующий.

Все переглядываются. Страшно, видите ли… Немайн юркнула в дверь.

Через несколько минут Немайн стояла перед комиссией и не знала, куда деть руки. Места не находилось. Когда пела – были при деле, а тут вдруг… Догадалась, сцепила в замок. А комиссия совещалась.

– Вы можете спеть что‑нибудь еще? Кроме этих двух арий?

– Могу… Дочь полка могу, Линду ди Шамуни могу. Даже Лючию.

– Хм… А что, кроме Доницетти, других композиторов в мире нет? И народных песен?

– Есть. Ну, я Леонору могу спеть, наверное… Но я ее не готовила. Не впелась.

– А в Лючию ди Ламмермур вы, значит, впелись?

– Не особенно… Но пробовала петь… Кстати, это вы конструктор с «Рубина»?

– Я, а что?

– Скажите честно: вы певиц готовите так же качественно, как проект полярного купола?

– Надеюсь, что да. Но вы откуда, вообще, знаете, что я работал над куполом?

– Оттуда… Кстати, спасибо. Если б не ваши требования, затопило бы купол к чертям. Я ж с вами по подписи вашей знакома…

– Вы там когда были?

– В тридцать пятом. До ноября.

Конструктор окинул взглядом ушастую, как египетский фенек, девушку. Немайн догадалась: ловит себя на стариковском кряхтении. Мол, в его время молодежь тоже умела поиздеваться над собственной внешностью, но вот это – уже новое. А ведь, поди‑ка, приживется. Но в тридцать пятом – смотрит документы – ей было, было ей… Пятнадцать лет. Впрочем, иностранные специалисты на куполе были, иные и с семьями…

– В тридцать пятом, говорите? То есть Инцидент тоже застали?

– Именно.

– Наверху или внизу?

– Наверху.

– Тогда вот вам вопрос по сольфеджио. Повторите, пожалуйста, звук, который издает «Аргунь». По тону, не по громкости. Вы не могли его не слышать, если были там.

Немайн вздрогнула. «Аргунь» была многоствольной зениткой – первой гауссовой многостволкой в мире. Собственно, если бы не этот аппарат на верхней монтажной платформе, запитанный напрямую от реактора, «неопознанные» ракеты превратили бы платформу в груду рваного металла, а недостроенный купол внизу – в братскую могилу. По счастью, «Аргунь» достала ракеты, а несколькими секундами позже и носитель. И все, кто были рядом, запомнили ее пение… А заодно постарались разузнать характеристики.

Немайн вдохнула поглубже, припоминая, на сколько секунд «Аргуни» хватает погребов… А как вспомнила – класс залил звук. «Аргунь» делала 1354 выстрела в секунду. Почему так – неясно, но факт. Потом ее снаряды разделялись, и тысячи превращались в десятки тысяч, но пела зенитка именно на этой частоте. Громко пела. А 1354 Герца – это фа третьей октавы.

Немайн спокойно и ровно тянула ноту полминуты. Замолчала. Доложила:

– Боезапас исчерпан.

Тогда певец‑учитель‑конструктор повернулся к замдекана:

– В этом году я, так и быть, возьму подготовительную группу – пять человек. В том числе и эту девушку. – И, обращаясь к Немайн, прибавил: – Вы приняты. Пригласите следующего.

За порогом Колдунья радостно помахала блокнотом. У нее была самая страда, и отрывать было совестно. А выбраться наружу и побаловать горлышко хотелось. После нескольких минут пения в полную силу. А что творится с вокалистами после концертов и спектаклей?

– Поздравляю, сударыня. Подозреваю, вы мечтаете вот об этом? Смазать связочки? – Старый мертвый итальянец, разумеется. Улыбается, в руках большущий поднос с эклерами. – По поводу поступления, полагаю, пара парижских «заячьих лапок» вам не повредит. Кстати, вы меня очень порадовали выбором репертуара, я был с Гаэтано дружен, к тому же если оперу в целом он мог написать небрежно, то ключевые арии обычно получались выше всяких похвал. А вот Лючию вам, правда, петь рано…

– Спасибо. Хотя я предпочла бы кусок мяса, и чтобы прожарен был до хруста. Но это тоже неплохо… Вот поэтому все тенора толстые, да?

– В мое время очень выручали глисты, – сообщил призрак, – но от диабета они, увы, не спасали. Опять же нынче их так легко вывести… Позвольте, я провожу вас наружу. Кстати, как вам мои упражнения?

– Чистейшее счастье. Почти как сын! Очень боюсь забыть о времени и допеться до боли в горле. Просто таю…

– Полагаю, скоро наставник порекомендует вам Генделя. Это хорошо, это правильно. Вообще, не торопитесь, не пойте слишком много. То есть во сне – сколько угодно, а наяву – нельзя.

– Не беспокойтесь. Мне и во сне‑то не дадут.

– Каким, интересно, образом?

Самым простым. Ухватив за плечико и тряхнув как следует.

– Наставница, вставай!

Немайн разлепила глаза.

– Уже вечер? – После дневного сна для нее это было то же самое, что «уже утро».

– Нет. Но пришли известия… Война!

ГЛАВА 3

Глентуи, Кер‑Мирддин, дороги Диведа. Декабрь1400 годаab Urbe condita.

Позевывая, Немайн пыталась понять, с чего ее вообще разбудили. Ну, приговорил Совет Мудрых принять союз с Мерсией, так этого следовало ожидать. Ну, часть удальцов уйдет со стройки искать более лихого заработка – так и это предусмотрено. Самые тяжелые и неквалифицированные работы – земляные – в основном окончены. Дальше нужны мастера – а этих Немайн собиралась мобилизовывать сама. Якобы для охраны речного рубежа. Точно, как с Гулидиеном уговорились. Прикрыть королевство с моря – разве малая заслуга? За отдельную плату и дело сделают. Между тем ученицы торопили. Оставалось заключить: после всех поражений, которые бритты понесли за два последних века, само слово «война» вызывает у них крайнее беспокойство.

В результате сида вышла к гонцу как была – в двух длинных не подпоясанных рубашках, шелковой и шерстяной, босая и нечесаная. В голове билось желание завалиться обратно в кровать и добрать свое. Перед этим, конечно, высказать гонцу из Кер‑Мирддина милость и благоволение, подтвердив ее золотым – премией, вполне пристойной для рыцаря. Как известно, медали произошли именно от таких наградных монет.

Впрочем, первые же звуки чужого дыхания разрушили сети сна. Серые с красноватой от усталости каймой белка глаза поднялись на едва стоящего рыцаря. Черное с желтым под алым плащом. Память услужливо воспроизвела лекцию приемного отца о расцветках. Эта – с востока, с границы… Гвент!

– Неметона! – Гонец через силу улыбнулся. – Слава богу… Успел… Мы разбиты. Хвикке… Теперь – все на тебе.

И заснул раньше, чем его уложили. А вот Немайн было уж не до зевоты…

– Та‑ак, – протянула она, – а я думала – зря меня будили. Дежурный! Поднимай семью.

То есть дружину. Что поделать – в клановом обществе иначе просто нельзя. Доверенный человек, служащий не только из денег, но и из чести, должен стать немного родственником. Но только рыцарь потянулся к рожку, остановила:

– Сам. Тихо. И не буди тех, кто только сменился со стражи. Ясно?

– Да, Хранительница.

– И сразу троих – для верности – к Гулидиену. Передать: «Гвент атакован Хвикке, потерпел поражение». Как только этот добрый сэр проснется – созывай Совет. А я пойду, приведу себя в порядок. Ох, как назло, вчера легла поздновато… Все равно этим утром уже недоспать.

Ведро холодной воды на голову! В мозгу – ледяной ветер: воспоминание обо всем, что позабыла или не успела. Например, хоть мало‑мальски переучить своих рыцарей. И перевооружить. Ни новых седел, ни луков, ни копий. Только стремена, с которыми ее маленькая семья – иначе в Камбрии дружину и не называют – уже хорошо освоилась. Двадцать человек от родного клана, двенадцать успела нанять сама. Шестнадцать рыцарей и столько же оруженосцев. Для крохотной Глентуи – огромная сила. Хвикке, способному выставить несколько тысяч человек, на один зуб.

Ополчение гленцев (все‑таки гленцев, с вашего позволения, разумеется) – в первозданном виде. Конь не валялся. Зато вот канализацию начали перекрывать… Тяжелое оружие: замечательно. В принципе один камнемет можно снять. Вряд ли найдутся два сумасшедших капитана, которые поведут местные скорлупки сквозь зимнюю Атлантику. Но камнемет – это десятки телег и около сотни людей… И дни на постройку.

Колесница – одна. «Скорпиончик» – один. Ну и что может молодая республика предложить тому же Диведу в качестве помощи? Одну недоученную вокалистку?

Оставалось не дергаться, сидеть тихо, работать дальше. Надеяться, что король Диведа справится сам. И молиться за него, потому как все прекрасные планы претендента на корону Британии только что пошли прахом. Гулидиен собирался воевать вместе с Хвикке против Уэссекса. А придется драться с самыми худшими саксами, какие только есть, в одиночку…

Что за плюханье? Эйра тоже окатила голову, глупая! Вот она точно простудится…

– Марш в дом! И пока не высушишься, чтобы носа твоего во дворе не было! И не повторяй за мной, не спросясь! Я все‑таки сида.

– Да, наставница… А ты не забудь соответственно одеться!

Последние слова говорила уже не ученица, а старшая сестра непутевой младшей. С которой станется выйти к старейшинам кланов в той же рясе, в какой по стройке шныряет. Как сложно‑то все… И в то же время – проще некуда. Даже думать не надо, само собой выходит.

Соответственно – значит, как Хранительница. Не королева – но что ново под Луной? То‑то, завидев Немайн в официальном наряде, друид похихикивает, отец Адриан улыбается, и римляне косятся… Итак – для начала – чулки, которые по неразумению называют обувью. Белые. Хотя могли бы быть любые. Кто их увидит‑то? Нижнее платье. Короткое, всего лишь до щиколоток – чтобы рубашки торчали. Да, обычной девице из хорошей семьи и одной бы под платья хватило. Но не дочери принцепса и лицу государства… Ей положено три: две простые, белые, одна на два локтя длиннее пят, другая на один, третья – точно до пола. У этой подол вышит белым по белому. Вот это зачем? Не видно же ничего. Разве что самой сиде. Но положено, и точка. Рукавов нет ни у одной. Зато у нижнего платья есть. Еще пару месяцев назад шнуровались бы, но теперь на каждом красуется полдесятка крохотных пуговиц. Нет, право, с деревом работать в Камбрии умеют! Верхнее платье сшито так, будто детей у сиды нет и быть не может. Если доведется прозаседаться, маленького покормит Нарин, но грудь опять будет болеть.

Немайн взмахнула руками, чтобы просторные рукава верхнего платья избавились от складок. Широкий пояс‑кушак лег на талию. Которую, собственно, и замаскировал. Наконец, круглая «греческая» пелерина. Собственноручно вышитая. Правда, черные кресты пришлось спороть и вышить заново – невидимые, белые.

Короткий взгляд в зеркало. Да, вся в белом. Как римлянка времен Пунических войн, как друидесса. А еще это очень напоминает облачение римского епископа для рождественской службы! Но чего‑то не хватает… Немайн ойкнула, поспешно разомкнула фибулу на пелерине, подсунула черно‑красно‑зеленую ленточку. Родной клан забывать нельзя! Да и дочери Дэффида ап Ллиувеллина нельзя носить меньше четырех цветов. Хочет она того или нет. Теперь оставалось ждать. И думать.

Как это хорошо – открыть глаза! Хотя бы щелочкой! Какая радость – понять, что правда – это колышущийся свет за окном, дробный стук дождя в дешевое непрозрачное стекло, смолистый запах и яркие доски свежего пола. А никак не крик умирающих лошадей, злой лязг оружия и последнее дыхание короля: «Неметона… К ней… Больше никто…»

И не безудержная скачка, не украшенные пеной лошади, выжатые хуже губок, из боевых друзей, которые подчас ближе любого человека, вдруг превратившиеся в средство расплаты: столько миль на очередную лошадиную душу. Не перепуганные лица хозяев придорожных ферм, у которых приходится требовать новых – именем мертвого короля, живой богини и своего доброго меча. Что все ужасы – сон, кошмарный – и минувший.

Явь же – теплый и по‑доброму тревожный запах, как от подгоревших лепешек. Чуточку иной, но чем‑то похож.

– Проснулся, сэр рыцарь? На‑ка, выпей. Не бойся, это хорошее питье. Называется кофе. Отвар жареного цикория. Не взбодрит, но укрепит сердце, придаст сил. Да и просто горячее питье с утра – это хорошо. Жаль, что это утро нельзя назвать добрым.

На мгновение показалось, что перед ним – фурия из кошмара: огонь вместо волос, огромные нечеловеческие глаза нараспашку… Наваждение прошло так же быстро, как и накатило: на светлом полу, в старинной позе, сохраняющейся разве у самых диких горных кланов, да и то – для торжественных случаев, сидела девочка. Глаза скромно опущены вниз, да еще и ресницами занавешены. Рыжая. Даже темно‑рыжая, как молодые ветки ольхи. В вытянутых руках – через тряпицу – горшочек с ароматным питьем.

– Тут еще сливки и мед и немного ореховой настойки, – уговаривала та, – и всего этого большая пивная кружка! Вот как пьют кофе по‑гленски!

Рыцарь взял горшок. Ручки у того не оказалось, но сквозь ткань горячо не было. Отхлебнул раз, другой… Вкус оказался незнакомый, но приятный. В голове, кроме ощущений, собрались мысли.

– Где я, красавица?

– У меня в гостях. Ты же скакал ко мне. В Кер‑Сиди.

Девочка подняла серые, без белков, глаза Неметоны.

Усталые и мудрые. То ли от бесконечных лет, то ли от бессонной ночи. Но рыцарь все никак не мог поверить, что страшный сон последней ночи произошел на самом деле. Понимал – но не принимал. Что, впрочем, не мешало рассказывать. Все, что помнил. И еще чуть‑чуть – отвечая на подсказки богини.

– Мы узнали о них по сигнальным дымам, – говорил он, удивляясь спокойствию и отстраненной пустоте в груди. – Король сказал: мол, как здорово, что армия не разошлась после подавления мятежа. Можно будет побить саксов и спокойно зимовать. Они к нам каждый год лезут, но мы их бьем с помощью Господней… – Рыцарь осекся, Немайн ожидала уже «Били…», но услышала: – И твоей, конечно. Тут же с самого начала все пошло необычно. Саксы прислали послов, хотя всегда лезли в драку без разговора. Стоило задуматься, наверное, но Мейриг тогда только рассмеялся. И они пошли вперед, а мы отошли малость повыше, чтоб стрелы дальше летели. Поставили обычный строй…

– Лучники впереди, плечом к плечу? Копейщики по флангам и чуть позади? – Немайн уже знала, как привыкли воевать камбрийцы.

– Да. Король с дружиной встал справа от пешего строя. Потом выскочил отряд их конницы. Собственно, это и была вся конница Хвикке – и на этот раз ее вел сам король. Обычно они прикрывали пехоту и держались позади. Мейриг сказал, что Господь лишил саксов разума и что победа наша. Мы ударили – вниз, под гору. Они бежали. Мы прорвались за пеший строй, но тут они развернулись… И их стало много!

– Ты говорил: тот отряд, что выскочил изначально, это все всадники Хвикке?

– Да. Мы много лет держим рубеж. Мы их знаем. Не иначе саксам помог дьявол!

– Может быть, это была посаженная на лошадей пехота?

– Тогда б мы их разметали! То есть нет. Там были все умелые наездники. Никакой слабины! Нас взяли в кольцо… Король сумел прорваться. Но «Черный Дракон» на холме к тому времени уже упал, наше войско бежало… Я не видел, как это случилось. И почему они не отступили. Правда, внизу кто‑то рубился…

Немайн кивнула. Это было странно. Камбрийцы не стеснялись отступать перед сильным врагом. Особенно если тот нахватался стрел. Пойдет дальше – получит еще. Главное – чтобы шел медленно, чтоб люди успели сбежаться в город. И уже там – или оборона стен, или полевая битва и разгром измотанного неприятеля.

А рыцарь продолжал говорить, и из кусочков, выхваченных одним бойцом, понемногу проявлялась картина страшного разгрома. Который был бы хуже – не цепляйся король со своими рыцарями за каждую пядь, не утыкай он стрелами преследующую конницу врага. Камбрийцы рассеялись по лесам, но вырезаны не были. Уже неплохо: мертвых не воскресишь, а разбежавшихся можно и собрать. Было бы кому!

Король слишком долго не обращал внимания на раны. А дружина‑семья оказалась связана кодексом чести. Выжить после смерти короля считалось непристойным. Хуже только нарушить последний приказ, который и получил гонец. Других распоряжений, даже по престолонаследию, король отдать не успел, а потому последним, что запомнил рыцарь, была атака его товарищей – безнадежная, с пустыми колчанами, да и копья уцелели не у всех. И «Золотой Дракон» над копьями преследователей – знамя Уэссекса. Так что собирать беглецов оказалось некому.

Немайн продолжала спрашивать. Ее интересовало все: особенности вооружения и доспехов врагов, последовательность, в которой остатки дружины встречались с врагами и беглецами. Подробности понемногу приоткрывали истинную картину постигшей армию Гвента катастрофы. Она хотела понять не только, что произошло, но и как. Мозг, приспособленный к созданию картинки по памяти да на слух, понемногу превращал батальное полотно в схему из военного трактата. «Битва при…» Пока неважно, какая деревня или река была ближе всего. «Приграничное сражение» – так будет вернее.

Король Мейриг недооценил вражескую конницу и хитрость командира саксов. Впрочем, он ждал старого врага, год за годом убивавшего о частокол копий и ливень стрел лишних переселенцев с континента. На этот раз враг оказался другой – с несколько иной армией и куда более высоким уровнем воинского искусства. Больше того – в рисунке сражения проскакивало что‑то знакомое.

Первая линия саксонского строя не включала королевской гвардии и лучников – только ополчение. В сущности – фаланга. Как ее романтично называют варвары: «стена щитов». Справа, под знаменем короля – под «Белым Вепрем» – всадники. Позади, за ними, не поднимая до времени значков, еще отряд конницы – побольше, пообученнее, сплошь окольчуженный. Еще дальше – пешая гвардия Хвикке. И немногочисленные лучники.

Строй расчленен, а Мейриг слишком быстро спустился с холма, не рассмотрел глубины неприятельского фронта. Привык, что строятся в одну линию. Вот и попал под фланговый удар уэссексцев. Советы которых явно слушали Хвикке.

Пока дружина Гвента пыталась вырваться, небольшой отряд обошел линию камбрийцев и ударил по коноводам. Подать помощь тылу было невозможно: первая линия саксов двинулась вперед. На расстоянии излета стрелы – когда еще можно прикрыться легким щитом – постояли, передохнули. И рванули вперед так, как могут только варвары! Первые ряды наверняка полегли, но камбрийцы воевали с оглядкой назад. Лучники плечом к плечу, без щитов и доспеха – а позади, там, где верное спасение жует травку под присмотром немногих коноводов, крики и шум схватки…

Центр камбрийского строя побежал еще до столкновения. Но копейщики удар приняли. По‑римски – сначала метнули дротики, а потом двинулись навстречу саксам. На левом фланге их остановили, окружили и выбили. Но на правом копейщики прорвали саксонскую линию, разорванную бегом, отразили удары с фланга и пошли вперед – клубок, окруженный бессильными врагами.

Тогда в бой вступила гвардия Хвикке: воины с двуручными топорами. И поддерживающие ее лучники. Своих стрелков у камбрийцев уже не было, а в ближнем бою отборные ветераны в добрых доспехах быстро одержали победу. Им даже не пришлось применить свои топоры, которыми следовало перерубать копейные древки, чтобы создать пустоту в линии жал. Лучники и схватка с ополчением сделали свое дело: брешь нашлась. В дело пошли мечи.

Слухи быстрее лошадей. Старейшины кланов не съезжались – слетались, едва не обгоняя топот своих коней. Новости – тоже. Сида сидела неподвижно, словно кукла или статуя. Приветствовала, выслушивала – не двигая головой, только губы шевелились, да уши то пускались в безумный танец, то успокаивались в настороженной готовности. Огромные глаза изучали пол. Вокруг мелькали имена: Артуис, Вриог, Паул, Иднорт, Корнерег, Гвидген, Кейдио, Брохвайл, Гендог, Ллеухонерд, Кадваладр… Король Мейриг наплодил немало сыновей, и у всех были равные права на престол. Впрочем, серьезная армия была только у одного – Артуиса, короля Эргинга. А в придачу – военный и государственный талант! Принц Рис, например, о нем вообще без придыхания не говорил. Храбрый воин, славный полководец. Вот только сидит непрочно. В конце августа вышиб из города недовольных объединением с Гвентом мятежников во главе с дядьями. И, чтоб хоть немного успокоить народ, объявил себя независимым от отца правителем. Что не помешало ему остаться одним из наследников Гвента.

Амбиции, верно, будут у многих, но что‑то сделать может только он. Или не может? Старейшины поглядывали на сиду. Недаром Мейриг послал именно к ней.

Когда собрались все, Неметона попросила гвентского рыцаря повторить свой рассказ. Потом заговорила сама. Коротко описала обстановку. Подытожила:

– Гонцов с известиями к королю Гулидиену я направила. Дальнейшее – не мое дело.

– Как это? – растерянно спросил гвентец. Он пока пребывал между небом и землей. Меньше чем за сутки привычный мир успел превратиться в ад – а из этого ада его отправили пусть не в рай, но в волшебную страну, всплывшую из морских глубин на страх врагам и радость добрым людям. И вот теперь дивная страна вновь уходит на дно. В волшебный туман, от которого ни помощи, ни надежды.

– Я не королева этой земли, – привычно напомнила сида, – решение не за мной, но за кланами. Кроме того, нас мало. По договору с Диведом, в грядущей войне с саксами мы прикрываем спину. На пиратов наших скромных сил еще хватит. Но биться с Хвикке и Уэссексом… Светлейшие мужи, на какое количество воинов мы можем рассчитывать в случае созыва ополчения?

Первым встал Ивор ап Ител. Крутнул ус.

– Плант‑Монтови выставит три сотни воинов, – сообщил он. – Из них две сотни лучников и сотню копейщиков. Из них сорок – в доспехах.

– О'Десси дадут пятьдесят копий, десять луков и шесть десятков пращ, – сообщила ирландка, – и у нас есть два хороших корабля, ходких под веслами и парусом. Вот только погода… – Она развела руки.

– Вилис‑Кэдманы: две сотни воинов. Из них половина лучников.

– Из этих двух сотен треть – женщины, – уточнил Ивор. – Я же говорил о людях, которые могут идти в поход. Я не о тебе, Этайн О'Десси! Ты, конечно, поведешь своих людей. И ирландец с пращой – воин серьезный. Тем более что кинжалы у них тоже есть. Но кто‑то должен остаться охранять город. И поддерживать порядок. Рыцари уйдут. Значит, нужно оставить часть ополчения. Рабочие, кто нанялся на стройку, – эти или подадутся к Рису и Гулидиену, или попросят денег за службу.

И вопросительно посмотрел на Немайн.

– Если бы речь шла только о жалованье, – сида дернула ухом, – но у них же ни оружия, ни лошадей. Да и работы прекращать нельзя. Потом переделывать будет трудней, чем начинать сначала. Опять же вооружение. Впрочем, тем, кому взводить камнеметы, да коноводам, да обозникам… Пара дротиков, топор, кинжал – и хватит. Общая картина ясна, не так ли? Шестьсот человек. Десяток рыцарей. Одна колесница. И что нам делать в схватке гигантов?

– Помогать в меру сил, – пожал плечами Ивор. – К тому же у нас есть ты. Сколько сотен воинов ты стоишь?

– Одного, – приподняла кончики губ Немайн. – Я же одна. И еще – все ли почтенные советники полагают, что нам следует вступить в войну с саксами?

– Все.

– Хорошо. В таком случае я вынуждена напомнить, что мы с вами не настоящий Совет Мудрых. Потому как созваны не Хозяином заезжего дома. Да и королевство у нас с мышиный след. Потому: по причине разногласия между старейшинами кланов и Хранительницей правды надлежит созвать Совет Свободных. Все кланы вместе! Пусть те, кому сражаться и умирать, решат сами. Полагаю, времени до завтрашнего утра хватит, чтобы оповестить всех граждан республики Глентуи. Засим я завершаю беседу.

Немайн встала. Поклонилась легонько. Повернулась к двери во внутренние покои. Чуть‑чуть не запуталась в длинной одежде, на подол наступила. Нога быстро зашарила в поисках пола. Нашла. Как ни в чем не бывало удалилась.

– Хитрая, – сказал вслед Ивор и хлопнул по плечу хмурого гвентца. – Очень‑очень хитрая. Ты думаешь, драться не хочет? Богиня‑то войны? Но рассудила она верно. Одно дело – приказ вождя. Другое – твой собственный выбор. Пусть каждый наш воин знает – он сам отправился выручать братьев в Диведе… и Гвенте. Это доля славы…

– Что?

– Она читала нам Писание. Неметона же крестилась, слышал? Так вот, в книге сказано: Бог оставляет человеку право на выбор. Ведь если все предопределено – в чем тогда будет слава и честь? Потому нам и оставлена наша доля славы. Или позора, кто как выберет. Но – наша. Значит, когда Хранительница оставляет долю славы вождям, а те – простым воинам, это по правде. А правда удваивает силы…

Совет Свободных собрался на следующий день – к самому вечеру. Немайн к этому времени уже – глаза нараспашку. Как раз не надо щуриться – ни от яркого света, ни от темноты. Но не в этот раз. Свет факелов, плотный и колючий, бил в лицо, приходилось прикрывать веки. Людей… Сейчас Немайн видела только первый ряд – рост, что поделать. Трибуну, увы, сколотили маленькую, точно по Вегецию – на одного оратора. Как полководцу для обязательной перед боем речи. У Немайн горло пересыхало от одной мысли, что этим полководцем наверняка окажется она. Настроение у граждан агрессивное. Что и неудивительно. Полтора месяца назад все они числились диведцами. Теперь же Дивед в одиночку противостоял сильному врагу.

Никакой помощи от бывших владений короля Мейрига ждать не приходилось. Слабая родня попряталась по городам и клановым крепостям. Сильный Артуис прислал монаха. Видимо, опасался, что иному посланцу и рыло начистят. Хотя положение нового короля Гвента настолько же хуже губернаторского, насколько король выше. И посол в рясе, бедняга, оказался принужден говорить неприятное в лицо нескольким тысячам человек. Причем не больно добрым да умиротворенным – торопливо собирались, шагали или ехали – иные и по пять римских миль, не самый ближний свет. Покидали семьи – причем знали, что скоро доведется это сделать надолго. Кое‑кому и навсегда. А им говорят это:

– …может удерживать города ополчением. Какое‑то время. Но столица осаду бы не выдержала. Ополчение осталось в поле… На стенах женщины и дети. Саксы требовали только свободного прохода! У короля не было выбора. Ему пришлось их пропустить. Тем более что там были уэссексцы. Эти – христиане. Можно взять клятву.

– Сестре Пенды их король тоже давал клятву! – крикнула Этайн. – А только без носа и ушей оставил. Так что я бы не верила!

И гордо посмотрела на Немайн. Мол, знай ирландцев. Пришлось в ответ слегка кивнуть. Мол, слышала.

– Нам нужно время, – сказал посланец Артуиса, – вывести людей из Кер‑Вента. Хотя бы в крепости кланов на холмах. Потом…

Все решится гораздо раньше этого «потом»: или саксы захватят Дивед, или будут разбиты. Тогда королю Артуису придется думать – как жить. Либо зажатым с двух сторон саксами – история учит, что в таких условиях жизнь кельтского королевства недолга, – либо получив в соседи короля Британии, попробовавшего вкус победы… И не испытывающего особой благодарности к стране, пропустившей врагов. Впрочем, сейчас король Эргинга и, уже очевидно, Гвента западным соседям ничем не обязан, а потому сможет загладить. Если будет перед кем.

Хорошо хоть подробности прислал. Не сражения – тут он знал меньше Немайн – обстановки. Хотя наверняка описал ее более бедственной, а саксов более грозными, чем на самом деле. Что плохо – гленцы сочувствовали своим и рвались на помощь. Стоять против этой силы было глупо. Оставалось возглавить.

– Значит, война и поход?

– Война и поход!

Орут, кажется, единогласно. Можно понять. Странно другое – они вроде рады. Да, давно Дивед не воевал… Опаску же перед саксами – никак не страх, но вбитое горечью поражений уважение к варварам как военной силе – сняло присутствие богини войны. Да, великая и ужасная! Вот только враг – совсем не дуболомы. А гленцы… Гленцы смотрят в рот и ждут истины. Скажи им, что у богини в одном широком рукаве припасена маленькая бутылочка вина, а в другом – кубок, решат, что так и надо. Верно, надо. Теперь уже видно, что надо…

– Хорошо. Договор помните? Так вот. Раз мне доведется вести вас в бой, слушайте. И если кто скажет, что не слышал, живо станет короче на голову, будь он простой воин, вождь или рыцарь. Первое и главное – полная власть главнокомандующему. То есть мне. Как скажу – делайте. Спрашивать «зачем?» можно. Пока приказ не отдан. После – исполнять. Не успели спросить до – зададите вопрос после того, как выполните. Ясно? Второе. Я жду от кланов не только бойцов, но и запасов. Или денег на их приобретение, хотя лучше – самих запасов. Воины, знаете ли, деньги не едят. Война может продлиться больше установленного срока в шесть недель. Дальше. Крепость нужно отстроить. По договору. Она реку защищает. Так что в поход пойдут не все. Для дальнего похода я прошу от кланов сто двадцать копейщиков. Девяносто лучников. Всех – снабженных наилучшим образом. И отряд ирландских пращ. Две сотни человек для службы снабжения. Всех – с лошадьми. Что еще? Ах да, я завтра выезжаю в Кер‑Мирддин. Договариваться о совместных действиях. Как раз дромон наверх пойдет… За меня командовать остающимся ополчением и поддерживать правду и порядок в республике будет человек, уже показавший себя достойным. Ему же продолжать строительство, пока я буду в походе. Сэр Эгиль, подойди!

Викинг стоял тут же, рядом с трибуной. Подходить не надо – скорее уж повернуться. И смотреть, как льется красная струйка в чашу. Красная, как волосы богини. Кровь лозы, кровь христианского Бога, кровь власти.

– Я, Немайн Шайло верх Дэффид, сейчас назначаю моего рыцаря сэра Эгиля Создателя Машин комесом Южного Берега и Города. В свидетели чего беру всех свободных воинов Республики Глентуи. Принимаешь ли ты это назначение?

Викинг ухмыльнулся.

– Я бы лучше подрался с саксами, – заявил он во всеуслышание, – но драться и знать, что кто‑то запортит мою да твою работу… Этак можно и мечом себе по ноге попасть! Принимаю, Хранительница.

Осушил кубок – одним глотком. Недоумевающе оглянулся. Бутылка исчезла в широком рукаве, будто и не было. Студенческий навык Клирика служил новой хозяйке честно.

– Маловато? – спросил Харальд. – Ох, боюсь, нашего конунга прозовут: «Неметона, Прижимистая на Золото и Вовсе Скупая на Выпивку».

– После похода доберете, – утешила норманнов Немайн. – Пивные дни никто не отменял…

Многие улыбнулись. Хранительница выговаривала рыцарям, как хозяйка домашним. Это было забавно и правильно разом. Дружина – семья, а у справной хозяйки не забалуешь. Улыбалась и Немайн. Хотя и чувствовала, что до утра ей – глаз не сомкнуть. А отсыпаться на дромоне…

Больше шести часов проспать так и не вышло. Явилась Нарин. Мол, маленького пора кормить. Ну и как ей было сердиться? Разве когда проглоту ненасытному опять не хватило ее молока и пришлось добавлять кормилицыного. Отгоняя дурную ревность, Немайн и проснулась окончательно. Зато сын заснул. Словно знал, что матери пора и делами заняться. Вот подрастет – и понятливость эту как рукой снимет…

Сперва грамоту выписывала. Ленный договор на владение куском речного берега. Когда Немайн весело спросила Эгиля, что он предпочтет принять в оплату новых трудов – сокращение срока службы или звонкое золото, викинг вдруг отчаянно махнул рукой и попросил землю.

– Хм‑м, – сказала тогда Немайн, – а тут проблемы. Ты что, сам пахать будешь? Рабов у нас нет. Им, понимаешь, оружия не дашь.

– Дашь, – парировал норманн, – еще как! Только рабами они от этого быть перестают.

И был прав. Вручение оружия – самая простая из церемоний освобождения раба.

– Тогда как?

– Я думал, – сообщил Эгиль. – Работников можно ведь и нанять. Но – я привык возиться не с землей и скотом, а с деревом. Да и земли пахотные не твои, а кланов. И пастбища. Но вот кусок речного берега я бы взял. И лес. Под сведение. Я вот на дромон смотрю: хлипкая посудина, но ходкая. А как достигнуто, уже понял.

– Ты смотри, – предупредила сида. – Земля – не моя и не твоя. А республики. Возьмешь – будешь должен служить, пока не вернешь.

– Знаю. – Эгиль пожал плечами. – Как на континенте. Я тебя понимаю – если раздать земли навсегда, кто служить потом будет? Но сыну я смогу завещать и землю, и службу?

Здравствуй, феодализм… А что делать? Мешок с золотом уже на четверть обещан за расписки, а впереди война. И что‑то говорит, что придется за средствами на военные траты лезть в собственную мошну. А общество вернет отнюдь не все.

– Сыну, дочери, неведомой зверушке, – подтвердила сида, – если та будет в состоянии исполнять обязанности, соответствующие твоему званию. Или выставлять корабль первого ранга с экипажем. Я в дороге набросаю договор. Вернусь – посмотришь…

Вот и готово. Немайн помахала листом, чтоб высохли чернила. Свернула в трубочку и спрятала в тубус для документов. Как чертеж. Собственно, это и был чертеж – а точнее, лист пояснительной записки. Озорство озорством, но отучать своих людей от бессмысленных украшательств и приучать к точности – стоило. Мода – штука заразная, и если все увидят, в каком стиле сида оформляет документы – для Камбрии и Ирландии этот стиль очень быстро превратится в стандарт. Хотя бы потому, что красив и удобен.

Свернула плед, на правую руку привычно пристроила сына. Вышла на палубу. Скорей спустилась – поскольку для отдыха и дел воспользовалась любезно предоставленной капитаном каютой. Хозяин каюты стоял тут же, на кормовой площадке. Переход до Кер‑Мирддина, даже против течения, занимал немного времени, а дромон для этой реки был все‑таки большим кораблем. Потому отсыпался капитан, пристав к берегу. Зато особенности русла изучил едва ли не лучше местных жителей. Тем большие корабли по устью Туи гонять не приходилось. Завидев сиду, немедленно подошел, спросил, как великолепная переносит путешествие. Услыхав, что все в порядке, сообщил:

– Задерживаемся. Течение усилилось. Видимо, в верховьях прошли сильные дожди, даже вода немного поднялась. Ветер тоже южный, нам точно с носа. Так что идем на веслах. Река!

Тут капитану нашлось более насущное занятие, чем беседа со знатной пассажиркой.

Впрочем, сида в одиночестве не осталась. Не спал и Михаил Сикамб. Купец немного волновался от полученных известий. Война – это не игра по маленькой, это разорение или богатство. Он уже вступил в игру – и тут ему подсунули еще одну доску!

Михаилу явно хотелось немного успокоиться. И сверить сложившуюся в голове картину с видением ситуации более осведомленной особой.

– Река, – буркнул он, тихонько косясь на сверток в руках Немайн, – да не совсем. Те же дельфины заплывают, а они в реки ни‑ни…

– Знаю, – так же тихонько, шепотком, откликнулась сида. – Видела плавники. Даже мысль была – поплавать с ними, поиграть. Увы, времени так и не удалось выкроить. Но заметь – по стремнине вода пресная. На глаз заметно. Так что это устье. Широкое устье, понемногу переходящее в залив. Потому и дельфинов сейчас не видно! Пресной воды нагнало, ушли. Не любят, да… Знаешь, что это значит?

– И что? – Михаилу и правда стало интересно. Та, которая сумела удивить баллистиариев, а главное, его товарища, занятого в первую голову отнюдь не торговлей, могла рассказать новенькое и тому, кто кормится дальней морской торговлей всю жизнь. Тем более местные жители как‑то связывали ушастую августу с реками.

– Туи когда‑то была много полноводнее. Скорее всего, когда таял ледник.

– Но Камбрийские горы нигде не покрыты льдом. По крайней мере, все так говорят. И никогда не были. Не Альпы все‑таки.

– Это сейчас. А тридцать тысяч лет назад…

– Постой! – Римлянин опешил. – Но разве мир не был сотворен пять тысяч лет назад? И мы не живем в шестой эпохе?

– Он мог быть сотворен и пять тысяч лет назад, и вчера, – сида немного нервно хихикнула, – и ты не заметил бы разницы, Творец‑то всемогущ. Почему бы ему не создать долину возрастом в тридцать тысяч лет? Трехсотлетний лес? Купца, которому за сорок?

– Мне не нравится эта мысль. И на ересь похоже, и вообще… – Михаил замялся, подыскивая слова. – Это ведь почти умереть: узнать вдруг, что всей твоей жизни и не было никогда!

– А вот со мной очень похожее произошло. – Немайн, взгрустнувшая было, приободрилась. – Однажды я просто появилась. Взрослая, умная. А до меня был другой человек. Который исчез, как не было. Желал бы ты такой судьбы этой долине?

– Нет… – Откровения базилиссы Сикамба не удивили. Был у восточных римлян обычай – после долгой комы или летаргии считать очнувшегося другим человеком. Помимо прочего, каждая такая малая, одолимая, смерть укрепляла веру в окончательное воскресение. После нее «обмиравшего» полагалось крестить заново – имя менять. Родственных же связей, рукоположения, пострига малая смерть не отменяла. И коронации тоже. Так что оставалось вставить на место очередной кусочек головоломки. Заодно и прикинуть, что за этот кусочек дадут резидент Григория и епископ. Которому эта подробность, пожалуй, даже более интересна. Августа же продолжала расписывать странности своей реки:

– Тогда она старше тридцати тысяч лет. И около восьми тысяч лет назад там, на вершинах, таял ледник, и Туи, полноводная, как нынешний Дунай, несла песок, ил и глину, лепила из них себе ложе. Со временем вершины оголились, и теперь реку питает только дождь…

Сикамб вздрогнул. Дунай августа помянула обыденно, не как дальнее заморское чудо, а как реку неподалеку. Знакомую. Виденную. И это тоже было весьма и весьма ценной информацией. Особенно после камнемета. Камнемет, по свидетельству греческого священника, аварский. А где сидят авары? На Дунае. Еще одна монетка в копилку!

Разговор утих. Река подошла к очередному повороту. Сида принялась разглядывать берег. Она помнила поход, в котором присмотрела место для города, но тогда на долины и холмы любовался все‑таки Клирик. Когда спускалась по реке, преспокойно проспала половину дороги. Вниз‑то по течению путешествие быстрее. Вторую половину пришлось просидеть над вышивкой! Черные кресты на белые поменять… Зато теперь время поглазеть на свои земли нашлось. И верно, холмистые! С реки они смотрелись особенно живописно. Вот на пути кручи, которые приходится обходить под самым обрывом, вот суровый лес поднимается выше мачт. Деревья приветственно помахивают кончиками голых ветвей, изредка роняя последние, словно отложенные для такого вот торжественного случая, листья. Дуб, бук, ближе к воде – ольха да ива. Но поворот пройден, впереди расстилается долина, посреди которой торопится донести взбухшие свинцовые воды до старшей сестры Туи речушка поменьше. Вдали встают холмы повыше – или уже горы? – с вечнозелеными от сосновых шапок вершинами. По пологим склонам – буро и коротко. Трава выедена или скошена. Скот загнан в стойла. Дома – небольшие, жмутся друг к другу кучками. Здесь не селятся длинным домом, как те же норвежцы, одним на огромную патриархальную семью, и не строят круглых домов‑коммуналок, как ирландцы или некоторые горные кланы. Семейная пара без собственного дома – это, по валлийским понятиям, даже не нищета, а просто непристойность какая‑то. Если человеку клан не строит дом, значит, он или не нуждается в отдельном жилье, или изгнан… Но ничто не мешает родичам селиться рядом! Даже крутые склоны, из‑за которых выходит, что дома стоят не столько стена к стене, сколько фундамент к крыше. Земля порождает национальный характер. Не случайно в любой стране завоеватель из века в век или превращался в новое издание все того же народа, перенимая привычки побежденных – пусть они и полегли до единого, либо погибал. Либо менял ландшафт. Так что, разглядывая страну, сида заново знакомилась с характером народа.

Высокие холмы раздвигают горизонт, камбриец привык видеть больше, чем равнинный житель. Даже и горец. Камбрийские горы пологие, открывают больше, чем прячут. Но и ограничивают, отсекая незримое далеко. Оттого, может быть, у этого народа так развито чувство малой родины. И нет ни малейшей склонности мыслить широкими категориями. Не то чтобы возвышенных материй тут не понимали, но до сердца лучше дойдут понятия размером в такую вот долину.

Не свобода – а свободы, личные права. Свои и знакомых людей. Не Родина без конца и края, крестьяне в Гренаде и сапоги в Персидском заливе, а те самые три березы, которые нельзя отдать врагу. Или, если угодно, сырье для заводика, который скрипит крыльями ветряков неподалеку. С которого кормится половина города. И кстати, не абстрактный Творец, а святой, построивший первую церковь в округе. А то и фэйри из‑под ближайшего холма. Добрые соседи, да. С которыми можно просто, по‑житейски, поговорить – и договориться. Даже с самыми злыми.

Немайн хмыкнула. Получалось, что самый главный ресурс для пропаганды в Камбрии – это она. Неприятно, но деться от этого некуда. А вот использовать как нужно вполне реально.

Прежде любой интриги, прежде любой войны – семья. Впрочем, под сводами «Головы грифона» в полной мере положение понимал только Дэффид. И то по‑своему, днюя и ночуя в Сенате да гоняя молодых ополченцев. И был прав. Глэдис вполне способна управиться с прочим. Не впервой. И все равно ей было страшно. Дочурки‑то настоящей войны не видали. Кроме одной. Увы, встреча с Майни привнесла лишнее успокоение: домашних забот полно, у Туллы живот уже здорово округлился, ушастая своего младенчика привезла. Вот это девочкам интересно, а с войной сида пусть разбирается, ее епархия! Если надо помочь – конечно‑конечно, сразу‑сразу! Со всем удовольствием. Лишь Тулла поглаживает живот с таким видом, будто сделала сиде мелкую гадость. На стены не пойдет, а вот за племянником присмотрит с удовольствием. Заодно и опыт наберет для своего ребенка. И Эйлет дуется за то, что ее отец замуж выдавать вознамерился, да срочно. В общем – молодые и глупые.

Впрочем, опора нашлась. Немайн. Что оказалось чуточку неожиданно. Все‑таки сида настолько вжилась в роль младшей… И легендарная проказливость после болезни да трудов никуда не подевалась. И в росте сида не прибавила. Хотя формы стали взрослее. «Кормит», – объяснила Эйра, пока Майни блаженствовала в объятиях остальных сестер. Заодно решая проблему с Эйлет.

Для дочурок‑то главным оставалось обычное, девичье – женихи. При встрече Эйлет так набычилась на Майни, что Эйра, заметив, вызверилась на сестру. Наставницу защищать приготовилась. Ну и собственное будущее – в делах семейных в Камбрии старшинство считается, и замуж сестры по очереди идут. Впрочем, скоро все снова стали подруги не разлей вода.

– Разберемся, – предложила Немайн сестрам. – Помните мои уроки? Пошел разговор всерьез. Эйлет, замуж ты хочешь. Просто желаешь жениха выбрать сама. Верно?

– Да, но…

– Тебе ничего не мешает. Отец не дурак, перед походом сговариваться не будет. Вдруг парня убьют?

– Так меня тоже могут…

– Вряд ли. От семьи в девять душ у нас в поход идут четверо: отец, Кейр, да я с Эйрой. Больше не надо, да и нельзя. Риск для вас будет, если войско поляжет, и на стены становиться придется. Ну а тогда ты любому жениху рада будешь. Мало мужчин останется… Потому я буду просить отца и коменданта отпустить тебя, Эйлет, в поход со мной в качестве заместительницы начальника службы снабжения…

Сестра просияла. Выходило‑то наилучшим образом. И с самыми храбрыми да деловыми мужчинами перезнакомиться доведется. И себя показать с лучшей стороны. Как хозяйку и воительницу разом. Только вот…

– А начальник кто?

– Эмилий. Только – тсс! Он об этом еще не знает. – Сида засмеялась.

Скоро ей стало не до смеха. Поставщики щеголяли шлемами, щитами и копьями. Весь разговор об обеспечении продовольствием и фуражом сводился к пожатию плечами:

– Так война.

– Война войной, договор договором.

– Так я тоже иду…

Хотелось рычать!

– Мне нужны припасы. До похода, во время похода и после похода тоже. Кого‑то ты же оставишь на хозяйстве? Урожай собран, работники тебе не нужны. Товар ты мне уже обещал! А возниц я своих пришлю…

Не хватало ничего! Припасов, подвод, лошадей и волов, оружия, людей, а главное – времени! И именно на время приходилось разменивать занятое под совсем другое дело серебро…

Вечером сбившуюся с ног сиду отловил Дэффид. За длинное ушко.

– Попалась, градостроительница! – возгласил довольно.

– Ай! – Сида сразу обратилась из деловитой хлопотуньи в щенка, поднятого за шкирку. Не гроза врагов, а домашний зверек с просительными серыми глазами… Почему‑то Дэффиду захотелось, чтобы его младшая дочь почаще была такой – беззащитной и домашней. Которой можно быстро и просто помочь. Но – увы. Накатывалась война. И даже налюбоваться напоследок дочерьми было некогда.

– Вот тебе и «ай». Дай на тебя погляжу. Дышит тяжело, мясо жует на ходу… Значит, выше головы хлопот. И захлестывает. Ну, жалуйся. Авось не захлебнусь.

Немайн не стала запираться и вывалила на приемного отца все. Тот лукаво и самодовольно щурился – превзойти эту дочь в таком деле, как подготовка похода, было приятно. Законный повод для гордости. Пусть то, что она наладила с нуля за пару часов, он нарабатывал годы – но здесь и сейчас именно Дэффид может сделать больше! Подождал, пока та иссякнет, спросил строго:

– А что на свете есть отец, забыла, конечно? И что он кое‑что значит на этой земле – тоже? И что дела ведет не первый десяток лет?

С делами немедленно полегчало – по крайней мере, доверенные люди Дэффида взялись доставить все нужное для стройки.

Но снабжение армии Немайн наладила сама. Старые методы ей не годились! А для нового нужны не просто исполнители. Нужны очень толковые люди. Где их взять? Известно… Вот сида и перехватила запирающего лавку Эмилия.

– Воин из меня, наверное, неважный, – заявил тот, – но послужить поставщиком для армии я смогу… И Михаила уговорю. И остальных греков. Все равно делать нечего, а тут и польза, и барыш. Ты ведь разрешишь нам скупать военную добычу?

– Да, но при условии немедленно отвозить все ценное в Кер‑Мирддин. Иначе… Вы знаете историю Александра. Приказать спалить ненужное барахло с меня станется. Или бросить вас без охраны. А, да – скупку производить за мои расписки. Пусть золото полежит в безопасности. И еще – записи будут вести мои люди. По моей системе. Тебе понравится, уверяю.

– Посмотрим, – не стал тот спорить. – И с расписками разумно. Но мы и свои векселя предлагать можем.

– А их возьмут? К моим‑то уже привыкли. Опять же, я Хранительница правды, для меня расплатиться – вопрос не только чести, но и власти.

– Как для епископов? – уточнил римлянин.

Эту штуку Немайн уже знала. Расписки духовных лиц очень высоко котировались в империи. Дело в том, что епископ не имел права иметь неоплаченных долгов и в случае отказа платить по векселю автоматически лишался сана. Потому их бумаги считались очень надежными.

За делами срочными настал и черед дел нужных, но неприятных. Пришлось брать – спасибо Дэффиду, научил, как – за ушко Тристана да вести к родне. А чтобы не воспринял как подлое предательство, поговорить.

– Обстановка изменилась. – Сидя на полу, она была меньше ростом и заглядывала в лицо мальчишки снизу вверх. – Теперь у тебя есть обязательства. Перед кланом и семьей! Ты не слишком взрослый, но в поход, бывает, берут парней и помладше. Особенно умных и расторопных. Помогать. Так что в тебе может быть нужда. От тебя может быть польза. А потому ты должен явиться к родителям. И лучше, если сделаешь это сам…

– Но ты меня хотя бы проводишь?

– Нехорошо. Не по‑рыцарски. Выйдет, что ты боишься. – Тристан опасно хлюпнул носом, и Немайн понизила планку. – Но до городских ворот, пожалуй, пойдем вместе. У меня вполне может быть дело. К тому же навозному чиновнику, например.

– Спасибо, Учитель. – Вот теперь он грустный, но смирившийся с необходимостью. Опять же, идя на головомойку, он совершает подвиг ради семьи и клана. Рыцарское деяние! Ради такого можно немного и пострадать.

Ночью Немайн и Анна занялись колесницей. Втайне от всех. Только часовые и могли припомнить, что скромно запряженная парой «Пантера» выезжала на дорогу в сторону холмов, а ближе к утру вернулась. Караульные даже докладывать не стали. Внутри колесницы‑то сидели сида и ведьма. Ну, травка какая у них закончилась, а собирать ночью положено… Житейское дело.

Короля предупредили. Больше того – он послушался! Вот и прохаживался неспешно по Via Principalis свежеотстроенного лагеря, ждал чуда. Гулидиен, до того старательно давивший растерянность и тревогу, отчего выглядел сурово и нелюдимо, вдруг обратился в ребенка, ожидающего подарка. Его радостное ожидание не осталось незаметным окружающим.

Ополчение заволновалось. Люди стояли шпалерами вдоль улицы, боясь помешать командующему, на которого то ли Святой Дух снизошел, то ли явился архангел Михаил и пообещал через полстражи подбросить пару тысяч ангелов из небесного воинства. Многие поминали имя Пенды Мерсийского. Отчего зажатый в толпе возле королевского шатра посол Окта чувствовал себя не лучшим образом.

Гонцов он, конечно, отправил. И ожидал, что через неделю Пенда будет знать. И развернет войска с севера – все, что сможет, так быстро, как сумеет. Нортумбрия выжила – это уже ясно. А вот что собирается делать Гулидиен? Гонцы докладывали о том, что над марширующей через Гвент армией вьются не только «Вепри» Хвикке, в два раза большего и в три раза более населенного, чем Дивед, но и желтые знамена огромного Уэссекса, превосходящего после покорения большей части Корнуолла по размерам даже Мерсию!

Граф Окта на месте камбрийского короля стащил бы припасы в столицу да сел в осаду, ожидая помощи мерсийцев. Урожай собран, до весны можно сидеть за стенами всем народом. Потеря сельских домов – штука тяжелая. Но, пока не перевелись руки, умеющие держать топор, вполне поправимая. Король, однако, не предпринимал пока ничего. Только наблюдал, как стягиваются войска братьев и сестер, чьи владения расположены к западу от Кер‑Мирддина. Силы с востока не подходили, и это могло означать только одно: король планирует дать полевой бой где‑то на границе. Окта не представлял – как он собирается победить или хотя бы уцелеть. Но Гулидиен вдруг из рубахи‑парня превратился в зачарованного истукана, к которому подходить с добрым советом или вопросом без толку. Все равно в ответ падают камнями напыщенные, ничего не значащие слова. «Сбор войска идет по плану». «Мы с братьями обсуждаем этот вопрос». И даже – «Окончательное решение будет принято после завершения концентрации главных сил». Черт побери, да он словно в римлянина превратился! А теперь – это. Выходит, он все это время чего‑то ждал. Чего же?

От сборов в поход на неравный бой оторвались и королевские рыцари, изо всех сил пытающиеся поднатаскать на мечный бой самых неумех из числа клановых ополченцев. В том числе и сэр Кэррадок. Был он, как все в последнее время, собран и мрачен. Даже общее оживление его задело мало. После давешней истории с походом на «фэйри» жизнь не доставляла рыцарю радости. Потому как вбил он себе в голову простую мысль: погибни он на лесной опушке в схватке с фэйри Гвина ап Ллуда, вступи в бой и согласись с судьбой, достойной воина, товарищи, павшие в схватке с лишенными душ ирландцами, сейчас ходили бы по земле вместо него. Раз уж Неметона назначила его главной целью для вражеских клинков и стрел, следовало принять выбор богини мужественно.

Рыцарь намеревался, сколь возможно, загладить свою вину перед братьями по оружию и той, которая его обрекла и кого он по‑прежнему любил, боясь себе в этом признаться. Пасть в битве с саксами за отечество. Хорошая, если вдуматься, судьба для воина. При этом играть с врагами в поддавки Кэррадок не собирался, намереваясь отомстить негодяям за собственную гибель лично, заранее и как следует.

Приняв решение, как добрый христианин сходил исповедаться. Отчего‑то ноги принесли его не к тому священнику, которого оставил в городе епископ, но к африканскому паломнику, что прижился в городе и не спешил к другим святым местам. Впрочем, это было неудивительно: в церкви стоял дохристианский крест, возведенный кем‑то из древних волхвов, и у священника проснулся интерес к камбрийским древностям.

– Если библейские пророки знали о приходе Спасителя, если три волхва явились его приветствовать, не будучи иудеями, – отчего бы истинному пророку было не обитать и в Камбрии? – спрашивал он. – Может быть, и не одному… Это интересно!

«Интересно». Слово, которым камбрийцу можно объяснить почти все. Даже супружескую измену. Простить не простит, но поймет. А уж после таких речей жители Кер‑Мирддина бывали весьма польщены и дальнейшие расспросы обычно прекращали.

Выслушав рыцаря, изыскатель радостно потер руки.

– Грехов я в тебе, сын мой, не вижу, кроме уныния. Рекомендовал бы вино – но, право, в этих обстоятельствах оно только усугубит печаль. Посему придется ограничиться доброй пастырской беседой. Дело в том, что в тебе сильны языческие пережитки, мой друг…

После чего распекал, долго и не всегда понятно. Грехи же отпустил, так что на смертный бой сэр Кэррадок собирался с чистой душой и совестью. Перемена в вожде его не особо заинтересовала, но не отрываться же от товарищей? Тем более что с трибуны амфитеатра, возле которого был разбит лагерь и происходили тренировки, все было прекрасно видно: неровные ряды шатров, летящее от порта длинным путем по правой стороне облако пыли, колесница, в которую оно превратилось, осев после остановки. И девушка в белом плаще, с волосами, пылающими, как пламя над языческим жертвенником, упавшая на одно колено. Неслышные издалека слова. Но вот она вскочила… и бросилась королю на шею!

Гулидиен едва устоял. Сида, несмотря на маленький рост, оказалась тяжелущей! А в уши уже лез свистящий шепот:

– Что стоишь? Возьми за уши, расцелуй в обе щеки и тащи в шатер совещаться.

– Но…

– И обними. Крепко. Руки устали. Грохнусь… Ну!

Король сделал, как сказано.

– Молодец. Теперь за уши и в щеки. Сам только что назвал меня младшей сестрой… Так и веди себя, как старший брат!

– А‑а‑а! – громко и облегченно выдохнул Гулидиен, взял сиду за уши. Не удержался, почесал за одним, как кошку. Безнаказанно. Та только прищурилась хитро. Шепнул: – Стратегия?

– В шатре. Теперь в щеки, троекратно…

Король исполнил. После чего торжественно объявил, что зовет любезных братьев, сестер и легатов на совещание. Которое произойдет у него в шатре немедленно.

– Что это было вообще? – спросил он у Немайн по дороге.

– Любовное зелье, – хихикнула та, – и немного стратегии, да. Ты же просил привадить Кейндрих? Теперь у нее появился повод ревновать. Поверь, мужчина, рядом с которым дева из холма, земной красавице покажется стократ привлекательнее. Так что, если ты ей хоть немного в сердце запал, явится отбивать. В то же время ты вел себя хотя и вольно, но именно как старший брат. Никаких упреков – только что я признала себя твоей младшей сестрой, по должности. Ну, ты и повел себя так, чтобы закрепить мой сомнительный статус: я ведь не совсем королева. Этого хватит даже отцу…

Сида грустно вздохнула. Веселая часть закончилась. Теперь пора оставить на время прекрасную ирландку и заняться саксами. И, для начала, успокоить короля.

– Их не может быть очень много.

– Они разбили Гвент. А это не мирный Дивед. Это настоящие воины…

– Они умылись кровью в Гвенте! Настолько, что не посмели добить. Это означает – сил у них не слишком много. Еще сражение, еще осада – и саксы потеряют надежду нанести нам поражение. Теперь смотри: как давно ты собираешь войска? Насколько это незаметный процесс? А у саксов было куда меньше времени. Так что там идет дружина, приезжие с континента, да те немногие, кого Хвикке успел поднять – явно не все ополчение. Хорошо, если треть. Уэссекс? Этот осадил у Пенды аж три города. И что, смог развернуть на Дивед осадные армии? Нет. Они послали, что всегда под рукой – крупный кавалерийский отряд. Это и решило дело. Мейриг не ждал у Хвикке сильной кавалерии, погиб в конной сшибке, его люди растерялись. Бывает. Кстати, тебе урок: вождь не должен подставляться без крайней необходимости. А саксов… Их тысяч шесть. Сейчас. Было больше. Но Мейриг дрался. Гвентцы дрались. Даже потерпев поражение. Даже в безнадежном положении. У нас оно получше – мы уже знаем, с кем имеем дело. Потому что Мейриг, умирая, в первую очередь подумал не о сыновьях, не о королевстве, а о всей Камбрии.

Утром конница Диведа ушла в собственный, отдельный поход. Полторы сотни конных бойцов, полторы сотни ездящих пехотинцев – защитить при неудаче, построить лагерь. Во главе сияющий лицом и римским пластинчатым доспехом принц Рис. Собирался‑то, как все, идти в бой вовсе без лат, но жена настояла. Приказ у него был выбить конницу, задержать противника беспокоящими атаками. И при этом, по возможности, не дать себя перебить. Привычная камбрийская тактика! Особую уверенность в успехе придавали стремена. У саксов‑то их нет. Даже гвентцы пока не переняли сидовскую манеру. Иначе их не перебили бы саксы. В рядах ехал и умиротворенно‑спокойный Кэррадок. Рыцарь был очень доволен возможностью выступить против моря врагов. Только косился на едущего рядом сакса. Воин из охраны мерсийского посольства вел себя невозмутимо. Он‑то привык ездить бок о бок с бриттами. А чуть позади командира диведцев ехал посол. Такую решил развести дипломатию. Ничего лучшего не придумал. И теперь хвалил себя за то, что мозгов хватило посоветоваться с Неметоной. И рассудить спор с королем. Впрочем, сперва он нарвался на отповедь. Вполне заслуженную.

– Граф Роксетерский, – вместо приветствия сказала крещеная богиня, прижав уши, – если ты еще раз попробуешь сократить или дополнить мои слова так, что это вывернет их смысл… Или тем более использовать тайную беседу как довод в разговоре с кем‑то третьим – тебя спасет от смерти разве статус посла. Но ни одного слова, предназначенного тебе, ты от меня не услышишь! Ясно?

Пришлось виниться. Окта не вполне понял, за что. Уяснил только – богиня хоть и крестилась, норов сохранила. Любое упоминание всуе бесит! Но, когда, наскучив пространными извинениями, перемешанными с комплиментами, Неметона велела говорить прямо или убираться, перешел к делу.

– Я решил выступить вместе с вами, – сообщил он, – и попросил разрешения поднять над своим небольшим отрядом знамя Мерсии. Король был зол, не лучше тебя, и отказал. Я полагаю, он все‑таки неправ.

– Почему? Или у тебя в кармане армия?

– Нету армии. – Окта развел руки. – Но мы мерсийцы, мы здесь. Я ведь не виноват в том, что случилось! Если бы знать, что нас предаст и Хвикке, – Пенда прислал бы армию. И он ее пришлет! Уверен, уже сейчас он снимает из Нортумбрии все, что вообще можно снять…

– Но мы пока не видим ни одного человека. А знамя… Граф, это же просто недостойно – поднимать знамя державы над таким маленьким отрядом. Что подумают ваши последние оставшиеся друзья – что в случае беды Пенда пришлет на помощь десять человек?

– Нас двадцать три.

– Хорошо, двадцать человек. На фоне тысяч врагов это будет смотреться очень красиво. И в слухах, и в песнях…

– Но и не дать показать себя союзнику тоже неверно.

Богиня задумалась.

– А вот здесь ты прав… Слушай, а ведь у тебя тоже есть знамя! Твоего города. Так и честь Пенды не пострадает, и все увидят, что некоторые из мерсийцев на поле боя были. Ты – граф, тебе не зазорно прийти на помощь другу и с небольшим отрядом.

Оставалось уломать Гулидиена. На сей раз посол говорил с голоса Неметоны: осторожно, слово в слово. А то, чего доброго, обидится! Это была нелегкая работа словами – но именно такую он и любил, не меньше, чем головоломную скачку по непролазному лесу или пляску мечей.

– Нас мало. Но я слышал, ты собираешься отправить передовой отряд? У меня два десятка всадников в доспехах! Скажи, что будет, если окольчуженная конница Уэссекса сумеет перехватить твоих конных лучников? Резня… А если их закроют собой мои люди? Битва. И поверь, если будет нужно, мы поляжем все. Но знамя королевства не посрамим.

Гулидиен задумался. И Окта ловко направил его мысли в нужном направлении. Показать врагу мерсийское знамя в передовом отряде – крепко испортить Хвикке настроение. Пусть гадают – успела прийти помощь от Пенды или еще нет? И как это нет, когда знамя – вот оно, и сражаются под ним натуральные мерсийцы, уж это бывшие вассалы поймут и по виду, и по повадке. То‑то им весело станет, если начнут вместо «когда?» гадать «сколько?». И как‑то незаметно вышло, что король разрешил графу присоединиться к передовому отряду. Но под знаменем Роксетера. Или Кер‑Гурикона, как называли город камбрийцы.

– Это не совсем саксонское знамя, – заметил тогда Окта. – Пусть навершием на древке и посажена лошадь, под нею – все тот же дракон.

– Так и ты сакс не больше, чем наполовину, – отрезал король. – И, чтобы напомнить тебе о твоей камбрийской крови, я, пожалуй, поделюсь с тобой маленьким секретом…

Которым оказалось фактическое разрешение выкупить редкого качества оружие. Окта непроизвольно сжал пальцы вокруг рукояти меча. Нового меча, который не терпелось испытать.

Идея заказать себе в Диведе хороший меч не давала графу покоя с тех самых пор, как он взялся за миссию в Камбрии. Раз уж этот край славится кузнецами – грех не использовать путешествие с толком! А слава о камбрийском оружии доходила до Норвегии. Эти мечи хотя бы не нужно выпрямлять ногой после каждого удара, как приходится поступать с изделиями тех краев, где бриттов под корень извели. Или где их отродясь не водилось, как в тех же норманнских краях.

К вящей досаде, в Кер‑Мирддине выяснилось – работа большинства кузнецов ничем не лучше произведений оружейников Роксетера, таких же бриттов, как диведцы. Однако за оружие взялась сама Неметона, и вскоре даже застрявшие из‑за непогоды римляне принялись хвалить новое оружие. Увы, слишком уж короткое для всадника. Быстро выяснились и другие недостатки: например, новые мечи было очень тяжело точить. Зато теперь Окта точно знал – его мечта может сбыться. Один из городских мастеров создал новый, совершенно замечательный меч с черным клинком.

Граф заинтересовался и счел необходимым к мастеру заглянуть. Вежливо поздоровался – по меркам саксов, кузнец‑оружейник был крайне важным человеком, от него зависела жизнь воина. А уж в сложившихся обстоятельствах к мастеру, изготовившему нечто новое и великолепное, проявить всяческое почтение никак не вредило ни делу, ни чести. Закончив с комплиментами, граф перешел к торговле.

– О вашем достижении мне рассказал король, и вот я здесь. Я хотел бы купить черный клинок – с тем чтобы сражаться на стороне Камбрии камбрийской же сталью.

Кузнец пожал плечами:

– Их трудно и долго делать, такие клинки. Возможно, этот меч пожелает приобрести сам Гулидиен?

– О нет. Король совершенно точно дал мне понять, что хотел бы видеть это оружие в моих руках. Как еще один знак союза.

В известной степени это была взятка: за то, чтобы Окта поднял все‑таки собственное знамя. Вот они, плоды искусства дипломатии: подарок за то, на что ты бы и так согласился!

– Хорошо. Я сейчас принесу клинок. Прошу тебя, граф, не заходи в мастерскую: несведущему человеку в ней находиться немного опасно.

Лорн притворил дверь. Вызнали! Но отдать черный меч саксу? Невозможно! Не исключено, что он предназначен судьбой в противники неоткованному. Новому Эскалибуру. Впрочем, выход нашелся быстро. Как всегда бывает, если выходы готовить заранее.

Довольно скоро Окта, сияющий, как полуденное солнце, заказывал рукоять и гарду другому мастеру.

– Это тот самый?

Граф кивнул.

– А он скорее серый. Хотя темнее обычного. Да, невозможно хорош! Что ж, ты получишь надежное оружие еще до выступления…

Так и вышло. И теперь сварной меч, первый из своей породы, словно живой, просился в дело. Ему не терпелось испытать на прочность уэссекские кольчуги. Впрочем, испытание на поле боя должен был пройти не он один. Замыкала отряд упряжка с пожарным насосом. Пусть ни сама она, ни приставленные к насосу люди не должны были увидеть саксов даже издали – неприятности саксам она сулила. Мелкие. Впрочем, это уж как повезет…

А вот с Немайн дела у Лорна не задались. Сида перво‑наперво протянула кузнецу холщовую суму. Пока тот пялился на оказавшуюся внутри кольчугу, коротко обрисовала заказ.

– Это моя, – пояснила, – а надо переделать на сестру. На Эйру.

Лорн открыл было рот, чтоб возмутиться. Он броней занимался редко. Тем более такой рутинной работой, как подгонка кольчуги. Но присмотрелся к доспеху, рот закрыл и торопливо согласился. Такой работы ему видеть еще не доводилось. И такого металла. Серебристый, яркий, с тонкой черно‑угольной жилкой. Кольца – никаких следов клепки или варки. Все – цельнокованые. Мелкие‑мелкие. Очень хотелось понять – как это сделано. Понятно, что сталь. Понятно, что варили ее очень похоже на то, как он – черный меч. И даже понятно кто. Холмовые фэйри, некому больше! В груди зашевелилась гордость – он‑то оказался не хуже мастеров волшебного народа! Но как ковали? Как скрепляли кольца? На осторожные вопросы сида коротко повторила:

– Это моя. Берешься? Нужно быстро.

Искушение было велико. И все‑таки Лорн сумел отказаться.

– Быстро не получится. Еще испорчу. Если позволишь, я сниму пару колец, посмотрю, как изготовлены…

– Некогда, – вздохнула сида, – моим ученицам нужна защита. И срочно. Через две недели нам в бой. Если повезет. Если нет – раньше. Щиты я уже заказала. Шлемы есть.

– Ладно, – вздохнул и Лорн, подозревая, что даже новенький стальной напильник может не взять эту красоту. Придется перетирать кольца точильным камнем, а потом поставить новые и заварить. Да и выковать такие маленькие колечки из, как это выяснилось, сидовской стали ему пока не под силу. – Попробую. Но наверняка станет не такой красивой… И это… У тебя вторая такая же есть?

– Нет. Я сида. Я обойдусь. Анна себе, оказывается, еще месяц назад пластинчатую кирасу заказала. У мастера попроще. Ты ей не по карману, знаешь ли.

Лорн пожал было плечами – и тут до него дошло. Первой мыслью было: сиды, как и большинство камбрийских рыцарей, предпочитают не нагружать себя лишним весом, который спасет не всегда, а силы тянуть будет постоянно. В стране холмов и лесов никакая броня не защитит от стрел из засады. Но один взгляд на чудную кольчугу уверил в обратном. Сиды носят броню! Но Неметона, за болезнью да хлопотами, забыла о броне для второй ученицы. И теперь отдавала свою, чтоб не тянуть в сражение беззащитную. Сама же останется бездоспешной. Как отреагирует войско, если шальная стрела уложит Немайн на месте, мастер воображать не стал. И думать себе о таком запретил.

– Знаешь, – сказал медленно, – не буду я эту вещь трогать. Не дело чужие шедевры похабить. Я другое думаю. Что, если я Эйре римский доспех сделаю? Лорику сквамату? Она, конечно, потяжелее выйдет, но и ученица‑то посильнее тебя. А металл… Подожди‑ка.

Полез в подпол. Вытащил сокровище, развернул, рассказал о сомнениях. Немайн разглядывала вычурные узоры. А ведь не гравировка – природа.

– Красивый… Нет, в переплавку жалко. И хранить нельзя – украдут. Но можно продать его далеко‑далеко. Римлянам. Они увезут меч в Африку, и там у него появятся свои хозяева, друзья и враги. Не наши, не британские. Там он попадет в совсем иную легенду – а он в нее попадет, достоин. При чем тут лорика для Эйры?

– Я могу сделать еще такой слиток. Может, чуть хуже. Помнишь, ты с ребятней на Лугнасад город взяла? Так решетку при входе в подземелье поменяли. А старые прутья мне снесли. Один хорошо зарос землей, сгнил. Из него должна неплохая сталь выйти. Пусть не специальная закладка, но лет двести ему есть. А потом отдам на перековку другим. Потому что сам все сделать за неделю уж точно не успею!

– Но чем тебе не нравится тот металл, что ты приготовил для меча? Он ведь лучше?

Лорн оторопел.

– Другого такого нет! И пророчицы твоей нет, кровь отдать…

– Делай, как знаешь. Кузнец здесь ты. Но кольчугу сестре переделай. А лорику – мне. Ей‑то в колеснице сидеть, за щитами. Топорами да копьями дотянуться трудно. Стрелу же эта кольчуга любую удержит.

– А ты?

– Я могу оказаться где угодно.

Немайн лукавила. Бой есть бой, но место в сражении сида себе уже отвела…

Она сидела, как положено – лицом к югу и окну, спиной к двери. Ступни старательно прикрыты подолом, руки сложены на коленях. Не узнать Нион в первое же мгновение оказалось невозможно. Зачем лицо, если есть дыхание?

– Я пришла, – как будто и не шастала невесть где почти полтора месяца. – Я нужна, и я пришла.

– А мне сказали: фэйри, – Немайн обошла блудную пророчицу кругом. Изменилась, и заметно. Особенно глазам. Длинные темные волосы аккуратно заплетены в косы. Древняя прическа воина. Тени под глазами, и складочки в углу рта прежде не было. Но и голос стал тверже. Взрослеет? Если Немайн от роду несколько недель, то и Нион, можно сказать, недавно вылупилась. До того жила, как в яйце, – ни тебе внешнего мира, ни общения.

– А мне сказали: война, – Нион хихикнула. – Ну, где ты, тихо не бывает. Знаешь, а хорошо, когда тебя кто‑то слушает. А не только слушается. Надоело уже! – сердито стукнула кулачками по коленям и тут же быстренько затараторила. – Нет‑нет, что ты, я люблю командовать. Особенно от тебя. Но грустно, когда все только смотрят в рот. Вот у тебя сестры есть и родители. Я думала‑думала: зачем? Теперь вижу. А у меня только ты. Та, что обещала меня слушать!

И, похоже, совершила немалый подвиг. Что ж, стоит продолжить в том же духе. Немайн коротко поклонилась:

– Здравствуй, Нион, подруга моя, «я» мое второе. Почему не здороваешься?

И услышала удивленное:

– Зачем здороваться с той, с кем не прощалась? Ты же всегда со мной. Я – это ты. Хотя… Я ведь и правда желаю тебе здоровья, счастья и всего того, что люди используют в качестве приветствий! Здравствуй, Неметона!

– Я тоже желаю тебе добра, Нион. Очень прошу – не уходи больше так внезапно. И вообще – чтобы я могла слушать, ты должна со мной говорить. Встреча и расставание – более чем достойные причины, не находишь? Кроме этого, невысказанные мысли и образы размыты, колеблемы и неопределенны. Чтобы придать мысли четкость и понятную форму, мы используем слова. А потому, чтобы точно знать, что я думаю по тому или иному поводу, лучший способ – не пить настойку, а просто спросить.

– Я поняла, – уныло сказала пророчица. – Я что‑то сделала не так. Что?

– Ты ушла, не попрощавшись и не поговорив со мной напоследок – и только. Все остальное… – Немайн хотела продолжить, сказав, что все остальное – личное дело Нион, девушки взрослой и самостоятельной, но не успела. Взрослая да серьезная девушка вдруг издала совершенно нечеловеческий вопль, от которого и в глазах потемнело.

– А остальное правильно! – Бедные сидовы уши чуть в трубочку не свернулись, пытаясь зажать сами себя, но все равно было почти больно. – Правильно! Правильно! Правильно!

Девушка, распрямившись как пружина, подпрыгнула. На секунду мелькнули босые ступни. Не грязные, не исцарапанные, значит, к стенам трактира явилась обутой, но разулась, прежде чем лезть в окно. Немайн отметила для себя, что нынешнего стража нужно непременно отчитать за утрату бдительности – и тут ей стало не до наблюдений. В очередном радостном пируэте Нион не удержала равновесия и рухнула точно на свою богиню. Немайн такого не ожидала – в результате по комнате покатился комок из рук, ног и голов, размахивающий плавниками широких рукавов и возмущенно‑радостно пищащий. Окончило свой путь странное существо, врезавшись в ларь.

– У‑уй! – Нион, стоя на четвереньках, попыталась разглядеть ушибленный локоть. Получилось настолько же удобно, как укусить. Потом посмотрела вниз. Внизу была богиня – разметавшая красные волосы по полу и странно обмякшая. На губах мерцала ласковая улыбка. Глаза словно пеленой подернулись.

– Что с тобой?

Неметона молчала. Молчала совсем – и устами, и в голове, только дышала глубоко и смотрела. В глазах был какой‑то смысл, но скорей животный, чем человеческий. Нион прижала кулачок ко рту, душа крик. Неужели у великой сиды снова будет это ужасное обновление? Из‑за Нион‑Луковки? Лучше не жить. Прыгнуть из окна вниз головой – в ад, где после смерти обретаются самоубийцы и куда богиня, конечно, не попадет… Но сначала сделать, что возможно. Например, перетащить Неметону на кровать. Наклониться. Ухватить под мышки. Тяжелая… Маленькие женщины столько не весят. Верно, божественная суть тянет. Или зверь внутри. Или…

Рука Неметоны обвилась вокруг шеи. А в голове, в месте богини, было пусто, только смутные тени чувств. Образы.

– Не молчи, – попросила Нион, – скажи что‑нибудь.

– Ты хорошая, Луковка. Ты красивая. Ты сильная.

В голове проявился образ: маленькая, куда меньше себя настоящей, сида на руках у Нион. И обнимает за шею вот так же…

– Не удержу, – выдохнула Луковка, – весишь ты много. Но дотащу… Сестер позвать? Мать? Врача?

– Никого… – Сида смотрела в потолок, изучала, как совершенно новое для себя явление. – Это тоже не болезнь. Это обнимки. Просто я в таких случаях обычно на сестре вишу. Правда, ноги не слабеют…

До Нион дошло. О манере сиды разводить родственные нежности с сестрами она была уже наслышана. Но на этот раз Немайн восприняла свою жрицу разом: как подругу – и как мужчину.

Нион выросла в Анноне, где на трех женщин приходился один мужчина. Там идея о том, что девочке может понравиться другая девочка, не казалась ни экзотической, ни запретной. Нион наклонилась к богине – для того, чтобы немедленно быть ухваченной обеими руками за голову, поцелованной в нос и крепко‑накрепко обнятой. Внезапно защипало глаза. Похабные мысли вымело из головы, словно спертый воздух в распахнутое окно.

– Я – хорошая девочка, – сообщила на ухо богиня, – и ты тоже. Мы можем вместе смеяться и плакать, болтать и воевать, дрыхнуть в одной постели и делать кучу других разных дел. Но есть занятие, которому мы будем предаваться по отдельности – и исключительно с мужчинами. Причем с законными мужьями… Согласна? Умница! Но до чего странно я устроена: мужчине, случись что, могу дать в лоб. А девчонку – только обнять да приголубить покрепче, чтоб дурь выбило…

Нион почувствовала, как напряжение – напряжение неправедности, да! – ее отпускает. А из глаз текут слезы, смешиваясь со слезами той, с кем она одно целое, навсегда и навеки – по сути, по правде, по душе, а не по плоти…

Они стояли и смотрели. Любопытство, задор, ожидание, даже вызов. Они смотрели – и кого они видели? Нион стало немного не по себе. У каждого из тех, кого она привела к богине, сложился свой образ Неметоны – не такой, как у нее, а смутный, искаженный, неверный. Он может быть даже не похож на настоящую! Признают ли… Успокаивало, что у самой богини, похоже, особых сомнений на этот счет не было. Шагала бодро, весело помахивала ивовой веточкой. Увидев аннонцев, дернула ушами, склонила голову набок. Левая рука спряталась за спину.

– Рада вас видеть, – объявила. – Я всегда рада людям, желающим со мной работать…

Замолчала. Поворочала ушами, повертела головой. Теперь знает всех. Внешне. Нион вдруг поняла – быть богиней не так уж и сладко. Слишком зависишь от людей. И каждый человечишка лучше тебя знает, что ты есть и что должна делать… Зато хорошо – крещеной сидой. Никто не возьмется говорить, что тебе следует делать, а уважение и опаска – те же. Немайн прошлась мимо своих адептов раз, другой. Молчала. Давала аннонцам к себе привыкнуть.

– Ну, – спросила, – и как вы находите Неметону? Не больно грозная? Каждый из вас представлял меня иначе. Хуже того – представлял не меня. Сразу скажу: я не та, кому вы молились, приносили жертвы, о ком слышали в преданиях. Я – это я. Христианка. Хранительница правды. Дочь Дэффида Вилис‑Кэдмана. Сида. Характер скверный. Не замужем.

Нион только глазами захлопала. Вот так, прямо в лоб? И ведь прошло, прошло! Иные даже заулыбались. Значит, в главном – приняли.

– Всем, кто желает мне помочь, я благодарна. Всех, кто имеет достаточно смелости, чтобы выступить против саксов, не будучи обязан к этому защитой родной земли – уважаю. Вы меня весьма порадовали. Сла‑а‑авно! Не перевелись герои в Британии.

Комплимент. А вот поклона – не заработали пока. Кроме первого, вежливого, при приветствии.

– К сожалению, времени у меня очень мало. Потому я хочу, чтобы каждый из вас коротко, очень коротко, назвал себя. Кто он, что умеет, чем желает заняться…

Немайн замолчала. За спиной громко дышала Луковка, изо рта явно поднимался невидимый еще людям парок. Вообще‑то, конечно, сделала она все совершенно правильно: ухитрилась не сломать себе шею. Да и вернулась с прибытком. На самом деле – совсем не удивительно. Это для нормального общества она младенец, а для жреческих интриг – вполне зрелая подколодная змея. С очень небольшим практическим опытом, но выученная уж на таких примерах… Самый свежий случился прямо перед тем, как Нион сбежала от своих. Перед ее вторым самостоятельным выступлением. Первым было свидание с Немайн с глазу на глаз.

Собственно ей как раз ничего не грозило. Как всегда. Ее дело было подтвердить подлинность богини. Подтвердила. Против этого результата ни болотный бард, ни возглавлявшая экспедицию друидесса ничего не имели. Поэтому у глупенькой пророчицы, не умеющей лгать и притворяться, были все шансы выжить. Погибнуть она могла только в одном случае – если бы, зайдя слишком далеко в болото, она осталась без обоих кураторов. И выбраться не смогла. То, что девочка из золотой клетки в состоянии найти обратный путь сама, тем и на ум бы не пришло. А ей и правда пришлось трудно. Очень трудно. Но до болота не уйти было. Послеживали. Для проформы, не так, как друг за другом, вернее, враг за врагом, а как за скотиной смотрят. В болоте, пока шли по гатям – тоже. Кому, потеряв соратника в рискованной экспедиции, охота и за утрату ценнейшего инструмента отвечать? А пророчица второго уровня посвящения и была для аннонских друидов прибором… Немайнометром. Хорошим. Практически незаменимым. Слегка капризным, но точно в меру. В ту самую, которая не вызывает сильного раздражения, а только определенное уважение к норовистому аппарату.

Немайн разговаривала с аннонцами, а у самой перед глазами, как наяву, стояла трясина. И Луковка, которая еще сама не поняла, что – все решила, и изнутри сосет душу уже не необходимость выбора, а сладкая тоска по мгновению, когда она, наконец, перестанет быть чем‑то и станет кем‑то. Начнет собственную игру. За себя и Неметону! Что для нее – одно и то же.

Первое действие требовало одного – чтобы ее никто не взялся преследовать. Сколько времени она проживет, когда раскроется маскировка? Ровно столько, сколько понадобится каждой из грызущихся за власть над болотным краем клик, чтобы подготовить удар. Уж больно часто ей приходилось видеть такое, что не всяким взрослым адептам показывали. Глупенькая. Забудет. Не поймет. Молчунья, смотрящая внутрь себя. Не скажет. Одержимая богиней… Главное забывали – одержимая богиней мудрости и военных хитростей! А такая не может быть растением. Зато может обвешаться венками и веточками. Особенно старательно, если от этого зависит ее жизнь – и голос богини.

За пока еще не своими врагами пророчица следила внимательно. Видела: бард‑проводник проиграл, еще не вступив в схватку. Старуха – выигрывала. О, если бы их было двое… Но пророчица стала граничным условием. Проводник не мог себе позволить ни убить обеих спутниц – уж больно суровая проверка ждала б его по возвращении, – ни совершить открытое злодеяние на глазах пророчицы. Вот подделать несчастный случай на тропе – это да, это пожалуйста. Пусть даже и весьма грубо – лишь бы сошло для единственной глупенькой зрительницы.

Те четыре часа, что они шли по гатям, Нион – тогда ее звали иначе – запоминала путь, сочиняя внутри себя песенку про каждый поворот, каждую кувшинку. То была уже вторая песня, первую она сложила при выходе, но проводник выбрал новый путь. За этот путь она насчитала пять попыток покушения барда на друидессу. И совсем не исключала, что заметила не все. Во‑первых, потому, что была слишком занята, запоминая путь. Во‑вторых, следить приходилось за обоими спутниками. В‑третьих, она очень устала! Привыкла‑то совсем к иной жизни… К вертикальным складкам круглой бревенчатой комнаты, отделенной от помещений для прислуги – и соглядатаев – тремя пологами, а от святилища Неметоны – всего одним. К ярким тряпичным коврикам и мягким тюфякам на гусином пуху. К дрянному – это она теперь знала, тогда оно казалось древним и могучим – оружию на стенах. И к тому, что не она ходит, а ходят к ней – а ей приходится сидеть на пятках, пока не затечет нижняя половина тела. А иногда и дольше. Когда заметно, что важные люди решают важные вопросы, не стоит какой‑то девчонке путать их планы мелкими капризами. Если уж осмеливались иной раз слова богини перевирать – какое уважение они могли иметь к глотке, из которой эти слова исходили?

А еще Нион привыкла к одежке из мягкого льна, к сухой! А еще к твердой земле, по которой можно ходить, а иногда, украдкой, и бегать. И к крыше, на которой можно лежать, рассматривая высокое небо. В те редкие дни, когда оно было высоким. Теперь Нион знала – небо над Анноном и верхним миром одно. А это означало, что Аннон никакой не потусторонний и прошлый мир. Просто медвежий угол, в который сбились лжецы, испугавшиеся нового Бога. И дураки, которых тем удалось обмануть!

Обманутыми дураками Нион сочла не только крестьян, но и друидов младших ступеней посвящения. И даже богов. Которым явно рассказывали что‑то иное. Ни шутливая Неметона, ни хмурый рыцарь Гвин, ни Талиесин, непоседливый бард, побывавший во всех местах и временах, достойных упоминания, никто из них не желал и не умел лгать. А сказка про то, что Аннон часть преисподней – ложь наглая. Настолько, что никто не осмеливался оспорить.

Впрочем, про христиан она знала тогда только то, что к ним отправляют девушек, уродившихся со знаками принадлежности к иному миру: островатыми ушами, белыми или светло‑русыми волосами, удлиненными кистями и стопами. И что выглядят они достаточно обычно…

К месту вечернего привала, небольшому островку среди бескрайних хлябей, вышли еще засветло – и это позволило Нион решиться. Идти по запутанному маршруту впотьмах она бы не рискнула. А ведь уйти удалось не сразу. Пришлось подождать, пока разведчики не разбегутся по естественным надобностям. Друидесса поволокла было ее с собой, но Нион, вытянув натруженные ноги, заявила, что ей не хочется и вообще она никуда не пойдет. Если нужно – несите. Та осталась очень недовольна – оставаться одной было рискованно. Но прибор не к месту закапризничал и из самоходного разом превратился в непортативный. Не помогло ни постучать, ни потрясти, ни поуговаривать. Оставалось признать – неприятности накопились, то‑то пророчица последнее время была шелковая, и даже на переходе по болоту не ныла. Пришлось бросить ее около неразожженного еще кострища, аккуратно обложенного редким во владениях Гвина ап Ллуда булыжником: островок служил местом отдыха не первый год. Что было возле этих камешков потом, Нион не знала. Догадывалась – ничего хорошего. Уж больно старательно подделала следы борьбы и собственной гибели. А потом осторожно, перепевая сложенную на пути туда песенку задом наперед, двинулась вспять по тропе.

Выбраться на сухую землю засветло не успела. Пришлось всю ночь простоять по пояс в трясине, лишь чуть‑чуть переступая ногами. Как тут не простудиться! Какая уж тут борьба за души? Хорошо, ноги к Неметоне принесли – как больное животное к хозяину. А там – сперва сама болела, потом за богиней в обновлении ухаживала. И только потом выбралась‑таки, чтобы доделать дело.

Немайн напрасно опасалась. Идея о проповеди в скрытную головку ее второго «я» никем заложена не была, и новокрещеная преспокойно оперировала старыми, языческими понятиями. А потому и в мыслях не имела спасать, обращать или еще как‑либо воздействовать на людей, не почитающих Неметону превыше того же Гвина и прочих богов. Власть над торфяниками ее тоже не привлекала. Пророчица хотела всего лишь вывести поклонников богини священных мест, текучих вод и военных каверз из ставшего вдруг чужим владения в дружественные земли бога христиан. Нельзя сказать, чтоб эта цель была лишена амбиций – Моисей желал точно того же. И отличие Нион от древнего патриарха состояло, пожалуй, только в масштабах: не 40 тысяч человек вывела, а два десятка, не сорок лет водила, а два дня. И совсем не по пустыне.

Месяц ушел на другое: на осторожность.

Первую неделю Луковка лежала в вереске у выхода с гатей. Ждала. Пропустила троих проводников. Двое – завзятые гвинопоклонники, третий шел не один, вел очередную «озерную» невеститься. Дело хорошее, и бард этот в святилище Неметоны хаживал, жертв не жалел. И если б он вел «озерную» в один конец… Но девка так уж беспокоилась, что стало ясно – на земли нового бога ее ведут в первый раз. Значит, и обратно должны вернуть. Лишние же глаза Нион были ни к чему.

А вот четвертый сгодился. Подношения он богине клал маленькие, да больше не те, что денег стоят, а такие, которые найти можно: четырехлистный клевер, редкой формы камни… Значит, не считал себя ни друидом, ни воином, ни даже крестьянином. Просто человек, не желающий ни мудрости, ни славы, ни доброго урожая. Только немного везения. Вот ему и привалила удача!

Вот он рассказывает о себе сиде. Спокойно, коротко. Так же невозмутимо он вел себя и тогда. Взялся рассказать верящим в Неметону, что им отныне следует обитать в ином месте. Кому – Луковка сказала. Предупредила, что нужно осторожно, с глазу на глаз. Тот слушал, кивал в ответ на ее несложные советы. И сделал все своим усмотрением и лучшим образом.

Скоро у Нион было несколько курьеров‑связников, шалаш в стороне от торных троп и немного еды. Много интересных новостей. Например, она теперь знала, чем закончилась история на болоте. И это знание поощряло осторожность. Ибо друидесса продемонстрировала запредельную силу, ухитрившись захватить своего противника живьем. Теперь весь Аннон знал, что бард за свои заслуги получил достойную награду: его отдали в обучение, с тем чтоб помочь достигнуть первой ступени посвящения, минуя вторую! То, что процесс подразумевает строжайшую изоляцию от общества, никого не удивило. Живым – хотя и молчащим – барда тем не менее видели. Значит, или сонное зелье, или какое‑то неведомое Нион колдовство.

Понемногу к знанию стала прибавляться власть, незаметная, но пронизающая торфяники из конца в конец. Власть над ползающими, подобно гадам, между людьми тайными шепотками. И пусть друиды сказали, что пророчицу не пустили обратно старые боги – слух уверял, что она жива и соединилась с богиней. Понимай как хочешь! Пусть огонь пожрал дом пророчицы и святилище богини‑изменницы – слух напоминал, что ручьи не заткнешь. И что Неметона теперь заодно с новым богом. А уж у того храмов немало!

Главное же, слухи говорили, что к богине в новый мир можно уйти. Не только рожденным для него «озерным». С ними‑то ясно, они – дань, которую осколок умершего мира должен платить молодому. Теперь же новый мир открылся любому, кто почитает богиню…

Аннон был землей Гвина. Неметону почитали больше из страха. И точно не любили. Кроме воинов и проказников. И вот теперь они изучали ту, которую так по‑разному представляли, в то время как она пыталась найти им применение.

Двадцать человек. Сида спиной чувствовала самодовольный взгляд, которым Луковка ощупывала своих людей. Как же она ими гордилась! Каждым и каждой. А уж как сияла, когда объявила во всеуслышание, что привела на службу Неметоне двадцать человек. Как купалась в уважении, произошедшем от того, что она не сбежала, а выполнила задание. Как впитывала скрип зубов Анны, когда сообщила, что привела из Аннона тринадцать ведьм! Правда, среди них только три слабенькие травницы. И десять учениц, не достигших и первой ступени посвящения. Зато все рвутся в битву и искренне полагают, что ведьма‑недоучка стоит трех саксов. Ну а кроме ведьм, Немайн довелось познакомиться с четырьмя болотными бардами‑лучниками и одной лучницей. Да двумя филидами‑запоминателями, немолодой бездетной парой. Вот такое пополнение.

Лучники – это было хорошо. Можно считать, тактическая разведка уже есть. Главный вопрос – хорошо ли ездят верхом? Плохо. Жаль. Но вообще – умеют. Травницы. Лучше бы хирурги. Но лекарь есть лекарь, всегда хорошо. Филиды согласились остаться в Кер‑Сиди. Война их не прельщала, зато идея заняться нотариальным делом пришлась по вкусу. Заодно они запишут все те сказания, что искони передавались только изустно. Пора заканчивать старый спор христиан с язычниками о том, что лучше – писаное слово или затверженное назубок. Лучше и то, и то!

Что же касается ведьмочек…

Немайн склонила голову набок.

– Огаму знаете?

Надежды на латынь или греческий не было.

В ответ – дружный согласный хор. Все грамотные. По меркам седьмого века – сокровище.

– Вот и отлично. Поможете моей сестре. Задание, каюсь, нудное, но нужное…

Пополнение отправилось на дромон. А Немайн хлопнула себя по лбу.

– Юпитер в созвездии весов, Солнце в седьмом доме… В общем, мы снова все вместе! Луковка, мне нужна твоя кровь.

– Хоть вся!

Вот ляпнула – правду, а богиня принялась немедленно объяснять и успокаивать:

– Не вся, а сколько обещали кузнецу, помнишь? С Анны тоже причитается. Лорн, конечно, и так занят. Но что поделаешь – война…

И кто придумал, что Неметона злая, а Немайн взбалмошная? Или это враги? А богиня, говорят, теперь жертвы берет только фруктами… Мясо же ест сама, совсем немного. И вообще – добрая. Не стала – всегда была! Нет, подводить ее нельзя. Не потому, что страшна в гневе. Просто опростоволоситься у нее на глазах стократ больней, чем отдать кровь по капле!

Потом – скальпель, тазик с кровью. Ожидание. Важно прошествовавший мимо друид‑вражина. Который, увидев зажимающих раненые руки ведьму, пророчицу и богиню, только крякнул понимающе. Утирающий пот Лорн. Который вышел из святая святых только через несколько часов. Присел рядом.

– Не вышло, – вот и все, что сказал о своем неуспехе, который, может быть, предвещает падение Камбрии.

– Ты так устал?

Лорн даже не кивнул. Какая разница, насколько он устал, если не удалась главная работа в жизни?

– Немудрено. Ладно. Один меч, даже очень хороший, судьбу страны не решит. – Неметона утешала кузнеца, еще раз подтверждая добронравие. – И все же… Покажи, что получилось.

Получалось‑то поначалу хорошо. Плавка прошла отменно. Наблюдатель сидел тихо, прекрасно понимая, что вопросы следует задавать после. И боязнь ошибки, и восторг от послушности огня не помешали. Напротив – топливо, словно само собой, подсыпалось точно в меру, идиоты‑подручные, в кои‑то веки, работали мехами без нарекания. Слиток вышел коричнево‑красный, будто предвкушающий купание в крови. Серебристый узор, напоминающий корни дерева. Оставалось знакомое. Придать ему форму. Две формы. Одна – похожая на спату, «примерно вот такой длины и более тонкий, можно с односторонним лезвием» – сида показала на себе, отмерив от пола немногим более двух с половиной локтей. И – кинжал.

С кинжалом трудностей не возникло. Но у меча при закалке клинок «повело». Раненая рука дрогнула, и лезвие вошло в смесь из масла и крови слишком быстро. Мгновение, но клинок оказался слегка изогнут. Лорн без сил смотрел на изуродованную надежду. Пусть клинок не скрутило штопором, а слегка выгнуло в плоскости лезвия, и то ближе к острию. Пусть даже на нем заклятия сиды – какой рыцарь или король возьмет в руки кривой меч? Перековывать – металл потеряет свойства. Да и новую кровь для закалки где взять?

– А почему не получилось? – спросила вдруг Немайн. – Это оттого, что вместо меча вышла шашка? Так она и колет, и рубит. Ну, не прямая. Но приноровиться можно.

– Да кто ее носить‑то будет?

– Я и буду. Ты же мне оружие делал? Ну, вот и отлично. Мне ведь все равно технику боя под себя подгонять…

Выхода у Немайн другого не было. Изначально вложенное Сущностями «искусство защиты» рассчитано на двухметроворостого детинушку. Но Лорн понял по‑своему, переглянулся с друидом. Тот был доволен – пусть ему не сделать клинок на крови богини, но уж земные‑то навыки он запомнил. А ведьмы с пророчицами пока и в Ирландии водятся. И ошибка оказалась вовсе не ошибкой. Сида под руку толкнула, не иначе. Именно для того, чтобы все поняли: меч ее. Та, кого христиане уже не смели обзывать Нимуэ, Девой Озера, на этот раз взялась за дело сама. Без королей, героев и прочего. А если учесть, что ей нельзя податься в королевы – возрожденная Британия обещала стать страной очень необычной. Впрочем, главное – чтоб жила. А вот для этого сама Неметона – лучший выбор!

А еще, впервые, меч получил женское имя. Именно потому, что это оказалась «шашка». «Руд» – от слегка искаженного «красный». Кинжал отдельного имени не удостоился, став «ап Руд». Стоило обдумать – не сохранить ли традицию.

Впрочем, помимо возвышенных, в голове. Лорна крутились и мысли попроще. О том, что сохранность секрета равно выгодна и ему, и друиду, а потому договориться несложно. Что с Немайн предстоит беседа потрудней – но не захочет же она вооружать новым оружием саксов? А значит, согласится допускать к секретам только людей проверенных. Создать гильдию, например. Гильдию литейщиков древесной стали.

Комната казалась очень готической и очень ненастоящей. Тусклый, переливчатый свет висел в прозрачном воздухе, не опираясь ни на пыль, ни на туман. В комнате стояли четверо. На каждого стоило посмотреть. Хотя бы потому, что собрать подобную команду вместе не всякая компьютерная игра осмелится. Плечистый гигант, несмотря на оливковый оттенок кожи, смотрелся сущим аристократом. Впрочем, позу ему диктовало тяжелое оружие на плече, а выражение лица объяснялось длинными клыками, торчащими из‑под нижней губы. На деле в нем не было ни величавой напыщенности, ни надменной самоуверенности, ни презрения к низкорожденным. Не было, но вот подразумевались как‑то. Несмотря на то что сам Воин даже улыбаться пытался – правда, неловко, но искренне.

Низкорослый человечек, которому в ролевой игре одна дорога – в работники плаща и кинжала, совсем не карлик, ибо сложен пропорционально, – в длинной и, очевидно, теплой одежде, в странной шапке, обмотанной вокруг головы – почти чалме. На поясе – те самые парные кинжалы. И многое – невидимое, но весомое – в складках просторного одеяния.

Были и две девушки: ослепительная блондинка в офисном брючном костюме старательно делала вид, будто происходящее ее не касается. И правда, смотрелась она на фоне изысканной рунной резьбы по камню немного чужеродно. Вот богатый восточный кафтан клыкастого воина в фэнтэзийном интерьере выглядел уместно, а костюм коротышки если и вызывал диссонанс, так разве излишней достоверностью. Другая девица, темно‑рыжая, в широком и длинном красно‑зеленом платье, равно уместном в любой эпохе после изобретения ткачества, разглядывала собственные руки. Как будто мозоли на узких ладонях были гораздо интереснее происходящего в комнате.

– Приветствую панство! В декабре в Праге холодно, – сообщил коротышка, зябко потерев ладонью о ладонь. – Интересно, во сколько любезные Сущности оценят жизнь Яна Гуса и отсутствие гуситских войн? Девчонки, что вы жметесь по углам? Слушай, чароплетка, не горюй! Мы, пожалуй, сумеем выжать и больше ста процентов. И вернемся в один мир вчетвером!

– Ты слишком много считаешь, – хмыкнул богатырь. – Поспешать нужно медленно и с удовольствием! Но выжать лишнюю сотню процентов мы с ассасином сможем. Ну, подзадержимся на годик‑другой – так мы устроились неплохо. А у тебя как дела, рыжуня? Процентов одолжить?

– Нет, – коротко буркнула та. – Должна сообщить пренеприятное известие, господа: вы остались вдвоем. Клирик выбыл.

– А тут кто стоит? Дай‑ка я тебя пощупаю…

– Жить надоело?

– Ну, хотя бы уши…

– Тем более. Уши – это только для родных и близких… И мне не до шуток. Еще раз повторяю: Клирик умер. От болезни, больше месяца назад. А я вот выжила. Для меня это и не болезнь вовсе… Похожа, понимаю. Но я не он! Не знаю, как так вышло. Заболел он – очнулась я. Кстати, меня зовут Немайн… Будем знакомы. Хотя и недолго: я намерена сообщить Сущностям, что возвращение в чужой мир и чужое тело меня не интересует и, следовательно, всякое участие в их эксперименте я прекращаю…

Коротышка, действительно отыгрывавший некогда в партии приключенцев Вора, разведчика и мастера ударов в спину отравленным клинком, недоверчиво хмыкнул.

– Рыжуня, так ты что, теперь совсем баба? – спросил Воин. – Полностью и окончательно? Слушай, а давай попробуем? Ты орка, я эльфийку? Интересно!

– Ты бы лучше за упокой товарища выпил! Чем так вот сразу пытаться переспать с его… – Немайн задумалась. Правда, а кто она Клирику?

– С его анимой, – вставил Вор и подмигнул.

– Кем‑кем?

– А вот со Жрицей нашей. Она ж не просто тело. Она личность. Ну, как тебе лучше объяснить… Внутри каждого из нас сидит женщина…

– Внутри меня никто не сидит. Тем более женщина! Разве какой микроб… Но у микробов баб нету. Это я точно говорю. Они почкуются.

– … или глист, – вставила Немайн. У которой чесался не только язык, но и руки. Набралась! Хорошая камбрийская девушка за предложение в стиле поручика Ржевского дает промеж глаз боевым топором! Может, именно поэтому тот же двор короля Артура и стал образцом куртуазии и почтительности к даме на многие века… Попробуй тут яви непочтительность, если дама и сама в состоянии за себя постоять, а оскорбленная родня не признает никаких поединков, кроме смертельных!

Правда, всегда оставалась возможность откупить оскорбление. Которой обычно и пользовались в неприятных случаях. Другое дело, что Воин даже не заметил подколки.

– Глисты обычно гермафродиты, – подхватил Вор, – так что…

– Не, глистов у меня нет пока, – заявил богатырь, – у меня внутри среда антиглистовая. Не всегда, но обычно! А иначе никак – у этих косоглазых, я думал, они китайцы, а они нет – жратва у них такая, что без градуса никак.

– Иными словами, ты пьешь… – подытожил Вор. – Вопрос – что? Поверь, пиво, мед и кумыс глисты перенесут гораздо легче, чем ты сам. Печени‑то у них нет.

– Так я самогон пью. И монголы тоже! Ну, эти совсем сволочь. Последний рис у крестьян отбирают и гонят. Ну, мы с ребятами их режем. Что успели перегнать – пьем. Что не успели – раздаем народу. Я ж и не понимаю, что эти желтые там белькочут, но как от радости плачут – видел, и не раз. И команда моя растет! Сам ихний хан на меня войска посылал… А толку! Их много – мы на реку. Обычно в гаолян, но и в рисовых полях, бывало, отлеживались. Казацким способом. Камышинку в рот – и на дно. И хрен какой татарин найдет! Ну, тут они за свое – грабить и пить. Ну и мы за свое. Глядишь, отряда монгольского и нет уже. Другой посылают, побольше. А толку? Конец один. Одна беда – многовато народу становится. А рожи все похожие и имена. Нет, они не китайцы. Стой, как же они себя‑то называют‑то… Минь‑я? Я еще все время «меня» слышал.

– Слушай, ну не было у монголов перегонки в тринадцатом веке.

– Не знаю. Но ведь есть! Хороший первач, градусов пятьдесят. Слушай, рыжуня, парень‑то, что внутри тебя был, он правда ушел? Совсем?

– Совсем. Я – не он.

– Значит, помянем. А ты расскажи, чего он натворить успел! Чтоб мои герои узкоглазые знали, за кого пьют, по ком гуляют поминки. Или не знаешь?

Немайн говорила долго. Стесняться не приходилось – речь‑то шла не о ней. Приукрашивала, как могла, но старалась не привирать особо.

Слушали. Даже Колдунья подошла поближе. Хотя губки и надула.

– Правда, конунга завалил? Девкой?! А я к Батыю прорубиться не смог… Оглоушили из камнемета, – вздыхал Воин.

– И что – зажал и скупил ниже себестоимости? Пусть только ткани! Все равно здорово. Интересно, почему Сущности ему такой низкий процент насчитали?

– Хвастаемся? Возмущаемся? – Сущность на этот раз появилась незаметно и неслышно, повисла серебристым облачком невдалеке от компании. – Кстати, про процент могу рассказать. У Клирика он менее всего потому, что отнесен на ожидаемый срок жизни. То есть у кого больше времени на подвиги, с того и спрос больше. Так что его шансы не хуже ваших.

– У него нет никаких шансов, – тихо сказала Немайн. – Потому что я – не он. Я – новая. Мне месяц от роду. Понимаете, я даже не могу ругать вас за то, что вы его убили. Потому что тогда бы не было меня… А потому я просто сообщаю, что не хочу никуда возвращаться. Я сида, и мое место в Камбрии.

– Надоел, – заявила Сущность. – Ну, если угодно, надоела! Все люди как люди, интригуют, воюют, пьют… А этот – эта – сутяжничает. Никуда Клирик не делся. Обновление мозга не могло затронуть личность. Никоим образом!

– Но затронуло, – Немайн свесила уши. – Оно ведь рассчитано на личность сиды, а не человека.

– А скорее, кто‑то хитрый просто спрятался за это обновление, как за предлог, – буркнула Сущность. – Причем неосознанно. Но очень рационально.

– Почему вы обвиняете меня в мошенничестве или сумасшествии? Неужели, когда я говорю, что я сида и женщина, я безумна? Проверить не можете?

– Что проверять? Память? Вся на месте! Схема мышления? Прежняя! Ты помнишь все, что помнил Клирик до болезни. Думаешь точно так же. Ну и кто ты после этого?

– Немайн. И я вовсе не думаю точно так же. Он таких вещей и думать‑то не смог бы…

И покраснела. То есть полиловела. Колдунья пакостно хихикнула. Вор оттопырил большой палец, потом нагнул к себе недоумевающего Воина и зашептал на ухо. Сущность тоже оживилась.

– А, ты про это? Да, мозг действительно избавился от некоторых комплексов. Приспособился, можно сказать. Тело заставляло быть женщиной. Сознание – противилось. И вот результат.

– Именно. Он умер. Родилась я. – Немайн выпрямилась, чуть не на носки встала, голову запрокинула назад. – Как Афина, из головы Зевса! Я этим очень горжусь. И мне очень горько, что человека, который мне ближе отца, больше нет. Я ведь с ним даже не говорила ни разу.

– Все можно поправить, – вкрадчиво предложила Сущность. – Я могу наложить твое сознание на аватару заново. Мы ведь его перед обновлением мозга записали. На всякий случай. Правда, при этом ты забудешь последний месяц жизни.

– Нет. Если вы это сделаете, я умру. – Немайн стояла на своем. – А он снова будет страдать. Да, он предпочел бы мучиться, чем умереть, но я тоже хочу жить!

Она покаянно развела руками.

– У меня не хватает духа пожертвовать собой. Но… может быть, вы могли бы дать ему его старое тело? И отправить в контрольный мир, как Колдунью? Он же проиграл, не так ли? Да и в любой мир! Хоть бы и ко мне…

– Чего захотела! – влезла Колдунья. – Тогда лучше ко мне. Контрольной‑то считается моя планета! И как проигравшему память об эксперименте ему стереть!

Воин загоготал. Вор погладил бородку. Воздел указательный палец.

– Вот она как выглядит, Вальхалла. Валькирии делят погибшего героя…

– Я не делю! – Немайн и руки перед собой выставила. – В любой мир, лишь бы жил. Только бы жил, понимаете! И память стирать – неправильно, неправильно! Это ведь тоже часть его жизни.

Сущность молчала. Видимо, думала.

– Это нарушает условия нашего уговора, – объявила, наконец. – Колдунья права…

Та надулась от торжества. Ненадолго.

– …она живет не в исходном мире. Просто ей достался мир попривычнее ваших. Из которого она не вернется. Ты же говоришь, что Клирик умер от болезни. Пусть так. Мы предупреждали – жизнь вокруг настоящая и смерть настоящая. Мы четыре Земли создали с нуля! Коллеге вон звезды двигать пришлось для достоверности. Про генетику, которой довелось заниматься мне, просто молчу. А система инстинктов? Как мы с ней мучились! От человека удалось взять не больше трети. Остальное – росомаха, дельфин, гриф… Представляете, как мы это вместе сгоняли?

– Не знаю как. Знаю – обеспечить бесперебойную работу мозга эльфийки на протяжении ее срока жизни вы не смогли. Да и в обновление Клирика загнали тоже вы – неверными данными о физиологии нового тела. Так извольте поступить с ним честно – верните хоть то, что отняли. Жизнь. И поселите на одной из этих четырех Земель. Или на настоящей.

– Вот именно, и моя подойдет лучше всех.

– Даже если он будет помнить? – спросил Вор.

– Даже, – отрезала Колдунья.

– Вы мне позвольте продолжить? – поинтересовалась Сущность. В ее голосе вдруг просквозил какой‑то механический присвист. – Так вот: на настоящую Землю можно вернуть только победителя. Ошибка с данными о физиологии возникла под его – хотя я по‑прежнему считаю, что под вашим, – нажимом. В нормальных условиях мы с коллегой не ошибаемся. Лучшей физиологии под заданные условия сделать было нельзя… Нежелание возвращаться – ваше личное дело. Мы не будем на этом настаивать. Мы можем даже предложить вам другую награду. Например, замотивировать ваше присутствие на планете.

Сида спрятала лицо в ладонях.

– А это вы и так должны были сделать. Помните? Тогда, при самой отправке в прошлое? «Вы можете быть последней в роду?» Учитывая, как дотошно вы подошли к инвентарю и классу, создав мне несуществующее византийское родство, могли бы и кости окаменелые разбросать, помет, орудия первобытного и не очень труда, кострища… Так что вот вам еще одна ошибка!

– Что я слышу! Оказывается, иной раз и некоторые из моих коллег прыгают не выше головы! – появления второй Сущности никто не заметил, зато, появившись, она себя повела почти как газ: места не стало, а давление выросло. – Изволь исправить. Кроме того, я, в отличие от некоторых, имею склонность решать созданные мною проблемы, а не уверять всех, что их, видите ли, не существует. А проблема тут одна: эта девушка в плохом настроении и не хочет дальше работать! Вот уйдет в монастырь – и что ты будешь делать, а? Не умеешь ты награды предлагать. Все‑то боишься отдать лишку! А тут щедрость уместна. Впрочем, вполне умеренная. Немайн! Хочешь, чтобы тебя считали сидой? Отлично. Да будет так. Хочешь, чтобы Клирик вернулся домой? Так доделай его работу!

– И все? – Немайн просияла. Воин и Вор переглянулись.

– И все. Наберешь сотню процентов, и мы оставим в покое тебя и твою Землю. Навсегда! А Клирика, в самой последней записи, вернем на исходную.

– Но… – встряла было первая Сущность.

– Какая тебе разница, кто наберет проценты? Кого тут только что несло: у нее память Клирика, мышление Клирика…

– Приемлемо, – подумав, согласилась первая Сущность. – Эксперимент прерывать не дело. Да, все‑таки есть в тебе некоторый научный артистизм. За что и терплю.

А Немайн аж подпрыгнула от радости. И в ладоши захлопала.

– Это – Клирик? – вопросила вторая Сущность с интонацией вскрывающего вены ритора.

– По всем графикам – да, – отрезала первая. – И вообще, мы отвлеклись. – Голос из желчно‑ядовитого стал сухим и безжизненным. Зато куда‑то исчез механический поскрип. – Итак, подвожу итоги последнего месяца. Воин: семнадцать целых и восемь десятых процента. Вор: шесть целых и три десятых. Кли… Немайн, в пользу Клирика: три процента ровно. Все. Старые знакомые могут побеседовать между собой.

– А я? – пискнула сида.

– А ты возвращайся‑ка к себе!

Перед глазами Немайн вспыхнула чернота, обратившаяся вдруг красной вышивкой на подушке и лукавыми лучиками лунного света, щекочущими в носу. Сида дважды неровно вдохнула и издала звонкий чих. Начиналось новое утро, заполненное хлопотами, которые отныне предстояло нести за себя и за того парня. Ухитрившегося стать ей пятым – после Сущности, великого сида Ллуда, императора Ираклия и Дэффида Вилис‑Кэдмана – отцом.

Спустя неделю после отбытия сиды из Кер‑Мирддина выступило ополчение – стук копыт тонул в скрипе телег, рессорных повозок под весь обоз сделать так и не успели. От принца Риса прибыл первый посыльный. Его слова разгладили лица воинов, а в Гулидиена словно стальной стержень засунули – стал гибок и тверд разом. Слова были такие: «Никаких несчетных легионов. У саксов шесть тысяч пехоты, из них не больше пяти сотен лучников. А еще у них была конница! И даже есть пока. Сколько точно – не знаем. Теперь – не больше сотни. Очень прячутся!» Гонец сперва, конечно, рассказал королю. А потом и перед всем войском провозгласил.

По рядам ополчения немедленно покатились шепотки, Да с оглядкой на священников. Огромное войско, одна мысль о котором лишала воли и надежды, с прибытием сиды превратилось в большое. Просто большее, чем у Диведа. Победа над которым потребует мужества и мудрости, труда и крови. Но не чуда. Теперь у камбрийцев появилась надежда. Мало‑помалу переходящая в уверенность. В конце концов, Гулидиен пока показывал себя только с хорошей стороны, значит, и воевать должен неплохо. И после явления сиды ни одной дурной вести. Зато хорошие не замедлили! Примчались гонцы из Брихейниога и Кередигиона. Первые сулили выставить полное ополчение, вторые, оправдываясь тем, что очень уж путь далек, обещали прислать часть дружины. В условиях союза между Диведом и Мерсией беспокойный сосед решил не рисковать и поставить на славу, удачу и правду против числа, ярости и измены. И часть дружины, около сотни опытных всадников – это было хорошо. Очень хорошо. Потому как ополчение собирать – долго, да идти… К тому времени, как подоспеет такая подмога, саксы уже возле Кер‑Мирддина будут. А Гулидиен не таков, чтобы отдать свои земли на разор. И если уж он готовился идти навстречу пятнадцатикратно превосходящему врагу, что говорить о почти равных силах?

Всякий скептик, который сказал бы, что саксов изначально и было именно столько, рисковал целостью лица. Других аргументов не находилось. Долго. Начали вспоминать старые сказки. Вот тут выяснилось, что местные, пусть и обританившиеся, ирландцы все‑таки понимают ситуацию немного иначе. Другие сказки в детстве слушали! Начались споры – веселые. Сразу, как только король объявил о вероятном числе врагов.

– Всего шесть тысяч! Она скукожила саксов! – на радостях заорал один из пращников‑ирландцев.

– Не скукожила, а уполовинила! – откликнулся кто‑то из горцев. – Скукожила, это если б сами саксы стали меньше… И вообще, слово какое‑то легковесное!

– Хорошее слово, веселое… Как и сама Немайн. Очень к шуткам ее подходит. Она ж любит это дело, скукоживать. Вы что, истории про мужа‑неряху не слышали?

– Ты рассказывай, не спрашивай. Все одно еще топать и топать.

– И то верно. Дело было так. – Ирландец приободрился. Раз уж даже свои на древнюю побасенку не закричали «Старо!», значит, история пришлась к месту. – Немайн тогда еще в Ирландии жила. Где точно, и не упомню. Не в Уладе, конечно. Скорее всего, близ Шенрона – место самое ее. Водное. Ну а какой народ там – сами знаете. Ленивый да хитрый. Может, и ленивый оттого. Ну да при лености и хитрость не спасает – живут бедно. То есть даже по ирландским меркам. По нашим – вовсе нищета! Вот и у той семейки, о которой речь пойдет, даже котла большого не было. А временами нужен. Земля там бедная, болотистая, так что даже родичам приходилось селиться довольно далеко друг от друга. Одно на всю округу сухое место и есть – и то сидовский холм. Вот жена и решила – чем к родне за трижды три мили топать, да котлище увесистый потом столько же на горбу тащить, не проще ли постучаться в холм?

Стучаться оказалось особо некуда – ни двери, ни норы. Ничего, лень да наглость – смесь адская. Принялась нахалка громко топать да звать‑кричать. Вот тут…

– Тут ее и скукожило? – разулыбались камбрийцы.

– А вот и нет. Открылся холм‑то! И выглянула оттуда сида, рыжая да ушастая… – ирландец и сам не заметил, как старый, с детства неизменный образ вдруг слился с виденной редко да мельком настоящей сидой, – да малая ростом. И спросила сурово так: «Чего буянишь? Чего пляшешь у меня на потолке?» А ленивица и говорит: «Котел вот одолжить хочу, Добрая Соседка. Большой. Чтобы наварить еды на праздники и чтобы на несколько дней хватило. Сама знаешь, Белтейн, он длинный». Сида ее пожалела – как же, бедняжечка, совсем‑совсем не у кого котлом одолжиться, только в холм стучать – и вынесла ей котел. Сама – ну видели – маленькая‑маленькая. А котлище – большущий‑пребольшущий! Тащит, пыхтит. «Вот, – говорит, – доброй соседке от Доброй Соседки. За то, что нас не забыла да не стала дразнить обидными кличками. Бери. Не насовсем, правда – после праздников вернешь. Я‑то одна живу, мне кормить некого…» И пригорюнилась этак. И в холм ушла. А довольная жена потащила котел домой и все радовалась, какой котел ей хороший достался – целиком медный, только ручки бронзовые. Весь в литых зверях, а зверей таких и нет теперь, допотопные, видать. И уж так была она довольна, что, как еду готовила, лениться забыла, а так‑то она была повариха изрядная! Так что отпраздновала та семейка Белтейн на славу. А на последний день вымыла жена котел да потащила его на холм – возвращать.

– Тут ее и скукожило? – торопили слушатели. А вот сказитель не торопился.

– Да нет. Все хорошо было. И даже кричать и прыгать особо не пришлось – появилась наша рыжая. «Слышу‑слышу», – сказала, забрала котел, похвалила, что надраен до блеска, да и была такова. Но день длинен, а год короток – вот и Лугнасад на носу. И снова надо бы просить у родни котел, да тащиться, да, наготовив, сразу и возвращать – родне‑то нужен не меньше, а одалживают котлы близ Шенрона вперед – чтоб хоть в начале праздника горячего поесть. Потому не отдать котел вовремя – большой проступок. А маленькая сида – одинокая, ей котел и после праздников хорош. Так что опять ленивица наша отправилась к сиде Немайн. На этот раз ей и вовсе кричать не довелось. Подходит к холму – а у подножия уж сида с котлом. «Здравствуй, – говорит, – соседушка, хорошо, что ты пришла. Вот котел». «А как ты узнала?» – спрашивает жена. «А по шагам тебя услышала, – говорит сида. – У меня же ни слуг, ни скота, только трава над головой да полоска ячменная. А еще барсук в кладовую лазить повадился, негодник. Его и выслушивала, а услышала тебя. И хорошо, не пришлось тебе наверх тащиться!»

Ну, ленивица только порадовалась, поблагодарила, поболтала даже немножко – да и домой. Настроение стало лучше прежнего – кругом‑то лето, птицы поют, прогулка недалекая, и даже на холм лезть оказалось не надо! И приготовила она все вкуснее вкусного, и радость была в доме. Потом, правда, котел пришлось назад тащить. А котел большой‑большой, тяжелый‑тяжелый. А холм крутой‑крутой, а ножки гудят‑гудят. Вот и бросила она котел у подножия холма. Решила, что сида сама свою посудину заберет.

– Тут ее и…?

– Нет, – ирландец хохотнул, – ничего с ней не стало. Ночь за ночью, день за днем, да наступил Самайн. Снова котел понадобился. А в эту ночь, сами знаете, все нормальные люди по домам сидят. И мы теперь знаем зачем. Вдруг кто из сидов озвереет? Вот. Но Немайн оказалась в себе и ленивицу нашу на половине дороги встретила. «Я, – говорит, – решила, что ты приболела. Раз уж котел на холм затащить не смогла. А праздник есть праздник. Ты как, выздоровела, соседушка?» А соседушка ни жива ни мертва. Сказать, что да, что нет – никак нельзя, сида ложь почует. И будет тогда ой‑ой. Даже – ОЙ! Но – вывернулась. Сказала, что сейчас здорова. И это было правдой! Она же и правда была вполне здорова, а про то, что с ней раньше было, просто промолчала. Тут сида ей отдала котел и была такова! Веселый Самайн получился. Но уж не столько вкуснятина радовала, сколько потешала глупенькая сида. Которая половину не слишком и близкой дороги от сида на себе тащила огромадный котел. Маленькая такая, да не слишком сильная.

Вернуть посудину, правда, пришлось как должно, и даже на холм затащить: сказалась здоровой – дюжь. А ленивице уже и это в тягость показалось. Так что решила она, что уж на следующий раз и пальцем не пошевелит! Следующий раз, долго ли, коротко ли, а подошел. На Имболк в том году даже снег лег. Вот как холодно было. Вот и решила ленивица сказаться больной. Мол, я к соседям в гости загляну, а к сиде на холм пусть кто из детишек сбегает. Ребятенка своего пришлось обмануть – сказали, что мамка к травнице ушла, лечиться.

Немайн лжу и не почуяла, в голос болящую пожалела, да сама котел и принесла. До дверей! Уж как та семейка веселилась да ухохатывалась – надо же, древняя сида у них на побегушках. Уже и придумали, как дальше быть, – мол, малышне достаточно прибежать, сказать: «Как в прошлый раз!» И ведь никакого вранья – ленивица опять к соседке уйдет! И пусть сида обратно посуду волочет! Только жене и этого мало показалось. Решила она и мужа обмануть. Да и убежала в гости, котел не вымыв. Дело‑то зимой было, вода ледяная, греть – дрова расходовать. А котел жирный, оттереть нелегко. Муж посмотрел‑посмотрел, да и решил: посуду мыть – работа женская. Не хочет жена – значит, придется делать сиде. И так уж себя настроил, чтоб помереть, а котел не мыть.

Тут и ушастенькая под окном нарисовалась. «Ну, где моя подружка?» – спрашивает. Муж, как уговорено, плечами жмет: «Как в прошлый раз!» – «А что котел весь в сале?» – «Так не мужское это дело – посуду мыть! А жена приболела… Выздоровеет – все перемоет. Хочешь – жди, не хочешь – мой сама». Удивилась сида. «А в походе как?» – «Ну, то в походе, а то дома». Вздохнула Немайн. Грязный‑то котел в холм волочь совсем неловко, да и одежду перепачкать недолго. Опять же подруга приболела. Надо бы и помочь. «Вода, – спрашивает, – в доме есть теплая?»

А мужу лениво дрова таскать было. Так что подогрел он не бочку, не бадью, и не ведро даже. А так – кувшинчик! Сида посмотрела да и махнула рукой. Мол, хватит. Руки на груди сложила и запела. Муж ленивый, конечно, в окно… Но ничего, успел, страшного с ним ничего не стало. Даже увидеть успел, как вся посуда в доме маленькой стала. Даже и не детской, а вовсе как для мышей! Сида все помыла – кувшинчика как раз и хватило, котел свой в кулачок зажала, да и была такова. Тут и жена от соседей вернулась. Глядь, а все ее хозяйство было обычное, стало кукольное. Забыла Немайн посуду обратно увеличить. Ну и ленивица про все забыла. Юбки подобрала да побежала к холму ругаться‑свариться. А там голо, пусто, ветер свищет… Покричала – никого. Стала прыгать‑топать. Сида и выглянула.

Ну, ленивица ругать подруженьку. Мол, сделай посуду такого же размера, как и все остальное! А та только стоит себе, слушает. Потом и говорит: «Как‑то ты выздоровела быстро, соседушка. Чем недужила то?» Так жена и попалась. Ведь что ни скажи – лжа выходит. Увидала сида, как над ней насмеялись, рассерчала. Ленивица – ни жива ни мертва. Немайн же говорит: «Ладно. Ступай себе домой. Будь по‑твоему, будет тебе посуда такого же размера, как и все остальное! И докучать мне отныне не смей! Шаг на холм ступишь – косточек не соберешь. Ясно?» И глазами сверкнула так, что ленивица под гору кубарем покатилась…

Бросилась бегом обратно домой. Рада‑радешенька, что жива осталась. Но на полпути поуспокоилась. И тем себя за страх утешала, что, пусть за котлом ей теперь снова далеко ходить, зато над сидой‑судомойкой вся Ирландия смеяться будет. Вот и к дому подошла, а дома‑то и нет. Пригорок – тот же, деревья – те же, колодец на месте, поля, мостик – все есть, а дома нет. Закричала. Забегала – да тут и споткнулась: стоит домишко, никуда не делся, только размером стал с пенек лесной. Сида не посуду увеличила, а скукожила и дом, и мужа с детьми. А сама ленивица осталась и без посуды, и без дома, и без припасов. Да в общем‑то и без мужа. Уж как она до следующей ярмарки перебивалась – никто не знает. А только на ярмарках Коннахта да Мунстера на домик с карликами лет тридцать смотреть можно было. И им, и жене их и матери на прокорм хватало, да и трудиться особо не приходилось. Вот только смеялся народ совсем не над сидой…

Тут хмыкнул один из камбрийцев. Громко и насмешливо.

– Сказка хороша, да не к месту рассказана. Если б Немайн уменьшила самих саксов, а не их число, – вышло б по‑твоему, что скукожила. А так – не получается. И вообще, у вас, в Ирландии, она была помоложе, понасмешливей, да, поди, и не такой искусной. А что она на самом деле утворила, это вы из моей байки поймете. История‑то свежая, хоть я и не застал тех, кто все видел своими глазами, но деду своему доверять привык. Да и на кладбище ходил. На новое, христианское. Камни смотрел, проверял. Все верно.

– Что‑то невеселый у тебя рассказ выходит, – упрекнули его, – начал и то с могилок.

– А Неметона и была невеселая, – отвечал тот, – сейчас вот вроде приободрилась. И то хорошо. Не везет ей, видите ли. Уже и в ирландской‑то басенке, заметьте, одна живет, да к первой встречной дуре благоволит – просто ради того, чтоб раз в полгода было с кем словом перекинуться. Ну, на западе привыкли все, что она веселушка да проказница. Так и понимали: кашляет – смеется, плачет – притворяется. Того не понимали, что покровительнице рек жить в холме, да к воде не выбираться – пытка. А прочие сиды ее договор с людьми исполнять принуждали. Опять же внучатая племянница жениха отбила. Ну, она в Британию с матерью и подалась. А толку? Мать пристроилась в королевы, детей начала рожать от местного короля. А Немайн – сиди, ройся в книгах, как моль! Опять ушла, присмотрела себе местечко – как раз на Туи, нравится ей у нас – воду привела к порядку. Болота тогда совсем ушли, зато луга да поля родили, как в сказке. Тут ей Мерлин повстречался. Неметона его полюбила, а тот любил только ее секреты. Настолько, что и бабой сделать забыл. Ну, какая такое перенесет? Чем закончилось – это уже все слышали. И старинное, и свеженькое, из первых уст. А сида совсем пригорюнилась. Реку илом стало заносить, болота наступили…

Потому как сида дело не делает, сидит в камышах, как цапля, в воду смотрится. Все пытается понять: чего в ней не хватает? Там себе парня и насмотрела – не ангела, не колдуна с демонской кровью – обычного охотника, что бил уток из лука. Вылезла, заговорила… Тот – ни жив ни мертв: узнал, конечно. Простая фэйри по болоту, аки посуху, ходить не сможет. А потому – мямлит, мычит что‑то…

– И не влюбился? Это ж сида!

– А ты влюбился? Ты ж ее видал. И как? То‑то. Опять же Медб не свела с ума своих подданных, да и Бригита среди людей прижилась. Похоже, как раз великие сиды и не умеют в себя влюблять. Иначе и тому же Манавидану не приходилось бы притворяться чужим мужем. Так что посидели они на кочке, как брат с сестрой, ну да она и этому рада была, просила еще приплывать. Тот обещал, лишь бы вырваться. А слово нужно держать. Правда, охота у него пошла – загляденье. Еще бы: вода по слову Неметоны уток за лапки хватала да со всей округи и стаскивала. Стрелять, правда, приходилось – уж больно сиде нравилось, как ее парень уток бьет влет. Наоборот, запускала их сложненько, чтоб мастерство показал. Но мазал он редко. А дичь у него была всегда.

Стал парень завидным женихом – с такой добычей, да и собой недурен. И девушки старались ему глянуться. Одна таки глянулась. А сиду, что ждала в заводях, он тогда уже как товарища по охоте понимал. И только, значит, собрался будущим своим счастьем похвалиться, как этот дружок и говорит: «А мы с тобой уже почти год знаемся. Нехорошо как‑то, да и скучно! Давай‑ка, женись на мне!»

А у охотника любовь! Сказать – боязно. И даже не оттого, что Немайн великая сида. Просто не посмел отказать в глаза. А тот, кто его за это осудит, верно, не имеет понятия ни о любви, ни о дружбе, ни о совести. Другое дело, что побоялся родителям да старшим клана рассказать, но и тут парня понять можно: как услышали бы, что есть возможность с великой сидой породниться, вряд ли устояли б. Оно и правильно – только вы попробуйте поперек страсти стать! Но был один человек, кому он правду рассказал. Ну да, той девице, что завладела сердцем. Не сказал только, что виды на него имеет великая сида. Пугать не хотел. Та ж его цап за руку – и к родителям. Сперва к своим, а там, всей родней – и к его. Мол, решайте, кто вам милей, соседи старые иль нечисть болотная. Ну и поросенка с собой прихватили, по поводу.

Ну, тех «нечисть болотная» как раз заинтересовала, и весьма. Невесту‑соседку они знали хорошо и где‑то даже любили. Но известная вещь и цену имеет привычную. Тут же назревало непонятное да интересное. Озерные, например, вполне неплохи, девки как девки, мужей любят, приданое – на загляденье. Колотушек, правда, не выносят. Но и это не беда – жених‑то телок телком. Знай, мычит под нос – на вопросы в лоб‑то. Растерялся, да. Тут отец его и приговорил: «Иди завтра на речку да веди сюда зазнобу камышовую. Посмотрим на нее. На что похожа, чего умеет, какое приданое. Тогда и решим».

Делать нечего – пришлось идти. Сида как услышала, обрадовалась, засобиралась: пояс поправила да тростинку изо рта сплюнула. Воительница! Такая и пришла: подол до бедер мокрый, на боку нож, в руках острога да три рыбы – потому как она рыбачила как раз, а что ей рыбалка – вода сама рыбин подтаскивает, всех дел – заколоть, чтоб не бились. Рыбы же были – сомы вековые, каждый длиной в Неметонин рост. Но она их за хвосты, да через плечо – и потащила. Так и явилась. «Вот, – говорит, – мой подарочек!»

Стали ее спрашивать‑расспрашивать: чего в семью принести может. Выяснилось – все у чудушка камышового для жизни семейной припасено по обычаю. И котел есть большой, и жаровня для круглого очага, и вся посуда. Причем бронзовое все, или медное, или хоть глиняное. А у соседки, пусть с приданым тоже порядок, да тарелки деревянные, а вилки двузубой для трапезы героев и вовсе нет! Вышло, что нечисть речная побогаче будет.

Стала невеста соседская считать скатерти с простынями да платья с рубашками. А невеста камышовая нож показала из доброго железа да острогу. Да повинилась, что булаву, пращу и копье с собой не взяла. Опять вышло по ее: скатертями, случись что, сыт не будешь. Рыбалка же, охота и война – хотя и неверный, но хлеб.

Неметона уж поняла, что двух невест заставили за жениха биться. Противно ей стало. «Почему, – спрашивает, – самого жениха не спросили?» – «Спросили, – отвечают родители. – Еще как! И учли. Так что хочешь замуж по родительскому благословению – старайся, не хочешь – топай в осоку, никто не держит. А сроку спору вашему – от Белтейна до Самайна».

И стали невесты спорить. А родители и рады – всю работу на девиц перевалили. Но если соседская могла скот пасти да лошадей обиходить, то камышовая встала за борону. И так поле подняла, что все диву давались. Соседская взялась шить да вышивать – камышовая принялась лепить горшки. И вышло лучше городских! Соседская жать – камышовая косить! Соседская стирать – камышовая притирать жернова. Соседская прясть – камышовая ткать. И все, что делает соседская – хорошо, а все, что камышовая – лучше не бывает. Даже матушка соседской повздыхай да скажи: мол, будь камышовая парнем – цены бы не было. Зато и приметила кой‑чего. И дочери нашептала.

И вот на Самайн, как уже принялись за обильную трапезу и полуневест к делу приставили – соседскую перемены носить, камышовую – пиво разливать, соседская невеста и скажи: мол, работа дело доброе, но не будет хорошей женой та, что веселья не знает. Что не поет – ни за трудом, ни в праздник! И песенку запела. И все взялись подпевать, и парень, что ее любил, тоже. «Ну, я повеселить людей тоже могу», – отвечала Неметона и стала истории рассказывать, да такие, что все со смеху покатывались, а парень, которого она любила, сполз под стол.

Тут соседская и скажи: «А я могу песню с шуткой совместить». И снова взялась петь. Вот только обычно на Самайн такое не поют. Песенку‑то монашек какой‑то сочинил, чтоб народ от старых богов вернее отвадить. И все‑то они там были глупы да потешны. И глупые люди слушали и чуть не лопались от хохота, и не замечали, что маленькая камышовая дрожит вся, что кулачки сжала, что губу клычком разорвала. Вот уж и про нее хулу поют – а жених знай смеется. И пивом смех запивает.

Повернулась Неметона к дверям. Решила уйти тихонько. Тут бы соседской и замолчать – да победу свою та почуяла, решила погромче спеть, камышовой на дорожку. Как раз куплет про Дон попался. Вот тут‑то и развернулась камышовая – подбородок в крови – губу прокусила, рука на ноже. Запела.

А потом вышла. Навсегда.

– А где уполовинивание‑то? – удивился кто‑то из ирландцев. – Про песни мы и сами знаем!

– Потом было уполовинивание, – пояснил рассказчик, – позже. Соседская‑то невеста как стояла, так и померла. А парень, из‑за которого весь сыр‑бор случился, через неделю повесился. Похоронили их рядышком – только ее внутри церковной ограды, а его сразу на другой стороне. Многие хотели жилище Неметоны отыскать, поквитаться за жизнь родни да за испуг, но дальше разговоров дело не пошло. Потому как вдруг забыли, чьего рода и клана были охотник и соседская невеста. Причем от нее хоть камень остался с именем, да кой‑кто помнил, как ее на улице видел или у колодца. Ну и история эта. А от охотника – ничего. Даже холмик могильный исчез, как не было. Не рождался, мол, такой… И все. Вот я и думаю – может, иные из саксов тоже просто не родились?

…Тут и припомнились объяснения кэдмановской ведьмы про подземный ход: и стало так, что ход был всегда. Захотела сида сейчас – его римляне прорыли. Двести лет назад. Теперь выходило – то ли к Хвикке приплыло поменьше ладей, то ли детей в прошлые годы уродилось поменьше, то ли думнонийцы побольше уэссексцев положили. Оттого, что на минувшей неделе Неметона сказала: да станет саксов меньше! И еще пела у себя в холме. Бывшем Гвиновом. Колдовское место! Все знают – сила сидов, она связана со временем. Но раз Церковь ничего дурного в этой силе не нашла – оставалось радоваться, что Немайн есть на свете!

Так что настроение с каждым днем росло. А если у кого и портилось, такому живо напоминали: Неметона собирается принять участие в битве. Сама. Несмотря на то что уже сделала для победы вполне достаточно. Не ее это дело – мечом махать. Но хитрая она. И потому даже как простой советник при короле – полезна. Опять же, если дело обернется вовсе плохо, может и песенку спеть!

Дошло до того, что к королю начали заглядывать доброжелатели – как из родни, так и из ближней дружины. С намеками. От которых король хмурился. Но терпел. Потому как напрямую ляпнуть:

– Да бросай ты сохнуть по своей гордячке, женись на сиде! – осмелился только Рис. Любимый из братьев. Как раз прискакавший согласовать сдерживание. Саксы подходили к развилке трех римских дорог, каждая из которых вела к Кер‑Мирддину. Пора было решить – на какой встречать. А для того – показать, что на ней главные силы. Саксы не могли не ухватиться за предложенную битву – в тылу у них приходил в себя Гвент. Так что была нужна демонстрация. Торжественное выступление к границам королевства по той дороге, на которой окажется облюбованная для боя позиция.

Обсудили. Выбрали самую южную, прибрежную. За стоящий на самой границе римский земляной форт. Всегда приятно зацепиться за укрепление. А потом Рис ляпнул про женитьбу и немедленно был ухвачен за грудки. Увидал вместо родного лица зверообразную маску. Но Гулидиен посмотрел брату в глаза – и бешенство потухло. Сердиться на брата король просто не умел. Особенно когда он смотрит так вот честно: мол, за тебя умру, а говорю, что думаю. Как достойно рыцаря.

– Вот я б тебя стал уговаривать с женой развестись, – буркнул король, плюхаясь в складное кресло: без спинки, только две крестовины, между кусок полотна. Удобная в походе вещь. – Мол, фермерская дочка… Ты бы что сказал?

– Что это невозможно, – спокойно парировал Рис. – Мы венчаны, значит, мы теперь один человек. До смерти и в смерти, и в жизни вечной.

– А если бы я тебе предложил с ней расстаться до свадьбы?

– Так предлагал! Но я с тобой не согласился.

– Вот и я с тобой не соглашусь. Тем более что та же Немайн нам уже напророчила счастье. Если с войны вернемся.

– Это как?

– А вот так. Сказала – если Кейндрих бросится отбивать меня у нее, значит, любит. Сам знаешь, отбить возлюбленного у сиды обычная женщина не может. Епископы не всегда справляются! И уж коли бросится творить невозможное… Кстати, сэр Кэррадок‑то прав!

– Ты о чем?

– Да все о том же, братец. Об ушастой нашей. Когда это хворое дитятко мне на шею повесилось, я чуть не рухнул. Весит она, будто ростом с меня. Истинным ростом. Просто ей нравится быть такой, как сейчас. Или удобно. Вон, один рыцарь влюбился – хлопот выше кончиков ушей. А если б вся дружина? Кстати, все удивляются, что твоя в поход не увязалась. Несмотря на все хлопоты дома.

– Она очень кстати забеременела, – сообщил Рис; король немедленно заговорщически подмигнул, – так что придется ей остаться. И не дома, а в Кер‑Мирддине. Я, право, думал и про Кер‑Сиди, но сида своего маленького в столицу привезла. Значит, там крепость еще слабая. Опять же, к южному тракту ближе. А значит, случись что, враги туда раньше доберутся.

– Но броню напялить заставила!

– Само собой. Я ее, впрочем, во вьюк перекинул. Не сразу, а как из моих владений выехали. Не то, сам понимаешь, найдутся звонари. Но не мог же я в самом деле идти в бой в защитном вооружении! Во‑первых, дурной пример. Во‑вторых, лошадь устает. В‑третьих, устаю я!

И замолчал, ожидая, что брат рассмеется. Тот молчал. Подпер подбородок тыльной стороной кисти и смотрел сурово. Так, что Рису, легко выдержавшему недавнюю ярость, стало немного не по себе. И даже понятно, почему главным над дружной компанией своих детей Ноуи Старый оставил именно Гулидиена. Не только потому, что старший. Ох, не только…

– Гваллен взрослее тебя, – сказал, наконец, король. – Право, жаль, что она забеременела. Опять дергал лук в первых рядах?

– А что?

– Мейриг Гвентский уже додергался. Хочешь изумительных подвигов доблести? Изволь, сойдемся с Хвикке – геройствуй. Хоть во главе дружины, хоть так. Если убьют, мне как брату будет горько. Но как король я потеряю всего одного воина. Если же тебя прибьют сейчас, я, может, и успею выйти к месту, которое мы наметили для боя. Но Немайн опоздает. И Кейндрих!

– Откуда Кейндрих?

– Все оттуда же. Из Брихейниога. Во главе армии. У ее отца, видишь ли, разыгралась подагра, и я даже догадываюсь, как эту подагру зовут. И уж она постарается, чтобы ее вклад в сражение оказался не меньше, чем у Неметоны. Сида стоит войска, да, – но вот как раз у Кейндрих‑то войско и есть. А у ушастой нету. Или, точнее, очень маленькое…

Рис откинул полог шатра, ушел – туда, в ничейные земли Глиусинга. Мелкие владетели, бывшие вассалы Мейрига, прятались по укреплениям. После Артуиса им стыдиться было уже нечего. И летели гонцы к армии Хвикке – «пропускаем, пропускаем, пропускаем!». А немногие, у кого в мозгу не укладывалось подобное поведение, присоединялись к всадникам Риса. Получалось, что они с саксами воюют, а родину в опасность нарушения договора не ввергают. Так что принц с удивлением обнаружил, что, несмотря на потери, его отряд день ото дня все растет – и с каждым днем все быстрее!

В боевой поход сида собиралась впервые. Тут даже память Клирика о контактах с наемниками мало чем могла помочь. Хотя бы потому, что нанимать было некого: море бурно, а собственные граждане и так подняли ополчение и тащат упирающуюся сиду воевать. Солидарность с остальным Диведом… Но и здесь можно было сделать многое. Например, отобрать ядро будущей кадровой армии.

Сида и без того была недовольна. Толпа вооруженных людей, которую выставили кланы – маленькая толпа, – оказалась почти неуправляемой. Ее можно было построить – убив больше часа. Она могла стоять. Еще отряд можно было бросить в атаку. Один раз, развалив строй. С маневром было получше – ополченцы умели соскочить с коней, напасть, отступить, подняться в седла и снова ударить в другом месте. Но это и все. Зато сида нашла инструкторов. А именно – абордажную команду с дромона. Эти грозные бойцы начинали скучать – а до чего скука может довести солдата, капитан знал не понаслышке. Так что он обрадовался предложению не только из очередной прибыли. Тем более участвовать в сражении им не доведется – поход планировался конным, а не морским. Но сколотить пеший строй абордажники умели. И что могли сделать за неделю – сделали.

За эту же неделю Эгиль успел соорудить небольшой камнемет без противовеса. У моряков‑африканцев машина – да еще и в разобранном виде – интереса особого не вызвала. Зато вызывала горячее сочувствие сида, которая разрывалась между желанием прихватить – на всякий случай – еще немного стрел и необходимостью выделить две повозки под устройство, которое, скорее всего, окажется совершенно неэффективным.

Эмилий с тоской вспоминал далекую Африку. И еще более далекие времена, когда он только начинал свою многотрудную службу. Тогда тоже казалось, что для империи все кончено: столица схвачена с двух сторон грозными врагами, житницы пусты, по полям вместо крестьян шляются варварские банды. Тогда ему пришлось со своей полусотней – которую готовили к другому – изображать армию прикрытия границы. Ибо берберы, хоть и старые соседи, но дай слабину – и ворвутся на поля. Одна радость – прорвись пустыня сквозь заслон, был бы грабеж, а не резня. Будут пленные, за которых потребуют немалый выкуп, но не иссеченные мечами деревни. Потому как в набег пойдут те, кто привык ценить соседей как источник зерна и фиников. Но так же, как кочевники привыкли к плодам оседлой цивилизации – и им было, кстати, все равно, Карфаген с ними соседствует или Рим, – точно так же и оседлые жители Африки не представляли себе жизни без плодов огромных стад, покрывающих склоны Атласских гор.

Тогда Эмилий справился – и ему сделали лестное и выгодное предложение. Которое и привело его в итоге к туманным холмам Камбрии и к необходимости наладить службу снабжения маленькой армии с нуля. Иногда даже думалось – а может, лучше б он попал в плен? Выкупили бы. Конечно, на прежнем счету опростоволосившийся офицер не остался бы. Но задание‑то было не из легких! Так что свою тагму бы получил. А не вот это!

Почти две сотни молодцов с легким оружием. И десяток грамотных девчонок, ни бельмеса не понимающих ни по‑латински, ни по‑гречески. Да и грамота у них – хуже персидской или армянской! Те хоть буквами пишут. Пусть и чужими. Эти же только черточки рисуют. Длинные и короткие. Получается – как береста, только штрихов побольше. И как это вообще можно читать?

Собственно, для того с ним августа свою «сестру» и отправила. Вести канцелярию. Но тут Эмилий вспомнил, что он теперь купец. А чтобы нормальный купец ведение книг полностью перевалил на партнера? И вел дела, не читая? Пришлось изучать новое письмо. В придачу – ирландский язык и то, что августа полагала правильной системой учета движущихся грузов.

Все это приходилось проделывать в пути. Нужно было заглянуть к поставщикам, с которыми договорился Дэффид ап Ллиувеллин. Ко всем по очереди. Разумеется, не лично к тем людям, что ушли в поход или остались в городе. А к младшим да старшим партнерам, к родне. Чаще всего – к женам или сестрам.

Сидова команда сразу окружала жертву кружком и начинала щебетать. Понимающему – изредка – отдельные слова римлянину оставалось только щеки важно надувать. Спустя некоторое время Эйлет докладывала результаты. И оставляла на месте одну из своих чародеек. А заодно и пару мужчин.

После чего – снова в седла! Старому кавалеристу Эмилию оно и ничего. Привык в молодости есть и спать в седле – и не забыл, как это делается. Потому и держался бодро, и беседы на тему, что и как надо бы взять со следующих хозяев, не забывал проводить. Напоминал, как строить блокгауз. Как и что складировать. Эйлет, за пяток бессонных ночей постаревшая лет на десять, закутанная в военный плащ, в штанах, короткой тунике да стеганой куртке и на девицу‑то не больно уж походила. Так, молоденький офицер. Только недавно назначенный и искренне полагавший, что воинские части снабжаются сами собой, а питаются манной небесной да росичкой божией. А теперь вдруг осознавший, какой труд – переместить три с половиной сотни конных от квартир до поля боя. Да еще и без помощи флота! И без обоза!

Эмилий знал – в историю этот переход войдет. Про интендантов наверняка будут спорить, сколько они украли, а не сколько у них прибавилось седых волос. Вот у него, например, когда базилисса на ясном глазу ляпнула, что запряженные волами телеги – это позавчерашний день, а хорошие двуконные возки – минувший час. И что ныне правят дорогами рессорные колесницы о трех осях. Правда, мало их пока. Только под небольшой запас стрел. Значит, все остальное придется добывать как‑то иначе.

И ведь никто за язык не тянул. Сам предложил магазинную систему снабжения. Сам согласился, что дорога, по которой пойдет войско, и так будет немножечко забита. Уж найдется, кем и чем! Сам нашел решение ушастой гениальным. Как же, базилисса‑армянка! Так что толку скулить? Исполняй!

Решение казалось хорошим. И довольно свежим. Войска выйдут засветло, пойдут шагом вдоль восточного, пологого берега Туи, за ними рессорные повозки с неприкосновенным запасом на случай чего. Десять миль без дороги, по пляжам и отмелям. Потом повернут на римскую дорогу. Вот тут их и будет ждать первый магазин. У моста. Еда, шатры, короткий ночной отдых. Потом – снова переход. На римской дороге перейдут на рысь. Эмилий поморщился, аллюр не самый приятный. А без стремян и вовсе невыносимый. По счастью, в Глентуи всякий перенял римскую манеру. Иногда в голову приходили мысли о том, что местные жители и правда одичавшие римляне. Утратившие часть цивилизации, но сохранившие старую доблесть. Впрочем, всего четыре часа пытки, и их ждет магазин на другой реке. Следующий переход – и снова до моста. Тут ночевка. И наконец, следующий магазин, обед, еще бросок – и встреча с основными силами. Где уже должен ждать очередной магазин с шатрами и горячей пищей! Хорошо!

Поди ж ты это «хорошо» организуй. Эмилий вздохнул. Слава достанется не ему. Но… Он хмыкнул. Слава славой, а добрые солиды не уйдут. Он‑то, по легенде, бывший чиновник и нынешний купец. А за услуги сида расплатилась щедро. И еще добавит. По выполнении. Чего еще надо? Хм. Ну, например, удобную местность. Хотя бы тот же Атлас. Горы, да, и так же вздымаются отвесные стены по краям дороги. Зато хотя бы сухо, и копыта лошадей не скользят по влажному сланцу. А стоит дороге выбраться наверх, то внизу, под насыпью, зеленеет трясина, или чернеют воды крохотного озерца. На вид – совершенно мертвого.

Правда, камбрийцы, если привал застает вблизи озера, ухитряются натаскать оттуда много мелкой рыбешки. Если же рядом ручей, добычей становится пятнистая рыба с красным мясом. Тоже мелкая, но изумительно вкусная. Что вареной, что запеченной на костре.

Еще хочется, чтобы у его девочек не стирались бедра и задницы о добрые военные седла. Потому как они не то что в мужской посадке со стременами – вообще в жизни верхом не ездили. Сгрузить бы в рессорный фургон, да и дело с концом. Но в лесах да на торфяных болотах фургон с собой не потаскаешь. А на лодках – крюк в полусотню миль на каждый переход получается. Так что выхода не было. Оставалось утешать.

– Вы же хотели на войну? – спрашивал Эмилий. – Так вот это настоящая война и есть. Хорошая, потому как на этом острове, кажется, лет полтораста никто так не брался за снабжение, как ваша Немайн… И потому, что из‑за этого у вас есть все шансы вернуться живыми. И целыми. А сверкание брони, лязг мечей, вьющиеся значки – это не война, это парад. Впрочем, тоже дело нужное. Победим – покрасуемся.

– Насчет целыми, это я не уверена, – откликнулась одна, побойчее. Прочие уже только носами хлюпали. – Кажется, я забеременела…

– От кого? – Римлянин скользнул взглядом по подчиненным. Вот они, особенности национального военного дела: потери брюхатыми.

– От того скота, что подо мной! Кажется, уже ничего целого ниже пупка не осталось…

Эмилий незаметно выдохнул. У этой еще есть силы шутить? Да из чего тут девок делают?!

– Ну, тут я тебя утешу. Скот под тобой холощеный. Кто ж посадит непривычную девицу да на жеребца? Так что целая ли, нет ли, но кентавра рожать не будешь.

– Спасибо и на том… – Молоденькая язва поклонилась легонько. Откуда святая и вечная ухитрилась вытащить ему на хребет умненьких язычниц, разведчик не знал. Зато выяснил, что способов хотя бы на время прекратить стенания и вернуть болотным нимфам бодрый вид всего два. Во‑первых, объявить, что почти добрались и скоро можно будет отдохнуть. Увы, до следующего селения оставалось не менее пяти миль. Что ж. Оставался последний вариант: помянуть имя августы.

– Ничего, ничего, – улыбнулся Эмилий. – Мне еще в бытность опционом пришлось выучить простую мудрость: стереть задницу ради императора ничуть не менее почетно, чем получить рану, но гораздо более практично и здорово. Уверен, что Неметона полностью разделяет мои убеждения!

И вот у них уже горят глаза… И шеи выпрямились. А главное, ноги не ленятся, а работают, как надо, смягчая толчки. Рысь! Рысь, ставшая главным козырем маленькой армии Глентуи. А потому терпите, девочки, терпите. Лучше один потный скот внизу, чем дюжина сверху! И простите вашу богиню, а нашу августу. Иначе просто никак. Зато… Эмилий хохотнул. Выскочившая вперед Эйлет придержала коня.

– Чему смеешься, почтенный?

– Представляю себе рожи саксов, сиятельная… Да всех! Пойми – то, что собирается провернуть твоя сестра, сложно и удивительно даже по меркам Империи. А здесь… Я так понимаю, в Камбрии стремена пока в новинку?

– Сестра их и ввела.

– Даже так? – Римлянин цокнул языком. – Совсем радость. Эй, слушайте все, веселое рассказывать буду! Вот, значит. То, что войско великолепной Немайн пойдет без обозов, рысью – это вы знаете. Что все привыкли тащиться шагом, причем не лошадиным, а воловьим, тоже. Теперь шутка: никто же не поверит, что армия за два дня пролетела расстояние, на которое все привыкли тратить больше недели! Будут сказки ходить… Про ведовство, про чудо. А это чудо – природная хитрость великолепной да наши стертые задницы. Вот такая шутка…

Эйлет хихикнула. Все остальные оставались донельзя серьезными. А та самая, бойкая да остроязыкая, привстала на стременах.

– Слышали? – спросила. – Все не напрасно. Просто заклинание такое. Сжатие дороги. Вчетверо, мэтр?

– Вчетверо, – буркнул Эмилий.

Теперь все оказалось наоборот: радовались все. Кроме купца‑римлянина, который все бормотал под нос, что если это и римляне, то одичавшие вконец. Прямо‑таки до сципионовых времен. Утешало только то, что во времена оны римляне были народом пусть и суеверным, но, пожалуй, даже более храбрым и стойким, чем их просвещенные и принявшие свет истинной веры потомки. Родину, по крайней мере, защитить умели.

За день до начала похода дромон снова спустился в Кер‑Сиди. Груз был по преимуществу заказан уже вновь произведенным комитом Южного берега – под новые потребности стройки. Но были и исключения. Обновки. Которые, разумеется, пришлось сразу напялить – не из свойственной женщинам любви к нарядам, но ради того, чтобы хоть немного привыкнуть к их весу на плечах. Лорн ап Данхэм успел.

Немайн разворачивала льняную ткань, в которую была для сохранности завернута броня, очень осторожно. Виной тому – подсознание. При словах «лорика сквамата» глаза застил классический доспех эпохи поздней римской республики, уже ко временам Траяна вышедший из употребления. Который, кажется, назывался немного иначе. Но предубеждению не прикажешь. Так что, когда разум говорил, что бояться нечего, воображение рисовало нечто вроде анатомического доспеха. Женского. Этакий фэнтэзийный бронелифчик. Только без декольте…

Действительность оказалась куда великолепней и сумрачней любых измышлений. Первое, что вспомнила Немайн, увидев броню, был пресловутый «evil overlord's list». Кузнец, сумевший освоить литье булата, ухитрился повторить условия выплавки меча почти один в один. Так что пластины новой брони сверкали, словно серебро сквозь кровь, так обильно пролитую при закалке. Тяжелые грани перекрывали друг друга. Сверкал белый металл заклепок, намертво прикрепивших десятки крупных чешуй к поддоспешнику.

Броня даже на вид казалась увесистой. И если в руках это был просто тяжелый груз, то на плечах… Весить будто стала полегче. Но ощущения! То ли черепаха, то ли танк…

– Ладно поход, – бурчала Немайн, преодолевая желание немедленно скинуть вериги, – поход я в колеснице просижу. А как быть сегодня? Мне бегать надо. Хотя… Забыла. Полководцу не положено. «Гора не движется». Что ж, Такэда Сингэн прав!

– Кто прав? – А вот у Эйры, кажется, сложностей поменьше. Девушка сильная, в обновлении половину осени не валялась.

– Один полководец. Который считал, что командиру в бою суетиться незачем. На то есть подчиненные.

– Ну, он, наверное, прав. Майни, а нам обязательно это носить? Рыцари обходятся. Дышать же тяжело!

– Ничего не тяжело. И заметь, у тебя кольчуга в два раза легче. Давай перевязь надену. Так. Хорошо. Теперь плащ. Под фибулу, чтобы не вышло против обычая, цветастую ленточку. Шлем.

– А почему мы едем не на «Пантере»?

– Так считать нужно. Как ты думаешь, зачем я поручила Эмилию сдохнуть, но доставить в последний из магазинов две тысячи лопат?

– Ох, и любишь ты в земле копаться!

– Люблю? – Немайн задумалась. – А знаешь, действительно люблю. Земля – хороший материал. Простой в обработке, податливый. Живой. Особенно – мокрая земля.

– Ты еще зыбучие пески расхвали, – фыркнула сестра.

– Зыбучие пески не обещаю, но что земля будет на нашей стороне – обеспечу.

Ни тени шутки. Закончились.

Немайн рассматривала себя в зеркальце. Белый плащ. Алый шелк вокруг шеи. Через красную, одного цвета с волосами, лорику – белый крест перевязей. Шашка и кинжал заняли свои места. Чуточку искривленная «Руд» скромно спряталась в ножнах вместе с рукоятью, торчит только крюк. За который и полагается извлекать оружие. Такими рукоятями пользовались иные сарматские офицеры, и в Камбрии еще помнили, как их изготавливать. При некоторой сноровке можно немедленно нанести рубящий удар или перейти в стойку. Но только рубящий! Увы, колоть с такой рукоятью оказалось практически невозможно. Зато, стоило сомкнуть пальцы вокруг рукояти, непременно хотелось чего‑нибудь рубануть… На другом боку пристроился кинжал. На борту колесницы ждут клевец, булава и «скорпиончик». Богиня войны готова к работе по специальности!

ГЛАВА 4

Прибрежный тракт, окрестности Кер‑Нида, река Нит. Год 1400 ab Urbe condita, вторая половина декабря.

Вини саксы врага или природу, но все бритты, кто желал уйти, ушли. Надвигающиеся саксы идут по враждебной территории, пусть и замиренной. И если храбрецы вступают в бой, поднимая диведские значки, то люди поосмотрительней, не надеясь на мелких правителей и непрочные земляные крепости, хватают семьи в охапку и подаются на запад. Что будет, если Хвикке решат чуть‑чуть нарушить договор, жители приграничных земель представляют себе слишком хорошо. По счастью, войско Хвикке еле ползет. Обоз, запряженный волами, постоянные стычки охранения с диведцами и мерсийцами, настолько жаркие, что время от времени приходится разворачивать в боевой порядок часть основных сил, никак не прибавляют хода. А завалы на дорогах? А сожженные мосты – рек много, и все поперек пути. И где поначалу взятый саксами неплохой темп в полтора десятка миль за сутки? Черепашье ползание, да и только. Попытка решить дело кавалерийским сражением закончилась плохо – и виной тому оказались мерсийцы. Те самые посольские два десятка, в пользе которых сомневался король Гулидиен. Воины, выросшие и возмужавшие во время непрерывной войны с Нортумбрией, не знавшие ни дня мира. А их противник, хоть и превосходил числом, да вдосталь нахватался стрел и дротиков от камбрийцев. Которые, дав врагу увязнуть, навалились со всех сторон – и вот тут сказались стремена. Удары рыцарей Диведа оказались куда сильней и смертоноснее обычного, а сами всадники не боялись вывалиться из седла, что сплошь и рядом происходило с уэссексцами. Тут не спасают никакие кольчуги: спешенные не в состоянии противостоять конным атакам без строя. Бежало не больше трети. Головы прочих были отрублены и аккуратно сложены пирамидкой на пути армии. Для поднятия супостату боевого духа. Доспехи достались пополняющим отряд добровольцам. Принц Рис, когда выкупал брони у взявших трофеи стрелой и копьем воинов, вздыхал совсем как скупая сида – но дело того стоило. Тем, кто собирался сражаться копьем и топором, они были нужней, чем лучникам. Получившуюся «полурыцарскую» конницу присоединили к мерсийцам. Вскоре пополнения значительно превзошли числом изначальный отряд, и граф Окта оказался командиром не столько мерсийцев, сколько западнокамбрийских бойцов.

За спинами отряда и происходил очередной исход. Как пытались себя уверить камбрийцы – временный.

Если бы карабкающийся по горным тропинкам Эмилий знал, каково придется Немайн на дороге, живо прекратил бы ворчать под нос о несправедливостях судьбы. Тем более что мог бы и догадаться. С его‑то опытом!

Римская дорога покрылась густой массой из повозок, людей и скота, медленно смещающейся на запад. Через которую, как ни старайся, пройти можно только узкой ниткой, по обочине. С колесницами же совсем беда. Немайн, такого никак не ожидавшая, вслух изумилась. Мол, никак не думала, что в Глиусинге, да и восточном Диведе, столько людей. И с ней согласилась половина старожилов.

– Это ведь только часть, – вдумчиво рассуждает Ивор, выглядящий в седле и доспехах моложе, – правда, большая. Кое‑кто подался на север, в Брихейниог. Ну, это у кого где родня. Не забывай, у нас не Ирландия, земли клана с землями королевства не совпадают. Потому и идут – к родне. И это очень хорошо. Случись что – помогут держать стены.

Немайн старательно поддакивает. А в голове переплетаются мычание и детский плач, скрип колес, ржание и ругательства, сливаются в песню горя и страха. Песня‑стон чуть притихает, когда вблизи показывается знамя маленькой армии с диковинным черным зверем, обнявшим древко. В глазах загорается надежда. Войско идет под красным знаменем Камбрии. Идет навстречу. Этого довольно, чтоб его пропускали. А шеи беженцев поворачиваются, взгляды не хотят отпускать невиданную столетиями боевую колесницу, о которой ходило столько слухов, да треугольные уши, торчащие из‑под римского шлема воительницы. Сидящей почему‑то в другой, обозной, повозке. Слух доносил из общего гвалта: «И коней у рыцарей два – один для похода, другой для боя». «Неметона! Неметона идет на саксов!» Слухи о явлении старой богини ходили по Камбрии давно. В другое время ее Дикой Охоты боялись бы. Но теперь все чаще звучит, и все чаще – громко: «От Гвина не уйти, Неметону – не разбить!» Это значит – чем быстрее волшебная армия доберется до врага, тем меньше поляжет добрых бриттов! И безропотно валятся с моста телеги с пожитками – чему изрядно помогает немедленно вручаемая расписка крещеной богини, любое содержимое пробки заталкивается с обочины в лес да топь. А люди стараются помочь. Протащить. Протолкнуть. Пройти на восток.

Но при том глазеют на ушастую фигурку в колеснице. И когда встречают взгляд серых глаз – или свои опускают, чтобы уныло брести дальше на запад, или припоминают, что на поясе висит оружие, а под седлом – добрый конь. И чем больше людей поможет Неметоне, тем хуже придется врагу. Короткое прощание с родичами, если те рядом. Попытка пристроиться в хвост колонне. Потому как единственный отряд, готовый принять пополнение, плелся позади трехосных, как у Кухулина, колесниц обоза.

Аннонцы нетвердо сидят в седлах, да и к стременам пока не привыкли. Потому включить их в ряды гленского ополчения оказалось невозможным. Но пятеро хороших лучников никогда не вредили войску. Разумеется, они спросили командира – стоит ли принимать в ряды верхних неумех.

– Да, – отрезала Нион голосом богини. – Мы никого не отталкиваем. Даже пеших. Слабые отстанут. Неумелые погибнут. Достойные – победят.

Сначала она просто хотела увеличить маленькое свое войско. И совсем‑совсем не ждала трудностей. Где пять человек – там и семь. И десять…

А где десять – там и сто. Родня цепляется за родню, и стихийная мобилизация нарастает, как снежный ком. Скоро Нион пришлось задуматься о том, чем кормить всю свою ораву. Чью ж еще? Богиня в голове молчала. Богиня в колеснице выслушала бегущую рядом с бортиком пророчицу.

– Первый привал – без проблем. Не зря запас заложили. Сразу от магазина отправим гонца к Эмилию – пусть пополнит следующие. А то вдруг твоя армия станет больше моей?

– Моя армия – часть твоей, – отрезала Луковка, – как я – часть тебя.

На ее лице замерло недоумение, подобное попытке понять глупую, неуместную шутку. Пришлось надавать советов и указаний, подбодрить – и отпустить обратно в хвост довольную и веселую.

Если б эти части хоть толику любопытства на себя отвлекали! Общее внимание Немайн снесла бы куда спокойней, если бы считала свой внешний вид хоть чуточку менее дурацким. И неважно, что шелковые ленточки на ушах оказались неизбежны и необходимы. Совершенно так же, как шарф на шее. Без них нежная кожа быстро натирается о вырез шлема. Пришлось набросить на уши широкие тканые петли, завязать… Вот теперь – шлем снят, а кончики лент вьются на легком ветру, путаясь с короткими красными прядями. Выглядит легкомысленно, зато можно крутить ушами, сколько душе угодно, и все слышать.

Когда к полудню до первого магазина добраться не удалось, стало ясно – сроки придется сместить. За счет отдыха. Иначе никак, все рассчитано. Немайн решила отказаться от намерения поспать в колеснице – вместо этого, показывая армии пример бодрости, стояла столбиком. Чем привлекала еще больше внимания. Время от времени отвлекалась, оглядывая доски, на которых ученицы играли странную партию: позиции обозначают поселения выше по реке, магазины, переходы по дороге или реке. Фишки – войска, речные кораблики, скорее напоминающие лодки, продовольствие, военные припасы. Если бы не пополнение, мозаику можно считать в целом разложенной – но приходят новые люди, много людей, и следует дать новые распоряжения и указания.

А заодно продолжить планирование – в расчете на победу, на поражение, на стояние армий друг против друга.

– Стояние нам выгодно, – говорила Немайн ученицам, – а саксам – нет. Мы подтянем еще силы, снабжение наладим, если надо. Зато саксам ни фуража, ни продовольствия взять неоткуда! Кроме собственного обоза.

Дорога становилась все более забитой. Наконец Немайн, тяжело вздохнув, признала: все планы на кампанию пошли прахом. Подвел образ отличной римской дороги – и недооценка числа беженцев. Нет, она‑то успеет. Но пешая армия северных соседей, с большим обозом, не меньше, чем пара подвод на десяток бойцов, встретив встречный поток людей, к сражению опоздает безнадежно. Значит, Гулидиену – и ей – придется встречать саксов не равными силами, но в два раза меньшими. Что ж, как говорит Ивор, и не такое случается. Место выбрали хорошее. Резервная позиция – на несколько миль западнее. Но туда нет римской дороги с севера. Тогда под полновесный удар всей силы саксов попадет уже войско Кейндрих. Гораздо более слабое. У них шансов выстоять вовсе нет. Вот и приходится думать да шипеть, как змея, которой на хвост наступили.

– Ладно, – мысли катились лавиной, и следовало отлить их в хоть какую‑то форму, – ладно. И ведь на западный берег не отойти! Придется принимать бой, имея за спиной реку и болото, что вдоль берега. Мост, похоже, лучше перед боем сжечь. Чтоб не было искушения к бегству. Все равно снабжение пойдет по реке. Оборона. Большого вала насыпать не успеем, да и отдохнуть нужно. Частокол между валом города‑форта и лесом Гулидиен и без меня поставит. Надо же прикрыть лагерь! Что не особо и поможет. Римский форт стар и мал. И вообще, сейчас он скорее напоминает обычный камбрийский городок. Туда не спрятаться и не продержаться. Что‑то я упускаю…

– Майни, ты говорила, что земля будет на нашей стороне!

Сестра богини в сверкающей броне привлекает не меньше взглядов, чем сама Немайн. А еще – чего не знают ни Анна, ни Немайн – она их охраняет. Ведь если саксы достаточно хитры, они могут подмешать в эту толпу человека с самострелом. Так Харальд сказал и отправился расчищать дорогу. Вот и приходится вполуха впитывать мудрость, а остальными чувствами следить, что вокруг происходит. Но теперь можно и о непонятном спросить. Потому как Харальд снова рядом. Только‑только сменился из передних рядов. Которым приходится тяжелее всего. Именно им пробиваться через толпу. И исполнять приказ: темп превыше всего.

– Если бы земля… А там за спиной болото! Строй, значит, в нитку – через дорогу, от леса до города, и никакого движения сзади! Всего счастья, что не обойдут.

– А что такое болото? – вопросила спереди правящая колесницей Анна. Ей приходилось малость полегче, чем всадникам – вперед, в самое месиво, колесницы не лезли. – Земля и вода. Ты же с водой возиться обожаешь! Это ведь твое! С ней должно быть проще.

– Вода лишняя, – отрезала Немайн. – Не нужна там вода!

– Вот и отлично. Уговори ее уйти!

И замерла, ожидая. Все‑таки Неметона – богиня только проточных вод. Вдруг гнилая вода не ее епархия? Сида открыла было рот – возразить. И осеклась. А потом расплылась в улыбке. Совершенно дурацкой, несмотря на длинноватые клыки.

– Спа‑а‑асибо, Анна Ивановна, – протянула.

Ведьма пожала плечами. К новому титулованию она привыкла – сида объяснила, что подобное употребление имени означает у народа холмов особое уважение. А вот «спасибо» – просто вежливость, благодарности она совершенно не заслужила, напомнив очевидное. Зато вызнала то, что и сама Немайн позабыла. И не рассказала бы. Если же заодно и саксам не поздоровится – совсем славно. Теперь можно спокойно ждать, пока наставница не займется воплощением задуманного. Если ты Анна Ивановна, конечно. А если – Эйра, которой все нужно знать вчера? Тогда ты немедленно лезешь к треугольному уху, шепчешь:

– Придумала?

– Точно. Теперь главное – успеть. Лопаты Эмилий доставит. Как хорошо, что я попросила две тысячи лопат! Как жаль, что не три!

– Ожидается работа? Я понимаю, заклинание будет большое, придется помогать? – интересуется Ивор, возле штабной повозки становится тесновато. – Мы не против.

– Но как к этому отнесутся остальные? Не мои войска?

– Без восторгов, – соглашается Ивор. – Но будут еще жители самого Кер‑Нида. Которые захотят отстоять город. И ради этого лопатами помашут в охотку. Готов поспорить – они и так укрепляют вал, подновляют частокол, строят баррикады…

– Их мало, – отмахивается рукой Немайн, – сколько там людей останется? Сотни три?

– Полтысячи, не меньше.

– Все равно – мало.

– А остальным воинам хочется жить. И славы. И добычи. И… Интересно им будет.

Последнее означает – проблемы нет. Хотя ворчать и будут, но незло и больше для порядка.

Теперь, когда стало ясно, что делать, сон навалился с новой силой – глаза слипались. Немайн пожалела, что придумала торсионные веревочные рессоры – швыряй и дергай колесницу, как древние бриттские, стало б совсем не до сна.

Но что там, впереди? Сквозь сетку голых ветвей белеют паруса шатров! Вот и яичный, ошкуренных бревен, сруб блокгауза. На крыше, на шесте, ловит ветер раззявленной пастью узкий красный дракончик. Общекамбрийский символ. Посты на мосту, пытающиеся регулировать движение толпы. Одна из девочек Нион машет руками и радостно что‑то орет – такой гвалт вокруг, что слов и сиде не разобрать. Эмилий руки сложил на груди, мрачен, как туча. Уже знает о пополнении, поэтому озабочен – продажные запасы многих кланов вычерпаны до донышка, пришлось выбирать: или упирать на патриотизм, а заодно платить втридорога, или организовывать волок. Это деньги, которые пока есть, и люди, которых взять попросту неоткуда. Ничего, вывернулся! Теперь Эйлет верх Дэффид налаживает волоки между Туи и Нитом.

– Она потребовала треть для клана и четверть для себя лично, – сообщил Эмилий, – остальное мое и короля. Если ты выбьешь из Гулидиена привилегию. Зимний путь нужен. Даже в мирное время.

– Лучше корабли нормальные строить, – буркнула Немайн, – которые не тонут зимой. Но – пусть будут и волоки… Постараюсь. Как сестра‑то, справляется?

– Лучше, чем я ожидал. – Тень забот и усталости на мгновение покинула лицо римлянина. – Местами лучше, чем я…

Долг сильней сна, злей голода. Немайн вдвойне привычно – как по стройке, пробежалась по лагерю: так поступал некогда Клирик, так и сама по новому городу носилась. Короткие вопросы: как устроены, хороша ли пища, есть ли больные, и напоминания: времени мало, отдыхайте, не отвлекайтесь на мелкие дела, все должны сделать римлянин и Эйлет. Вы же ее знаете! Не подведет. Машинально цапнутый из котла кусок. Проверки сида в мыслях не держала. Но удержаться не было сил. Ложка‑другая – и все, людей объедать нельзя, а желудку чуть полегчало, ведь он невелик. Когда ноги принесли в свой шатер, оказалось – сыта. Закрыла глаза – почувствовала, трясут. Перед распахнувшимися глазами – знакомый носик. Чуточку островатый для японки. Темные косы вдоль щек. Тьма глаз, веселых и серьезных сразу. Нион. Луковка.

– Вставай!

– Уже выступаем?

Глаза разлепились, а уши не совсем. Словно ватой набиты. Вот и рожков к выступлению не слышно.

– Нет, но стража минула. Четыре часа. Тебе же больше нельзя… Гейс!

Как хорошо было на дромоне, без умных пророчиц! Но Луковка права. В войске достаточно ирландцев, чтобы уважать их обычаи. Да и камбрийцы воспримут нарушение ограничения Хранительницей как дурное предзнаменование. Значит, всем дрыхнуть еще пару часов, а Немайн нельзя? А не надо было быть дурой, когда договаривалась с подданными…

Зато есть повод – и время – проверить посты. Спящих нет? И на том спасибо. Теперь найти местечко, укромное, но заметное остальным, и рассчитать давешнюю придумку хотя бы приблизительно. Достаточно ли сил? Хватит ли времени? Люди, лопаты, кубометры. И часы. Часы, которые кто‑то, совсем недалеко, покупает кровью, скупо стараясь подсунуть судьбе вражескую…

Но только перо потянулось к пергаменту, с дороги донесся детский крик. «Голодный», – шепнуло что‑то внутри. Сразу вспомнился маленький. Может, ее сокровище тоже плачет. Пусть и на родные руки оставлено, но и родные – не свои. И та же Нарин. Раз отдала ребенка, что с нее станется на другой?

– Не плачь, мой маленький, – прошептала Немайн. – Мама только отгонит злых вражин от порога. И сразу вернется…

Эмилия во сне никто не ограничивал, а дремать в седле – невелика наука. На этот раз он ехал – слава Господу! – по настоящей римской дороге. Для того чтобы проинспектировать – вот именно! – настоящий римский магазин. Впереди – свои, позади – свои, на дороге людно, но не так густо, как днем. Опять же рядом все, кто должен опередить армию и помочь ей быстро и удобно отобедать. Можно бы и поклевать носом. Никакого ущерба чести – потому как опального чиновника Эмилия на деле‑то и нет, а есть личина, которая со временем исчезнет в тартарары. Пусть ее и зовут так же, как и самого разведчика.

Иное дело – мысли. Голова пухнет! Вовсе не от проблем снабжения – эти‑то, по сути, уже решены, и наемному интенданту остается только контроль за исполнением да оперативные поправки, вносимые разрастанием ополчения. За сутки перехода к армии Глентуи пристало больше полутора сотен человек. Отстало – сорок два. Непонятная девица, крутящаяся при базилиссе, Луковка, всех переписывает на каждой остановке. Толковая. Благодаря записям можно представить, что произойдет на следующем переходе. А значит, наскоро прикинуть, сколько и чего понадобится, да какой запас взять сверху. Мелькали даже идеи о том, как потом переправить вдогон армии излишки. Римлянин улыбнулся: да всю эту рутину он может переделать, не просыпаясь.

Покоя не дает оружие, виденное на поясе базилиссы. Одно к одному – славянское имя приемыша, камнемет, рассуждения о Дунае. Теперь вот и кривой меч, получивший прозвище, схожее со славянским словом, обозначающим кровь. Изо всех соседей Рима таким оружием пользовался только один народ. Авары. Те самые, которые возглавляли славянские орды, затопившие балканскую часть империи. Те самые, отвратить которых от стен Константинополя смогло только чудо. Потому что стены они уже разнесли в щебенку! Те, что во время очередной осады на Пасху пропустили в голодающую Солунь обозы – вроде как поздравили. Это язычники! Солунцы ждали подвоха. Не оказалось! Ни спрятанных воинов, ни яда, ни заразы. Авары, что сидят на дунайской торговле и получают от нее гораздо больше, чем платит откупающаяся от набегов империя. Мир же с таким соседом недешев, особенно когда другие границы не просто пылают – несутся к столице, как пожар в поле. То‑то Немайн, как она себя зовет, все твердит, что платить дань нельзя никому и никогда. Начиналось‑то с сущих медяков… Те самые, чей каган Баян стал регентом империи при малолетнем сыне Ираклия – как раз тогда, когда тот отправился в свой персидский поход. И чей данник, болгарский хан, был назначен наблюдать за передачей власти после смерти императора. С ханом император и породниться был не против, старшую дочь в жены наследнику предлагал. Сговорились, багрянородная выехала – да тут у болгар случилась усобица… Тут вам и свадьба, и гарантии, и вспомогательные силы против славян! Только свист кривых мечей да арканов у низовий Дуная – теперь болгарам своих невест пристроить некуда.

А багрянородная была слаба здоровьем, да вскоре после неудачного путешествия своего умерла. Эмилий хмыкнул. Слухи и эту смерть приписывали Мартине. Вот уж не в ее стиле деяние. О, как рвал на себе волосы начальник разведки, когда зачитали завещание, назначавшее вдовствующую императрицу регентшей! Боялся, что та пойдет по стопам Юстиниана и отменит разведку в принципе.

Эмилий оглянулся, словно мог рассмотреть августу за несколько миль и сквозь полдесятка холмов. Кривой клинок. Осадные машины. Имена. Уж не ее ли готовили в невесты степняку? Если так – зря. Такую не стыдно и на собственный трон. А что женщины, по римской традиции, не допускаются к власти, так традицию можно и обойти. Или проще – сломать. Вот только сама августа заниматься этим не хочет. Ей проще построить новую империю и новую традицию.

Нашла провинцию, отпавшую после очередной гражданской войны лет двести назад, да так и не возвращенную. И теперь решает все те же вопросы, что и в Константинополе пришлось бы. Пополнение казны. Торговля. Разбойники. Варвары на границах. И пока справляется.

Пела Немайн теперь только во сне. Увы, и в снах сосредоточиться на упражнениях для укрепления голоса не удалось. Сперва Немайн попыталась выбраться в музеи, но самые интересные залы оказались на реставрации, пришлось пялиться на экспонаты, которые она и так хорошо помнила. Впрочем, несколько мелких деталюшек сида все‑таки подсмотрела. Например, подъемные шверты на бортах модели голландской херрен‑яхты. Для суденышка, ходящего и по морям, и по рекам, самое оно.

Всякая польза от прогулки в Петродворец прервалась у знаменитого фонтана, где вместо Самсона, разрывающего пасть льву, довелось увидеть «БелАЗ», разрывающий кардан «Катерпиллеру». «Призрак» назвал сию кошмарину дивным образчиком конструктивизма, бегал вокруг, охал, ахал, да так, что забыл накормить даму пирожными – сладкими, и критикой – кислой с горчинкой. Слушать его оду конструктивизму и футуризму пришлось до самого пробуждения!

На этот раз, однако, стоило смежить веки – и перед Немайн встал консерваторский класс. А время исчезло! До тех пор, пока не отворилась дверь и не заглянул сухопарый седовласый джентльмен. Замдекана.

– Мы пошли вам навстречу, – сообщил, невозмутимо дослушав очередную невысокую – «у тебя проседает середина, девочка! Ее и тренируй» – трель. – Тем более расписание позволяет. Так что вместо фортепиано теперь будете ходить на арфу. Кстати, если вы намерены петь ирландскую и валлийскую народную музыку, сразу разочарую. Современная арфа от традиционной отличается как рояль от клавира.

Немайн распахнула глаза шире обычного. Совершенно не ожидала, что ей уступят. И только собралась поблагодарить, как замдекана оглянулся, юркнул в класс, плотно затворил дверь, заговорщически зашептал:

– Пой. Арию. Из тех, что тебе разрешают. Или со вступительного.

При этом седой живчик словно ниже ростом стал. Точно – подогнул коленки. Как за прикрытие присел.

– Чего ради? – удивилась сида.

– Пой, кому говорят! – Вот уж не ожидала, что можно прикрикнуть шепотом. – Потом объясню… Ну! Быстро!

– Мне нужно работать середину, – напомнила Немайн спокойно. – Вот ее я и буду распевать.

И продолжила упражнения как ни в чем не бывало. Певец‑математик между тем чуть на стену не лез. Говорить и даже шептать уже не осмеливался, зато устроил пантомиму. Много махал руками: выше, выше! Но Немайн вверх не лезла, упорно пропевая заданные куратором ноты. И с интересом разглядывала солидного человека, лицо которого вдруг исказилось, подобно театральной маске скорби, а руки метнулись к горлу, изобразив сцену самоудушения. Потом замдекана разом превратился в себя обычного, укоризненно покачал головой. Осторожно приоткрыл дверь.

– Ушел, – выдохнул, – ушел. Ну просил же я… А ведь заглядывал настоящий ценитель. Нет, вру. «Настоящих» и «истинных» – как грязи. А этот… Профессиональный, вот. Проходит иногда мимо классов, чтоб узнать – кого можно будет сходить послушать годика так через три в театре‑студии. А если он придет на студентку больше раза – все уже знают, это звезда… Что с вами?!

Немайн выскочила из класса, как бросившаяся на добычу хищница. Уж ей ли не знать манеру Клирика! Увы – среди струящихся под ногами лестниц и смазанных от быстрого бега стен она так и не увидела знакомой фигуры. Не догнала! Может, потому, что часто оглядывалась. Боялась не узнать со спины того, кого знала лучше себя самой…

Граф Роксетерский старался не подавать вида, что ему не по себе. Его люди уже дважды отгоняли от колодца разъезды саксов. Кто‑то из варваров догадался подкрепить конницу легкой пехотой. Лучниками и метателями дротиков. В результате бездоспешные диведцы стали действовать очень осторожно. А его отряд терял лошадей. Но с главной задачей справлялся – продвижение саксов задерживал. Вот только делать это приходилось не только мечами и копьями, но и насосом.

Идею об отравлении колодцев он выдвинул сам. Способ – простейший и верный – кусок гнилого мяса. Камбрийцы переглянулись. И сказали, что получить войну с братьями‑бриттами им вовсе не хочется. А отравления своих вод бежавшие или спрятавшиеся жители Глиусинга не простят. Король же у них рано или поздно снова заведется. Скорее всего, Артуис. Хороший вояка, получше отца. Другое дело, если удастся сделать воду непригодной только для саксов. Тогда никаких политических проблем. Тут все уставились на Неметону. А на кого еще? Кто лучше в воде разбирается? Та подергала ушами и спросила, устроит ли командование, если воды просто не будет некоторое время. Или будет, но очень мало, для саксов недостаточно.

Вот теперь и приходилось защищать ровно половину городской пожарной команды – вторая половина осталась в городе на случай осады, – которая, пыхтя, наполняла пожарные рукава водой, убегавшей ручейком в сторону ближайшей речки. Наследники римских вигилов почитались, по старой традиции, едва ли не выше рыцарей. Да так оно и было – подолгу качать воду ручным насосом не легче, чем бить из лука, а иной огонь пострашней врага‑человека. Некогда Рим запрещал провинциям заводить пожарные службы, боясь, что в случае восстания пожарные легко одолеют легионеров. Впрочем, Рим Камбрии уж триста лет как не указка! Максим, Вортигерн, Артур – всякий правитель Британии заботился о пожарных службах. Короли Диведа не были исключением.

– Быстрее! – Граф обернулся. Десятник пожарных, несмотря на прохладу, скинул рубаху – и то блестел от пота, как и все его люди, да как медные шлемы на головах. – Быстрей, лошаки!

Прикрытие о помощи он не просил – случись еще раз саксы, кто мечами махать будет? Но это не означало, что он останется совсем без поддержки. Окта не был христианином. И виды колдовства делил надвое: полезные ему лично и вредные. А потому решил рискнуть. Иные страшные слова, которые говорила Неметона, напутствуя передовой отряд, граф запомнил. И как они цеплялись друг за друга – тоже. А если от повторения заклинания у глиусингцев не будет в колодце воды лишнюю неделю – переживут. К соседям побегают.

– Насколько уровень опустился? – бросил Окта.

– Как всегда. – Десятник притворился, что принял ритуальный вопрос за практический, чтобы разогнуться и утереть пот со лба. – Но эта зараза глубокая. И зачем такую копали, ослы?

Ослы бы рассказали, что колодец старый, а при римлянах вода стояла ниже. Но ушли. То ли далеко, в Дивед и Брихейниог. То ли в близкое укрепление в холмах.

– Сейчас сформируется воронка депрессии, – объявил Окта, – грунт глинистый, коэффициент фильтрации низкий… Ожидаемый срок восстановления грунтовых вод – неделя.

Он оглянулся, уточняя условия заклинания.

– Река далеко, восполнение происходит через питание дождевыми водами… – Вдруг до графа дошло: часть доселе страшных слов вполне рациональна и понятна. Впрочем, у кого мать валлийка, у того бабушка ведьма. Наверняка какие‑то способности есть! Ведь ясно же, хоть никто не объяснял: если почва – глина, она сама похожа на воду, только медлительна – недаром из нее горшки лепят, не из песка. Ее водяным колдовством уговорить придержать собственно воду или напустить саксам одной грязи куда легче. И дождь… Тиу, норманнский Тор, бог грома и дождя – честный и бесхитростный воин. Он склонен помогать защитникам земли, а не грабителям. А особенно ему, Окте, с детства посвященному носителю молний! Не случайно его и в графы призвали – ведь король дал Роксетеру на выбор несколько кандидатур. Но все остальные больше Вотана жаловали. Значит, дождевые капли, собравшись вместе, помнят власть Тиу? Окта обалдело помотал головой. Новое знание не исчезло. И преотлично, вождю такое на пользу. Водяная магия, значит… Окта потер руки, потрогал на всякий случай висящий на шее знак бога – молоточек и спокойным тоном опытного ведьмака пояснил. – Сейчас сухо. Боги на нашей стороне. Не только Неметона.

Ведь настроение порой значит не меньше, чем сила. Особенно в ведовстве. Тут труба зафыркала, из нее выскочил сноп брызг, другой.

– Воздух!

– Все, – подытожил десятник. – Ниже не откачать. Да и грязь там уже. Вот не знал, сиятельный посол, что ты так хорошо в этом деле разбираешься.

– А я плохо разбираюсь, – честно выпалил Окта, – но Неметона пару слов на ухо нашептала. Сворачивайтесь и в путь.

Кто заставил его вот так взять и вывалить голую правду, граф тоже не сомневался. Впрочем, так оно и следовало – с добрыми союзниками на войне. Торг в длинных залах и шатрах – дело другое, там его боги за язык не хватают. Что ж. Он получил знак и, если выживет, расскажет королю Пенде главное. Что было знамение. В том, что диведцы не предадут. Если, конечно, выстоят.

Возле следующего колодца он, припомнив заклинание, с видом знатока растер кусок земли.

– Кажется, в этой глины побольше…

– Тут недалеко ее и добывают. Для горшков.

– Вот и хорошо. – Граф напряг память, вспоминая, какая воронка лучше, какая – хуже. Что это такое – смутно догадывался. Водовороты‑то видеть приходилось. Наконец объявил: – Воронка депрессии будет узкой… А вы чего смотрите? Качайте! Без пота заклинания богини не работают!

Процесс ему нравился все больше и больше. Опять же следовало отточить пусть слабенький, но действенный дар к волшебству, который отныне окутывал его мир волшебным туманом водяных брызг. А кто‑то еще завидовал принцу Рису, которому выпало рубить завалы поперек римской дороги!

– Эй, на барке! Куда плывете? – надрывался с берега малый в зеленом наряде да высоком колпаке‑капюшоне. Который когда‑то был красным, но повыцвел. Впрочем, даже это было поводом для гордости: если колпак потерял цвет, но не истерся, значит, льняной. А лен – штука не так чтоб дешевая.

Владелец барки – на местной латыни так прозывали любое сооружение, способное подняться вверх по реке без посторонней помощи, – велел принять ближе к берегу. Ибо раз зажиточный человек так дерет горло, ему есть что сказать.

– Вниз. К ключу от речки.

То есть к старому римскому форту, а теперь городку Кер‑Нид, удобно пристроившемуся возле двух перекрестков. Один образовывали две римские дороги, другой – дорога и река. Понятно, что всякий разумный правитель поставит в таком месте укрепление, а всякий человек с мозгами найдет способ прокормиться. А потому хозяин барки, нанятой в верховьях для наполнения устроенного возле Кер‑Нида магазина, выслушал человека в зеленом с большим интересом, подивился хватке и согласился с ним во всем.

О чем и думать забыл до самого города. Встретили барку у самого моста и прием оказали неласковый. Дюжина воинов, за главного – девка, но одета парнем. Словно в извинение перед попранными обычаями, плед кэдмановский сколот по‑бабьи – двумя фибулами с цепочкой. Длинные волосы убраны в две толстые косы – воительница, значит. И быть ей, кроме как дочкой главного гостеприимца страны, некем. Вот только не в настроении! Брови сведены, губы поджаты.

– Накладную сюда, – в ответ на любезное приветствие. А ведь даже сиятельной назвал, по новому поветрию!

Корабельщик протянул дощечку со странным названием. «Накладная» ни на что не накладывалась. Ее вручила одна из странных девушек, которую привез римлянин. Та, что пересчитала все мешки и заглянула в каждый. Все щебетала чудным озерным выговором. Корабельщик ее толком и не слушал – а чего слушать озерную дурь? Уловил, что кусок дерева нужно отдать в Кер‑Ниде, иначе денег не заплатят. Решил, хватит голову глупостями забивать. По дороге, из интереса, пробовал смотреть. Доска доской. Дерево мягкое, вроде осины. Ножиком поцарапана. Не так, как если на ней резали что, аккуратненько. Но и не старательно, не узорно. Просто – царапины, четкие, глубокие, одна рядом с другой – так, чтоб только различить. Часть доски просто перечеркнута крест‑накрест. Странная, в общем, штука. Ну, да колдунье виднее.

Со старинным ирландским письмом не сопоставил. Привык, что письма на пергаменте пишут. Или хоть углем на тряпице! А пятна чернильных отпечатков, приложенных на тщательно отполированное место, как на грамотах‑оберегах и расписках сиды, окончательно убедили: ведьминская вещь.

Эйлет, увидав дощечку, нахмурилась, уже скорей огорченно: и на пергаменте огама давалась ей тяжко. Ну почему народ, что при смешении языков разжился ирландским, на котором только и чесать язычком между подружками, получил в дополнение такой алфавит? Впрочем, как раз понятно: язык дан свыше, а буковки люди придумывали, мудрецы. Хотя… Не люди. Сиды! Эйлет припомнила, как резное письмо читает Майни – прикрытые глаза, короткий полет ладошки по доске… А ей приходится на риски глазами пялиться. Одно хорошо – нет следов ни подделки, ни порчи.

Следует похвалить перевозчика.

Корабельщик выдохнул. Колдовская вещица явно пришлась сиятельной по вкусу. Она сразу успокоилась.

– Молодец. – Эйлет погладила одну из кос. – Наконец попался человек, разом порядочный и аккуратный. Осталось только мешки пересчитать, проверить содержимое – и на расчет!

Корабельщик переступил с ноги на ногу. Нет, когда тебя хвалят и называют честным человеком, это лестно. Когда намереваются пересчитать мешки при выгрузке, это привычно. Но зачем каждому мешку внутрь заглядывать? Это же долго.

Так и спросил.

– А многие твои товарищи по речному делу хитрые больно, – заявила Эйлет. – Те, что поглупее, накладные портили – да не знали, бедняжки, что второй экземпляр мне конным гонцом высылают. Я их предупредить забыла… Ей‑ей, случайно. Мне сейчас зерно нужно, а не проверка возчиков. Но, как вышло, так вышло. На каждом экземпляре – палец моей ведьмы. Что груз верный, как сказано в описи. Так что мы сразу проверяли – где расхождения или порча, там и недостачу искать.

– А вдруг она ошиблась? – Корабельщик понял, что влип. И теперь пытался узнать, насколько.

– Так перевозчик сверить груз должен, и если не соответствует – не брать накладной. Неужто тебе ведьма не объяснила? Не может быть, до тебя она восьмерых отправила – все всё поняли! Некоторые, правда, решили, что нехватку овса и ячменя можно компенсировать, намочив зерно – разбухает же! И вес прибавляется. А иные камни в мешки совали, совсем чудаки. Вот потому и проверим. Нельзя у своей армии воровать! Драть втридорога – это я понимаю, но вот так! Эх, добренькая у меня сестра. И король. Сестра велит порчу да недостачу по тройной цене в долг перевозчику писать, и расписки брать под залог судна. Король же говорит, что земля тут его, не сиды, а сам норовит, по‑рыцарски, небольшой поркой ограничиться. На главной улице войскового лагеря. Пусть все видят, кто в стране вор!

Корабельщик побледнел. После такого… Как дела‑то вести? Лучше уж штраф! Но в мешках все в порядке. Кроме веса. Вдруг забудет взвесить?

– Так что смотреть будем подробно, – продолжала разливаться воительница, – и взвесим, конечно!

Вот и все надежды. Дочь трактирщика забыть проверить товар по весу не могла.

– Я, – проблеял он, – это… Не совсем твою ведьму понял. И отсыпал по дороге чуток зерна одному человечку. Ну, наполовину человечку.

– Штраф плати, – пожала плечами Эйлет, – если отсыпал чуток – ну, плата за рейс немного полегчает.

– Десятую часть, – признался тот. На крыс и утруску решил не валить. А то до королевского суда и позора недалеко.

– Значит, ты залез в долги! Или предпочтешь порку? Или…

Эйлет склонила голову набок. Этот купец ей глянулся. Не как жених – от «деловых людей» ее уже мутило. А ведь именно среди них еще пару недель назад собиралась искать мужа. Но вот как подсадная утка – хорош!

Наверх шли не порожняком: с грузом из воинов. Хорошо, ветер от моря налетел сильный, тянул споро, и барка не выглядела слишком уж отяжелевшей.

Впрочем, воинов скинули ниже по течению, и последнюю милю пришлось еле тащиться, изображая поломку рея. На месте капитану пришлось спрыгнуть на берег. Знакомая фигурка в зеленом переминалась с ноги на ногу в компании полудюжины лучников. Пледы горских расцветок, наложенные на тетивы стрелы… Увы – полосок своего клана корабельщик не заметил. А горные кланы потому и не подмяли под себя равнинников, что между собой не слишком ладили.

– Я этих славных людей уговорил меня посторожить, – вместо приветствия начал он, – целых два клана на год придется оставить в покое! Что поделать – война. Мне же нужно работать.

– Людей на съедение сидовской семейке отправлять? Я не узнаю Робина Доброго Малого! Деньги ладно… Знаешь, какого я страху натерпелся?

Человек в зеленом печально вздохнул:

– Я сам себя не узнаю. Раньше все получалось. Сколько зерна отдавали мне прежние короли! Для них весь товар исчезал бесследно. Оттого вояки принялись таскать с собой обозы. Саксов бить – дело правильное, но до чего же хотелось попробовать старинную схему! Не выдержал я. Но брал, заметь, немного. И ведь сработало бы. Если б не ведьмы.

– Да, если бы не ведьмы, – эхом откликнулся корабельщик. – Но ведь теперь‑то тебе ясно, что твои хитрости бьют по перевозчикам. Зачем продолжаешь?

– Я не продолжаю, – фыркнул Робин, – я сворачиваю. Предупреждаю тех, кто идет вниз, какие шутки боком вылезают. А то купец – человек завистливый, может насоветовать дурного, лишь бы и другой пострадал. А охрана мне нужна, чтоб морду не набили. Те, кто вверх поднимается.

– А‑а‑а‑а, – протянул корабельщик. Про что говорить дальше, он не знал. А надо было болтать, чтоб Робина вернее оцепили. И очень хотелось помочь проказнику смыться. Ведь и верно, первый раз такое, чтоб его шалость не удалась! – Это не просто ведьмы, это Неметона.

– Понял я, понял… – Потерпевший неудачу Робин выглядел растерянным. – После войны попробую договориться, чтоб не становиться ей поперек дороги. Ну, и наоборот, чтоб она мне не мешала. А что еще тут сделаешь? Она чистокровная сида! И штук всяких знает побольше моего, и сила у нее волшебная…

– А то у тебя нет?

– Есть, да с ноготь от мизинца. Я в отца умом пошел, не волшбой… Стой‑ка! Хрустнула ветка! И пусть меня засолят в бочке, как селедку, если это олень или кабан!

В руке тускло сверкнул широкий клин короткого меча.

– Предатель! – воскликнул он. – Сейчас ты умрешь!

Но к делу не перешел – один из лучников схватил его за руку.

– Мы не уговаривались защищать убийцу, – предупредил. – Мешать не будем, но ты же не желаешь остаться один против… Ого! Против полусотни. Может, и правда убьешь этого типа?

Рука снова свободна, но знаменитейший мошенник Камбрии опустил оружие. Расхотелось в драку лезть – подкрадывалась‑то не горстка разобиженных матросов с барки, а небольшая армия. Равнинники, ирландцы. То есть тяжелые копья и пращи. Впрочем, града камней и дротиков не случилось, значит, следовало ожидать разговора.

– Предателем следует назвать того, кто грабит армию, которая защищает весь Дивед… Эх, Робин, а я про тебя сказки слушала! Мол, надувает только злых да богатых…

– Если ты скажешь, что Неметона добрая и бедная…

– А кусок изо рта солдат рвать, это как? Они злые? Все? И богачи, как один?

– Я брал немного, – начал оправдываться Робин, – войску без вреда. Всегда берут запас. А мне интересно!

Эйлет пожала плечами:

– Лить кровь не будем. Почтенные воины, вы как хотите, но или зерно в магазин сейчас вернете, или – коли оно вам так нужно, что жить без него нельзя, – тройную цену обязуетесь уплатить. Честью клана, под запись. Кто сколько – меня не волнует. Взялись защищать Робина – возьмите на себя и его долги. Так своим и передайте. А запас – он не для разворовывания. Он на случай, если нам лишний день на месте простоять придется, например.

В лагерь возвращались сумрачные. Знаменитого пройдоху к ногтю так и не взяли, отношения с горцами – хоть и не до крови, да попортили. Кое‑кто ворчал, что лучше уж кровавая свара – да вернуться со славой. А горцы… Сами зерно продают, сами воруют по дороге, сами воров укрывают. С такими союзниками врагов не нужно!

Воины горских кланов, что в лагере стояли, не обращали внимания на хмурых гленцев‑тыловиков. Ну, не задалось у них что‑то. Так и понятно – нормальные люди все припасы с собой тащат. Даже если король зовет больше, чем на шесть недель обычной службы – всей разницы, что за остальное деньги платит. А потому проводили взглядами, да и вернулись к кострам, на которых шипели уже раз опорожненные котлы. Теперь в них варилась вода – а кое‑кто уже отмерял в кружки жареный ячмень. По новой моде. Большинство любителей кофе были ирландцами, особенно падкими на новизну, мистику – да вообще на что угодно, лишь бы исходило из древних холмов. А повод собраться у них был. Вот и стояли кругом вокруг одного из костров да уговаривали:

– Не ломайся, как девка. Расскажи. Сама же приедет! Значит, нужно знать, о чем при ней лучше не говорить. Да и любопытно. Там как, наветы были или правда?

Воин, что рассказал историю про двух невест, был уже не рад, что ввязался в спор с ирландцем. Теперь к костру его десятка прибились соотечественники короля и требовали подробностей. Вот понадобилась им песенка невесты‑соседки, вынь да положь!

– Сейчас уже и не разберешь, – вздохнул горец. – После того, о чем в песенке пелось, лет триста прошло. Остались от той истории легенды, а от легенд – детские сказки. Опять же произошло это далеко на севере, аж в Гвинеде! Сами понимаете, до наших мест немного донеслось, да через третий пересказ. Так и вышло, что филиды вещают одно, барды поют иное, а матери детям на ночь и вовсе третье рассказывают. А самое смешное – я толком не помню ни преданий, ни баллад, ни сказок. И коли уж начну байку, так в ней будет по кусочку от всего, кроме, разве что, правды. Вот, я вас предупредил. Слушать будете?

– Ты нас присказками не корми. Выкладывай, что знаешь, – отвечали ему.

– Ну, сами напросились! Было это лет тому опять же триста. Как раз, когда Максим Великий ушел с войсками на континент, да там и сгинул. Я так понимаю, его сыновья на тот поход подбили – то ли младшие, что боялись малое наследство получить, то ли старшие, желавшие кусок пожирнее, – бог весть. Но были и те, кто своим уделом был доволен, остался на родине – ну и остался жив. Главного меж собой они так и не избрали. Один из таких и правил Гвинедом. Вот за него Дон, как из Ирландии приехала, и вышла замуж. Немайн закопалась в библиотеку, Гвидион начал готовиться править государством, да так, что чуть Манавидана не переплюнул. Впрочем, нравы тогда были куда как вольней – так что иные еще спасибо говорили за улучшение породы. Гвин охотился да воевал – из песни слова не выкинешь – с пиратами из Улада и Лейстнера.

– Уладцы – это у‑у‑у‑у! А лейстнерцы совсем негодяи! – откликнулись О'Десси. Откуда бы ни происходили сами, вслед за королем они предпочитали считать себя мунстерцами. То есть людьми не больно хитрыми, не больно работящими, не больно драчливыми, зато душевными да верными. И самую малость упертыми. Вот как Немайн. Хотя она вроде и коннахтская сида… Об этом рассказчику напомнили.

– Она, прежде всего, камбрийская сида. Как вы – камбрийские ирландцы. В общем, семейка жила – и главным в ней, как это ни странно, оказался именно человек. А вот кем вышли дети короля‑римлянина и Дон, уж и не скажу. Почитаются за сидов. Видимо, их кровь крепче. Но годы свое взяли. Дон овдовела. И тут же снизила налоги… Наемники разошлись, кланы чужачку не слушались, сыновья отбились от рук, а старшая дочь собрала вещички и ушла неведомо куда.

– В камыши?

– Может, и в камыши, только это еще до Артура было. И даже до саксов. Кер‑Легион тогда был наш, и управлял им легат Кунеда, чистокровный бритт и хороший римлянин. Он же отвечал и за северный вал – а тот, все знают, до сих пор стоит. Вот легат и видит – непорядок в тылу, разобраться нужно. Ну, собрал отряд, задавил мятежи, прижал разбойников, кланы согласились посылать воинов помогать оборонять вал и гонять пиратов. Возвращается домой – и обнаруживает в своей постели одного из братиков рыжей и ушастой. Любовнички то краснеют от стыда, то бледнеют от страха и невнятно блеют про высо‑о‑окие чувства.

Кунеда, как я уже говорил, был бритт и римлянин разом, значит, человек спокойный и рассудительный вдвойне. А потому он велел парочку взять под стражу и повез в Гвинед: в качестве подарка для Дон. Он ведь и прежде наведывался по разным делам, давал советы и вообще числился другом семьи – и решение предложил дружественное. Мол, я остался без жены, а сам еще мужчина в самой силе. Давайте‑ка породнимся, я половину земель в приданое отхвачу и с остальными помогу управиться.

– Эй, погоди, я что‑то слыхал про «хранительницу ног»… – встрял один из товарищей рассказчика.

– Так это у северян обычай такой, – пояснил тот, – брачный. Жених ноги на колени невесте водружает. И так сидит на пиру. Бочком. Кто пробовал – говорят, есть при этом неудобно до изумления. Ходят байки, что раньше невеста жениха разувала, но ноги у северян вонючие, и они решили поменять обычай, чтоб гости не разбегались.

– У них не только ноги вонючие, – уточнила девчонка из О'Десси. – Невесте могу только посочувствовать. И вполне понимаю, почему девки с берегов Клайда и Твида вешаются на шеи нашим парням. Наши чище.

– Вот жена Кунеды тоже так решила, – усмехнулся горец, – и все‑то шло по ее… Дон согласилась на обмен! У нее войска не было, у Кунеды было, разговор шел пока добрый. «Ну, – говорит северянин, – зови свою старшую, Немайн!»

– А Немайн‑то и нет!

– Вот именно, – рассказчик подмигнул подыгравшему ирландцу, – нет. Ушла и, видимо, не зря, что‑то мне кажется, с Кунедой они б не спелись. Ну, Кунеда не уныл, велел позвать другую, Аранрод. Ан та прийти не может – от волнения схватки начались, рожает! Приуныл северянин. Спросите, говорит, от кого хоть детишки? Выяснилось: от брата, Гвидиона. Эту парочку, стало быть, тоже под арест. Под домашний, в той же комнате, в которой близнецы уродились.

А легат стал думу думать. И решил, что по‑хорошему честь ему восстановить никак уж не удастся, придется по‑плохому. Но убивать никого не захотел. Взвесил вину и сказал: «Ежели жить хотите, так опозорить себя вы должны сильнее, чем меня. А поскольку оскорбление вы мне нанесли через запретную страсть, так и наказание будет вам соответствующее…»

И велел тому брату, что жену чужую соблазнил, поступить с тем, что прижил детей от сестры, как с женщиной. Троекратно.

Дон как услышала приговор – стала просить. Без толку. Колдовать начала, но у Кунеды было с собой полторы когорты британских ветеранов Двадцатого легиона – а это лучший легион Империи! Таких не берет ни сон, ни чох, ни птички Рианнон, ни песни Неметоны… Скрутили ее и кляпом заткнули.

«Ты тут больше не королева, – заявил Кунеда, – раз до такой неправды допустила…» Тут сида снова взмолилась – чтоб ей хоть позора не видеть!

– Это с заткнутым‑то ртом?

– Ну, мычала, наверное. А может, кляп выплюнуть ухитрилась, сида же. Неважно. Сыновей‑то знала. И верно, умереть с честью не захотел ни один. Проделали, что велено, на виду у всего войска, и всех гвинедцев, кто желал смотреть. Три раза. После того никакой власти у них уже не было, так что оставили им по поместью на прожитие и по пять тысяч голов скота…

А мать отвезли к ближайшей границе, сунули котомку с краюхой хлеба, – и с тех пор о великой сиде Дон в Гвинеде не слыхивали.

Королем Гвинеда Кунеда заделался сам, нынешние короли, и настоящий, и лизоблюд нортумбрийский – оба от него происходят.

Гвидион и дальше жил с сестрой, как с женой. Как и поныне. Только позора не выдержал, ушел из Гвинеда. И вообще на бриттов зло затаил. Так что от великой ненависти и за ум взялся. Тут и саксы пожаловали. Стал он им помогать и много пролил нашей крови. Говорят, саксы потому и не двигались полсотни лет после горы Бадон, что в той сече Артур опозоренному сиду глаз стрелой выбил и стрела до мозга дошла. Ждали, пока оклемается. Они же без него никуда: жертвы приносят и богом называют.

Рассказчик умолк. Только ветви трещали в костре. Пока один из ирландцев не хлопнул рукой по колену и не подытожил:

– Понял.

– Чего ты понял? – спросили его.

– А отчего Господь наш отказался выходить с Одноглазым на поединок, хотя тот и вызывал. Зазорно!

Собравшееся у костра воинство грохнуло хохотом. И понемногу рождалось ощущение того, что им саксов не побить – тоже зазорно. Почти как цену Кунединой чести выплатить!

Хотя бы потому, что поутру, опровергая ворчание неверящих знатоков, на правом берегу показались значки гленской армии. Началась обычная встречная суета. Довольно хорошо организованная: сиду с ученицей встречали отец и сестра, а ее армию – заранее разбитый лагерь и магазин. Обычные хлопоты разом перелетели на широкие плечи Ивора, да на хрупкие – Нион Вахан. Пронзительный голос, которым Луковка принялась распоряжаться, был настолько похож на командные покрикивания Немайн, что постоянно приставляемая формулировка: «Голосом Неметоны!» стала пониматься буквально. Распоряжалась бы сама – наломала б дров, пусть и насмотрелась на то, как разбивает лагерь сида. Но рядом неизменно находился Ивор, который выручал в затруднительных ситуациях. «Девочке нужно учиться не разбивать лагерь и даже не командовать – слушать, – объяснила ему Хранительница. – И доверять. Хоть кому‑то, кроме меня…»

Для начала вполне годился легат, человек, надежный по должности. Который находил, что его, по сути, команды, поданные рассекающим воздух звоном «голоса богини», что самой сиды, что ее странной подруги, приобретают дополнительный вес. Как и он сам. Многие заметили, что самые сложные вопросы обустройства временного походного быта и богиня‑то решала с его слов.

Еще оказалось хорошо, что ирландцы теперь знали, о чем молчать – и когда почитающий старых богов Харальд проходил мимо – про непотребства всякие словечка не звучало. Пусть сейчас он служит Неметоне, но уважать Вотана это ему ничуть не мешает.

Анна сразу, как соскочила с колесницы – большой, шестиколесной, – отправилась в город. При наличии нормальных домов и хорошего укрепления располагать госпиталь под шатрами за жиденьким частоколом додумался бы разве жесточайший формалист, цепляющийся за каждую букву писаного наставления. Мэтр же Амвросий всегда предпочитал живой опыт. Не только свой, да и римские книги он полагал за основу лекарской мудрости – и все‑таки школа у него была другая. А потому лучшей ведьме клана – все‑таки ведьме! – следовало присмотреть за тем, что он успел натворить, и уговорить исправить немногие возможные упущения.

Здание он занял правильное – городские бани. Сооружение большое, снабженное запасом воды, легко и целиком протапливаемое. Чего искать лучше? Первым встреченным знакомым оказался сын мэтра, Тристан. Разумеется, при отце – братья с собой не взяли. Мальчишка выстругивал дощечки для шин. Перелом – не самый редкий вид боевого увечья.

– Пришла смотреть? Ну‑ну. У нас и свои ведьмы есть, – сказал через губу. – Аж три.

– Аннонские язычницы? А Бриана где?

– Уже не язычницы, – сообщил мальчишка. – Все три крестились. Сестра осталась дома. Нельзя город бросать без медика. А если ты аннонок изводить начнешь, так знай – они под защитой Майни!

– Ясно…

Тристан настроен ершисто, так и не все ли равно? Анна огляделась. Отметила – стеклянные окна укреплены деревянными ставнями, некоторые стекла вынуты и заменены деревянными форточками, чтобы удобней было проветривать дом. Из‑за перегородки доносятся знакомые запахи травяных сборов, щебет на смеси местного и ирландского. И ни единого латинского словечка, которых она нахваталась у мэтра за годы дружественной конкуренции. Сердце уколола ревность. Уколола и отошла. Лечить людей – и не только людей – славное ремесло, оно всегда ей нравилось. Но впереди ждало новое и интересное, захватывающее и величественное. А знакомое да домашнее – не для нее! Уж не оттого ли, что стала первой, что учиться не у кого было, так набросилась она некогда на заглянувшую сиду? Не из‑за прокормления же дочерей, в самом деле! Первая ли, вторая ли, ведьма всегда заработает и на мясо, и на масло, и на хлеб! Настроение стало солнечным.

– Пойду, познакомлюсь с коллегами, – блеснула латинским словечком, как самоцветом в колечке, – с младшими. С чего мне их изводить?

Младшие, судя по запаху, начали перегонку кернода – сложной смеси экстрактов для обезболивания. Отличный состав – вот только длительного хранения не переносит. Масла – которые и отделяются перегонкой – легко испаряются. Но и у нее есть небольшой подарок. Который местные ведьмы не воспроизведут. Да и ей самой придется ждать весны и франкских кораблей, которые привезут молочко альпийских маков. Сида решила пожертвовать частью запасов опиума ради раненых.

Только не забыть предупредить мэтра и его помощниц об опасности средства! Чтоб несколько раз подряд не давали из жалости…

Тристан проводил ведьму завистливым взглядом. Вот ведь повезло – в броне и с копьем будет совершать подвиги и стоять по правую руку Учителя и разговаривать с ней каждый день и каждый час, наверняка про важное и интересное. А ему – деревяшки строгать, да льняное полотно варить, да железный ящик с отцовскими инструментами жарить. И даже поговорить не с кем!

Отец занят. Занят всегда, только иногда говорит, что сделать. Коротко отругает, если сделал что не так. Все. Тристан пытался обратить на себя внимание хотя бы отказом от работы и шалостями, но отец просто поручал его работу другому. Но очень быстро выяснилось, что Тристану не с кем поговорить во всей армии, и даже охочие до историй о «верхней» жизни аннонки слушать его не хотят. Которая помладше, так даже «пустым местом» назвала.

Пустым местом Тристан быть не хотел. Стал исполнять все, что поручал отец, старательно. Если оказывался свободен – предлагал помощь травницам. Трудился без души, но аккуратно. А скуке сказал, что эта наука – из необходимых рыцарю. Помочь раненому товарищу нужно уметь. Это всегда пригодится.

Дня три назад принесли раненых – воинов передового отряда. Тристана, доказавшего равнодушную аккуратность, приставили к раненому рыцарю – пока к одному. Который, в промежутке между забытьём и болью коротко рассказал: если бы не Немайн, саксы бы уже были здесь. Что сделала, как – ничего не сказал. Но надежда услышать продолжение истории про Учителя неожиданно привязала лекарского сына к раненому.

Он уже не слышал за спиной тоненьких шепотков травниц: «Парень, а какой заботливый!» И солидного покряхтывания заходящих на перевязку легкораненых: «Из него может выйти толк. И сиде недаром глянулся…» Просто делал рыцарское дело – помогал товарищу.

На выстругивание шин он теперь тратил редкие свободные минуты. Услышал мимоходом оброненное отцом: «Полотна и шин никогда не бывает достаточно!» – и взялся за неподъемное.

Анна под этим высказыванием тоже палец бы приложила. Однако, в отличие от Тристана, за годы практики привыкла к тому, что жизнь пациентов это одно, а ее жизнь вовсе другое. Потому, передав опийную настойку и убедившись, что аннонки достаточно знают травное дело, успокоилась и направилась к лагерю. Найти свою палатку труда не составляло – лагерь маленького гленского легиона был во всем подобен лагерям римским. Правда, подразделения оказались неодинаковы – очень уж много народа пристало по дороге. Теперь эта вспомогательная когорта занимала половину лагеря – отчасти из‑за численности, отчасти из‑за меньшей организованности. Не то чтобы Нион не старалась. Но сколотить из толпы добровольцев что‑то боеспособное, на марше, за двое суток, при постоянном пополнении сырыми людьми? С такой задачей и Траян бы не справился. Разве – Цезарь.

Но эти люди, спокойно варящие себе суп из бобов и баранины, были так же нужны, как и все остальные в этом лагере. Они могли стоять на стенах. Могли строить полевые укрепления. Могли сражаться и умирать за отечество – даже не по долгу перед королем и кланом, а по собственному выбору.

На главной улице лагеря человеческое мельтешение всегда несколько ограничено, и за тем внимательно следят дежурные – она для гонцов и командиров. Но она‑то как раз командир! Анна задумалась: а не переменить ли ведьминскую распущенную копну на воинские косы? В молодости носила… В молодости? А теперь что, старость? Под глазами сине от недосыпа, но морщины куда‑то подевались. Потому как старость – это как раз то, что было до появления сиды. Жизнь без новизны, надежды, связанные только с детьми. Тут никакие маски надолго не помогут!

Но ведь смогла! Пробилась к сиде, стала чем‑то другим. Новым. Может, потому, что никогда не видела себя только ведьмой? Всегда что‑то было: колесницы, охота, дела клана… Семья. Ее семья! Иногда кажется, судьба нарочно послала ей вдовство, к нынешним временам готовила. Чтоб отвыла, отгоревала – да нашла себе нынешнего… Чтоб и в семье была главной, и было, к чьему плечу прижаться после выездов к больным да к скотине. Согреться телом и душой. Без этого доброго тепла, не то чтобы послушного – нет, терпеливого и невозмутимого – кем бы она стала?

Анна шагала легко и уверенно. Ведьма ходить умеет – не всюду и не всегда проедешь верхом, а Первая в клане – это ведь не просто самая умелая. Это та, которая больше всех пользы клану сделала. И вреда его врагам, не без того…

Уже подходя к палатке, расслышала знакомый запах овсяных лепешек и жареного сыра. Очередь стряпать была за Эйрой. Которая, разумеется, давно изучила пристрастия сестры. Ведь нелюбовь к овсяной каше не обязательно означает неприятие и всех прочих блюд из овса: тот же половинный хлеб, из смеси овса с ячменем, сида ест и не морщится.

Эйры внутри не оказалось.

– Я младшую ученицу отпустил. Дай, думаю, старшую побалую… Мне, знаешь, за ученицами сид ухлестывать пока не доводилось. Интересно!

Анна хлопала глазами, разглядывая мужа, недолго. Потом уперла руки в боки.

– Ты чего тут вообще делаешь? Из двоих кормильцев у семьи одна в походе – больше чем достаточно! Ты подумал, что будет с детьми, если мы не вернемся?

– Думал, – хмыкнул тот. – Вот не поверишь – думал. И надумал, что старшенькие уже взрослые. Выживут и о младших позаботятся. Клан поможет. Опять же, если ты погибнешь на службе у Немайн, – та о семье позаботится. Обещала же дочерей в ученицы взять. А мне твою честь ронять неохота. Ты ведь ученица сиды, значит, числишься как копье рода Дэффида. А от Анны верх Иван кто пойдет? Никого не выставить – стыдно. А если обидел, нарушив уговор, можешь со мной развестись.

– Негодяй… – а сама обняла. Вот так, как и любила всегда – чуток сбоку. Чтоб не виснуть на шее, а вдоволь потереться о шершавую щеку. – Так я тебя и отпустила! Тебя ж, кажется, ученицы сид интересуют? Так куда ты от меня денешься!

Анна еще припомнила, кто ставил палатку. Кажется, Эйлет лично. Девчонка серьезная, можно доверять. И надеяться, что не рухнет. Оставалось высмотреть, в какой стороне постель. Любая. Все равно они одинаковые…

До возвращения Немайн оставалась целая стража.

Дэффид окинул взглядом собравшихся за столом. Половина семьи. Уже завтра останется меньше. Эйлет с полусотней топоров уйдет вверх по течению – строить мост. Остальные разойдутся по работам – и он их увидит разве у котла. После, правда, будет день сравнительного отдыха. Предбоевой. Когда не нужно работать до упада, а вот мелких хлопот – море.

Особенно у вождей. А они теперь все – вожди.

Эйлет – острое лицо, сжатые в щель узкие губы. Мужская одежда. Ходит вразвалку – как всадник, а не моряк. Три сотни человек, полдюжины погостов, три больших волока – все ее. Самого Робина поймала за руку. Ни медяка не потеряла зря. Была бы парнем, Дэффид бы точно знал, на кого оставить большое дело. Не трактир, а новое: сенат, иноземную торговлю, плавильни и сукновальни. Впрочем, дочь нашла хорошее занятие сама. Волоки в верховьях – дело доходное. А если ухитриться связать не только реки, текущие на юг, так можно получить свое с торговли и войны не только в Камбрии. Жаль, в войске нет никого из Поуиса – горное королевство как раз контролирует верховья. А иной сынок многодетного принца или младшего короля мог бы и согласиться поменять наследный клочок земли на звание принцепса всего Дехейбарта да торговую империю.

Эйра. Огромные – дома таких не было – глазищи горят азартом и интересом. Сквозь усталость, через настороженность, что не отпускает даже в семейном кругу. Коса одна – зато в нее вплетена не жалкая лучная стрела, а наконечник от дрына, каким стреляют «скорпиончики». Чтобы все видели – легат Эйра верх Дэффид поведет в битву все семь колесниц Диведа – по одной от клана да ее. О, разумеется, она будет слушать свою колесничую, Анну Ивановну, очень внимательно. Как младшая ученица, как добрая подруга. И как начинающая ведьма – опытную.

Кейр весел и бодр. Звезд с неба как раньше не хватал, так и ныне ничего не изменилось. Но парень хороший. Не трус, верен, в делах не без хитринки. С трактиром управится, да только что теперь трактир. Главное – те парни, что встанут в первую шеренгу лучников, смотрят ему в рот и чуть не молятся на бравого командира. Командовать лучниками клана в его возрасте – честь большая, хоть и с червоточинкой – на эту должность никогда не назначают лучшего стрелка. Потому как стрелять ему и придется меньше всех. Впрочем, Кейр никогда не стремился быть самым первым. Он получал гораздо большее удовольствие, когда его признавали достойным в еще одном, новом, деле.

Анна. Ученица – значит, тоже член семьи. Даже после, как срок учения выйдет, будет числиться в ближнем свойстве. Вот мужа ее пустили на семейные посиделки скорее от недоумения. Выгонять из шатра показалось неловко. Ну не случалось до сих пор в гильдейской и ведьминской практике семейных учениц! Вот и сидит – как это по‑латыни? – прецедент. Сам, кстати, понимает, вот и помалкивает. Жену разглядывает. Будто год не видел. Ну да, любит он ее… Дэффид представил, как вернется к Глэдис после похода с победой. Хорошо! И особенно хорошо – проскочить мимо торжеств, сразу домой. А эти вот и перед боем сподобились.

Немайн. Вот уж сегодня точно не Немхэйн – Неметона, а Майни. Радость ушастая! Та, что принесла горькую, как мед с вересковых полей, славу Британии на голову новой семьи. Болтает взахлеб, развернула по уху на сестру и сама трещит сорокой. Ей‑то все нормально и привычно. Которая у нее битва впереди? Сотая? Тысячная? И все‑таки проскальзывает предбоевая тоска. В старательной радости, в ненапускном счастье свидания с родичами. Пусть епископ говорит про жизнь равно вечную – что для обычного человека, что для ушастой. Умирать страшно. Даже тому, кого скоро ждет старость и та же смерть. Кем же надо быть, чтобы раз за разом ставить бесконечную сидовскую жизнь на военный случай, на собственное мастерство, на мужество и умение товарищей? Как надо верить в новую семью, в новый свой народ? В свою правду?

Дэффид тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение.

Все три дочери – число для легенд – в белом. Даже плащи снеговые – королевская служба любит алый цвет, но Немайн‑то не королева. Цвет радости. И на Дэффида вдруг потянуло сквозняком смерти. Только трехцветные ленточки под фибулами напоминают – девочки помнят, кем были. Кто они до сих пор есть. И ходят пока по грешной земле. Сида. И сестры сиды. Не боги, не люди. Да, он и Кейр отныне – тоже между миров. Герои. Вот с самой поры, как породнились с сидой. Что так будет, Дэффид понял с самого начала и принял. Для себя. Но превращение коснулось всех. Эх, а того ли он хотел для своих девочек?

Майни почувствовала странный взгляд отца первой, развернула ухо. Мгновением позже – и голову, но Дэффид уже улыбался, опорожняя в чаши бурдюк с дорогущим африканским вином.

– Припас как раз ко встрече, – объявил как ни в чем не бывало. – То есть купил на ярмарке, на всякий случай, а тут и пригодилось. Хорошее вино, прошлогоднее. Более молодое до нас, увы, не добирается. Но и это еще не испортилось. Так что по чаше. Как раз половина выйдет. Вторую выпьем после битвы. Ну, за победу!

Нион сидела в личном шатре. Неподалеку веселилась семья богини, а ей достался котел с ячменным отваром, навощенная доска и стило. Одиночество? Что это для той, у кого каждый миг богиня в голове? А если наполнить кружку горячим ячменным варевом – так и совсем хорошо. Днем ждет работа, тяжелая и грязная, а ночами – тревожное ожидание саксонских соглядатаев. Потому вечер особенно ценен – как возможность спокойно поразмыслить. Не радоваться разливающемуся по телу теплу, мягкой подушке под ногами и некусачему пледу – выпросила ношеный у Эйры, новые все злые, – не перебирать в голове воспоминания, не подставлять на свое место богиню – или другого человека, – а именно мыслить. Трудная наука, и не все, кто учится этому с детства, могут достигнуть вершины. Да и зачем это всем для приземленных бытовых дел? А ей нужно. Потому как у Неметоны есть для Нион работа. Новая и интересная. Нет, богиня ее не бросит, если у глупой Луковки не получится. Но хочется все сделать. Хочется быть полезной. Не отдав голос, как обычно, а самой по себе. Для этого нужно учиться. Не на ведьму – Нион хихикнула, – совсем не на ведьму. Но на кого‑то очень похожего. Подобия‑то – ведьминская игрушка.

Ей же приходится делать и исследовать именно подобия, но не людей и вещей, а отношений. Запоминать и испытывать маленькие кирпичики, из которых состоят любые отношения. Которыми оказались не любовь и дружба, не ненависть и злоба, не жадность и щедрость. Всего лишь истина и ложь. Как только услышала – поняла: иначе и быть не может. Только истина и ложь правят миром. Да еще неизвестность, и маленькие штучки, превращающие одно подобие в иное: «и», «или», «не», «если». Ей, чтобы научиться быть не просто голосом, следует все это понять.

Но не утратить способности чувствовать, как раньше. Опасность такая есть, Немайн предупреждала. Потому, решив новую задачу, Нион Вахан заглядывает в место богини, спрашивает: все ли в порядке. И, решив очередную задачу логически, непременно проверяет ее чутьем. Иногда ответы не совпадают. Тогда она отставляет вопрос в сторону для богини. Чтоб спросить – нет ли ошибки в построении подобия.

«Нам нужно три дня». Принц Рис осторожно выглянул из‑за завала. Да, саксы теперь строй не разворачивают. В который раз. Остановили колонну, легковооруженные спешат к лесу. Вслед за ними – редкая цепочка бондов. Лес слева, справа болото. Там лучников не обойдешь. На дороге два завала, один за другим. В этом – новизна и хитрость. Первый никто не защищает. Почти никто: копье с флажком.

Зато за вторым – лучники. Плечо к плечу. Соваться в лоб на первый завал саксы отучены – два раза кровью умылись. На третий обошли через лес. Что означает: командир у них не гений, но и не дурак. Первую неудачу, когда его молодцы с копьями и топорами лезли через завал, чтобы сразу же получать стрелы – по очереди, да не прикрывшись как следует щитом, – за случайность не счел. В другой раз послал окольчуженную гвардию, которая осторожно и неторопливо растащила заграждение большими топорами. Выстроил штурмовой отряд, сложив из щитов «стену» – для того, чтобы подойти к совершенно пустому укреплению. Все получилось ладно, без потерь. Саксы свистели и улюлюкали вслед бриттским трусам.

У которых в головах засело одно: «Нам нужно три дня». Слова короля, но в них за широкими плечами Гулидиена прячутся уши хитрой сиды. Большая армия будет два дня копать и день восстанавливать силы перед битвой. Граф Окта… Как бы ни предупреждали сида и жена, что любой посол – змея, кусающая пригревшего на груди, сейчас полусакс скорей напоминал волка – с остатками своих людей и импровизированной кольчужной конницей ополчения ухитрялся и колодцы вычерпывать, и фланги прикрывать. И всякий раз, когда начинало тянуть жареным, появлялся, словно по волшебству.

Может, и верно колдовал. Мало того, что слова из него сыпались непонятные – с саксами в бою и не такое бывает, так граф еще и понимал половину того, что нес! Но дело делал хорошо: доброй колодезной воды вражинам не досталось. И если королевская гвардия да уэссексцы не ленились каждый вечер да каждое утро кипятить воду, а по выступлении – наливать ею фляги, если ополченцы‑бонды не брезговали сдабривать речную воду уксусом, а кипяток готовили позже только потому, что их котлы ехали в обозе, а не на плечах поочередно меняющихся гвардейцев – «дикие» переселенцы с континента, привыкшие к более суровому климату да целебной талой воде, преспокойно набирали фляги прямо из текущих поперек дороги рек, просто зайдя на несколько шагов выше брода. Обычно слегка политого кровью их товарищей – и их врагов. Принц Рис не сдал без боя ни одной переправы и на реках выиграл больше суток. Жаль, что позади их осталось мало, да маленькие.

Неразборчивость в питье сыграла свою роль – многие, приехавшие за британской землей, маялись теперь животами. И обильно унавоживали эту самую землю. Не то чтобы совсем не бойцы – и все‑таки сил у них будет поменьше, а значит, пожарная команда делает правильное дело.

И все‑таки три дня – многовато. Хотя бы потому, что особых сюрпризов в лесу нет. Значит, придется… Дождя нет уже почти неделю. В конце концов, укрепятся здесь саксы – все сведут под пашню. Да и лес – не колодцы, за такую обиду можно заплатить деньгами или товаром, как за то же сено. Принц услышал торопливый перестук копыт, конское фырканье. Граф Окта опять успел вовремя.

– Ветер западный. – Мерсиец понял, к чему все приготовления, с первого взгляда, только причину заминки определил неправильно. – Ольху Неметона простит, за остальное жертву принесем. Лучше так. Я устал менять своих людей на мили и часы. В старые времена деревья сражались в битвах – почему не теперь?

Приставших к отряду бриттов он тоже считал своими людьми. Впрочем, отряд теперь таял быстрее, чем пополнялся.

Рис продолжал из‑под руки следить за саксами.

– Что ждешь, мой друг? Вдруг ветер переменится и их войско не наглотается дыма? Или ты не хочешь губить деревья, как христианин? Есть какой‑то запрет? Я могу отдать команду.

– Запрета нет. – Рис вздохнул. Другого решения не было. Но вольно же Окте палить леса в чужой стране. – И команду запалить сено и хворост я отдам сам. Просто я хочу, чтобы некоторое количество саксов втянулось в лес.

– Они успеют сбежать, – пожал плечами Окта, – роща‑то разгорится не сразу.

– Пусть. Я думаю, врагов следует приучить бегать. У их конницы уже появился нужный навык, пора бы заняться и пехотой. Им стоит привыкнуть удирать. Сперва от огня, а там и от нас.

Окта кивнул и повернул коня. Его ждал очередной колодец. А роща – про рощу сложат песню.

На прощание один из рыцарей выскочил к самому завалу и выстрелил по строю Хвикке. Окта сморщился – дальность камбрийских луков враги, хотели они того или нет, изучили за последние дни очень хорошо. Но… тонкая легкая стрелка, неспособная кого‑либо убить, вонзилась в гриву поднятого на шесте над неприятельской колонной вепря.

– Кто этот воин? – поинтересовался граф. – Если мне доведется снимать осаду с крепости, я буду знать, кого просить доставить осажденным послание.

– Сэр Кэррадок, рыцарь Гулидиена, – охотно сообщил Рис. – Он, кажется, действительно лучший лучник Диведа. А то и всей Камбрии. Среди конных, конечно. Кстати, он одно время за сидой ухлестывал. Безрезультатно.

Окта еще раз оглянулся на возмущенные вопли врагов. Они все‑таки пошли на баррикаду! Чтобы бежать от огня. Какое уж тут «безрезультатно»! Сиде простой рыцарь, конечно, не пара, но подарок меткий сэр явно получил. Не тот, на который рассчитывал. Потому и не замечает…

Две тысячи лопат. Семь тысяч рук. Три дня. Немало. Особенно если копать посменно – смена спит, смена сторожит, смена машет лопатами. Отличными по местным меркам деревянными лопатами. У иных лезвие оковано железом – но таких мало, совсем мало. А деревянные быстро ломаются и не берут плотный дерн заливного луга.

И части тех, кому выпало сторожить, приходится браться за топоры и разрубать узлы из трав, по сравнению с которыми узел, разрубленный Александром, – сущая безделица. А внизу – хлюпающая влага.

– Передайте графу Роксетерскому – его насос нужен здесь!

И все равно воды по пояс, грязи по уши.

Полторы тысячи шагов неглубокого болота. Полторы мили каналов. Восемь миллионов модиев влажной земли. И время – воде уйти, земле высохнуть, людям отдохнуть.

Гулидиен оказался настоящим бриттом. Он предпочел возможность маневра укреплениям. А потому тех, кто рекомендовал вбивать ряды заостренных кольев и вообще делать работу попроще, заткнул одной репликой.

– Проще всего – умереть. Кто хочет жить – будет работать!

Быки моста обвязаны хворостом. Барки, возившие припасы, получили новую работу. Эйлет повела их выше по течению. Если гонцы доберутся вовремя – может получиться очень красиво! Но главное – выстоять, значит, армия не должна иметь оглядки назад.

Анна оглянулась на сиду. Вот кому грязюка на лице даже идет. Милашка‑замарашка. Машет лопатой, как все. Правда, не роет землю, помогает выбрасывать из канала уже разрыхленный грунт.

А вот Эйра наверху, с дощечкой и стилом. Чистенькая! Повезло. Не потому, что сестра Немайн, – потому, что вытянула длинную соломинку. Анна хмыкнула, вспомнив, как угадала длинную. А вытянула короткую. После вечера с мужем у нее настроение было ярче солнечного. Такое, что не к добру долго хранить. Не то нечистый приревнует. Вот и уступила везение другой.

– Канал Дэффида перекрыт, – докладывает младшая ученица, – толстым плавником, начали маскировку. На центральном, у короля, еще треть работы по длине, а по глубине хорошо. Третий… Сама видишь.

– Вижу. Эй, парень, что с тобой?

Один из рабочих наклонился, а вместо того, чтоб разогнуться, так и упал ничком в холодную воду. Ту, что сначала была рыжеватой и ужас какой ледяной, а теперь чистая и чуть теплее. Сида мгновенно повернулась, одним рывком вытащила бедолагу из воды за шиворот. Отвесила пару оплеух.

– К Амвросию, – вырвалось у Анны.

– Нет, – отрезала сида, и в глазах сверкнули тысячелетия. – Иначе многие захотят в больничку. Кто послабее духом. Саксы – они послезавтра, а каналы – сейчас. Пусть отдохнет полчаса. За счет сна. И хватит. Как земля?

Болотные лучники постоянно проверяли качество грунта. Опыт был – скот водили по болотам, поди, не реже людей.

– Уже можно. Если осторожно и шагом. Может, ну его, третий канал?

– Нам нужен не шаг, нам нужен галоп… Стой! А колья?

– Колья вбиты. Но если…

– Если – все равно, есть там колья или нет!

Снова лопаты. К вечеру работа окончена. Ночная смена перекроет канал, а перекрытие искусно укроет дерном. Что сида делает, если ее прижали к болоту? Убирает болото. Вот только это заклинание Неметоны, как и все другие, требует соленого пота и мозолей. Недаром сама старается.

Епископ лопатой не махал. Но спустился во рвы и подбадривал паству притчами. По возрасту – вполне извинительно. А вот батюшка Адриан лопатой не побрезговал. Смену, правда, стоял половинную, так потом ведь в госпиталь шел. Раненых утешать. Вот уж кто не видел в победе над болотом никакого волшебства. Его смущало другое.

– Великолепная, – «дочерью моей» или «рабой божией» святую и вечную он называть избегал. Спасал светский формализм, вполне заменявший формализм церковный, – ты уверена, что вы с королем все решили верно? Ведь единственный пример, известный из истории, – это Гавгамелы!

– Я похожа на Дария? – Августа размазала грязь по лицу. Нет, другие же ухитряются как‑то извозюкаться в меру! А эта… Словно и верно, – сида, а сиды, по местным понятиям, иногда превращаются в свиней! Правда, потом мыться побежит. Единственная ее привилегия сейчас – бочка с холодной водой. Слишком холодной для остальных.

– Я его не видал, – хмыкнул викарий, – но только он разравнивал поле для колесниц.

– А заодно и фаланге. Но у нас и для фаланги кое‑что припасено. Собственно, сражайся саксы геометрическим строем, как македоняне, трудностей бы вообще не было. Увы, они и в свалке хороши. Не беспокойся. Мы готовы. А Дарий попросту не умел пользоваться колесницами, да и были они похуже наших. Серпоносным, чтобы нанести врагу урон, нужно подходить вплотную к строю – и, конечно, нести урон даже от копий, не то что от стрел и дротиков. Наши же колесницы могут стрелять из баллист, держась на расстоянии большем, чем полет стрелы. Потом Дарий разделил колесницы на две части – чего делать не следовало, кавалерия‑то у македонян была хорошая. Ну и под конец, когда колесницы выиграли фланг у македонян, они не ударили им в тыл. Не пойму – то ли это ошибка, то ли измена, то ли трусость. Александр лично возглавил кавалерию и, выиграв у персов другой фланг, такой удар нанес. Чем и решил сражение. А ведь ударь колесницы фаланге в тыл – фаланга бы распалась и бой окончился в худшем случае вничью! Вообще колесницы нужно применять только массово, и только с конницей или ездящей пехотой…

Немайн несло – она говорила про колесницы, но излагала теорию применения танков. Память Клирика, не абсолютная, но вполне приличная, не подвела, и читанные тем на студенческой скамье книги Фуллера и Гудериана, мемуары Меллентина и Рауса, воспоминания Попеля и Катукова вываливались на уши совершенно неподготовленного слушателя. Все примеры удалялись на персидско‑индийскую границу, в Бактрию и Согдиану.

Викарий слушал. Военные аспекты ему были неинтересны. Зато вспомнилось, что Ираклий происходил из армянского царского рода. Который, собственно, боковая ветвь персидского царского. Неудивительно, что августа разбирается в колесницах. И все‑таки очень много у предстоящей битвы общего с Гавгамелами. Недаром и персы тогда, и камбрийцы теперь вспомнили про колесницы – остальное оружие словно отказалось побеждать неумолимого врага. Вот только у бриттов есть еще одно оружие – вера и правда Господня. И если августе следует заняться колесницами, то ему, Адриану, – душами. Чтобы были крепче вновь придуманного сплава железа с углем.

Глухо звякнуло било. Раз, еще раз и еще.

Надо рвом немедленно возникла Эйра.

– Наставница, тебе пора спать. Не меньше четырех часов. Иначе выйдет нарушение гейса. Слушай, а как ты ухитрялась в дороге спать стоя? Не все и догадались.

– Очень плохо, – сообщила Немайн, – так что больше не буду.

А того, что покраснела, под штукатуркой из грязи и видно не было.

Декабрьская ночь, сида и неподвижное лежание – вещи мало совместные. Аж церемония возведения вспомнилась. Хорошо, на этот раз в одежде не ограничили. Наоборот, посоветовали замотаться как можно теплее. Три пледа – так три, пять – так пять. И сапоги можно любимые. Главное, чтобы лежала, где скажут, с вечера и совсем‑совсем не двигалась. Значит – не шумела.

Как ни странно, репутации грозной воительницы неумение двигаться бесшумно не повредило. Немайн славилась отчаянными налетами, грозной волшбой, оборотничеством, но никак не скрадыванием. Аннонские проводники – другое дело. Воевать у болотной страны ни сил, ни желания, а задания вроде мести мужу, поколачивающему жену‑озерную или, хуже, пытающемуся выбить из бедняжки тайны входа в нижний мир, тренируют навыки, сильно отличные от привычки к полевому бою или защите крепости. Тут не только сделать гадость нужно, но и перевалить вину на других фэйри, на соседей, на несчастный случай. Известно, кто фэйри обидит, того оставляет удача. Невзгоды приходят, одетые в зеленое, в венках из ольхи и бука. И никогда – поодиночке!

Впрочем, противник у пятерки бардов‑лучников на сей раз достойный и интересный. Хотя отчего‑то полагающий себя невидимым! Оно и верно, костры диведской армии делают темень вокруг лагеря совершенно непроглядной для часовых. Зато для сиды – отличная подсветка. Пусть близко к земле, но источников света много, и тени множественны, нечетки. В них не спрячешься. Если бы чужую разведку нужно было перебить – три выстрела из «скорпиончика», и вопрос снят. Беда в том, что следует им кое‑что показать. А потом выпроводить. Вот это сиде не по силам. Аннонцам же она свои глаза не отдаст.

Остается хруст сапог. Как только сознание отсеяло среди своих, правильных, привычных уже звуков ночного лагеря эти, чужие, Немайн прошептала об этом на ухо лежащему рядом барду. Тот принялся вслушиваться внимательнее. Сам даже не шептал – знал, сида ночью видит, прочитает по губам.

– Точно. У саксов слишком толстая подошва. Будь у меня такие сапоги – я бы разулся. Так что эти нам не чета. Все сделаем.

– Вы все равно осторожнее. Может, эти с континента, к здешним местам не приспособились.

Что вряд ли. Многие Хвикке живут на границе Камбрии лет двадцать. Что, среди таких нельзя трех разведчиков сыскать? Но пусть барды не расслабляются.

– Учту. Буду осторожен…

Немайн подавила пожелание удачи. Как только началась игра с саксонской разведкой, аннонцы – все пятеро – вдруг дружно онемели. Причем крепко заранее. Они же в малой войне разбираются куда лучше. Значит, каждый звук теперь – лишний.

Теперь двое – среди них единственная настоящая женщина в пятерке – изображают стражу. Полуслепую, но старательную. И ненавязчиво выводят саксов куда нужно. Ко рвам и заднему фасу крепости. Мимо правой башни, на которую по такому случаю водрузили знамя Глентуи. Чтобы рассмотрели в темноте – пришлось подпустить поближе, а для того – договариваться с настоящей стражей. Которая состояла из гленцев, так что здесь проблем не возникло. Интересно, как саксы оценят бдительную наружную стражу и дрыхнущую внутреннюю? Расслабились за гранью дружеских штыков?

Штуку со знаменем подсказал Харальд. Росомаху, как символ и значок, он знал хорошо. И если ворон искони означал «пленных не берем» – здесь и сейчас, впрочем, и так не брали, – то проказливая растрепа, примостившаяся при древке или вышитая на полотнище, означала: «Граблю до исподнего. Включительно». Главное же пользовались этим знаменем исключительно норвежцы. Которые как раз и выдавливали англов, саксов и ютов с благодатных датских земель. Ох, и хорошо же должно стать тем, кто от норвежцев попросту сбежал, надеясь забрать землю у цивилизованного, размякшего народа. И вдруг увидел ненавистный символ. «Мы уже здесь. Ну, подите сюда, голубчики. И золото свое не забудьте».

А саксы увидели – это же не вышивку на полотнище разглядывать, тут достаточно приметить профиль раззявленной пасти, поднятую для удара переднюю лапу и короткий хвост‑помело. И, хоть шли крадучись, как с разбега на стенку налетели. Это было плохо, ложный патруль не мог остановиться, вызвав подозрения. Момент скользкий, но дальше саксы сами двинулись по нужному маршруту. Вероятно, состояние болотистой поймы их интересовало ничуть не меньше подсчета костров в лагере бриттов. Хотя бы потому, что укрепления с этой стороны часто бывали гораздо слабее. А то и вовсе отсутствовали.

Что захотели, то и получили: убедились, что вал со стороны болота подновлен, частокол – не хуже, чем спереди. Ворот нет. Что ворота есть, но видны только с северной стороны – саксам знать не стоит. Так же, как и того, что с севера конница уже может пройти по «болоту». А вот на юге земля достаточно подсохнет только к утру. И все‑таки нужен третий пункт экскурсии – ко рву. Для надежности.

Барды‑загонщики старательно играют роль стражников, общаясь бряцанием оружия. Стараются, чтоб выглядело – и особенно звучало – естественно. Врага следует уважать.

Хвикке любят и ценят «малую» войну. Которую ведет не войско короля строем, а несколько добрых воинов своим усмотрением. Спроси любого – именно в этом главная их особенность, совсем не в бое строем, это умеют почти все. Подкрасться, напасть внезапно. Безопасно убивать, потом хвалиться победами. В этом же походе такого развлечения на их долю выпало немного. Разумеется, выходить‑то многие выходили. Да все бритты ушли в земляные крепости на холмах. Пахать не надо, скот, кроме свиней, на зиму так и так в стойло загонять. Дров и тех запасли вдосталь. А если кто и выходил – посмотреть, чего и как, – так не один. Да оказывался ничуть не меньшим любителем «малой» войны. Да еще располагающим лошадью и промышляющим на родной земле. Тут, при всех талантах саксов, шансы уравнивались. Это не считая диведских разъездов!

Разведку Хвикке все равно высылали. Но удовольствия в ней не было. И только теперь им стало интересно по‑настоящему. Сходить в лагерь враждебной богини – подвиг. Даже если никого там не убьешь.

Что на влажном лугу что‑то припрятано, они поняли сразу. Ночь, болото, плавни, неожиданно сухая земля болотистого берега. Впрочем, дождей не было давно. Вот потому бритты не поленились – вырыли рвы и кольев натыкали, закрыли дерном. Чтобы точно обезопасить берег. Оно и немудрено – со стороны болота разве пеший подойдет, а перевес в пехоте не за ними…

На расстоянии, да в неверных тенях слов по губам не прочитать. Немайн превратилась в продолжение собственных настороженных ушей, ловя голоса врагов. Тихо. Очень тихо. Но слышно!

– Что они говорят? – Шевельнулись губы рядом лежащего аннонца.

– Один уверяет, что перекрытия для ловушки больно толстые. Другой считает, это неважно – земля обрушится сама, слишком непрочная. Третий… Третий подозревает машину! Он знает обо мне и думает, что рвы будут пропускать нашу кавалерию и проваливаться под саксами. Потому, когда они будут отходить, первого убейте. Второго подраньте, не насмерть. А третий… Пусть живет. У саксов командир умный. Он не поверит в избирательный пропуск, а колья убедят его во второй версии.

– Ясно.

Бард поднялся, заскользил кошачьей походкой – прекрасно видимый, оттого чуточку забавный. Зато очень тихий. И при этом – обутый. Мокасины, оказывается, не только в Америке носили. Саксов понемногу оттеснили от лагеря, загнали в лес. Увы, сквозь деревья и сиды не видят – ни днем ни ночью. Оставалось вслушиваться. Да разглядывать колышущуюся траву. Хотя вереск, кажется, не трава… На некоторых ветвях еще догорают высохшие цветы, сохранившиеся с лета. Стоит выглянуть луне, и на седых лапах вспыхивают красные искорки, как на пледах О'Десси.

Возвращающегося барда Немайн увидела раньше, чем услышала, хотя головой пришлось покрутить. Да, это не сакс.

– Удалось?

– А… Ты слышала шаги?

– Я тебя вижу.

– Забыл… Сделали все, как ты сказала. Одного я застрелил сам, второго ранила Фланн. Она искуснее в стрельбе из лука. Хорошо ранила – жив будет, говорить сможет, но на битву завтра не выйдет. Сакс, которого мы отпустили целым, утащил раненого к своим… Можно больше не таиться.

Но звук так и не включил!

Немайн вскочила и начала отряхиваться. Впереди ждала бочка с водой – и на этот раз с горячей. Почти кипяток. Блаженство! А потом четыре часа сна. Но вопрос следовало задать. А то, кто знает, что за драконы таятся среди белого пятна.

– Почему ты продолжаешь разговаривать одними губами? Без звуков?

Бард расширил глаза. Чуточку нарочито. Хлопнул ртом, изображая глуповатое удивление. То ли опять забыл, что сида хорошо видит его лицо. То ли изображал что‑то… Зато ответил серьезно и понятно:

– Потому, что почитаем тебя выше остальных богов. И когда важна помощь судьбы, стараемся напомнить ей, что мы часть тебя, пусть и небольшая. Речные. Значит, немного рыбы! Мы все‑таки барды и, хотя стрелы нам привычнее песен, такие вещи проделываем словом, мелодией, жестом…

Немайн тяжко вздохнула. Вот так всегда. Хочешь драконов? Посмотрись в зеркало!

А в крепости кипит новая работа – собирают камнемет. Распоряжается Нион. Ей, бездоспешной, и командовать в бою этой штуковиной.

Барки пришлось купить, и недешево. Майни шипела от жадности, все бормотала, что подобные деньги за перестраховку – слишком. К тому же может не сработать! Но вдруг, вдруг, вдруг… Эмилий уже ускакал на север, а теперь черед Эйлет – со всей тыловой командой, на восемнадцати барках. Настоящий флот. Каждое суденышко гружено с верхом. В основном лесом. Пилеными досками. Горбыли да цельный кругляк из верховий пригнать не проблема, камбриец и плотогон почти одно и то же. Все же лесопилки остались на Туи. Хорошо Эмилий успел привезти достаточно – тоже через верховья, через волок. Хотели укрепить Кер‑Нид, да нашлась работа нужнее. Стратегическая.

Срубить мост, чтоб армия Брихейниога могла подойти к месту боя по левому берегу и ударить саксам во фланг и тыл. Внезапно. Расстроенных битвой с диведцами – неважно, победителей или побежденных. Новым и странным было то, какой мост предстояло построить. Не на обычных сваях‑быках – на лодках. Вот на этих самых барках! Так должно получиться гораздо быстрее. Хорошая идея. Только Эмилий отчего‑то, выслушивая задание, отразил на лице понимание. Не собственно задачи, а тайного. Словно узнал про Майни что‑то очень важное и интересное.

Эйлет решила – римлянин все ей расскажет. Только сначала нужно его догнать. Увы, этого оказалось недостаточно – слишком много работы свалилось. Армию снабжать, мосты строить – не с тарелками бегать да рагу по‑мунстерски варить. И людей узнаешь совсем иначе, чем по залу трактира. Только вот толковые женихи все никак не попадаются! Разве только римлянин. Иноземец, это плохо. За ним ни клана, ни гильдии, а род, если и есть, так за морями остался. Но отцу не впервой брать в дом чужаков! Майни же принял… И неважно, что сида. Главное – умная и сильная. И верная. Такую в семью принять – честь.

Вот и Эмилий. Умный и сильный. А верность и честь… Как их проверишь? Эйлет ломала голову – те немногие минуты, когда не раздавала указания рабочим, не барахталась в ледяной воде, спасая сдуру посаженную на мель барку, не тянула веревки и блоки, подавая пример, не ругалась с кормчими идущих вниз судов, которым мост перегородил путь. Не спала, наконец!

Она совершенно не подозревала, что проверка, бряцая сбруей и оружием, во весь опор летит к ее мосту. Командир уэссексцев, издерганный постоянными упреками в бездействии, решил провести глубокую разведку.

Это были лучшие из тех, кто остался. Самые доспешные, самые умелые, храбрые и осмотрительные разом. Все – рыцари, цвет уэссекских тэнов – служилого сословия, более всего напоминавшего дворянство. Между ними ни одного слабого – ни слуг, ни оруженосцев, лишь несколько опытных латников. Работа предстояла опасная и трудная. Требовалось обойти сильных, до поры не обращать внимания на слабых. Вернуться, рассказать. И, только увидев достойную цель, бросаться в атаку.

Понтонный мост, уже перекрытый на всю длину, такой целью являлся. Пусть по ширине его предстояло нарастить больше, чем вдвое – все равно готовый мост. Перейти с берега на берег уже можно.

Эмилий не был бы римлянином, если бы не организовал охранение. Он даже лагерь хотел перенести с восточного берега, пологого, на западный, крутой. Но пожалел полдня. Оказалось – зря.

Гленская тыловая команда состояла из воинов. Сида их буквально из рядов вырвала – тех, кого кланы поставили бы в строй. Сказала – снабжение нужней лишней сотни бойцов. Те сперва ворчали, но после того как армия Глентуи пролетела немалый путь втрое быстрей обычного, умолкли. Поняли – стали подручными по военной магии. А это боевая работа, и даже почетная.

Топоры у гленцев и без того под рукой были. Многие и дротики похватать успели. В том числе Эйлет. Вот и оказалась в первом ряду, возле Эмилия. Спереди – нахальная зелень заливного луга, не обращающего внимания на давно наступившую зиму, потеющая грязью грунтовая дорога. За спиной – ленивый поплеск речной волны и остов недостроенного моста, да занимающие место в задней шеренге строители, которым довелось бежать с той стороны. Короткий строй – три линии, меньше никак – нужно, чтобы бойцы чувствовали поддержку. Людей, которых для стройки вполне хватало, оказалось ничтожно мало для схватки.

Саксы обошли завал лесом, потратили несколько мгновений на то, чтобы порубить в лагере шатры – и зазевавшихся. И вот уже наносят первый удар – несильный, вскользь – как у конницы, только начавшей привыкать к стременам. Полетели дротики – немного, да ни одного мимо. На место раненых и убитых встали люди из второго ряда. Саксы напали снова. Вновь хрипы, стоны. Вновь свежие люди в первом ряду, но уже с заминкой.

Эмилий сознавал – то, что гленцы еще не побежали, – уже чудо. Нормальные легковооруженные африканцы или греки бросились бы наутек после первой атаки, гвардейцы – после второй. Страшно вставать на место второго уже убитого, поднимать теплое от его рук копье и видеть – ни один враг не повержен. Даже не задет.

Эмилия это не касалось. Хорошо выученный, рассудительный, римлянин не дрожал – считал. У саксов по два дротика, значит, закончились. Теперь третья атака, подойдут на копейный удар. Удастся пустить рыцарям кровь – есть шансы, что камбрийцы снова устоят. И настроение станет совсем другое.

Эйлет не успела схватить щит. Только копье. Кольчугу с утра нацепила, да в воду лезть пришлось, скинула, чтоб не заржавела. Первый же дротик был ее, но левая рука Эмилия чуть дернулась, и жало, пробив щит – равно округлый со всех сторон, как принято говорить, – остановилось в дюйме от груди. Отяжелевший щит Эмилий не бросил и поймал еще два снаряда – один свой, один – опять – ее. Показалось, что римлянин успел одобрительно подмигнуть. Мол, хорошо держишься, белобрысая. Но после второго наскока щит стал неподъемным и упал под ноги.

Тогда она и решилась. Страх куда‑то ушел. «Покажешь спину – умрешь без толку». Слова отца, слова матери, слова сиды, слова сэра Эдгара, гонявшего на ополченских учениях до семижды семи потов. В то время как другим девчонкам не то чтобы спуску давал, но обходился без пристрастия. Когда выяснилась причина – Майни с комендантом перемолвилась, – Эйлет собиралась с сестрой не разговаривать неделю. Хитрюга заболела вовремя! Теперь эти же слова кричит Эмилий, а слышит, похоже, только она. А конница ближе, ближе! Проносится мимо, под веселые крики раня и убивая вжавшихся друг в друга бриттов, отчаянно выставивших свои коротковатые жала. Идет забава, и саксы не ждут, что кто‑то из врагов осмелится высунуться из обреченного строя.

Эйлет сама не сообразила, как сделала шаг вперед. Она выбрала шлем с бармицей, белый султан, бритый лошадиный подбородок. Повернула копье, как учили, зацепила заднюю ногу рыцарской лошади и резанула листовидным наконечником.

Шаг назад. Всадник с выбеленным конским хвостом на шлеме падает с забившейся лошади слишком близко к камбрийским рядам. Он еще не встал прочно на ноги, не успел поднять щит. Снова выпад – и добротная кольчуга не спасает сакса. Снова в строй!

Вовремя – удар следующего всадника пришелся в пустоту, зато Эмилий ткнул рыцаря, пытавшегося отомстить за товарища, в неприкрытое кольчугой бедро. Третий выпал из седла сам, когда конь поднялся на дыбы перед маленькой свалкой.

Саксы пользовались стременами – точней, кожаными петлями – немногим больше недели. И уж их‑то сида не предупреждала. А своим прожужжала все уши: слетишь с коня, а нога останется в стремени – ты труп. Причем не сразу и очень неприятно. В случае самого везения – калека. Потому бритты делали широкие стремена да твердые понизу благодаря накладке из литой бронзы. А саксы сделали свои петли слишком узкими. Им казалось – чем крепче нога держится в петле, тем лучше! Все случилось так, как говорила сида. Сакс умер, небыстро и нехорошо, истоптанный собственным конем.

– Третьего положила Неметона! – неважно, кто выкрикнул. Подумали все. Кроме римлянина.

Вот тут настроение и стало правильным. Устойчивым. До следующей атаки. А уж когда гленцы увидели, что саксы спешиваются, начались насмешки над врагом.

Увы, заряда бодрости хватило ненадолго. Можно сколько угодно сознавать, что на твоей стороне правое дело, старая богиня из холма и воинство небесное, но когда под ногами бьются в агонии товарищи, а к тебе идут, не особо торопясь, одетые в железо неуязвимые убийцы – сердце дрогнет у любого.

– Ударим? – Выдох рядом с левым плечом. С непривычки стоять и ждать нестерпимо. Даже побывав в битвах, все равно хочется сделать хоть что‑нибудь, а не просто ждать опасности. Но девчонка рвется вперед, а не назад. Да она вообще улыбается! Спокойно стоит и целит саксам смертью в грудь. Против пехотного копья что кольчуга, что паутина. Да и щиты у всадников сверху не окованы железом. У большинства. Значит, хорошего удара могут не выдержать… Если же быстро положить парочку – так можно и перерешить, кто тут волки, кто овцы. Главное, угадать момент.

– Сейчас, пусть запыхаются еще немного, – громко, чтобы все слышали, объявил Эмилий. – Они свеженькие, только с коней, а мы строили мост. Так что на половине пути таких гостей встречать неуместно…

Голос весел, а глаза щупают подходящих врагов. Им тоже несладко. И идут… Не строй, не толпа – каждый сам по себе, но вместе. Волки. И ни одного конского хвоста на шлемах. Кажется, единственного командира убила Эйлет.

Значит, или встанут, или бросятся. Встанут – тут и нужно ударить, но если бросятся первыми – камбрийцы побегут. При всем уважении к своим людям, иначе думать римлянин не мог – это ополченцы, а принять неприятельскую атаку стоя не всякий легион способен. Но каждый лишний шаг вперед – испорченный строй, сбитое дыхание. Всего преимущества – чуть слабее ужас перед острым железом. Надо бы заменить людей. Отбивавших всадников, истрепавших силы и нервы, из первой шеренги отвести назад. Кто пока не бился, только ждал, вывести вперед. Будь у него под командой не ополченцы, а полусотня ветеранов персидского похода, нескольких секунд бы хватило, и строй не нарушился. А так…

В мягкой звериной походке саксов появилась нарочитость. Гибель командира, стремена, из опоры превратившиеся в ловушку. Саксы слышат насмешки бриттов, да и сами иначе понять случай не могут. По‑прежнему волки, но волки помятые и опасливые. Которые зауважали не столько гленских ополченцев, сколько помогающую тем злую волшбу. И теперь ожидали чего угодно. Хоть и того, что собственные сапоги начнут кусать за пятки!

Пора! Эмилий оглянулся, поднял руку, успел удивиться гранитному спокойствию в глазах Эйлет – и саксы бросились! Оставалось заорать: «Вперед!» и метнуться навстречу, надеясь, что команда и импульс командира не дадут родиться панике.

Сакс, которого выбрал римлянин, дернулся – уклониться, копье отошло в сторону, щит качнулся вниз – и выпад римлянина – в лицо – оказался удачным. Зато рядом – справа – вдруг стало пусто. Подобно римским легковооруженным, ополченцы не продержались в прямой стычке и минуты. Их хватило на один удар. И тот смогли нанести далеко не все. И не у всех этот удар – первый и последний – достиг цели. Потом строй рухнул внутрь себя. Передние ломились сквозь задних, те пытались устоять на ногах, подняться… Отползти… Строя не стало, не было даже бегущего стада – небольшая, давящая сама себя кучка еще живого мяса, парализованная собственным стремлением к бегству. И деловитые жнецы, которым предстоит лишь немного работы.

Эту минуту римлянина не трогали. Командира не было, и рыцари просто рубили ближайших врагов, а это и оказались беглецы. Те, что стояли против него и Эйлет, валялись на земле и рубиться уже ни с кем не могли. Так что Эмилий мог прорваться туда, к саксонским коноводам. И даже протащить под щитом сводную сестру августы. Но въевшаяся за годы службы привычка выполнять задание любой ценой взяла свое. А мост был заданием. Да задание ли? Простое прикрытие настоящей работы! Но об этом Эмилий в те секунды совершенно забыл. Причина – правильная, веская, да он в ней совершенно не отдавал себе отчета. Не до того было – нужно прорубаться обратно к мосту, да еще и прикрывать ту, которая все так же держалась рядом. Привычная уже, как третья рука. С копьем. Твердая и меткая.

Эйлет своего сакса заколоть не сумела. Зато заставила отшатнуться, и уж от копья римлянина он не ушел. Все остальные занялись легкой добычей. Настолько, что довелось ударить одного в спину. Остальных, кто пытался загородить путь – двоих? троих? Она не считала – Эмилий то ли убил, то ли покалечил – быстро, так быстро, что и не рассмотреть как.

Под ногами скрипнуло неровное покрытие из расщепленных бревен. Четыре локтя в ширину, двоим толком не встать. Что ж, работа второго ряда тоже пойдет. Опять же барки длиннее настила. И саксы могут попробовать забраться с ближайшей к берегу.

Уэссекцы не торопились. Пожалуй, метнись они вперед, как бешеные животные, все вместе, кто по настилу моста, кто по воде и через барку, последних защитников они б одолели, но сами себя больше перекалечили, чем потеряли от сопротивления. Однако боевой опыт не пустил. Навалиться кучей и зарезать врага, заплатив половиной жизней, и в головы не пришло. Да и унизительно для потомственных воинов добиться победы так. После победы над ополчением к рыцарям полностью вернулась самоуверенность. Их даже не насторожило то, что загородивший дорогу воин перекинул меч в левую руку. Двое немедленно попробовали взять в копья Эмилия. Один остался без кисти, другому римлянин перерубил дротик. После чего повторил несколько слов, которыми камбрийцы осыпали саксов, когда те начали слезать с лошадей.

Еще двое, с мечами. Сдуру встали рядом, мешая друг другу. Стоявший слева попробовал рубануть Эмилия по голове – тот вовремя вскинул руку, подставив наруч. Почти одновременно правый попытался уколоть в ногу – из‑под щита, мечом, слишком коротким для настоящей угрозы. Не достал, а напарнику помешал. Возможности уйти в оборону римлянин им не предоставил. Ударил левого в подмышку, где на кожаную основу не были нашиты металлические бляхи и немедленно занялся оставшимся. Укол в обход щита – и у Эмилия стало меньше врагов, да и щит появился. Крепкий, из плотного дерева. И – что редкость для всадника – с железной оковкой поверху, прекрасно подходящей для отражения излюбленных варварами рубящих ударов. Хорошее тяжелое копье тоже не лишнее.

Эмилию результат понравился. Он повторил ругательства. И даже сделал пару жестов, в Средиземноморье почитавшихся универсальными оскорблениями. Но саксы урок поняли. Потому, старательно прикрываясь щитами, обошли берег. Собирали метательное оружие. Эйлет, словно безумная, бросилась вперед – еле удержал.

Тогда она принялась громко говорить. По‑саксонски. Эмилий не понимал ни слова. Зато заметил – те стали двигаться несколько иначе. Настолько хотелось броситься. Но превозмогались. Снова зауважали.

– Вы люди или рыбы? – насмехалась девка, одетая вождем. – Вам годится только падаль! Вот перед вами готовые к смерти герои – так убейте же нас! Неужели вы не видите света славы на наших лицах, что подобны Луне и Солнцу? Убить нас – доблестное деяние! Я сестра богини, мой воин – потомок богов и героев Рима и сам великий герой, наши копья алы от крови Хвикке. Убейте нас – или бегите, как шелудивые псы! Сперва с поля боя, потом из Камбрии, а там и вовсе с острова Придайн. Знайте: по этому мосту пройдет смерть саксов. И если вы не разрушите его, все вы не просто трусы, но еще и мертвецы. От вас уже пахнет!

Саксы терпели. Потом вернулись. С дротиками.

Эмилий повторил тираду. И стал медленно отступать. Эйлет, накричавшись, чуток пришла в себя. Отдала дротик, умница, взяла тяжелые копья. Отойдя до середины моста, римлянин уселся на настил с крайне безразличным видом – сам закрыт щитом, копье сжато в кулаке. Саксы не повелись. Достали топоры и принялись рубить первый пролет.

– Дураки, – шепнула Эйлет. Устроилась рядом, под прикрытием широкой окольчуженной спины. Странно, что теперь, когда они остались вдвоем, а враги потеряли не больше трети, казалось, опасность миновала. Может, от позы Эмилия веяло надежностью? И древностью. Историями, которые Майни пересказывала лекарскому отпрыску! Так, не выпуская оружия, закрывшись щитом и опершись на копье, отдыхал Кухулин, когда в одиночку сдерживал войска четырех пятин Ирландии.

Римлянин, который и не подозревал, что подражает легендарному герою, хмыкнул.

– Они дикари, – сказал тихо. – Я не могу иначе назвать тех, кто сунулся воевать, ничего не узнав о стране, в которой предстоит действовать. Нит не глубок, потому все лодки заякорены. А они надеются, что сейчас весь мост снесет течением. Но если враги потратят несколько минут на то, чтобы причинить вред, который хороший плотник в одиночку исправит за полчаса, к чему мешать?

И задумался. Девушка формально оставалась начальницей. Как ей приказать уйти? Чтоб послушала? Пусть живет. А он… Сможет продержаться достаточно долго, даже не раскрывая подготовки. Место узкое, а хороший воин и против троих врагов какое‑то время устоит. Мысль бросить мост и в голову не пришла.

Стало чуточку обидно: умирать из соображений секретности, не убив тех, кого иначе достал бы, не хотелось. Ведь воин, служащий по ведомству магистра оффиций, может многое. Недаром начальник сотни скультаторов приравнивается по чину к командующему всеми полевыми армиями Африки. Потому как эта сотня при нужде натворит дел не меньше, чем полевая армия. Эмилий в свое время, став вместо центуриона рядовым сотни трапезитов, чувствовал, что прыгнул через чин! Впрочем, вступительное задание – выйти с ножом на льва и вернуться с целой шкурой – не провалил. Иначе и не стоял бы теперь на наплавном мосту через Нит.

Саксы закончили работу. Мост пошатнулся, качнулся несколько раз – и на этом все закончилось. Римлянин вновь прокричал уэссексцам обидное. Эйлет опять добавила.

– Тут меня одного достаточно, – сказал Эмилий, – а ты бы лучше раздобыла лошадь да попыталась поторопить армию лесного королевства с непроизносимым названием.

– А ты рассчитываешь выжить, римлянин? – Желто‑рыжие брови Эйлет взлетели вверх.

– До ночи – да. Потом… – Он пожал плечами. В темноте всякое случается.

– Это хорошо. Потому что я никуда не уйду. Это ведь мой мост, Эмилий.

– У тебя нет доспехов.

– Я могу прикрывать тебе спину. Ругать саксов. Ударить копьем, прежде чем меня достанут. Ты видел.

Видел. А больше чувствовал спиной, как она поменяла стойку, приспосабливаясь к обоерукому напарнику, словно свой брат‑разведчик. Но без доспеха ее нужно закрывать. Так и не поймешь, чего получается больше, пользы или вреда. Надо было придумать еще доводы, но пришлось успокоиться на том, что русоволосая отойдет, куда дротик не добросить, а потом вернется: саксы закончили собирательство и полезли снова. Аж четверо. Пустили дротики – по два. Задние подавали собранные по полю боя снаряды. Часть поймал, от иных увернулся. Пробили, не пробили – не почувствовал. Иные чиркнули по броне. Что кована лучшим мастером Карфагена по особому заказу – чтоб была крепкой, но смотрелась дешево. Дротик бросать не стал, взял копье. И бросился навстречу. Одному против четверых нужно действовать очень быстро. На узком мосту маневром не взять – оставались скорость и финты.

Назад да по бокам Эмилий не смотрел, а зря. Двое саксов, скинув одежду и зажав ножи в зубах, поплыли резать якорные веревки. Доплыть – доплыли. И обнаружили перед лицами жало копья Эйлет.

Увы, левый берег был слишком близко. Ей, бездоспешной, пришлось от дротиков уворачиваться – и нанести удар не получалось. Не успевала. Но к веревке пловцов не подпустила. Пока у одного из них не свело судорогой ногу и второй не потащил соратника к берегу. Вот тогда, на радостях, чуть замешкалась.

Удар пришелся в левый локоть, шершавые доски метнулись навстречу. Боли не было. В голове стояла глупая радость, что дротик сакса перебил левую руку – правой гораздо удобнее перетянуть рану… Пережать руку выше раны другой и в голову не пришло. Если последняя рука будет занята – чем саксов убивать? За свою гибель следует отомстить заранее! Она припомнила, что в поход отправилась за женихом, и улыбнулась. Уже тогда, в строю, решила: кто из своих упадет последним – того и будет считать мужем. Эмилий, значит, – без гаданий.

Ремень удалось закрепить. Кровь остановилась. Теперь нужно встать, не то затопчут и не заметят. Эйлет оперлась на копье, приподнялась. В глазах начала разливаться тьма, но осколок сознания отразил смерть Кухулина. Герой умер стоя, и враги не смели подходить к телу, боясь, что грозный воитель оживет. Эйлет подперла голову здоровой рукой, как бы отдыхая. И тут мира не стало.

Эмилий как раз сбросил четвертого врага в воду. Двое остались лежать на настиле, делая его, вот незадача, неудобно скользким. Потому Эмилий и отдал саксам несколько шагов. Не стыдно. За них честно заплачено – кровью. Третий покоился на дне. Последний рухнул в воду сравнительно целым. Даже до берега добрался, сумел. Чтоб человек в толстой кольчуге и десяток‑другой локтей проплыл – такого и римской разведке прежде видеть не доводилось. А вот, оказывается, иные варвары могут!

Тут Эмилий увидел. Свершил короткую месть – метнул единственный дротик в спину пловца. И, не заботясь, попал – не попал, наклонился, инстинктивно сложившись за круглым щитом. Услышал слабый выдох. Оттащил раненую подальше. Устроился в позу отдыхающего воина.

Теперь он знал – ему придется жить. В какое из этих стремительных мгновений Эмилий это понял, он бы сам не сказал. Не обратил внимания. Непрерывная, воспитанная десятилетиями двуличного ремесла саморефлексия разведчика куда‑то исчезла. А с ней ушли за грани мира секреты и интересы империи, страшные клятвы… Вселенная съежилась до нескольких шагов неровного дощатого настила. Остались истекающая кровью девушка в шаге за спиной, враг перед глазами. И мост. Его мост.

Ждать пришлось долго. Чем заканчивается рукопашная с засевшим на мосту чудовищем – уяснили. Дротики закончились. Но не ушли, упорные. Пусть командир убит, рассудить, что наплавные мосты просто так не строят и не защищают отчаянно, может самый тупой из рыцарей Уэссекса.

Впрочем, один вариант у них оставался. Прежде его отбросили – способ‑то долгий. Теперь же направились в лагерь строителей и принялись рубить широкий прочный щит выше человеческого роста. Чтобы выпереть богатыря к другому берегу. И обрезать‑таки якоря.

Затея оборвалась на третьей барке – первые Эмилий сдал, зная, что мост это не разрушит, а качать и дергать начнет сильно. При этом старательно изображал сопротивление, крутился перед щитом, изображал попытки атаки – сверху, сбоку, снизу. Но вот обрезана веревка, другая. Теперь саксы больше стараются удержаться на ногах и не полететь в воду. А в очередную барку спрыгнуть быстро. И выскочить врагам за спины. Дальнейшее было скучно. Вдобавок пришлось спихивать в воду щит – чтобы вернуться к сестре августы, ослабить ненадолго жгут.

После провала затеи с осадным щитом выжившие враги ушли. Или затаились в лагере. Эмилий продолжал вахту.

Лишь перед самой темнотой позади задрожала земля – под авангардом армии Кейндрих. И только когда лучшие лекари занялись раненой – он вспомнил про рассыпающуюся легенду.

Принцесса задумчиво наблюдала, как ее воины споро заканчивают настил. Еще час – и можно переправляться. Двенадцать локтей… Даже повозки удастся пропихнуть.

Но обоз пойдет последним. Да и пехоте нужна дневка перед сражением. Так что первой пойдет конница… Увидав последнего защитника моста, Кейндрих поспешила высказать восхищение. Достаточно формальное. В голове вертелись недалекое уже поле, на котором саксов будет куда больше, да милый образ человека, которому придется принять такой же страшный бой.

Впрочем, на блестящие слова и тоску в голосе командующей Эмилию было плевать. Ему легенду горящую спасти хотелось. Проснулся долг, и ничего более не видел и не слышал. Потому разведчик отрицательно мотнул головой и ткнул в сторону лекарских повозок.

– Я что? Обычный человек. Помогал, пока ее не задели. А она – сестра богини…

И удивился странному выражению лица ирландки. Словно той хотелось разом порвать кой‑кому личико ногтями – и расцеловать взасос разом. И почесать за ушами. Мерзавку, дрянь холмовую! За то, что она – рядом с королем Диведа. Слава богу, рядом с ним. В огне.

О битве у моста саксы узнали утром. На час позже, чем камбрийцы. Дэффид демонстративно потер руки и заявил, что саксам деваться некуда – или атаковать сейчас, или убираться без боя. И вообще лучился счастьем – знал, что одна из оказавшихся в пекле войны дочерей жива, среди своих и при должном уходе. А раны – раны заживают. Харальд же достал нож и принялся соскабливать ногти.

У викингов это означало – ждет боя. Кстати, Немайн с ее короткими ноготками он всячески одобрял. А вот на иных дам, щеголявших – не в декабре, конечно, – длинными, острыми и красными ногтями на ногах, смотрел точно как епископ Дионисий. Даже чуть хуже. Злей.

– Никогда не знаешь, когда придет черед отправляться в чертоги асов или в край Хель, – объяснял он. – Мир наш случаен и удивителен, но не всегда приятно. Завершится же тогда, когда достроен будет корабль из ногтей мертвецов. Зачем же снабжать злых великанов материалом? То, что человек обрезал и соскоблил при жизни, им не подойдет.

Немайн этого не видела – отбывала дневной сон. Не меньше четырех часов! Гейс! Пришлось постелить прямо в башне, на которой ей по диспозиции полагалось проторчать всю битву. В постели сида разместилась с честно закрытыми глазами, но во всем боевом снаряжении. Рядом стоял Харальд и, словно сам с собой разговаривал, рассказывал «спящей», что происходит.

– Саксы, что стадо свиней, выходят из лагеря. А за пастухов уэссексцы. Все верхами. Чтобы удирать было легче, не иначе. А нашим не до того, у них церемония! Епископ и священники разоделись в женские платья…

– Не верю… – как бы сквозь сон пробормотала Немайн.

– Ну, длинное, до пят, мужчины обычно не носят! Кстати, они все в белом. Это что‑то означает? Спи, не отвечай!

Означает. Должно означать. Обычную службу начали бы по‑походному… Да сегодня же Рождество! А Харальд продолжал:

– Ну вот, пока бритые девы в белом поют, город открыл ворота. Выходят колесницы. Одна, две… Семь. Любите вы это число. Наверное, было восемь, но лишнюю сломали. Главное – «Росомаха» в поле! Правильный стяг над правильным войском. Хорошо грабить, имея колесницу: много добра войдет. И саксам, наверное, это понятно. Летят кони, как соколы. Успеют ли повернуть? Ха, а ножовщики то, наверное, поняли! На два стада разделились. И колесницы перед ними, как акулы перед треской! То, что побольше, становится против нашего войска, а второе – за ним. Ну, точно – косяк трески. Где щит есть – где нет, где грудь – где задница. И вот через это пропускать лучников? Сбились! Один косяк, побольше, впереди! А второй сзади. – Голос Харальда постепенно набирал силу и певучесть, превращаясь в подобие песни, даже ритм появился. – Видно, Тор принял их за кашу, счел, что горяча, да помешал как следует! Жаль, не молотом. Ха! Видно, с колесниц за саксами зайцев увидели – половина поверх голов. Вот бегут их лучники и метатели дротиков, глупые, думают, что быстрее лошадей.

– Это как беременная Маха, что ли? – припомнил трубач‑ирландец печальную историю про болезнь древних ольстерцев.

Харальд на мгновение умолк и разразился хохотом:

– Точно! Бегают как беременные! А мнят себя героями! А у твоей сестры повадка правильная, «Росомахой» машет – заворачивает своих! Умная. Под стрелы не лезет. Куда им, псам, за цаплей гоняться! А ведь рано, лучнику еще не дострелить. Скачут назад. Встали и лучников угостили! Из‑под хвоста! Точно, росомаха!

Харальд вошел в азарт, а Немайн вдруг вспомнила футбольного комментатора.

– Снова взяли высоко. И хорошо – что шло кустам в макушку, попало большим деревьям по корням. Эх, сейчас бы на коня, да на эту толпу клином… Ага, хвосты поджали, видел я такое на охоте, сейчас вместе столкутся, храбрости наберутся и пойдут. Наши на дороге уже стенкой стали. Ждут… Лежи, лежи, саксы пока не собрались в строй и если успеют за полчаса – я удивлен.

Потом – молчание, изредка прерываемое сообщением, что колесницы все целы и неплохо развлекаются. Все же ближние, кроме Харальда, заняты. Весь штаб – телохранитель, двое трубачей – сигналы подавать. И несколько гонцов.

– Лес запалили, – продолжил вдруг репортаж Харальд, поскучнев. – Зачем зря землю зорят? – фразу из четырех слов на одну букву он пропел, как строку хулительной песни. – Конницу там все равно не укрыть! А голытьбу с дротиками да пращами есть кому гонять. Ветер гонит пепел и дым на наших, но кто знает, как он переменится, когда разгорится? Дыши мы водой, как рыбы, я бы сказал, куда, а так – не берусь. Ничего, прочихаться перед боем – не самое худшее дело. Хотя на месте короля я бы уже отправил пешему войску мокрые тряпки. Очень хорошая вещь, если в дыму к морде прижать.

Немайн, не открывая глаз, кивнула. Спросила с нарочитым зевком:

– Мне ему крикнуть?

– Спи. Ничего страшного. Мы же поле пристреляли, так что войдут в дым, начнем бить, как уток в тумане, – стая большая, стрел туча. Повстречаются! Всего убытка – немного стрел раньше выпустим. И не ерзай так. Подоткнуть одеяло?

– Не‑э‑эт, – снова зевок.

– Эх, хорошо, в пору буранов день короток. Стража промелькнет – не заметишь. Даже если не всю стражу проспишь – все равно больше времени останется в запасе. Так, стену сбили. Щиты красные слева, как раз напротив наших копейщиков. Справа пестро, кто как красил. Копья щетинятся. Железный вепрь спешит… Губитель снастей идет с юга, правду вы, камбрийцы, говорите – добрый ветер! Дым унесло. Два отряда – в основном лучники, но и хорошая пехота тоже есть – идут к городу. Там их с колесниц расстреливают. Приноровились. Хорошая дарительница стрел твоя сестра! Не одна ты ее любишь: как кабанов на вертел, саксов насадила, по двое‑трое на один. Но пора бы ей… Стоит. И что они свои щиты выставляют? Не спасет их бычья кожа и толстая липа, и даже железо… И не спасло. Близко лучники подошли! Вздергивают луки! Пляшет «Росомаха» в руках Эйры. Город открывает ворота, но птицы битвы уже сыплются на колесницы. Режут колесничие упряжь, отделяя падаль от живых лошадей… И снова летят, как вода с горы! Колесницы уходят! Все прошли, иные на трех лошадях, иные и на двух. Ворота закрыли, теперь заваливают. По мне – зря, отряд маленький, что он сделает. Ага, стреляет вверх, по частоколу. Все‑таки деревянные щиты – это хорошо, держат они стрелы. А их стрелы частокол держит. Так долго можно веселиться! Ну все. Красная волна двинулась. Славный звон будет. Просыпайся, Немайн!

ГЛАВА 5

Правый берег реки Нит, город Кер‑Нид и поле перед ним. Год1400 ab Urbe condita, 25 декабря.

Харальд сбился на эпический слог. Немудрено. Хороший поэт способен разглядеть величественность и в самом заурядном событии. На поле же перед Кер‑Нидом происходила битва, превращающая скромное представление норвежца о Рагнареке в сон о дворовой потасовке!

Наибольшая экспедиция на памяти нынешнего поколения норманнов – полтора десятка длинных кораблей. Меньше тысячи воинов. Здесь же только защищались вчетверо, накатывался же человеческий вал, который не уместить и на сотне драккаров.

Норманн покосился на сиду – как раз изучает неприятельское построение. Что‑то отразится на лице? Разочарование!

– Я думала, они построятся плотнее.

– Значит, у них много дротиков. И нет настроения сразу переходить на копья и мечи. Гвардия‑то во второй линии. Топоры хороши после прорыва. Хотя строй можно и топорами развалить. Особенно такой, жидкий.

Викингам. Особенно с датскими топорами, которых пока не придумали. Для большинства иных воинов немыслимо. У разреженного строя есть и преимущества – воины из задних рядов могут сменить тех, кто начнет бой, когда те устанут. Не мгновенно и не в сече, но все‑таки. Командиры тысяч вместе со свитой могут свободно перемещаться внутри такого строя, поддержать при неудаче, возглавить удар, если во вражеском частоколе копий возникнет щербинка. В первом ряду – сплошь копья. Но на десяток длинных жал непременно придется лучник – для того чтоб, улучив момент, выбивать вражеских воинов на короткой дистанции. На большее саксонский малый лук и не способен. Право, ирландские пращи и то дальнобойнее.

Изначально подразумевалось, что пращники попробуют действовать из леса. Глупо не использовать преимущество, которое дает традиционное оружие доброй части подданных Диведа. И Глентуи – сейчас там, между двумя армиями, разворачивались для недолгого боя шесть десятков пиратов Этайн. Закинув маленькие щиты и дротики за спину, заложив пули в нехитрое оружие, они стремились навстречу опасности.

Со стороны саксов из строя никто не выдался. Немногочисленная конница спокойно стоит во втором ряду. Так что на камни ирландцев отвечают только луки. Камни бессильно стучат по надежным щитам воинов первого ряда.

– Хорошие щиты, северные, – комментирует Харальд. – Толстые, крепкие. Кажется, метатели камней зря полягут…

Ошибся. Если саксы принимают камни на щиты, то ирландцы ухитряются уворачиваться от стрел. Иногда стрела кого‑нибудь ловит, и пляшущий человечек превращается в человека лежащего или ковыляющего назад – но столь же часто и в стене щитов появляется щербинка. Немедленно занимаемая свежим воином из задних рядов. Которых Немайн насчитала десять.

А считать вышло совсем не легко – ряды зыбкие, идут не в ногу. Пришлось насматривать приметы, по которым можно отличить воинов третьего ряда, пятого, восьмого. И стараться не встретиться с медным оком низкого, утреннего Солнца. Зато сида видела подробности – и мельком, на будущее, отметила: разреженный строй в наступлении хорош тем, что не приходится топтать тела убитых и раненых товарищей. А ведь не всякий на такое способен.

Вот передние шеренги выросли достаточно, чтоб сида прекратила смотреть на чужую работу да своей занялась. Заговорила, словно распеваясь, сперва негромко, а там сама не заметила, как голос – ровный, размеренный – вырос, окреп, захватил окрестные мили. Отводить глаза, высматривать, как там Луковка – некогда, все внимание на отслеживание врага. Да еще на ирландцев – иные мешкают, хоть их предупреждали перед боем, что Немайн девица голосистая и, хоть петь не собирается, покричать настроена всерьез. Тяжело прогудело над головами, но камень из сидовой машины внимания ирландцев не привлек: глазея на небо, можно и стрелу поймать. Опять же интересного мало. Зная характер народа, составляющего костяк легких войск, Немайн все обстоятельно продемонстрировала перед боем. Как выглядит машина – по сути, очень большая праща, – на что похоже ядро, сколько человек дергает за веревки, почему каменюка не упадет на удалые ирландские головы: как раз потому, что на башне сида покрикивает. И даже согласилась пострелять – при условии, что камни обратно потащат зрители. Разумеется, ирландцы поняли как обычную сидовскую уловку. Могла б и прямо сказать, что расчету камнемета нужно сохранить на завтра побольше сил. Но что тут поделать, такие сиды существа. Иначе не умеют.

Зато пращники видели падение камня. Хорошо ударил: троих саксов снес, как клюшка – мяч. Остальные шарахнулись, и тут кое‑кто из команды Этайн успел. Пули полетели внутрь приоткрывшегося строя, а как только саксы убрали щербину, снова раздался голос камня. Кто‑то из пращников объявил, что против сиды он в хоккей на траве играть не согласен! Особенно на воротах. Гленцы ответили смешками, некоторые стали уже прикидывать, что после окончания войны сиду, и верно, нужно затянуть в местную команду. Сглазили, негодники: второй снаряд рухнул в глубине строя и какие потери нанес – было неясно. Все‑таки Этайн прокричала своим людям, чтоб пули берегли – следующий камень может вновь открыть строй. И точно, вскрыл – да так, что под снарядами ее моряков саксы встали, строй прогнулся – середина выправляется, фланги продолжают идти вперед. Еще гудение, еще камень упал перед линией, обдав щиты нескольких воинов землей. Еще один – в глубь порядков. Еще раз – удача! Сидова праща бьет по центру саксов – и линия под ударами выгибается, как лук от натяжения тетивы. И, если натянувшая ее рука дрогнет, прежде чем возьмет прицел…

Дрогнула! Десятый камень саксы не перенесли. Ринулись в атаку. Без команды те, у кого убили соседей, не выдержали, бросились мстить. В кольчугах да поножах, с тяжелыми щитами, догнать ирландцев? Невозможно. Но сократить разрыв и метнуть дротики – вполне. Отомстили. Зато за их спинами, не обращая уже внимания на приказы, перешла на бег вся масса саксонского войска, утомленная необходимостью терпеть удары больших камней. Волшебных камней. Что существуют машины, способные метать ядра без всякого колдовства, саксы знали, хотя баллист и катапульт не применяли. Но знали они и то, что стреляют те хорошо, если три раза за стражу. А тут не поймешь: то ли богиня, по слухам, вовсе не великанша, их рукой бросает. Так по скорости выходит. То ли камни метает машина – так по силе получается. Как ни возьми – а без страшных ирландских заклятий не обошлось!

Отбегая к проходу в рядах копейщиков, ирландка жалела, что передовая стычка оказалась настолько короткой. Но до чего же здоровская штука – большая праща! Главное – до чего часто стреляет. Вот уж чего никак не ожидаешь от такой махины…

Над полем разносится пронзительный голос, значит, сюрпризы от Немайн еще не закончены. Вот только они уже не касаются рыбаков и пиратов. Тем пора выставить ивовые щиты и дротики вровень с деревянными щитами и длинными копьями тяжелой пехоты. Принять удар – в тех самых промежутках, которые им оставили для спасения.

– Три часа вправо – поворачивай! – Голос с башни кружит над городом, как цапля перед перелетом – над родным гнездом.

– Заводи тали! Тяни! – откликается эхом внутри стен Кер‑Нида. Машина, которую Неметона обзывает диковинным словом «перрье», куда как хлипче оставшихся дома, стерегущих морские ворота. Зато легче. Подкладывая валики, два десятка человек могут ее развернуть. Легко. Увы, не мгновенно.

А времени мало. Саксы строились далеко. Лучшему лучнику не достать, и даже Эйре из «скорпиончика». Но все равно – идут быстро. Слишком быстро! До боя Нион ожидала, что успеет сделать полтора десятка выстрелов. Оказалось – только десять, а люди работают куда слаженнее, чем на тренировке. Успеть же между выстрелами нужно вот что: стрелу спустить к земле, праща должна быть разложена, ей самой – такое никому не доверить – внести поправку кольцами у крюка, а у этой машины их целых десять. Только после этого можно ставить расчет к веревкам и давать отмашку. Вроде и немного – если б саксы стояли на месте и ждали! Раз машину приходится поворачивать – значит, вот‑вот сцепятся с армией в поле. А то и на стены полезут. А какие тут стены… Не Кер‑Мирддин – вал да частокол.

Наконец машина развернута, снаряд в праще. Нион готова: одна рука на верхнем кольце, чтоб, услышав поправку, быстро‑быстро сдернуть лишнее. Во второй – кольцо, чтобы, услышав поправку, быстро‑быстро его надеть. Но голос с башни все рушит…

– Полчаса влево, поворачивай!

Снова подкладывать кругляши, впрягаться в тали. Снова тратить драгоценные секунды на старческий скрип крепи… Луковка не ворчит на богиню. Не сердится. Ее посетило понимание, которое следует отогнать на время. Или навсегда – как получится с саксами. «Неметона может ошибаться».

– Прицел восемь!

А Луковка не смеет поторопить расчет. Ее людям нельзя слишком устать. Им за веревки дергать, запускать скалы в небо.

До чего же хочется сделать что‑то самой! Тело готово биться в судорогах, будто голову оторвали. Стукнула в щит Харальда стрела… Немайн, приплясывая на месте – взгляда это не сбивало, – оглядела камбрийскую рать. Три густые линии, вплотную друг к другу – копейщики. Позади еще три – через интервал, эти отстоят друг от друга на несколько локтей. Стрелки. Слава Диведа. Пусть в руках не знаменитый длинный лук – и нынешний лук из вяза довольно серьезное оружие. Не хуже индейских девятнадцатого века, а индейцы Великих Равнин хваленой американской кавалерии наносили весьма болезненные потери. По эффективности, как оружие, лук напоминал револьвер – без его компактности, зато бесшумный.

– Луки, готовьсь!

Кейр вытянул стрелу из дерна перед собой – куда сам недавно и воткнул, наложил на тетиву. Так их брать скорей, чем из колчана, и от раны, нанесенной стрелой, попробовавшей сырую землю, горячка приключается. Есть и другие способы, более скорострельные, но ими владеют не все. Тогда придется стрелять вразнобой, а залп целым рядом – лучше. Больше надежд на прореху в неприятельском строю. Куда смогут ударить копейщики первых трех рядов. Расширить, раздвинуть, навалиться вдвоем на одного – в отличие от саксов, камбрийская фаланга сомкнута плечо к плечу. Теперь лучникам ничего не видно из‑за спин. Какая разница? Стрельба навесом – занятие привычное, а что врагов не видно – хорошо. Спокойней малость.

Самая широкая из спин принадлежит Дэффиду. Так получилось, что он единственный из знатных людей королевства не обязан находиться вместе с кланом – в рядах ли лучников, в рядах ли копейной фаланги. Принцепс сената – важный человек, но куда его в бою приткнуть? Ни богу свечка, ни черту кочерга! А почета требует, да и человек что надо. Вот и стоит позади копейного строя, смотрит, как дело пойдет. У него, как и у младшей дочери, забота не в бой вести, а говорить, чему настало время, а с чем погодить пока. Стоит не один – за ним войско младшенькой. Славные ребята. У Кейра среди них много родни.

Впереди шум. Саксы надвигаются. Первая линия копейщиков стала пониже, зашумела доспехами и щитами. Воины склоняют копья к бою – только что держали вертикально, так их можно упереть в землю и не уставать, держа на весу. Иные стали меньше ростом, сгорбились, словно выгнувшись вперед. Так рука при выпаде дальше достанет, и щит закрывает больше. А в плотном строю особо не позакрываешься – щиты перекрывают друг друга, оттого и стук стоит. Это немного неудобно, но куда надежней старого, римского способа. Вторая линия выставила копья в промежутках между бойцами первой. Очень маленьких промежутках. При учебе никогда без порезов не обходилось. Впрочем, на учебе первый ряд не весь в кольчугах – сейчас же впереди стоят лучшие. Вожди да знатные воины, которым самим бы кого поучить. И король! Вот вторая линия вскинула щиты над головами первой. Значит, скоро окажутся в досягаемости саксонских луков. А камбрийские лучше. Так когда? Понятно, что легатам из первого ряда виднее. А ну как затянут с командой?

– Луки – в дело!

Кейр, не тратя времени на слова, вскинул оружие – так, чтобы стрела летела выше голов копейщиков, и выстрелил. Краем глаза заметил – так поступил весь ряд. И два ряда лучников за ним – тоже. Слушать свист, созерцать стремительные тени в небе – некогда. Выдернуть из земли следующую стрелу, наложить на тетиву, поднять лук. Чуть подождать, убедившись, что все в ряду готовы. И только тогда выстрелить снова.

Саксы остановились. Ошибка! Маленькая, но ошибка. Пусть они поступают так всегда, обычай въелся в кровь и плоть глубже любого устава – он отольется тяжелыми потерями. Может, и поражением. Харальд вон не понимает – смотрит на радостно подпрыгивающую сиду, как на безумную. А она и есть безумная, врагов зубами рвать хочет! Только дела это не меняет. Строй, красный слева и пестрый справа, замер против наклонного частокола из копий и вертикального – из щитов. Стена против стены. Из красной стены полетели дротики. Разбить щиты врага, отяжелить их – вот их цель. Но через головы камбрийцев сыплются стрелы. Больше тысячи луков стараются. Без остановки, но, увы, не без устали.

Хвикке могли с хода ударить в копья, ворваться, войти в ближний бой – ножи‑саксы против ирландских кинжалов. И бросить в бой гвардию, созданную для таких мясорубок. Но гвардия ждет позади.

Значит, и диведской коннице, и колесницам, что притаились за городом, у новеньких, широченных задних ворот, выходящих на бывшее болото, тоже придется ждать. А строю между городом и лесом – выстоять. И ухитриться понемногу заменить ирландских пращников, что заняли разрыв строя, на одоспешенных копейщиков.

То же происходит возле городских ворот – только тут с обеих сторон войска похуже. Одни – потому как ров и частокол – какая‑никакая защита, другие – потому, что главная задача саксов – сокрушить полевую армию. И желательно перерезать. Чтоб никто не мешал спокойно и раздумчиво осаждать кельтские городки. В основном и прикрытые, как Кер‑Нид, земляным валом и частоколом. Правда, круглым, и башен обычно нет. Эти‑то построены на месте римских, каменных. Разрушенных в незапамятные уже времена.

Город держит собственное ополчение, да отряд Луковки, да лучники. Сто двадцать человек «регулярной армии», построенные все в те же три ряда позади основных сил, сейчас как раз выполняют сложнейший маневр – меняют в первой линии легковооруженных. Саксы следят, готовые воспользоваться любой заминкой или неурядицей.

– Что делают вожди? Я их потеряла…

Вожди заметны по лучшему вооружению да по красивой одежде. До сих пор они в основном равняли ряды, перекосившиеся после пробежки. Чуть отвлеклась на положение дел при воротах – и узость поля зрения сыграла злую шутку, ничего не поделаешь. Харальд простер руку. Немайн – привычно уже – скользнула взглядом вдоль. Напротив трудного гленского участка обороны наметилось уплотнение в строю, вождей больше, чем надо бы на такой короткий кусочек фронта. Саксы собираются ударить!

– Прицел восемь! – Пальцы добела впились в холодную сталь брони. Рукам нельзя дать воли, а работы хотят – так пусть сами себя и держат!

Луковка явно не готова, но пусть получит команду заранее. Мало ли что… Тем более по башне начали стрелять – Харальд уже раза два ловил щитом «ее» стрелы.

Камень упал хорошо. Но саксы все равно бросились. И бросились бы, даже если не заметили бы небольшого замешательства в строю камбрийцев, когда тяжелый дротик, пущенный могучей рукой, пробил ивовый щит высокой женщины, что вела вылазку пращников.

Шанс был так себе – да каждый знал: время поджимает. Как и в битве у плавучего моста. Вожди объяснили: победим сегодня, особенно с утра – все наше. Если же лишних две тысячи камбрийцев выйдут во фланг и тыл – дай Вотан ноги унести. А он обычно не подыгрывает тем, кто боится рискнуть. И тем, кто не желает получить все и сразу!

Другое дело, что от напрасной пробежки войско подустало и командующий правого, сильного, крыла первой линии, кто бы он ни был, решил: лучше выстоять несколько минут под ливнем стрел и потерять сотню воинов, чем ломиться на свежего врага, когда запыхались все. Немайн видела опущенную личину шлема – даже не робот, идол, – но действия говорят о человеке больше, чем лицо! Раз дикие пришельцы с континента покорно стоят и ждут команды – враг силен и жесток до божественности. Абсолютное уважение? Страх перед зверской жестокостью? Неважно. Он держит в порядке тех, кто б иначе не замедлил сбиться в неуправляемую толпу.

Впрочем, передовые шеренги саксов рады даже отдыху, оплаченному смертями. Каждый верит, что его удачи хватит, а нет – так у первого ряда лучшие доспехи. Самые тяжелые.

Так что, насколько серьезно повлиял на готовность саксов к атаке камень, сразивший стоявшего рядом с вождем сотника – остальные увернулись, камень летел достаточно медленно, – неизвестно. У любых нервов бывает предел, а день только начался. Да и душ из крови человека, только стоявшего рядом и что‑то доказывавшего, проймет и языческое божество!

Так или иначе, а в атаку бросились лучшие из лучших. Герои, способные впрыгнуть поверх копий в порядки врага и разить. Пока кольчугу не пробьет единственно удобный в тесноте бриттских шеренг кинжал. Но в проделанную храбрецами брешь двинулся копейный строй.

Мужественные – и сильные – люди водятся не только у саксов. Это вообще‑то кельтский прием – прыжок на вражеский щит с разрубанием щита мечом. Сохранившийся, правда, скорее как военное упражнение. Так инструктор проверяет качество сбитой воинами «стены». Сначала ее из луков расстреливают – стрелами с тупыми охотничьими наконечниками. И если ученики держат первое испытание – на них начинает прыгать могутный дядя в тяжелом железе. С боков следит еще парочка ветеранов – насколько «стена» пошатнется?

В бою это художество применяли редко. Еще римляне – а в Диведе народ на осьмушку числится от римлян – отучили бриттов от нанесения красивых героических ударов. Попросту оковав навершия щитов железом. И начав испытывать выстроенные новобранцами черепахи‑«тестудо» на прочность ничуть не менее сурово.

Так что у гленцев нашлись свои желающие выяснить, что сделает новый стальной меч с саксонским щитом. Для оружия это ничем хорошим не оканчивалось – меч пробивал оковку, если была, но застревал в толстом дереве. Северный круглый щит – не ивовая плетенка. Кто‑то из экспериментаторов погиб на ответном выпаде, кого‑то спас щит или кольчуга. Такие хватались за запасное оружие, что имелось у каждого.

Топор, булава, кинжал… Один из топоров и сыграл решительную роль в отражении прорыва. Лихой бритт, оставшись без меча, зацепил верхний край вражеского щита топором, дернул на себя – а сосед не растерялся, успел ударить открывшегося врага мечом.

Ивор как старейшина и легат бился в первом ряду. Увидев такое – обрадовался. Тому, что пару недель назад поставил на своем да не променял верный бил на листовидное копье, более приличествующее вождю.

Хороший большой тесак‑кусторез. Загнутый острием вниз. Насаженный на длинную рукоятку, бил становится весьма опасным оружием. Не хуже копья. Которое и заменяет большинству небогатых воинов, неспособных потратиться разом на оружие и инструмент. Ивор предпочел бил не из бедности, а из любви к грубым приемам. Вот нравится человеку клюнуть острием подошедшего слишком близко врага да посмотреть на изумление воина, которого сталь вдруг достала за щитом. Чего тут плохого?

– Нет, это делается так! – объявил буднично, как будто сливы прививать собрался. И, никуда не прыгая, сделал короткий выпад. Дернул щит стоящего напротив сакса. Сосед по строю немедленно нанес укол копьем. Следующий сакс тоже оказался не готов к подобному приему…

Билов в гленском воинстве едва не половина, больше во втором ряду. Заметили. Приноровились. На гленском участке прорыв заглох. Больше того – гленцы отвоевали шаг. Потом – второй…

Ближний бой понемногу растянулся на всю линию. Возникали все новые бреши, до поры затыкаемые третьим рядом.

Тут и начали сказываться недостатки и преимущества обоих построений – саксы в разреженном строю несли большие потери – каждый из них оказался против двоих бриттов. И смениться, как во время боя метательным оружием, уже нельзя. Но бритты, устав, истекая кровью, стоят от начала. Впрочем, в противники им теперь все чаще доставались вставшие на место убитых «ножовщики» – воины без кольчуг, с короткими мечами. Самое дешевое постоянное войско на островах – король платит воину, но сильно экономит на экипировке. Так что эти, ожидая очереди к риску и славе, уже обзавелись царапинами. А щиты, их единственная защита в ближнем бою, скорее напоминали ежей – настолько успели их утыкать стрелы.

Кейр поднял с земли очередную стрелу. На каждого из выстроившихся перед ними саксов стрелки уже выпустили дюжины по полторы‑две. Сколько раз он уже натянул лук? Пятьдесят? Сто? Руки – особенно правая – гудели, но пока выдерживали заданный им самим ритм. В ряду уменьшилось число стрелков: женщины несли только один колчан. Расстреляв, побежали за новыми – для себя и для мужчин. Которым сбегать за стрелами нельзя – так можно и панику поднять! В первом ряду женщин нет, значит, пока в тыл бегут только они – строй стоит и причин для беспокойства нет. Особенно если столько же возвращается в линию. Заодно у девочек руки немного отдохнут. Кейр сам подивился старообразно‑начальственным мыслям: многие «девочки» ему годились в матери. А все одно – начальник, значит, старший! Но скоро вторые шесть десятков стрел закончатся, их придется брать из свежепринесенного колчана. Скорость стрельбы упадет. Враг может принять это за добрый знак…

Вот тут‑то Дэффид развернулся к Кейру:

– Уводи своих к повозкам.

Повторил то же самое другим легатам над лучниками. После чего повернулся обратно к трещащей от напряжения линии. Трещит – ничего. Не расползлась пока, и ладно. Хорошо бы вытащить из битвы легковооруженных. Их и так погибло слишком много. Но ирландцы завязли, утратили организацию. Нет, придется бедолагам терпеть до последнего. Иначе, отступая, увлекут за собой копейщиков. То же и гленцы. Впрочем, эти‑то отборные, дочкой особенно ученые. Выстоят.

Прохаживаясь, легче ждать. Копейщикам без поддержки тяжко, но лучникам нужно время. Пока займут новую позицию, приготовятся. А саксы, точно, ободрились. Еще бы – теперь перевес в метательном бое склонился на их сторону. Да и камбрийцы чуют за спинами пустоту. Знают, зачем она возникла. И от этого знания у задних шеренг небось ноги чешутся – хоть ненадолго удалиться от опасности. А вот у первой – сердца тоскуют. Их‑то ожидает самое трудное…

Солнце! Яркое, горячее – но отвратительно низкое, лезет под козырек, прилаженный к парадному шлему, норовит полоснуть по глазам горчицей. Впрочем, из‑под руки видно достаточно – фронт полевой армии вот‑вот рухнет. Даже ослепнув, трудно не понять – симфония работающих лучных линий оборвалась. Остались глухой стук дротиков и копий о щиты да лязг мечей о доспехи и умбоны. Но поделать сида ничего не может. Один камень раз в пятнадцать секунд – вот и вся подмога. Пусть момент много раз обговорен и даже разок отрепетирован. Все равно – опасность бегства сохраняется…

Стоит чуть сместить взгляд, чтоб понять – на городском валу дела немногим лучше. Здесь саксы собрали большую часть лучников. И, тщательно оберегая стрелков большими щитами, навесом засыпают стены. Причем вялой атаке подвергаются сразу двое ворот – восточные и южные. И если Немайн довольно короткого взгляда на каждые, чтоб убедиться – пока защитники города держатся, то каково приходится тем, кто не вознесся над битвой на высоту дозорной башни? Для того и пришлось выделить из скудных сил небольшой резерв – из самых дурно вооруженных – небольшие отряды, стоя за спиной защитников каждой стены, самим спокойствием своим показывают – положение пока не отчаянное. Как говаривают Монтови: «до триариев дело не дошло».

И пусть гонцы со всех укреплений по очереди просят подкрепить их – ответ у сиды один:

– Рано.

Уши сердито топорщатся, и гонцы поспешно уходят, не смея сбивать поправки для перрье, в блаженном неведении о том, что «Пора!» не наступит вовсе. Зато уносят с собой уверенность, что битва идет по плану.

Заодно спокойствие распространяется и на тыл: легкораненые, идущие на перевязку, санитары, что выносят тяжелых, говорят одно: трудно, но стоять можно. А ежели что, есть резерв! Одна беда – образованного грека, вовсе ничего не читавшего из многочисленных «Тактик» и «Стратегик», найти в империи сложно. Слишком уж сильно врезалась война в жизнь восточного Рима за последнее столетие. А хороший священник разбирается в людях достаточно, чтобы понять – на деле последняя надежда и кладезь боевого духа только и годятся стоять и подбадривать. Обычный прием, во многих сочинениях описанный. Причем именно с рекомендацией набирать такое демонстрационное войско из худших воинов.

Началось все с того, что нескольких раненых не донесли. Умирающих так и так пристраивали в сторонке – мэтр Амвросий, хирург с опытом, в первую очередь брался за тех, кого точно мог вытащить и кто точно не мог подождать. Кто полегче – доставались лекарям попроще, тяжелее – ждали, когда у мэтра появится возможность потратить время с риском потерять его впустую. Так что священники занимались ожидающими операции. Исповедовать и причастить следовало всех неходячих – в случае прорыва саксов они были обречены.

Однако, когда на носилках притащили очередное тело, еще теплое, но совершенно очевидно расставшееся с душой, отец Адриан не вытерпел.

– Я, преосвященный, под стрелы соваться не собираюсь, – успокоил встрепенувшегося епископа, – устроюсь за ближайшими к восточной стене домишками, да и только. Глядишь, спасу душу‑другую.

– Ступай, мой друг. Тем более на северной стене как раз гленцы стоят. Твоя паства. – Дионисий согласился легко, ибо не знал за своим заместителем ни склонности к лукавству с друзьями, ни ложного честолюбия. Только желание выполнить обязанности как можно лучше. А внутри города – опасность примерно равная…

Вот тут Адриан и насмотрелся на «резервы». Да что насмотрелся! Одного взгляда хватило, чтобы понять: случись что – побегут. Назад, не на стены. И смысла воодушевлять и ободрять тонкие унылые линии нет никакого. Не по силам. Как тогда, с холмом. Но это не означает, что не стоит и пытаться…

Тем более что поток раненых схлынул – из основной сечи их не выдернуть, а на стенах самые неуклюжие да невезучие свое уже получили. И все равно – здания бань не хватало, и госпиталь выплеснулся наружу, под заблаговременно приготовленные навесы. Другое дело, что не хватало и персонала. Старшая из аннонок трижды падала в обморок, а до того невозмутимо ассистировала при самых тяжелых операциях. Одна рана, пусть самая страшная, ее не пугала – а вот тысяча… Тристан похожее уже видел после набега викингов. Зрелище тяжелое, но рыцарю следует переносить самые страшные картины – ведь зло, которому должен противостоять рыцарь, не постесняется совершить любые преступления.

Знамя графа Окты скучало в резерве. В настоящем. Том, что начал просачиваться через новенькие, западные, ворота на бывшее болото. Первыми, конечно, прошли колесницы. И раз уж эти не завязли, значит, остальным ничего не грозит. Вслед двинулись конные лучники. А вот тяжелой, по камбрийским меркам, кавалерии следовало портить дорогу последней. Зато в бой идти вторыми, закрывая броней уязвимых, но быстрых рыцарей‑бриттов. Но не колесницы. «Скорпиончики» не умеют стрелять навесом. Что ж, возницы и стрелки укрыты за добротными щитами по бортам. Колесниц всего семь‑шесть по числу кланов, прежде соперничавших на гонках, теперь же готовых помериться славой в битве. И еще одна – богини. Эта и поведет. Как утром, когда пришлось двух лошадей отрезать, чтобы вернуться. Сестра богини – на нее чуть‑чуть похожа, хоть и не родная – тоже схлопотала стрелу. Теперь морщится и растирает больное место. Синяк! То ли кольчуга особенная, то ли она сама, но жало, сумев немного раздвинуть тонкое кольцо, разорвать не смогло. Как и прорезать толстый поддоспешник.

Вот чем хороша война в декабре – не жарко. Летом тоже приходится надевать под доспех стеганку толщиной в полтора пальца. Приходится терпеть – лучше вспотеть, чем погибнуть. Окта хмыкнул, покосившись на принца Риса. Который, чудом уцелев в паре стычек, признал, что для командира хорошая броня не роскошь и не трусость, простое средство выживания. Начальник – всегда первая мишень. Все понял, но продолжает хмуриться.

Как тут не хмуриться, когда старший брат кругом прав? И жена… Особенно противно сознавать, что ты опять сморозил глупость. Из детского упрямства, желания поступить наоборот. Взрослый, женатый человек, брат короля, самостоятельный правитель, магистр конницы, назначенный в обход братьев и сестер, за заслуги, повел себя наподобие сопливого мальчонки. Соображения не хватило догадаться, что если Гваллен и Гулидиен о чем‑то талдычат хором – так правы они, а не наивные понятия о приличествующем, вычитанные из древних поэм.

То‑то у его и Гулидиеновой семьи настроение поднялось, как увидели на командире кирасу. Поняли – из головы дурь вымело. Точно как сказал брат. Сам, кстати, не посчитал постыдным бегать, спину врагу показывать – пока – на учении. Собственно, если конным лучникам отойти – не позор, почему копейщикам нельзя?

Чего не знает принц Рис – брат в это самое время умным себя не считает. Зато радуется, что младшенький чему‑то научился, ибо, похоже, скоро ему придется стать королем Диведа. Что поделать, если старшего понесло в первый ряд копейщиков! Как восторженно кричала армия, когда король слез с коня и укрепил монаршей особой боевой порядок! Оно и понятно. Воины первого ряда перестали считать себя жертвами. Поскольку искренне полагали, что король пребывает в здравом уме и на верную смерть не пойдет. А риск – куда без него на войне? И раз становится в пеший строй – значит, ни удрать, бросив армию, ни оставить на растерзание именно первую шеренгу у него в мыслях нет. Еще, конечно, грела душу возможность отличиться на глазах верховной власти, а то и спасти короля. Отчасти этим и объяснялось едва не эпическое геройствование иных удальцов. Сам король никаких подвигов силы и ловкости не совершал – прикрывался щитом, слегка шевелил упертым в землю копьем, не позволяя перерубить древко, да иногда подавал голос, чтоб заглушить возможные слухи о гибели. Пока – преждевременные.

Прекращение обстрела саксов разом воодушевило – многие решили, что трусливые бритты бежали – и обеспокоило. Кое‑кто догадывался, что не все так просто. Отреагировали и те, и другие одинаково: усилили напор. Само собой, особенно отчаянно бросались на короля, тут их разреженный строй стал плотным. А попадали в зубы четверым – по числу сторон света и пятин Диведа – телохранителям, стоящим рядом и сзади. Гулидиену тоже довелось разок сделать меткий выпад в горло врагу, щит которого оказался пригвожден стрелой к соседнему. Один из телохранителей одобрительно крикнул, мол «король завалил вепря». Для него, по должности, правитель мыслился чем‑то мягким, малобоеспособным и нуждающимся в охране. Потому скромное, по общим меркам, достижение и заслужило громкую похвалу. В строю подхватили – воины смотрели на врагов перед собой, не по сторонам – и решили, что правитель наконец‑то совершил подвиг и достал некоего совершенно исключительного сакса, вождя или героя.

Оставалось только гадать, кого запишут на его счет в легендах. Оно и хорошо. Король Диведа и, без малого, Британии не может погибнуть просто так. А жить… Это зависит скорее от Дэффида и его чувства сообразного. Впрочем, у Хозяина заезжего дома и отца сиды чутье должно быть ого‑го! Но до чего тоскливо ждать… Наконец‑то принцепс решил, что лучники достаточно обустроились на повозках, и занялся копейщиками.

– Знамя – назад! Резерв – строй пила.

Сзади сразу стало свободнее. Знаменные отошли к повозкам. Пусть в бою третья линия почти не помогала, но в затылок ощутимо дохнуло холодом. Пусть рядом саксы не прорвутся, отходить – не стоять, где‑то да побегут. Те, кто будет отходить строем, шаг за шагом, не получат ли удар в спину? И редкая цепь резерва надолго не спасет.

– Общий отход! Держать строй!

В этот момент короля выдернули из строя – мощным рывком сзади. Лакуну в строю заполнил собой один из телохранителей.

– Без тебя войско побежит, – объяснил не оборачиваясь, – а без меня – обойдется…

Возразить нечего и некогда – король повернулся и побежал к повозкам и собственному знамени. Для того чтобы развернуться, зацепить щит за крюк на шее, перехватить копье обеими руками. Ждать неизбежного удара рядом с единственным телохранителем. У которого неплохие шансы вскоре оказаться последним. И только теперь заметил – Дэффид ап Ллиувеллин все так же неторопливо прохаживается между линиями.

– Де‑е‑ержи… – начал напоминание принцепс.

И вот тут рухнуло. Саксы пробили дорогу сквозь тонкую линию, которую больше некому было пополнить. Хлынули, как река через прохудившуюся дамбу – не остановить. Но хотя бы смягчить удар? Саксы рванулись вперед толпой. Двумя толпами.

Маленькое войско Глентуи, впитав в свои порядки остатки ирландцев, стоит, как утес на стремнине, и медленно, шаг за шагом подается назад. И саксам приходится тормозить, разворачиваться к нему, чтобы не получить копьем или билом в спину.

Что и позволило спастись многим беглецам из первого ряда. Наконец саксы сомкнулись вокруг клубка из копий, достигли разрыва в новом строю. Поздно! Их ждут не спины, а копейный частокол. Иные ударили – с разбега, с безудержной тевтонской ярости – да так и остались на остриях. А сверху, с выстроенных в линию повозок, защелкали тетивы валлийских луков – и на этот раз прицельно да почти в упор!

Вот тут и пришло время испытать самые быстрые способы стрельбы. Пока саксы не сбили строя, не превратились снова в «стену». Кейр зажал стрелы для первых выстрелов в зубах. Такой вот специальный прием, для командира неудобный – рот занят. Потом пришлось лезть в колчан, но многие выхватывали стрелы из колчана пучками, левой рукой, которой держали лук. Так выходило еще быстрее, но требовалась изрядная ловкость, чтобы не оцарапаться наконечниками.

Вихрь из острого железа, дерева и перьев продолжался недолго, но достаточно, чтоб вымести передних. Те, кто перешагнул завал из тел, встретили не спины, а новый частокол.

Пока камбрийки таскали колчаны, саксам пришлось равнять ряды, сбивать строй – уж какой получится. Диведцы – кто сумел отойти в порядке – выровняться, а те, кто принял на себя удар человеческой волны – стряхнуть вражеские тела, остановленные поперечинами копий. Обеим сторонам после всех потерь приходилось начинать то, что не доделали, заново. Понемногу. Методично, но тем более верно.

Быстрый взгляд скользит по шеренгам камбрийцев, саксов, не успевая заметить деталей, если его придержать на секунду, нетрудно различить перекошенные лица бойцов. Но если его замедлить – можно упустить изменение ситуации. Которая для камнемета ох и хороша. Враги стоят боком к линии огня. Пять рядов – узковато, но достаточно, чтоб точно попасть по ширине. Конечно, будь ядра разного веса и формы – это оказалось бы невозможно. Так что не зря мучились каменотесы, не зря ушастая сида каждую пару камушков друг с другом сличила. Зато все теперь летят одинаково. И ветер хотя и есть, но ровный, не порывистый, да еще и попутный – по своим не попадешь. Прицел менять приходится лишь в зависимости от того, где именно среди саксонского строя стоит упасть подарку. А взгляд скользит дальше, и кажется, будто это не люди, а специальные кегли, при попадании шара разлетающиеся красными брызгами. Напротив – свои фигуры. Почти шахматы, и даже то, что над белеными щитами реют красные знамена, а над червлеными – белые, для шахмат характерно. Часто фигурки короля и ферзя исполняют с включением цвета противной стороны. Неужели ничего не переменится? Вот оно!

Отступление к обозу оказалось последней каплей. Король Хвикке возомнил, что полевой армии Диведа более не существует, и поторопился лишить беглецов последнего укрытия, взяв город. Осаждать тысячу‑полторы уцелевших, пришедших в себя и настроенных подороже продать жизни, имея в дневном переходе к северу еще одну камбрийскую армию, не хотелось. Да и устал он за недолгий поход от решений мудрых, но не мужественных. А главное – устала гвардия. Пришлось прислушиваться к ропоту людей, уверенных, что только что потеряли право на добычу из лагеря вражеской армии. И вовсе не настроенных терять еще и добычу из города. Не брось Хвикке гвардию в бой, она и сама могла пойти драться!

Король же все сделал красиво. Выскакал вместе с ближними советниками перед рядами, тяжело упали скупые слова, от века неизменные, про славу и добычу, ждущую за стенами. Наверное, и этого хватило бы на первое время, пока воины не увидят, что с города нечего взять – у бриттов оставалось достаточно времени, чтобы ценности вывезти или зарыть. Но бой мог затянуться, и король встал в общий строй, рядом со знаменем. Ради того чтобы вовремя пообещать награду от себя и вместо недовольства укрепить верность. Вслед за королем спешились остальные штабные. И тот подъем в душах, который Гулидиен растратил на начало битвы, саксы получили сейчас, под занавес. Опять же неожиданностей можно было не опасаться. Диведцам через тлеющий лес да болото не сунуться. А передовые разъезды северной армии, даже если и появятся, удержит конница. Эти в нынешний бой не рвутся – их и так осталось меньше трети, а в награду за спокойствие король обещал долю в добыче. Но от случайностей прикроют. На достаточный срок, чтобы расправиться с защитниками города. И развернуться.

Если король и заметил на половине дороги, что атака завязла в повозках, что‑то менять было поздно. Он стоял в голове колонны, и та толкала его, вместе с остальными воинами, вперед – к славе и добыче!

Как только колонна набрала ход, Немайн решила – пора. Оглянулась к трубачам и обнаружила одного, убитого. Второй, верно, свалился вниз. Обе фанфары лежали на полу башни. А толку? Немайн и простой звук из фанфары извлечь не умела, а уж сигнал… Тут вспомнился экзамен во сне и «Аргунь». Сигнал не сыграть. А вот спеть – вполне! Одна беда, истосковавшаяся по пению сида не смогла остановиться. Слышала только себя. Как же легко, радостно летел голос, не стесненный узкой пещерой! Бывают голоса, хорошо звучащие в небольшом зале с хорошей акустикой, но теряющие силу и красоту в большом пространстве. Случается и наоборот, и голос Немайн оказался именно из таких! Она пела, выполнив главную работу тяжелого дня и совершая новую, от которой так яростно откручивалась на военном совете. Сама привела тысячу доводов против! Главным из которых стал тот, что сакс должен бояться любого камбрийца, не только ее. Теперь все забылось, остался новорожденный звук, наполнивший все существо без остатка, воздух, ласковым потоком протекающий через связки – без напряжения, без усилия, сам… А еще стало можно оглянуться – назад, на бывшее болото, где кавалерия, поддержанная колесницами, начинает разгон!

В легкие ворвался новый воздух, чтоб устремиться наружу вместе со словами – уж больно сигнал оказался похож на начало одной из сцен, которые она готовила к вступительному экзамену в консерваторию из снов.

Уже первые звуки – знакомый сигнал, исполняемый не трубой, а голосом – насторожили принца Риса. Он отдал приказ к выступлению, но как‑то с оглядкой. Когда за сигналом последовала песня на неведомом языке, понял: дело плохо. В ход пошла последняя ставка. На военном совете так уговорились: саксов бить обычным оружием, но, если станет невмоготу, – сида с башни увидит и запоет. Тогда уже все равно будет, даже если удар придется и по своим…

– Немайн поет! – крикнул, обернувшись. – Победа или смерть!

А чуть впереди Эйра, наслушавшаяся рассказов о стычке с ирландскими разбойниками, добавила клич свой – и богини:

– Камбрия – навсегда!

Тряхнула головой, чтобы ленточки на ушах заволновались. Знала, что ей такое «украшение» не нужно. Но не удержалась. С утра еще помнила – будет ей от Немайн головомойка. За несерьезность. Заранее смирилась. А теперь и забыла.

Ария закончилась, и вслед ей понеслась песня, наполовину придуманная, наполовину переведенная – специально для Эйры, желавшей услышать хоть что‑нибудь понятное. Голос Немайн покрывал все поле боя и в каждой камбрийской душе отзывался родными словами.

Люди Камбрии! Лавиной

Рвется к ласковым долинам,

Поднимаясь к гор вершинам,

Битвы злая песнь!

Это войска саксов поступь!

Лес из копий, луков поросль,

Много пеших, много конных –

Ждет могила всех!

Кейр оглянулся на потрепанную линию стрелков. Бьют поверх голов копейщиков, но и сами больше не прикрыты. Впрочем, лучники саксов попали в плотный строй и вообще не могут стрелять. Так что опасен разве редкий метательный топор или дротик, брошенный кем‑нибудь из бойцов первого ряда. Гораздо страшней прорывы – в нескольких местах саксы все‑таки прорубились к повозкам и то и дело порывались залезть наверх. Раза три им это ненадолго удавалось. В одной из таких схваток Кейр лишился лука и теперь только страховал товарищей да время от времени напоминал лучницам, что пора пополнить запас стрел. Долго так продолжаться не могло – обе стороны колебались под градом ударов. Вперед гнали долг и ярость, назад – страх и отчаяние. Пока не появились слова – и отчаяние вдруг оказалось на стороне, ведущей к победе.

Кейр взмахнул мечом. Сида запела. Значит, судьба сражения должна решиться в ближайшие минуты. Пришла пора встретиться с врагом на истоптанной земле, где из последних сил держатся остатки копейной линии.

– Сейчас или никогда! – заорал он. – В рукопашную! Бей!

А над строем летело, звало к победе и славе:

Развернуть знамена!

Ввысь летят драконы!

Неба синь,

И солнца лик

Стрелы вмиг закроют!

В битву! Камбрия зовет нас,

Храбрый в бой король ведет нас,

Правда в сече сбережет нас –

Правда, Бог и Честь!

На этот раз Нион услышала поправку не голосом, а пророческим чутьем. На всякий случай проверила логически: все выходит верно. Восточные ворота вот‑вот упадут. Это южные завалены намертво, а через эти колесницы ходили. И, насадив все кольца до единого, велела заложить в пращу вместо каменного ядра свинцовые пули. Скрип талей, злой прищур, как у сиды на ярком свету. Машина смотрит на спокойные створки – таран саксы так и не притащили, зато ухитрились сбить петли. Внешние ворота уже пали, и небольшой завал перед внутренними воротами саксы расчистили. Теперь их черед. В Кер‑Сиди входы устроены разумней, но исправить всю крепость не хватило времени и сил. Защитники столпились по сторонам, метают вниз все, что под рукой, но задние ряды держат щиты над головами передних, а если кто и падает – на место поверженного немедля встает новый боец.

Как только ворота рухнули, Нион дала отмашку. Чем опасна стрельба при всех нацепленных кольцах, из головы вылетело. За то ей, пустой да глупой, и досталось – соскочившим кольцом. Шлем спас голову. Но как стояла, так и села. Вот какой из Луковки командир: в город ворвались враги, а она сидит себе на земле, хуже любой немытой нищенки – на заднице, и ноги из‑под юбки видно выше, чем по щиколотку! И как их подтянуть, чтоб это выглядело прилично?

Страшный удар задержал саксов – и тут вставший перед демонстрационным резервом отец Адриан поднял наперсный крест.

– За мной, детушки, – сказал негромко. – Помните: смерти нет, а для павших за други своя – ада нет. Лишь жизнь вечная.

И неторопливо – чтоб позади не развалили строй – двинулся навстречу саксам, только оправившимся от удара картечи. В отличие от епископа Дионисия, палицы на боку он как мирный человек не носил. А потому шел навстречу саксам только с крестом и с улыбкой. Чуточку грустной и чуточку – торжествующей.

Гулидиен сделал шаг вперед. Лучники, ввязавшиеся в рукопашный бой, – это неправильно! Без доспехов, без щитов, да и руки порядком устали – долго ли смогут держаться против ножовщиков Хвикке? Пусть короткий меч, почти нож – дешевое оружие, в руках его держат вовсе не дешевые люди. Пусть они не стояли в первых шеренгах, пусть у них простецкий стеганый доспех, зато они не так долго сражались. Меньше вымотаны. Другое дело, что после прорыва первой позиции их строй стал плотным, и лучшие бойцы, уже отдохнувшие, не могли сменить бывшие задние шеренги. Разве – встав на тело убитого. И люди, никак не ожидавшие, что окажутся в первых рядах плотного строя, чувствовали себя неуверенно – настолько, насколько сакс вообще может ощущать неуверенность. А в это время на лучших воинов безответно сыпались стрелы. И, то ли песня вливала новые силы в бриттов, то ли отнимала их у саксов – те начали подаваться назад. А раз им есть куда отступать, значит, задние ряды тоже пятятся. Впрочем, голоса фанфар идущей в атаку диведской конницы не узнать было никак нельзя. Возможно, саксы хотели только загнуть фланг, только оттянуться на несколько шагов от позиции, которая оказалась не по зубам… Но они делали шаг назад, потом другой – быстрее, быстрей, еще быстрей! Камбрийцы еще усилили нажим – хотя это и казалось выше человеческих сил. Иные уже и подпевали, бросая врагу в лицо слова заклинания:

Под обрывом, над рекою

Путь мы саксам перекроем,

Нет для нас, спешащих к бою,

Смерти и судьбы!

Конницу в обход пустили,

Строй щитов беленых сбили,

Жизнь друзей, семьи, любимых –

На весах войны!

Значит, целься метче!

Значит, бейся крепче!

Все равно,

Сколь их пришло –

Здесь судьба полечь им!

И если бриттов настигала смерть – умирали, зная, что последнее слово делает заклинание только крепче!

Напор на гленскую армию совсем ослаб. Настолько, что Ивор получил возможность слегка осмотреться. Его баталия – чудное слово, но хорошая штука – выстояла. Перестроилась, спрятав пращников за спины. Только те в плотном строю ничем особо помочь не могли. Будь внутри посвободнее…

– Раздаться! – крикнул Ивор. – Второй ряд пополняет первый, третий и четвертый становятся вторым. Сту‑у‑упай!

Этот маневр они не отработали, но саксы уже не особо и мешали. А зря – ибо на смену стихшему ливню из стрел пришел каменный дождик. Да и билы с копьями заработали веселей. Под песню!

На поле творилось невозможное. По болоту, надо рвами летели колесницы. Волшба чужой богини, внезапный шум боя за спиной, впавшие в одержимость враги… Вот тут саксы отреагировали по‑разному.

– Нужно убить ведьму! – заорал король. – Ее МОЖНО убить! Прикройте мне спину!

И бросился к башне. Пусть в воротах еще рубились – все защитники стены сбежались туда, быстро не пройдешь. А у подножия башни виднелась небольшая дверца – для вылазок. Да, выбив ее, в город особо не ворвешься. Зато можно рассчитаться с той, которая превратила победу в поражение. Для этого много людей не надо.

Гвардия, на которую упали первые стрелы, последовала за королем. А фаланге, закрытой от этого наступления городом, хватило шума. Сперва повернулись задние ряды – состоящие теперь, по иронии судьбы, из лучших воинов. Возможно, они хотели сделать несколько шагов, избавиться от толкучки, снова создать разреженный строй. Возможно, прикрыть тыл от чужой атаки. Какая разница? Чувствуя пустоту за спиной, слыша шум боя слева и сзади, не видя вообще ничего, средние ряды повернулись тоже. Возможно, некоторые из них успели понять, что катастрофы еще не произошло – но на них уже давили передние. Отступление превратилось в бегство. Теперь спасти могла только скорость! Ополчение Хвикке бежало – без оглядки, без удержу, бросая оружие и пытаясь сбросить доспехи. Теряя всякую организацию, оружие, здравый смысл и рассудок… А на пути бегства уже грохотали колесами страшные квадриги, убивающие троих одной стрелой, квадриги, над которыми реяла «Росомаха» и вились ленты на ушах невесть откуда взявшейся второй богини, оставляя последний выход – на север, в дымящий лес. Многотысячное человеческое стадо, без жалости давя самое себя, бежало от четырнадцати человек, при двадцати восьми лошадях и семи малых баллистах.

Сида не видит опасности, либо видит, но считает свою песнь важнее, а наружная дверь башни уже трещит под топорами. Будь проклято следование традициям, не подтвержденное здравым смыслом! Зачем эта дверь хлипкому деревянному сооружению, со стены которого можно запросто спрыгнуть, не покалечившись? У римского форта была, значит, сделаем! И ведь никто не заметил – до тех пор, пока не стало слишком поздно.

Пусть граф Роксетерский, отмахнув принцу Рису – продолжай, мол, маневр, – повернул тяжелые сотни на выручку. До того, как копья его рыцарей вонзятся в спины гвардейцев, ни доброму дубу, ни толстым железным петлям не выстоять. Да и граф зря поторопился, вырвался вперед – если у врагов нет дротиков, это не значит, что им нечего метнуть. Окта, увидев замах, поднимает коня на дыбы – и метательный топор вязнет в брюхе скакуна. Соскочить не успел, ногу прижало тушей. Обрадованные враги бегут добивать. Осталось – прижать свободную ногу, чтоб хоть отчасти прикрыть щитом, вытащить меч – да надеяться, что удастся покалечить супостата‑другого. На большее лежачий против стоячих рассчитывать не может.

Харальд перехватил поудобнее щит, обнажил меч, немного спустился по узкой лестнице. Ждать не пришлось. Навстречу через пролом в стене шагнул кряжистый человек в шлеме с золоченым вепрем на гребне.

– Кто ты, вождь героев, не испугавшихся песни богини? – спросил Харальд, ощущая дыхание легенды. – Я скальд, и если я тебя убью – я достойно воспою твою мужество. Если же мне суждено пасть – достойнее умереть от руки героя, чье имя тебе известно.

– Я их король, – коротко ответил Хвикке, но позволил себе оплаченное кровью умирающей, нет, уже мертвой, но еще сражающейся дружины любопытство, – а ты кто, последний защитник мелкого божества?

– Я – Харальд Оттарссон, прозванный Хальфданом, потому как мать моя происходит из племен, что вымели вас, саксов, с прежних земель. – Он осклабился. – И я не хуже моих дядьев ни в бою, ни в стихосложении. Я не последний защитник великой богини, обратившей твоих бондов и кэрлов в обгадившихся трусов, но те, что будут за мной, меня не стоят.

– Начнем, – сказал Хвикке, – и пусть великие асы судят, чья слава громче.

– Начнем, – согласился Харальд, отводя удар щитом, – и я не усомнюсь в помощи ни добрых ванов, ни странного бога римлян, ни Тора, ненавидящего ложь.

Его меч отскочил от брони короля. Но поединок только начинался.

Кейндрих вела авангард лично. Сперва – рысью медленной. Потом, как почуяла в воздухе гарь, быстрой. Навыков хватало – держаться с рыцарями наравне, знаний – понимать, что двести человек к вечеру могут оказаться нужнее двух тысяч завтра. Когда увидела первых саксов – черных от дыма и поражения, сердце кольнуло завистью. Кажется, вся слава достанется другой. Когда, взлетев на очередной холм, увидела, сколько беглецов впереди – поняла: не все потеряно. Щит полетел за спину, копье с флажком – в петлю при седле. Осталось привстать на новомодных стременах – сидовская выдумка, да удобная.

– Стрелы, дротики не тратить! – разнеслось над полем. – Копья не ломать! Мечи наголо! За мной, гончие славы! И если кто не привесит к седлу бородатой головы – не быть тому в моей дружине!

Боем дальнейшее не являлось. Саксов было в десятки раз больше, но они не могли сражаться. Не из‑за отсутствия строя. Не из‑за потерянных доспехов, растерянного оружия или паники. Их загнали в угол – так, что прыгнула б не то что крыса – кролик. Остальное могло сказаться на соотношении потерь, но никак не на результате. Вот только прыгнуть сил не нашлось. Физических.

Сначала – долгое построение под длинными стрелами колесниц. Потом медленный марш, стучащие по щитам камни. И камни, проламывающие ряды. Стояние под стрелами, копейный бой. Яростное преследование ложно бегущих. Рубка под стеной из повозок. Отчаянный бег – по ухабистому полю, в лесу, между стволов, которых не видно, через отравленный дымом воздух. В одном прекрасная ирландка ошиблась: копья, стрелы и дротики в этот день рыцарям Брихейниога так и не пригодились.

Единственное противодействие, которое они встречали, – просьбы о пощаде, предложение выкупа или себя – в рабство. От желания жить или в надежде занять всадников личными пленниками, чтобы у остальных появился шанс уйти. Изредка такое делалось и еще реже получалось. Мерсийцы, например, и до Пенды охотно брали пленных, да и уэссексцам нужны крепостные. Но ни диведцы, ни континентальные саксы в холопах не нуждались.

Что касается выкупа – у многих рыцарей загорелись глаза. Иные начали торговаться, не опуская занесенных клинков. Кейндрих заметила, велела рубить всех. А чтобы меньше разговаривали с врагом, повысила норму до двух голов…

Солнце не ведает жалости. В глаза Немайн задувает колючая яркая пурга, превращает картины реальные в фантастические видения. Проще закрыть глаза, но она упрямо пялится на поле боя. У разбитых ворот усталые израненные люди из‑под руки следят, как остановленного ими врага добивают другие. Кто‑то гонится за бегущими, стараясь отрезать их от лагеря, лишить надежды зацепиться. Ложной, что видит пока одна сида. Людей в лагере довольно много – туда вернулась, так и не вступив ни в одну схватку, кавалерия саксов. Оставленная небольшая охрана торопливо седлает лошадей, хотя бы обозных – пешком от камбрийцев не уйти.

Вот конный лучник, зачем‑то оторвавшийся от своих и затесавшийся в ряды латной кавалерии, положил нескольких саксов и, соскочив с коня, принялся вытаскивать придавленного лошадиной тушей рыцаря, в то время как его окольчуженные соратники совершили первую на острове Придайн прямую копейную атаку.

Двуручный топор или меч со щитом, если первый достать из ножен, а вместо второго закинуть за спину топор – снаряжение неплохое. Страшная и довольно дальняя атака или баланс, по выбору. Против пехоты – убийственно. Против конницы без стремян – сносно. Только от тарана конным клином ни топоры, ни щиты не спасают. Гвардейцы Хвикке полетели в стороны – а больше под копыта. Их печальная участь войдет в трактаты по военному искусству, но взгляд скользит дальше – мимо колесниц, сверкающих алмазами умбонов, и нескольких всадников, пытающихся уйти.

Память подсказывает – эти стояли с гвардией, но в последнюю атаку со всеми не пошли. Хотели выжить? Тщетно. Многих достают стрелы, одного цепляют крюком, тело недолго волокут за колесницей. Кончено. Разбег остановлен. К колесницам спешит пехота – гленская, и тут первые! – а саксов в промежутке больше нет. Живых.

Поле покрыто убитыми в два слоя. Поверх утренних, убитых в начале боя, – беглецы. Изредка встретится ирландский плед. Остальные камбрийцы лежат там, где стояли – на первой линии обороны, у сцепленных повозок – и между. Тут – все расцветки Диведа. Глаз цеплялся в первую очередь за кэдмановские пледы. Сколько у нее, оказывается, родни – и с ней уж не перезнакомиться!

Немайн начала разглядывать лица – если те сохранились. Только теперь до чувств начинало понемногу доходить – битва случилась на самом деле, в ней сражались не смазанные от быстрого перемещения поля зрения абстракции, а живые люди. Те, что еще вечером сидели вокруг костров, смеялись незамысловатым шуткам, стараясь отогнать боязнь такой вот судьбы… То, что до этого сознавал только безразличный разум, добралось до сердца.

Память услужливо, точнее, чем Харальд рукой, показывала, где и кого она видела в последний раз. Проверять было страшно. Но не удержалась. Посмотрела, только чтоб успокоиться, одним глазком, между линиями.

Он был там. Лежал, как стоял – тогда, когда все бежали. Ради лишних секунд и чужих жизней. Закрытый телами изрубленных врагов, все еще сжимающий в руках оружие, заколотый в спину – и не раз. Человек, ставший не самым близким – самым надежным.

Песня стихла.

Усталые шаги. Довольный, как кот, притащивший хозяйке мышь, Харальд. А перед глазами – отпечатавшееся на сетчатке, замершее сияние. Дэффид. Не убитый – разливающий вино, смеющийся. Неужели его нет? Неправильно! Кто же будет чесать сиду за ухом – годы спустя, в ее каменном городе?

– А правильная вещь – гнутая лестница, – начал норманн издалека, растягивая удовольствие от рассказа о подвиге, осекся. – Немхэйн, почему у тебя лицо в слезах? Мы победили!

– Это солнце.

Только если Солнце – почему так темно? А если не так – разве сиды умеют лгать? Нет, не умеют. Как и звери – а Немайн зверь. И солнца вокруг полно – сверху и снизу, небо и снег, и снег можно подбрасывать к небу. А вокруг опушки – сосны, звенят и пахнут. Фыркать, рассматривать фигурные облачки, пока не рассеялись: это – как тетерев, а то – как заяц, а это… Это совсем непонятно что, но интересное!

Запах сосен становится едким, и от этой горечи на глаза наворачиваются слезы, мир становится мутным, плывет… Сквозь шум пробивается голос мэтра Амвросия:

– …бывает. И от пения – оно требует сил, и от душевного напряжения. Даже от яркого света. При чем тут пророческий сон?

– Похоже, – гудит Харальд, – ну, придет в себя, расскажет.

Невеселое. Уши свисли, глаза уперлись в настил над головой. Харальд забеспокоился. Раз Немхэйн молчит – значит, знание не для любых ушей.

– Короля позвать?

Вялые треугольники не дернулись.

– Отыскать Ивора? Учениц?

Тишина. Смотрит сквозь, даже не моргает.

– Дэффида?

– Он убит.

Вот и говори – приемыш!

Почуяла смерть отца – и когда родная дочь, сверкая кольчугой, как рыба чешуей, смеясь, влетела в город на быстроколесой колеснице, крича о победе и славе, – сида все‑таки поднялась на ноги. Чтобы сестре не принесли горе чужие.

– Мы сироты, Эйра… – вышептала. И рухнула ей на грудь. Та потом говорила: не нужда утешать сестру – умерла бы сразу. Слишком страшный переход от радости к скорби.

Выяснилось, что Немайн помнит не только смерть отца – все, кто при взгляде с башни представал безликими фигурами, вдруг обрели лица. Ее спрашивали: где кого искать – и она отвечала.

Впрочем, сперва огребла по морде от Анны и разослала санитарные команды к тем, кто еще дышал. По именам всю армию не знала, но короткого описания внешности, упоминания, где стоял, оказывалось достаточно. Когда желающие спросить закончились, попыталась думать. Выходило: она оказалась той песчинкой, что, покатившись под гору, вызывает обвал. Вот невысокое ушастое существо – еще не Немайн! – приходит в город. Собирается поселиться неподалеку. Потом приживается в предместье. Казалось бы, немного надо, полдюжины добрых знакомых, крыша над головой, планы на любимую работу. Являются разбойники, и мир показывает зубы, способные разгрызть даже крепкую скорлупу «Головы грифона». Ты начинаешь строить город, чтобы укрыть и защитить росток уютной жизни, – накатывается война, и те, без кого ты уже не видишь спокойной радости, уходят в бой, чтобы не вернуться.

Чужая память уверяет: войны непреходящи. Увы, какие бы высокие и прочные стены ты ни возвела, сколько б земли ни огородила – хаос снаружи всегда больше и сильней. Взять сражение: все сделано правильно. Без ошибок. Даже пение вышло против планов, но не против здравого смысла. Тогда почему? Над ухом воет Эйра. Чуть поодаль стоит Анна, присматривает. Счастливая: дети далеко, муж уцелел, клан прославился, на остальное наплевать. Ведьма! С детства приучена к тому, что вокруг мистический туман, из которого выплывают чудовища. Наверняка обдумывает эффект от песни Неметоны. А у самой Неметоны в голове пустота. Непривычная. Прежде любая неудача не губила людей сотнями. А здесь успех – и это. Цифры, успокаивающие разум, тонут в чувстве, как в омуте – триста человек, десять процентов. У саксов – ради того и старались – восемьдесят, к ночи будет девяносто. А к исходу недели… Шансы есть только у конницы. И то невеликие. Все барды будут петь славу королю. И ей. Пусть поют. Похоже, без песни больше камбрийцев легло бы рядом с этими тремя сотнями. Ради этого можно и не такое вытерпеть.

Но дальше что? Как смотреть в глаза Глэдис? Эйре, как проревется, – можно. Сама тут побывала, сама все видела. Не понимает, так чувствует. А что сказать Сиан? А их ведь триста лежит. У каждого друзья и родня. У Этайн, например, дети маленькие. Да ладно дети – людей и так не хватает! Кто будет жить в сверкающем граде? Вдовы и сироты?

Но самое страшное не это. Страшнее всего то, что все – совсем все – считают произошедшее громадным успехом. Почти невозможным. Даже Эйра. Оглядывается. Подходит. Гладит по голове.

– Майни, скажи хоть что‑нибудь. Не молчи.

А что тут можно сказать? Что все здешние предрассудки, понятия, мораль, способ мышления, видение мира нужно переломить об колено – и в камин? Если бы еще знать, чем их заменить. А кому знать, как не Хранительнице правды?

– Майни… Ты меня слышишь?

– Слышу.

– Тогда почему молчишь? Сначала ты хотя бы говорила, пусть и страшное. А до того, Харальд говорит, плакала. Теперь сидишь. И не моргаешь даже. Только глаза красные. Вот, посмотри на себя…

Сует зеркальце под нос. Ну, ужас. А сама? Нет, и так тоже нельзя. Больше крепость – трудней уследить за порядком внутри стен. А если не уследить – зачем отгораживать один мир боли от другого? Решения нет. А без него нет смысла вставать и делать хоть что‑то.

Пока Немайн изрекала окончательное – оттого многие шли на поле искать родню и друзей, не дожидаясь ее слов, – у Харальда нашлись иные заботы. О репутации. Подняла «Росомаху», голубушка, – изволь соответствовать.

Немайн горюет, Эмилий с Эйлет далеко, но запущенная машина тыловой службы крутится и даже идет вперед. Как корабль без экипажа с заклиненными намертво рулями. Роль клина исполнила аннонская ведьмочка. Девушка‑колокольчик, звонкая и бойкая, что осталась на складе главной над двумя подружками и парой охранников. Оставили ее ради учета новых поступлений и выдач. Главным поступлением ожидалась военная добыча, это ей Эмилий три раза объяснил. А Эйлет три раза спросила. Как уж тут забыть?

Как только Немайн смолкла, этот подарок свалился на больную голову Нион Вахан. Сразу вслед за круглой деревяшкой. Значит, Харальд еще рубится с Хвикке, конница добивает гвардию, колесницы ловят самых шустрых, кого крючат, кого стреляют, Луковка только‑только вложила в ножны кинжал, пригодный разве веревки резать – да себя, чтоб врагу не достаться. Тут ей заглядывают в глаза наивной синевой и интересуются:

– Когда пойдет добыча?

И все короткие рассуждения написаны на лбу. Немайн умолкла – значит, победа. Победа – значит, добыча. «Росомаха» – Харальд рассказывал – много добычи. Начальства нет. К богине на башню высоко и чуточку страшно, а к пророчице привычно. Еще по Аннону. Теперь даже проще стало. Без церемоний.

Нион потерла затылок. Не вскочила бы шишка… Начала понимать, каково в шкуре богини. Но девочка поступила правильно. Для почитателей Неметоны сбор трофеев – священнодействие. А Луковка, выходит, отлынивает от обязанностей. Пусть она теперь христианка, но прежние способности никуда не исчезли, наоборот, усилились. Пришлось бегом бежать к Немайн, вымаливать кивок богини – и Харальда, разбивать едва стоящих на ногах бойцов на трофейные команды. И все равно не успела.

Неупорядоченное мародерство уже началось. Пришлось наводить порядок – и полторы сотни гленцев с этим справились. Пятнадцать трофейных команд. На десяток одна трехосная повозка, в ней – приемщик. Пришлось повозиться, отыскивая грамотных. Войско‑то отборное, женщин и нет почти. Зато те, что есть, – благородные воительницы. Пусть коряво, но писать умеют. А большего и не нужно. Грабили, впрочем, не до исподнего, снимали сливки да пенки. Доспехи, оружие. Кошели. Рубили пальцы с кольцами. Во рты не смотрели, зубных врачей и в Диведе негусто. А монета за щекой – для сакса не метод. Да, наконец, Нион противно! Опять же вспомнила – и меркантильные заботы оставила на Харальда.

Зато велела всем, приметившим необычное, а особенно грамотки, немедля звать. На самом поле боя любопытного обнаружилось мало, разве тело в сутане, растерзанное колесничным крюком, а при нем свиток с письменами, которые Нион прочесть не смогла, хотя латинские буквы – спасибо дини ши, что приходили навестить больную Немайн, – узнала. Так что пришлось только послеживать, чтоб никто по старинке ничего себе без записи не брал. Ничего из оружия и доспехов – за мелочью не уследить, да и редкий кошель содержит цену доспеха или меча – саксы в походе не больно разжились.

Иные воины начали ворчать: жаль, что враги не погуляли в Гвенте как следует. Наверняка мошна б потолстела! Да и мы бы окопались получше. Нион проверила такую мысль логически. Вроде правильно. Заглянула в место богини. Ответ не сошелся. Спросить не у кого, пришлось искать ошибку самой. Нашла!

– Вот и гвентцы так подумали, – объявила, – и пропустили гадов… Нам понравилось? Небось долго смотреть в глаза не посмеют. Пока нынешнее поколение не перемрет. Или пока позор не смоют.

Притихли. Хотя жадность никуда не подевалась. И выплеснулась в саксонском лагере. По верхам обобранном конными лучниками. Да много ли влезет в чересседельную суму? До полагающихся им повозок – по одной на каждого! – рыцари Риса добраться не могли, от них все еще требовалась служба. Рассыпавшиеся завесой, они в любой момент были готовы дать сигнал о неожиданности. И не зря.

Скоро запели фанфары – не тревожно, приветно. Подошла армия Кейдрих. Принцесса с личной охраной направилась искать короля, прочие же воины решили почтить вражеский лагерь визитом. И напоролись на жесткую отповедь.

– Дело сделали мы. А вы – за барахлом, на готовенькое?

На это у лесовиков ответ был: головы, взятые по слову командующей.

– Ай, молодцы! – отвечали диведцы на похвальбу. – Бегущих рубили, да? Устали, наверное? Так подите отдохните. Или ждите. Мы не жадные. Нагрузимся как следует и вас пустим. Мы ж все понимаем. К вам саксы самые трусливые прибежали, обгадились по самую шею, кроме головы и не возьмешь ничего. Будете нахальничать – так и у вас штаны испачкаются. «Росомаху» видите? Догадайтесь, чье знамя?

Догадались. Сцепили зубы и отправились искать добычу попроще. А заодно лелеять обиду.

Нион могла прекратить пререкания, организовать учет, выделить долю… Если б не сидела в шатре королевского советника и не созерцала сокровище. Главную добычу. Ту, что принесет богине. Закатное солнце красило полоски, что остались от шатра, в королевский красный цвет. Всадники Риса, занимая лагерь, иссекли ткань мечами, чтоб проверить, не спрятался ли кто внутри. Втоптали в землю, ища ценности. Но книгу в недрагоценном окладе то ли не заметили, то ли не поняли, что это и чего стоит!

Под невзрачным переплетом бычьей кожи все те же понятные буквы, непонятный язык. На сей раз – знакомый. Латынь. Первый порыв – плясать, радоваться, показать всем. Второй – сунуть под плащ, чтоб никто не увидел. Нион вздохнула. Старательно подстелила остатки ткани чистой стороной вверх. Села на пятки. Раскрыла книгу еще раз. «Ammianus Marcellinus. Res gestae». Кажется, она слышала это имя и это название. Его Неметона произносила. Когда разбирали поражение короля Мейрига в Приграничном сражении. И переводила: «Деяния». Книга захлопнулась, и Нион бегом побежала – регистрировать долю богини в трофеях дня.

Встреча с любимой женщиной у Гулидиена не задалась. Казалось бы – все, как надеялся. Победа за спиной, за окном королевского погоста, маленького, на раз переночевать при ежегодном объезде владений – ликующий Кер‑Нид. Жители еще не начали возвращаться, но ополчение веселится. Вскрыты все закрома, которые вывезти не успели. Епископ на проповеди сказал: «Ныне мы празднуем не только Рождество Спасителя нашего, но и возрождение римской славы!» Не ждал от иноземца. Хотя у него саксы друга убили. Так люди и роднятся с землей – через кровь. Свою, родную да дружескую. Зато битву иначе, чем Рождественским сражением, уже не называют. У Немайн тоже горе, а потому, верно, и хитрые чары все рассыпались.

И вот вместо доброй встречи в ответ на приветствие – только обвинения! Украл у войска Брихейниога победу и славу. Того, что она не потеряла ни одного человека, Кейндрих в расчет не берет. И с глазу на глаз бычится через стол да требует долю добычи. Не только взятое на беглецах, но и половину от взятого на поле боя. Его боя! Где сам чуть голову не сложил!

Созвали военный совет. При легатах стало хуже. Принцесса заявила, что ее войско положило больше саксов. Что выглядело похожим на правду. Голов точно отсекла больше. Так будь дело в похвальбе, можно бы и уступить. Нет! На основе этого делался вывод: раз Гулидиен сам понес потери и убил меньше саксов на своего павшего, чем Кейндрих, то она – лучший полководец. Значит, соединенным войском должна командовать она. Все слова о том, что драться с храброй армией и рубить неспособных даже бежать недобитков – разные вещи, как от стенки горох отскакивали. Скоро Кейндрих объявила, что претензия на титул короля Британии – несбыточная дурость и на ее поддержку Дивед может не рассчитывать. Союз останется, раз уж приговорен Советом Мудрых, но верховное командование она требует для себя. Либо пойдет отдельно. Король развел руки и попытался объяснить, что так оскорбить сражавшуюся и победившую армию он не посмеет. В ответ – насмешливое фырканье. Ничем не помог и Кейр. Новый принцепс. Хотя пытался. Припомнил, что Гулидиен, так или иначе, король. Кейндрих же только наследница. Пусть и перевалила на себя большую часть отцовской работы. Но рассудить не взялся. Свалил на Сенат. Заложил колесницу и отправился в Кер‑Мирддин голосование проводить. Значит, два дня туда, два обратно. Да еще сколько прозаседают. Будь жив Дэффид, у него и влиятельные люди прямо в войске б нашлись. Хотя и полегло старшины без счета. Все одоспешенные, все в первом ряду рубились. Главные же потери оказались именно среди первого ряда. Зато те, что остались – сенаторам седьмая вода на киселе. Разом взлетевшие против любых ожиданий. Тут короля осенило. Как легатов взамен убитых назначал – поставил каждого над отрядом из людей не его клана. Из военной целесообразности да убыли в больших людях, а как иначе? Такой легат не столько перед воинами заискивал – случись чего, все одно своего выберут, – королю в рот смотрел. И вот свеженьким и зубастым Кейр, вышло, вслух сказал, хоть и иными словами: вы никто. По обычаю прав. А на деле? Похожую пощечину получили и легаты Брихейниога. И всю ночь пели в уши принцессы. Результат – наутро требование изменилось. Кейндрих заявила, что с учетом потерь, да за вычетом гленцев, что подчинены не диведской короне, а британской, незанятой, у нее войско больше. Потому командовать ей. Тогда Гулидиен не выдержал и грохнул по столу кулаком:

– Наши потери – твое опоздание. Ты явилась на пять дней позже договоренного. Тащилась неделю – а туда же, командовать. Вон, Немайн такой же путь за два дня проделала!

– Немайн, – прошипела Кейндрих, – себе дороги сжала. А мне – растянула! Наверняка.

– Особенно построив мост! Так что вся твоя великая победа – тоже ее. Переправляйся ты паромом, убила б дня три. И отведала не отбитой свинины – кабаньих клыков!

Кейндрих принялась хватать воздух, как вытащенная из воды рыба. Продышавшись, начала говорить – спокойно, медленно:

– Говори что хочешь. Здесь – место победы. Моей победы. И я тронусь с места, только когда твоя армия мне подчинится. Не нравится – воюй один. Я от союза не отказываюсь, но не отдам своих людей под начало мяснику.

Встала и вышла. Даже дверью не хлопнула.

За ней потянулись ее люди. Один обернулся:

– А если сенаторы решат неправильно, мы их того. Отзовем!

Так что теперь король сидел, обхватив голову руками, и пытался размышлять. Может, вообще распустить армию? До весны и подкреплений с континента Хвикке снова не сунутся. Скорей же всего, разгрома им хватит года на два‑три – переселенцев с континента ждут земли, дочери и вдовы павших в Рождественском бою.

От перенапряжения голову Гулидиена спас шум за окном. Громкий, мерный. Короткий взгляд не показал ничего, кроме стены соседнего дома. Тут и брат в дверях нарисовался. Поманил пальцем. Король, накинув плащ, шагнул через порог – и остолбенел. Вдоль центральной улицы Кер‑Нида выстроилось все войско Диведа, до последнего обозника. Вьются иссеченные стрелами «Драконы». Грохочут мечи и топоры по умбонам.

– Армия не признает иного верховного короля Британии, кроме тебя, и ничьего командования, кроме твоего! – торжественно возгласил Рис. – Я как магистр конницы передаю просьбу и требование всех благородных воинов войска: веди нас дальше, король и брат мой! На Северн! На Темзу! К восточному морю!

– На Северн! На Кер‑Глоуи! На Лондиниум! – в такт щитам гремят слова.

Гулидиену стало зябко, несмотря на теплый плащ. В руки просится судьба – слишком великая. Не превратила бы в шута, как иного свинопаса – одежка с чужого плеча. Но ответить следовало. Оставив хоть какую лазейку. Вскинул руку, подождал, пока шум уляжется.

– Воины! Я не обещаю ни славы, ни добычи, – удары все такие же ровные. Неужели им безразлично? – Я просто говорю: Хвикке весны не встретит!

Переждал короткое ликование.

– Но сегодня – дневка. Нам стоит помочь городу, похоронить наших павших и скинуть дохлых саксов в воду. Не то начнут вонять, и жителям Кер‑Нида придется оставить город…

Анна наперво присматривала за Эйрой. Слишком много на нее свалилось – первый поход, первое командование. Первое убийство. Не то, что из «скорпиончика», издали – то, что сестриной булавой, накоротке. И, будто остального мало, потеря отца.

Сида тоже страдает, да ей Луковка работу приволокла. Книгу и непонятные листки. И большой наперсный крест. Серебряный. Ну, его Немайн сразу в сторону отложила. За книгу взялась. Листки Эйре подсунула, велела исчислить буквы. Не все подряд, в разбивочку: сколько раз встречается «a», сколько «b»… Сказала: очень нужно, и – срочно. Еще бы не нужно! Работа простая, да требующая внимания, под такую горевать некогда. Сама же занялась латынью. И чем дольше вчитывается в пометы на полях рукописи, чем внимательней изучает подчеркнутое, тем крепче сжимаются кулачки, и злые тени превращают лицо ребенка в морду хищного зверя. Хорошо не демона. Епископ Теодор рассказывал: ирландская церковь верит, что сиды – потомки ангелов. Тех, что при мятеже на небесах не пристали ни к Богу, ни к Сатане, остались сами по себе. Доказали, что у них тот же дар, что у людей, – самим выбирать путь. Вот их и отправили к людям, на землю. До тех пор, пока не определятся. Вверх или вниз… А раз сама земля суждена людям – так утеснить зверей и отдать сидам норы да пещеры в холмах.

Стало чуточку страшно, хоть по лицу Немайн видно – глубже определенной в удел норы не ходит.

– Сестра, ты сколько успела пересчитать? Три страницы? Хорошо. Закончишь – посчитаешь десяток страниц из латинской книги.

– Зачем? Майни, я не дура! Это как зерно перебирать – овес от ячменя. И я совсем не против, сама хотела бы заняться чем‑нибудь – только полезным. Да хоть полы мыть или лук чистить…

Чего дома терпеть не могла!

– Это и есть полезное, – отрубила Немайн. – Извини, не объяснила. Но я сейчас сама такая…

Помахала руками и ушами вокруг головы. После чего четко и понятно объяснила: настоящий убийца отца – и всех, кого преосвященный Дионисий теперь отпевает, всех разом – тот тип в сутане, которому Анна Ивановна крюк в бок вогнала, а Луковка обобрала. Потому как книга его. А в книге подчеркнуты места, в которых описано сражение, один в один похожее на Приграничное. Только правый фланг с левым местами поменять. Не будь у Хвикке советника – бились бы по старинке да так и полегли.

– Расчлененный боевой порядок, кавалерийская засада, поддержка конницы легковооруженными. Все это появляется вдруг, в одном походе. Теперь понятно, почему. Военный советник! Эта книга, – Немайн потрясла «Деяниями», – объясняет, что и как он сделал: приметил, что тактика Мейрига похожа на манеру рейнских германцев: неплохая конница, одна фаланга… Зато не выдает, кто его послал. А нам, флейта колесниц, это самое интересное и есть. Я очень надеюсь, что среди скрытых тайнописью строк записано и это.

– Я тоже надеюсь, – встряла Анна. – Очень.

Ведь чуть вдовой не осталась! Муж забегал, рассказал, какой кошмар был во время общего отступления. Как его соседей убили уже у самых повозок, а он вовремя забился между колес. Лежал, боялся. Потом пришел в себя и принялся резать поджилки пытающимся влезть наверх саксам. И вот – жив, и то, что не резал бегущих в первых рядах, за позор не считает. Припомнился первый муж, что ради денег и славы добытчика трижды добровольно уходил на войну. Иная бы решила – любил. Анна подытожила – любил, но не ее – деньги. Иначе подумал бы, каково жене одной остаться.

А Немайн вновь склонилась над рукописью. Вот – другой почерк, грубая саксонская речь: «Это место нахожу поучительным», «Смешно: Юлиан Отступник послужит Церкви», «Использовать его пример – наружно христианин может таковым и не являться! Потому союзники язычников да будут истреблены…»

Немайн скрипнула зубами. А сам комментатор кто? Впрочем, его интересует не правда, а оправдание… И снова запись на полях, снова чернеет лицо. И только тихая приговорка Нион:

– «Y» – сто тридцать два, «S» – пятьдесят четыре, снова «Y» – сто двадцать восемь. Майни, а почему «Y» так много?

– Узнаешь скоро. При тебе расшифровывать буду. Анна, ты что выписываешь из латинской Библии?

– Считаю буквы. Тебе ведь подойдет любая латынь, не обязательно книга советника?

– Подойдет‑подойдет…

Когда епископ Дионисий явился нести утешение, процесс расшифровки был в разгаре. Преосвященный от увиденной картины вспомнил последние письма друга. Увы, Адриан за своими духовными дочерьми теперь разве с небес присмотрит. И не защитит от трех фурий. Разгневанных, по счастью, не на него… Хотя – лучше б растерзали, чем читать перевод тайнописной галиматьи, написанной знакомой рукой. Рукой, которую он до недавнего времени полагал пусть не дружеской, но дружественной.

Гибель друга – страшна, гибель веры – невыносима. Не в Господа. Но в надежность этого мира.

– Неужели эти бумаги нельзя прочесть по‑иному?

– Попробуйте, – Немайн пожимает плечами, – вот только вряд ли что получится. Шифр примитивен – действительно сложный я бы не вскрыла на коленке. И то перетрудилась, дело оказалось проще, чем я думала. Здесь все просто. Алфавит сдвинут на некоторое количество букв. Прочесть можно, не перебрав и тридцати вариантов. А мыто частотный анализ делали… Преосвященный, я оскорблена! Кто‑то счел камбрийцев варварами. Такими же, как саксы. И я зря осторожничаю, говоря «кто‑то». Под инструкциями нет подписи, но имя даже я назову без труда.

– Я его назвал бы и без расшифровки. Я хорошо знаю руку, писавшую эти буквы. Только складывались они обычно в иные слова. Тебе следовало сразу послать за мной.

– Мне все равно захотелось бы прочесть скрытое. Значит, архиепископа Кентерберийского ты полагал единомышленником?

Час назад – да. Ровно до той поры, пока не ознакомился с деловитыми, рублеными фразами – сакс стал христианином, священником, иерархом, но в душе так и остался варваром. «Запомни – на весах крещение целого народа. Хвикке обещал креститься и сделает это. Если победит». «Всякую женщину – убить. Всякого человека в сутане – убить. Проследи лично, Дионисий трусоват, ушастая демоница богата. Могут сулить выкуп. Не забудь назначить за головы хорошую награду. Лишний святой Церкви не повредит. Особенно – считающийся нашим сторонником. Папа должен узнать о событиях предстоящей зимы от нас». Воистину апостол Хвикке!

А Немайн ждет слов. И сестра ее ждет. От человека не меньше, чем от церкви Рима, которая, здесь и сейчас он.

– До весны многое может случиться, – сказал Дионисий, – но письма святейшему престолу я напишу уже теперь. Помимо армии варваров, есть и другие способы… Что я еще могу?

– Свидетельствовать о произошедшем перед королями, армией и народом. Остальным могу заняться и я…

Для начала – письмо Пенде Мерсийскому. Много величальных оборотов – суть короткая. Говорим Кентербери, подразумеваем – Кент. Еще одна армия! Потом – военный совет. Немного пополнившийся легатом над тремя сотнями рыцарей из Кередигиона. Эти пришли позже всех, сидят тихо, но непременно поддерживают Кейндрих. Зачем им сильный Дивед? Разговоры… А там, на востоке, собирается новое ополчение Хвикке. Из медвежьих углов, с союзных границ. Встают, стягиваются. Кто постарше – отстаивать давнюю добычу, кто помоложе – защищать землю, на которой родился.

Результат – ничего! Пока решили ждать гонца из Кер‑Мирддина. Который мало что переменит. Да и будет ли? Сенат из таких же людей состоит.

Вечером навестили Эйлет. Героине достался дом с деревянным полом, не хуже королевского погоста. Уже ходит, но у руки на перевязи шансов нет. Мэтр Амвросий припечатал: высохнет. Так что пальцами не пошевелить. Про отца уже рассказали. Тогда приняла, как кремень, между своими выплакалась. Разумеется, в Майни. Тут еще Эйра влезла.

– Я тот мех прихватила… Помните?

Полмеха на троих – многовато. Но первая чаша пошла по короткому кругу, и ее пополняли слезы. Женщин, но воинов. Второй не было. Эйлет остановила руку, готовую наполнить чашу заново.

– Остальное – когда отомстим. Даже если оно превратится от старости в уксус – не будет мне слаще вина!

– И мне, – согласилась Эйра.

Посмотрели на Майни. Та спала. Эйра возмутилась, мы плачем, а она спит! Эйлет выудила здоровой рукой придавленную носиком Майни записку: «Пока не захмелела: Ивору – побудка по четвертой ночной страже, по первой дневной быть готовыми к выступлению. Эйлет, разыскать Эмилия, Окту. Сдохните все трое, но мне нужно снабжение трех легионов под Глостер через пять дней и готовые лагеря по южному тракту, причем ближний – завтра к четвертой страже. Всех королей – болотом и торфяником, я сама с усами. Исполнять. Немайн».

ГЛАВА 6

Кер‑Нид, Глиусинг, Гвент, Хвикке. Конец декабря 1400 – январь 1401 ab Urbe condita.

– Стража минула. Просыпайся!

Кто орет в ушко по утрам или трясет за плечо? Нион Вахан, легат‑будильник. Сида потянулась. Первая мысль – маленького покормить. Вторая – желание придушить себя за то, что не рядом с сыном. Третья… Удивление, что спать не хочется. Что жизнь не окончена – ясно. Она никогда не окончится, пока на смену родителям приходят дети.

Сон и в уголках глаз не затаился. Несмотря на тяжелую работу, последние три дня и ночи перед битвой спала нормально – и вот результат. Хорошо. И что в постель уложили – хорошо, сидя спать неудобно. Вокруг кружком собралась команда, пробуждения ждет. Сестры, Ивор, Эмилий. Сейчас больше никого не нужно.

– Все, что успели, сделали. А снабжение – долгая игра. Но работаем.

– Что с оценкой трофеев?

– Завершаем. Примерную общую сумму уже могу назвать. Нам, включая добровольцев, следует треть. Если ты готова отнести возможные неточности на счет своей доли – можно начинать выплаты. Учти, трофеи мы скупаем дешево. Зато и продаем дешево… Но дороже. Должны мы прибыль получить?

Эмилий улыбнулся. Такая вот акула рынка. Совершенно необходимая. Трудно поделить на двоих пять солидов, но можно, особенно если у обоих по топору. Кольчугу – сложнее. А шатер? Повозку? Коня?

Так вышло: немало доспехов и оружия досталось северной армии. Зато победители получили обоз. Кони спешившейся знати, шатры, повозки – и все их содержимое. И волы – неторопливые, но сильные. Больше тысячи одних волов. Фураж и провиант на три месяца для шеститысячного войска. Все это необходимо поделить… и нельзя. Слишком заманчиво использовать саксонский обоз по назначению. Только за это придется платить. И не Хранительнице. Ей он попросту не нужен: слишком медлительный. Она уже разменяла свои золотые на более быструю систему снабжения. Иное дело – доспехи. Это саксы могут себе позволить экономить на экипировке воина. Если что – бабы новых нарожают. А как быть, если после бойни рожать и не от кого, и некому? Так что покупать придется в основном доспехи. Которые Эмилий скупает у молодцов Кейндрих за четверть цены. А продаст за треть.

– Вот видите, преосвященный, тридцать три минус двадцать пять – восемь. Ровно по закону.

Немайн вспомнилось: «На эти два процента и живу». От реальных‑то вложений выходит совсем не восемь процентов, а все тридцать три. Уши дернулись. Эмилий чуть расширил глаза: «Не выдавай». Немайн не выдала. На деле и треть от оборота для военного поставщика процент божеский.

– Клан бы заплатил, – вздыхает Ивор. – Только у нас денег столько нет. И у остальных нет. Скотом разве. Хранительница, мы у тебя в долг возьмем, а? Понимаю, что грамотки. Да их же берут не сильно хуже серебра.

Начался привычный деловой разговор: обеспечение, сроки… Смахнув песок с подписанного договора, Немайн завела речь о предстоящем походе.

– Люди не обязаны идти дальше. Но нужно. Если Хвикке не добить сейчас, они оправятся. Быстро. Уже на тот год саксы с континента вновь Гвент на зуб попробуют. А если их пропустят?

– Дрянные дела выйдут, – согласился Ивор. – Хотя Артуису тогда не жить. Значит, навестим Хвикке? Добро. С них есть что взять.

– Взять мало. Нужно остаться. Для этого не дать собрать ополчение. Каждый час на счету, а что творится с большой армией – видишь. Выхода нет, придется сунуться малой. Это риск. И все‑таки я бы хотела, чтобы люди на него пошли.

– Прикажешь – пойдут, – хмыкнул Ивор. – А позовешь – тем более. Даже нехотя! После твоей песни… Знаешь, даже при Кадуаллоне никто не видывал такого количества улепетывающих саксов одновременно. И хоть пела ты – дрались все, и победа вышла общая. И никому не захочется терять причастности к победе. Позови их, Немайн. Пообещай славу на века, как у рыцарей Артура. Пообещай добычу…

Стукнул кулаком по колену. Дернул вислый ус. Все выходило верно, да не совсем. Слава, добыча… Это говорят всегда и все! Конечно, если скажет Неметона, слова выйдут весомей. Но и этого может не хватить.

– Вот есть еще что‑то! Чую, но прямо сказать не получается. Начну‑ка издалека. Последние годы жить стало как будто чуточку тяжелей. Много парней в город уходит. А те, что остаются, землю так уже не холят. Почитай, все хозяева из молодых лишний урожай берут. А земля такого не любит, может и родить перестать, как под саксами. Я, конечно, ворчу, как на меня отец ворчал, но… Если внуки в них пойдут, не прокормимся. Земля им нужна. Новая. Жирная, равнинная. Которую можно пахать, а не только бороновать. Ради которой не нужно копать каналов. Которую не нужно разбивать на клетушки изгородями. Луга, на которые можно выгнать скот, а не окашивать осторожно, боясь повредить. Ленивая земля за Северном! Вот это им и скажи.

Тут неожиданно встрял Эмилий:

– А еще прибавь, что настоящие парни, ввязавшись в драку, доводят ее до конца.

Немайн осталась единственной в шатре, кто не заметил восхищенного взгляда Эйлет. Сам римлянин не увидел – спиной почувствовал. Отчего только шире развернул плечи. Вот это сида уловила. Что ж, человек, в одиночку удержавший стратегическую переправу, заслуженно гордится подвигом. Для купца он еще скромен. Но решение неплохое. Гленцы люди основательные. Довести дело до конца для них веский довод.

Что хорошо, Немайн совершенно не хотелось звать и вести за собой. Нет уж. Пусть каждый знает, на что идет. Возглавлять, организовывать, руководить – пожалуйста. А если в ряды затешутся слишком уж восторженные идиоты, рассчитывающие на песенки богини, а не на собственные копья да топоры – она их повычистит. Не то, ненароком, нормальных погубят.

Немайн деловито потерла руки. Как работать с людьми малыми – увидела, теперь следовало приниматься за великих. И первым – за Гулидиена. Как‑никак почти сюзерен. Надобно навестить. Провести по итогам боя военный совет. Начистоту, среди своих – без соседей, не всегда любимых, да непременно беспокойных.

Увы, король был зол и маловменяем. Ожидал, что Кейндрих, примчавшись, повиснет на шее. Не случилось. В результате – страдания. И все мысли – совершенно не о том. Честно пытался сосредоточиться на военных делах – не получилось. Мимо, как сквозь вату, проскакивали отрывки фраз. «Армия не готова к быстрому выступлению». «Но хоть часть». «Ирландцам досталось…» Тут Гулидиен тряхнул головой и подтвердил: тяжелейшие потери и наибольшая слава в сражении выпали на долю легкой пехоты и первой линии копейного строя. Так что пусть ступают по домам: долг свой исполнили. От всей последующей добычи всем, кто вернется теперь – и выжившим, и семьям павших – определить половинную долю. Потому как во всех будущих победах будет и их слава, и их риск. Легат‑ирландец, еще вчера не ожидавший, что командование гленскими Десси свалится на него, молча кивал.

После минутной активности король снова впал в оцепенение и принялся разглядывать кружащую вокруг лампы моль. Легаты высказались по три раза, а командующий все никак не удостаивал решением. Ивор хлопнул ладонью по столу.

– Это король Британии? – спросил громко. – Не верю!

Он был прав, но давить на короля сейчас не следовало.

– Ивор, ты, верно, еще не привык к военным советам, – проворковала Немайн, – да и от спертого воздуха кровь к голове приливает. Выйди‑ка, подыши свежим.

– Тут у нас не воздух спертый, тут мысли спертые…

Увлекся. По‑хорошему не понял.

– Господин легат, ты слышал приказ командующей. Походи по улицам. А лучше в городской сад или к реке, там свежей всего, – Сида сердито поджала губы. Вообще, прежней, улыбчивой да озорной, со времени битвы ее пока не видали. – Ясно? Исполнять.

Лицо Ивора стало одного цвета с сапогами парфянской юфти. Но ушел. Снова молчание.

– Брат, что ты решил? – Средненький из дружной семейки.

Король безмолвствует.

– Ты слышишь?

– Я ничего не решил. Не умеешь ждать – ступай, проветрись.

Немайн кивнула.

Скоро в комнате сидело трое. И молчаливый ирландец – умница – все понял, встал:

– Хранительница, мне подышать свежим воздухом?

– У тебя и так много дел. Ступай. Нам с королем с глазу на глаз поговорить придется. Не при гражданах и подданных.

И вот – вдвоем. Молчание понятней упрека. И все‑таки… Сперва скрип стула, шаги. И только потом объяснение:

– Ты обещала помочь. А сделала хуже!

Взлетевшие брови, пожатие плеч. Смешно, но король сам занял позицию неуспешного руководителя, нервничающего перед лицом эксперта‑«пожарника». Сколько таких на памяти Клирика бегало, потело, мялось. Бывало и упрекали. Бывало – нависали сверху вниз.

– Я не обещала, что все выйдет быстро и просто. А ты, видимо, ждал идиллии? Вспомни, я говорила, что Кейндрих примчится на помощь, если любит? Она здесь. Радуйся!

Гулидиен только зубами скрипнул.

– Хороша радость.

– Привыкай к семейной жизни. С Кейндрих тихо и спокойно не будет. Может, поищешь кого поспокойней? Позабитей? Кейндрих – единственная наследница отца. Всю сознательную жизнь – единственный ребенок в семье. Последние годы она практически правит королевством. А потому привыкла, что государственные интересы и есть ее личные. Привыкла, что добивается всего, чего ни пожелает. Пойми, она по‑прежнему хочет быть первой! Представь: мчится она на выручку нам, перед глазами – изнемогающее от борьбы диведское войско, и ты, признающий, что на ней жениться и при ее главенстве почетно. Это ее мечта. А что вышло? Вышло, что счастья нет. Из‑за рыжей да ушастой. Которая мало того, что распугала саксов, мерзавка, – это можно и простить, так еще и совещаться к чужому милому по ночам шастает!

Ушки к плечам свесила и вздохнула.

– Вот так она тебя любит, будущий мой король. А как любишь ты ее? Тоже, верно, хочешь одеяло малость на себя натянуть?

– Нет!

– Тогда признай ее правоту! Целиком и полностью. Королем Британии тебе после этого, конечно, не бывать. Диведа – тоже, кланы взятую кровью добычу не простят, соберут Совет Мудрых и отстранят. Поставят, скажем, Риса. Годится он в короли?

– Годится…

– Ну вот. Выделит брат тебе манор – и ладно, зато ирландка рада будет! Как поймет, на что ты за ее правду пошел – за уши от тебя не оттянуть будет. Хочешь такого счастья?

Не успел король ответить, явился рыцарь‑телохранитель.

– Мой король, пришла Кейндрих, требует впустить ее.

У городской ночи глаз достаточно: ирландке доложили. Даже разбудить не поленились.

– Ну, вот и повод все выяснить, – обрадовалась Немайн. – Зови! Скажем, что со мной посовещался, да и решил, что она во всем права. Тебе женин каблук, мне подружка! Хотя и ревнючая…

Собралась, примчалась – в сердце стучит надежда, что все не так, что сейчас ее пригласят посовещаться, спросят, как она саксов дальше бить собирается… А тут возле порожка легаты переминаются. И даже родственники королевские.

– Сдается мне, что свежий воздух – все те же лес, луг, болото да торфяник. Только более обходительный.

– Ну, почему так сразу? Это успокоение. А то мы и верно заговариваться начали…

– Так что, и правда идти смотреть на голые ветки? Или на реку?

– Приказ есть приказ. От нас не убудет. Только если на реку, я удочку возьму. Вдруг у какой форельки бессонница… А в садах хорошо весной. Особенно в Ирландии. Есть у них обычай по весне, кто любовным томлением болен, страсть свою утешать. Именно в садах. И это грехом не полагается. Один день в году.

– Это весной. И в Ирландии.

– Сида ведь тоже ирландка… Доброй ночи прекрасной дочери Риваллона! Что здесь ищет принцесса, ужасная в битве?

– Короля вашего ищу. Посовещаться надо.

– Не совещательное у него настроение… И у Хранительницы тоже.

Тут дверь распахнулась.

– Вы что здесь делаете? Вам куда приказано? Все в сад, – объявил Гулидиен. – А я чем могу служить тебе, Кейндрих?

Та быстренько повторила, что нужно согласовать планы, и попыталась внутрь зайти. Но путь преградила рука Гулидиена.

– Ты пока не часть моей армии. А потому о наших планах знать права не имеешь. Вдруг на общем совете выдашь за свои? Скажешь, вот чего я, умница‑разумница, напридумала, подчиняйтесь мне. Мы, конечно, еще что‑нибудь изобретем. Только зачем лишний раз голову ломать? А хочешь присоединиться – согласись, что армией командую я. Ничего зазорного: Немайн вон богиня войны, и то признала. Не хочешь? Тогда извини.

И ушел. К рыжей сиде. Неправда, что в Ирландии нет змей – а как же сиды? Она там короля с глазу на глаз охмуряет, а тот и уши развесил. Как же, признала главным… Еще бы не признать! Страшилищу‑то, от которой все мужчины тысячу лет бегают!

Вот тут Кейндрих дверью хлопнула. Изо всей силы. Чтоб грохот дурака до сердца достал, и оно заставило выбежать, догнать…

Ничего!

Король и Хранительница мрачно молчали через стол, давили взглядами. Наконец король снял с пояса флягу, отхлебнул. Протянул сиде. Та скорей губы смочила. Сидр, и довольно крепкий. Зато, обернувшись к дверям, потребовала:

– Соленых огурчиков!

Не нашлись – на теплом побережье еще растут, а в Кер‑Ниде не вызревают. Пришлось хрустеть репой. Посмотрев на дергающиеся в такт поглощения закуски уши, на прищуренные от скромного удовольствия глазищи, король против воли испытал приступ умиления.

– Не смог, – повинился. – Вот хотел, поверь, а не смог.

– Тогда начинай исповедаться, – сообщила сида. – Сам не понимаешь, к чему стремишься, – так я разберусь. Учти: меня твои грехи не волнуют, на то духовник имеется. Мне сейчас нужно душу твою на кусочки разложить да посмотреть, что к чему. Я в таких делах не дока, но попробую ничего не сломать…

Говорили до утра. Сида‑то свое отоспать уже успела. С поздним рассветом собрали легатов – все дела разрешились за минуты. Гулидиен превратился в прежнего себя, деловитого и неунывающего. Оставалось заключить – что бы с ним сида ни утворила, для армии это к лучшему. Правда, от дерзких планов становилось не по себе.

– Воюя медленно и размеренно, – объяснял король, – мы дождемся поражения. Хвикке попросту больше. Пока они не подняли всех, от сопливых мальчишек до стариков, из которых песок сыплется, и не выставили на каждого из нас по десять воинов, нам нужно лишить их самой возможности собраться вместе. Я понимаю, мой план – игра в зернь. Но я не собираюсь играть с врагом честно ни партии! У меня свинец в костях.

Рыжий «свинец» застенчиво улыбался. Потом убежал. Кому идти первой, у той хлопот больше всех.

Кейндрих до утра так и не заснула. Пыталась себя успокоить. Гулидиен не единственный благородный жених в Камбрии! Но свет клином сошелся. И, как ни ругай ушастую разлучницу, на душе легче не становится. А поутру выплыли и королевские планы. Отправить рыжую и младшего брата вперед – за славой, пока сам будет хоронить убитых да ждать сенатского решения. Чтобы перечеркнуть все, что северная армия уже сделала и что она еще только может сделать. Когда пойдет вперед.

Старейшины это ей объяснили. Долго старались. Как девочке, как блаженненькой – пока не дошло. Но не во всех же сидовская хитрость от рождения сидит. Сами, впрочем, тоже дурни. Вчера кричали – слава лежит на поле боя. Значит, надо стоять. Были правы, но вперед и на ход не посчитали. Тот, кто первым двинется вперед, станет победителем в глазах Глиусинга. И все мелкие княжества, доселе подчиненные Мейригу, начнут выбирать – кому впредь кланяться, кого о защите просить, случись беда. Между Артуисом, который саксов пропустил, – и победителем. Тем из победителей, что явится первым.

Обогнать сиду надежды не было. Но хотя б не слишком сильно отстать? Тогда у князей появится выбор между соседом западным и соседом северным. Сама она с поля битвы не уйдет, но отправить небольшой отряд? Почему нет?

Засобирались и кередигионцы. Сида – тут как тут. Разыскала командира.

– Ты собираешься выступать?

– Да, но не под твоим знаменем.

– Зря.

Спорить без толку. Да и хорошо, что кередигионец не согласился. Он союзник ненадежный. А соперничество подстегнет людей.

Зато личная дружина Гулидиена уже седлает коней. И граф Окта собрался в поход! Пусть и морщился от боли, когда его грузили в колесницу. Боевую. Выкупленную у Монтови.

– Верхом с переломом не поездишь. А так… Мое знамя и моя болтовня, надеюсь, окажутся не лишними?

– Для Мерсии – точно. – Немайн подмигнула. – Собираешься прихватить всю свою ораву? Учти мою манеру. Всем придется махать лопатами.

– Так это ж волхование. Благородному человеку не зазорно.

У бриттов благородному человеку и навоз ворошить не зазорно. Если не чужой. Свой, известно, пахнет розами.

Ближе к утру хлынули одиночки. Вербовкой, привычно уже, занялась Нион. Самых первых, безусую молодежь с горящими глазами, отправила обратно. Велев без рекомендации старейшин не приходить. Вскоре, понятно, оказалась в работе по уши – услыхав про подобный подход, многие солидные люди, собрав бедных родственников и должников, приходили небольшими отрядами – разузнать, как да что. После первого разговора не уходили. Вокруг Луковкина шатра собралась толпа, в середке – самые важные. Говорят мало, усы крутят, ловят пальцами в затылках ускользающие мысли. Большая половина, подумав, исчезает. Зато те, что остались, ждут саму Немайн.

Ждать пришлось до утра, до общего построения гленцев. И дележа добычи. Немайн явилась незадолго перед тем. В руках – саксонский топор. Уши прижаты, ноздри раздуваются.

– Вот, – шлепнула перед Нион добычу, – любуйся. Каменный! И эти дикари нас теснят. Хорошо, что не жрут… Эмилий это и оценивать не стал, сказал, можно горожанам подарить, может, пригодится для чего.

Луковка осторожно подняла незамысловатое оружие.

– Тяжелый. Для боя плох. Долго замахиваться. В хозяйстве… – пожала плечами: мол, где я, где хозяйство. – А в Анноне хорошего камня нет. И вообще мало. Зато железная руда встречается, пусть плохая, как здесь говорят. Потому там все железное, хоть и гниловатое. Ржавчина очень портит.

– А у Хвикке железо свое. И хорошее.

– Так чего они с вот таким воевать ходят? Правда, странные.

– Анна говорит: это с континента, – Немайн немного успокоилась. – На островах в Уэссексе встречается, в Кенте… Там железо дороже. И соха у них железом не оковывается, и вообще.

И вообще – получается, оружие не главное. Предки нынешних саксов забили романизированных бриттов каменными топорами. Причин две. Первая – организация. С падением имперской власти в Британии порядком и не пахло. До Артура – то‑то при нем саксы встали как вкопанные. Вторая – число. Цивилизованные граждане сами не воевали. Воевала армия – хорошо, если полпроцента от населения. Саксы шли всем народом. И ничтожное дикое племя сокрушило цивилизацию. Кто смог бежать – уплыли за море, в Арморику. Кто желал драться – сбились в последнюю пятину, Камбрию. Можно сказать, саксы бриттов, совершенно по Булгакову, «уплотнили и мобилизовали». Плохо бы им пришлось, но тут на выручку дикарям явилась чума. Саксы по деревням отсиделись, а торговые города бриттов запустели. Выживших осталось настолько мало, что возродились древние обычаи насчет женщин‑воительниц. Теперь Камбрия восстановила население и готова биться всем народом. Первая попытка возмездия случилась при Кадуаллоне. Вторая – сейчас.

Вот и ждут: гленцы, конница Риса, добровольцы Нион и Окты, диведцы – из граждан Кер‑Нида и клановых ополчений Диведа. Выстроились шеренгами. Позади коноводы с лошадьми. Хоть сейчас в поход. Хотя прямо сейчас не получится – нужно выяснить нужду в трофейном оружии и доспехах, выкупить те у Эмилия, раздать. Но сначала напомнить, что они избранные и добровольцы разом. Значит, опять напяливать церемониальное одеяние…

Что сида с башни видит все, как‑то самой собой разумелось. Что память у нее хорошая – знали, но не соотнесли. И лишь как рыжая да ушастая начала обход рядов, поняли: не только видит все, еще и помнит все. Совсем или почти – неважно. Главное рассмотрела. Кто герой, кто трус. Кто умно бился, кто чудом не полег по глупости. Теперь шагает вдоль гленской шеренги. Спрашивает имя. Как бился – сама рассказывает. Два‑три слова – рисунок. «Завалил сакса. И подранил двух». «Крепко и сильно бился, не бросил щит с тремя дротиками в нем». «Добрый боец. Но горяч. Сегодня со мной не иди». Вручает расписку. Заранее объяснила: это чтобы врагу добыча не досталась. Дома, как бы то ни было, можно будет получить золотом. Отличившимся – двойная доля. Семьям погибших – тройная. Раненым – по увечью.

С добычей покончено. Короткая речь – Ивор довольно дергает ус, все по его советам. Обращается ко всем, не только к гленцам. Предлагает: всем, кто здесь, но не желает идти – уйти. Времени – пока сида стократно прочтет «Ave Maria». Становится на колени – перед ними, перед строем. Откидывается на пятки. Закрывает глаза. Чтоб уходящим стыдно не было. Только ушами воздух щупает – много ли сапог топочет?

В ушах – тишина и собственный шепот. Уходят те, кому сказала, – больше никто! Слишком молодые, слишком горячие, многодетные и единственные кормильцы. Ирландцы – все. Горячие головы с ночи отвозмущались и смирились. Им везти домой Этайн. Главой местной ветви клана выберут кого‑то из ее детей, а пока те маленькие, посовещавшись, просили в регенты Луковку. Хороший человек, целая пророчица, а вне клана! Родителей, и тех не помнит. Непорядок. А тут просят сразу в старшину. Та отказалась, умница. Сказала, ирландкой числиться – честь, а вот управлять пока не умею. Придется почетной родне меж себя регента выбирать.

Сэр Кэррадок стоял плечом к плечу с товарищами, но ощущал себя вдали. Жизнь превратилась в краткий сон между схватками. Смерть не приходила, несмотря на все удобства, и это значило, что главный подвиг еще впереди. Недалеко впереди, судя по тому, как смыкался вокруг волшебный туман. Среди которого плыла тонкая фигурка сиды. Между ним и Немайн тумана почему‑то не было. Вытоптанная земля гнется под тяжелым шагом, носки белых башмачков изредка выглядывают из‑под серого от росы подола. И голос. Что золото волос и белизна кожи? Сила сидов в песнях. И красота тоже, даже когда не поют. Повторяет одно и то же. Хотя каждый раз чуть по‑иному.

– Сэр Овайн, рада, что ты со мной.

Этот придумал таранную атаку. Умный, читать умеет. Постоянно рассказывает про подвиги Александра Македонского. Теперь носится с идеей усилить заднюю луку у седла.

– Сэр Валган, рада, что ты со мной.

Тот самый мальчишка, что получил охранную грамоту вторым. И сейчас таскает на тесемке за пазухой. Ничего не боится, кроме потусторонних козней, а как обзавелся защитой, так и вовсе ничего.

– Сэр Ллевелис, рада, что ты со мной.

Человек, способный выдернуть товарища с падающей лошади себе за спину. Хотя, если что, двоим на одной кобыле не уйти.

– Сэр Белен, рада, что ты со мной.

– Сэр Мэлон… сэр Гайон… – Этот покраснел. Гайон – измененное Гвин. – Сэр Карадуг, сэр Марх, сэр Кинлан…

– Леди Вивиан…

– Я зовусь твоим именем! Если позволишь, после кампании я перейду в твою гвардию. Нехорошо, что гленские рыцари – сплошь мужчины.

Немайн благосклонно кивает. Вивиан – еще одна форма ее имени, хотя и искаженная. Неметона – Немайн – Нимуэ – Вивиан…

– Сэр Кинон, сэр Кай, сэр Оуэн… – Заминка. Но и ему рада… – Сэр Эрбин, сэр Ллойд… – этому подарила улыбку. Даже спросила, как сиятельному мужу нравится новомодный ячменный напиток. Неудивительно, славный рыцарь сэр Ллойд! Даром что шрамы через морду накрест да восемь внуков подрастают. Выполз из отставки ради битвы с саксами, чему теперь очень рад. Говорит, с Кадуаллоном так интересно не было…

Сида с каждым шагом все ближе. И вот бескрайние серые глаза упираются в него.

– Сэр Кэррадок… – Заминка. Сейчас назовет судьбу или с губ сорвется лишь общее «рада»? Вот уши виновато упали вниз, как у побитой собаки… – Сэр Кэррадок, ты слишком храбр. В этом походе мне понадобятся более осторожные люди. А потому я прошу тебя не идти с нами.

Шагнула вбок – и туман сомкнулся, оставляя только сон, бессмысленный и бесконечный. Вокруг мелькают тени. Тени‑люди скользят мимо, некоторые что‑то пищат, проносятся тени‑лошади. Кер‑Нид стоит на месте, и найти свой шатер, наверное, несложно. Да зачем шатер человеку, лишенному судьбы? И винить некого, сам потерял! Не то чтобы отказался. Утешаться сомнительным величием выступившего против рока героя рыцарь не стал. Различил ясность разума и любовный дурман. Теперь они уживались в голове вместе, почти не мешая друг другу, но тогда, в ночной скачке – нет. А новую судьбу сида подарить не хочет. Или не может. Она не всемогуща. Наоборот: маленькая, хрупкая, так нуждающаяся в защите – и не той, которую дает ящеричья шкура пластинчатого панциря. Увы, закрыть ее телами доведется другим. А у него – туман, и ничего более.

Кэррадок помахал рукой перед глазами. Болотная муть не рассеялась. И куда же деваться? А никуда. Теперь что ни делай, куда ни иди – все одно. Пустота. Так не повернуться ли спиной к последнему остову, что связывает с миром людей, к деревянным башням, мужеством людей и мудростью сиды ставших неприступными? И сделать шаг. Еще один. И еще.

Шаги – это все, что у него осталось. И верный лук за спиной. Остальное растворилось в тумане и больше не имело смысла. Таков Иной Мир. Не христианское посмертие. Удел сидов. Здесь можно провести годы и вернуться к людям в то же мгновение. Или час, но застать правнуков стариками. Можно бежать и остаться на месте и стоя перенестись в Ирландию или Дал‑Риаду, а то и на Острова Блаженных. Сиды как‑то ухитряются понимать Иной Мир и пользоваться им к собственной выгоде. Вот и Немайн давеча наверняка срезала дорожку, а войско подумало – утренняя сырость. И правда же сыро. Вот и овес не вызревает. Впрочем, что овес человеку, у которого нет судьбы?

Зато есть мужество. Быть может, стоит прекратить служить игрушкой неведомым силам? Сломать себя? Вот дымка гуще, сквозь нее дышит вода. Берега и вовсе не видно, наверное, достаточно просто дойти, упасть в бездонный поток. Лучше муки ада, чем служить орудием злу. Только туман этот наверняка ее. А Немайн не зло! Достаточно вспомнить ее лицо, когда сына баюкает. И песню, повергающую врагов Камбрии. Тогда что, и Камбрия – зло? Нет. Всему виной собственная растяпистость. Сам потерял судьбу, сам виноват… Стоп!

Кэррадок хлопнул себя по лбу и захохотал. Были б рядом люди – сочли бы безумцем. Но вокруг вьется молочная дымка, и если на земле его и слышат, то, вздрогнув, затворяют ставни плотней и крестятся, поминая разных фэйри. Кто – проказливых, радующихся шутке, кто – угрюмых, хохочущих раз в столетие. А кто прижившихся в Волшебной Стране людей, тоскующих по прежней жизни. Эти‑то почти правы.

Только Кэррадок не тоскует. Радуется. Понял наконец! Кто потерял судьбу, может попробовать найти в тумане другую. Может, не свою. Но судьбу человеческую.

Судьба не попадалась долго. Десять тысяч шагов, сто тысяч – он не считал. Во рту пересохло – спасла фляга, но начало подводить желудок. По левую руку маячило темное, верно, лес, в котором лучник без пищи не останется. Но принять пищу в Ином Мире – признать себя его обитателем. Стать фэйри! Это не отказ от души, конечно, но Кэррадок не хотел надолго задерживаться в краю вечных сумерек. К которым так хорошо приспособлены ясные глаза Немайн…

Оставалось терпеть и топать куда глаза глядят. Спереди донесся прелый запах моря. Море дохнуло – и туман смело, как не было. И вот перед Кэррадоком в свете рыжего, как волосы сиды, разъевшегося неплотными тучами Солнца лежит галечный пляж. На сером песке возятся двое, пристегивая кожаный верх к небольшому курраху. Серая запыленная одежда… Рясы. Пялятся настороженно.

– Кто ты, добрый человек?

Голос не подвизгивает, не лопочет с непристойной быстротой. Обычная человеческая речь. Но раз он слышит, значит, должен принять назначенный разговор. Таков закон волшебного мира.

– Теперь уже и не знаю. Но человек. Насколько добрый – судить не мне.

– По крайней мере, ты не сакс. Не поможешь ли спустить лодку? Прошли слухи, что пал восток. Говорят, саксы только пройдут, а судный день пришел для Диведа. Но я‑то знаю норов дикарей. Они никогда не проходят мимо и убивают всех. Братия затворилась в обители, ожидая последнего часа. Куррах у нас один и обычно назначен для рыбной ловли. Нам же выпало вынести Слово: монастырскую летопись, священные книги…

– Вам не нужно бежать. Саксы разбиты! Я только с поля битвы. Женщины бриттов смеются – даже те, кому приходится плакать по павшим родным. Неметона ужаснула врагов песней, а войско не жалело ни стрел, ни жизней!

Один из монахов пристально вперился в Кэррадока.

– Ты вышел из тумана. Верно, ты перенесся в наш скорбный век из далекого минувшего, когда великая воительница еще ходила по земле. Быть может, ты из тех, кто почитал ее богиней?

Рыцарь похолодел. Подозрение сжалось в животе готовой броситься змеей.

– Я христианин и верю в Троицу. Но маленькая сида, не являясь богиней, встала на сторону бриттов и принесла победу.

Монахи переглянулись.

– А какой год шел у вас? От Воплощения Господня, от Адама?

– Не помню. Кажется, на Самайн был пять тысяч восемсот какой‑то год Адама… Так епископ возглашал…

– Теперь же пять тысяч девятьсот пятьдесят первый! – воскликнул один из монахов.

– Ты где‑то потерял целых сто лет. За которые, увы, и минула эпоха славы… Британии, считай, нет. Ныне же пробил и час Камбрии…

– А она?

– Кто?

– Сида! Что с ней?

– Убита одним из рыцарей как нечисть нечестивая… Хотя многие говорят – ушла. Что с вами, добрый сэр?

А рыцаря ноги не держат. Сел на мокрый песок. Не может быть! Позавчера – любовь. Вчера – победа. Сегодня – туман. Кэррадок схватился за голову. Но ни забытье, ни безумие не принесли успокоения. Зато пришло понимание – как нож в брюхо. Боль, агония, но не милосердная смерть. Страсть? Болезнь? Наваждение? Да. А еще – чувство, которое есть Бог. Что даровал одному младенцу талант видеть иначе. Именно ради того, чтобы тот полюбил маленькую сиду! Потому и знахари не помогали, и даже епископ не смог ничего сделать. Так было суждено. Ему, свинье неблагодарной. Убита рыцарем? Может, потому что рядом не оказалось другого рыцаря. Того, что не стал бы смотреть – нечисть, не нечисть. Закрыл бы серые глаза собой и встретил железо – железом, а стрелу – щитом. Но зачем он здесь? И теперь? Здесь, где нет ни золота коротких прядей, ни голоса, острого и быстрого, как стрелы «скорпиончика»? А с ними нет и надежды. Она ведь и была последней надеждой Камбрии…

Кэррадок стиснул голову сильнее, надеясь, что она хотя бы заболит.

– Это правда? – спросил монах.

– Что?

– Про тебя, про сиду. Ты вслух думал.

– Правда. Правда! Я бы убил себя – но посмотри, к чему меня привело окаянное стремление к смерти! Меня, мою страну. И мою любовь… Я не могу жить без нее, но искать смерти еще раз? После того как туман привел меня сюда? Я не безумец! Но что мне теперь делать?

– Если Господь привел тебя сюда, пусть он ведет тебя и дальше! Я бы предложил тебе место в нашем куррахе. Если нам не суждено будет добраться до земли, значит, все, что тебе было суждено, – осознание и раскаяние. Если нас вынесет к земле и к людям, то я с братом Теоторигом понесу людям свет веры и мудрость, накопленную нашим народом до тех пор, пока он не впал в разврат и не пал под ударами саксов. И ты тоже увидишь назначенную тебе службу…

– Верно!

Рыцарь вскочил на ноги и в несколько размашистых шагов оказался у лодки.

– Я не особенно силен в морском деле, но уж закрепить верхний покров на куррахе умею, – говорил громко, ободряя сам себя да глуша мысли. – Как думаете, братья, мы успеем выйти в море до вечера?

Снова мерное качание колесницы. Далекий голос Эйры:

– Сестра спит.

– Но нам очень нужно с ней говорить!

– Кому – вам? Тебя я знаю, ты при Кер‑Ниде был. А остальные кто?

– Лучшие люди долины реки Таф. У нас третью неделю даже князя нет, не то что короля. Все полегли с Мейригом. Родня королевская попряталась, вдруг и не сыскать…

А сыскав, намекнуть, чтоб прятались получше? Перемена династии в Камбрии процедура обычная, но долгая. Чего хотят – ясно. Вот она, цена девичьим мечтаниям. Мчат и мчат принцы на белых конях, хоть из баллисты отстреливай. Спать не дают. Предлагают союз, провиант и фураж, себя с дружиной и ополчением. Всего третий день пути по Глиусингу, а как надоели. И ведь учить приходится на ходу. И половину войска оставлять ждать короля. Который то ли идет, то ли нет.

А главное, все они уже знают об ошибке, которую совершила утром маленькая ушастая сида. От жадности. Забыла кое о чем попросить.

Случилось вот что. Очередной принц – гнедая кобыла, едва сходящаяся на пузе кольчуга, безрадостное выражение на одутловатом лице – явился не с пустыми руками. С собой притащил пару саксонских мечей. Сказал, что полторы сотни голов тащить не стал, поленился. Да и варварство это, головы рубить… Выяснилось – отступающая конница Уэссекса влипла в засаду. Обозники, охрана лагеря полегли все и сразу, рыцарей загнали к речной развилке и сутки осаждали. Наконец, те рискнули переправляться – под стрелами. Кто‑то, возможно, и вырвался. Но как организованная сила отряд больше не существовал.

Жадность прихватила Немайн, когда удачливый партизан назвал свое имя, а заодно и владение. Принц Кадог, лорд Большой и Малой Ронды. Сиду словно током ударило. «Ронда» – значит уголь. И не просто уголь, лучший антрацит для паровых судов, который только и считался достойным идти в топки боевых кораблей.

В довершение дел принц попался умный. Мечта стать самостоятельным королем и принести клятву верности напрямую верховному королю Британии его не грела. Берега Ронды – владение скромное. В одиночку от соседей не отбиться. А они наверняка в честь обретенной свободы возжелают пошалить. И что тогда?

Лучше уж обзавестись сюзереном. Таким, чтоб имя назвал – и вдоль границ сразу благодать и сердечная дружба. Ради этого и войско предоставить можно, и денежку выплатить. А какое имя сейчас разносится над горами победным громом? Гулидиена не предлагать.

– Я? – удивилась тогда сида. – Я же не королева! Мне вассалов…

«Ронда, – полыхнуло в мозгу, накладываясь на образы паровоза и парохода. – Ронда! Ронда‑ронда‑ронда…»

– … принимать можно. Но защиту обещаю только от врагов. Могу и от местных фэйри. Не больше. Мистическую защиту пусть обеспечивает Церковь…

Немайн несло. Антрацитовый дым укутал все. Вместо подарка, символизирующего новую зависимость, за который нужно рассчитываться данью, Кадог с удивлением получил грамоту с записью о том, что он должен сиде немалую сумму. И на втором экземпляре расписался. Столько должен выплатить, буде захочет сменить сюзерена. Кабально, а что поделаешь… Назад отыгрывать неловко. Не выполнил обязательства – штраф. Тоже понятно, хорошо не война сразу и не выкуп по произволу сильного: все подробно расписано. Все равно приуныл. Перечитал документ – нет ли еще какого подвоха. Остолбенел, когда увидел, что ежегодный процент следует ему! За верность. Трижды переспросил. Объяснили. Мол, драть процент – грех. Так что не заплатит Немайн деньги, долг полегчает. Заплатит – и вовсе славно.

А лучше всего, что не пришлось выдавать никого из детей в заложники. Процедура привычная, но неприятная. Сказано: «Тот не король, у кого нет заложников в цепях!» Так Немайн не королева!

Принц немедля присоединил небольшое войско к гленцам. Помогал как мог. И все пытался понять – за что ему такое счастье? За право свободного прохода по реке да землю ниже плодородия и освящения? Так безделица же сущая. Искал подвох. Не находил. Начал хвастаться, всем встречным владетелям договор показывать. Это Немайн со сна да от нежелания упустить уголек и не досмотрела. Могла ведь попросить держать договор до поры в тайне. Забыла.

Теперь Кадог, боясь и надеясь разом, ждал, когда знатоки найдут в грамоте сидовскую засаду. Кое‑что отыскали. Не принцы, а бесхозные жители устья Тафа.

– Вы там у себя из дерева строитесь? А тут налог на строительный камень выходит. И на глину, и на руду.

Получалось – фермерам неопасно. А ремесленникам неуютно… Хотя и глина, и руда поверху тоже встречаются. Случись что – поди докажи, где взял. Так что договор оставался непонятно выгодным. Многие, ознакомившись, торопились предложить сиде доблесть и верность. И получали решительный отказ. Может быть, потому, что просидели, трясясь, в замках да холмовых фортах все нашествие и нос высунуть боялись? Кадогу уже рассказали – Немайн видела в битве каждого воина и подвиги всякого запомнила. А если она вообще воинскую доблесть чует? Вот он побил саксов – не много, не мало, ровнехонько по скромным силам. И то, сорвись засада, разогнали бы его войско саксы. Не перебили, кони у валлийцев лучше. А форт у него хороший, сотней‑другой лучших головорезов не взять. Три вала разной высоты, живые изгороди вместо кольев. Старый способ, да надежный. Так что он один оказался достоин. И на что, спрашивается, надеется эта деревенщина? Известно – таких забирает принц Рис. Уже приятно округливший владения за счет городишки Кетгвелли и полудюжины общин поменьше. Все верно: без короля или принца нельзя, а Риса знают как государя в меру доброго, хозяйственного да аккуратного.

Но что это? Из колесницы выглядывает Немайн, протирает глаза, ворочает ушищами. Зевает. Забыв прикрыть рот ладошкой, показывает длинноватые клыки и розовое небо. А потом и говорит:

– Таф? В него обе Ронды впадают, да? Кажется, мне придется строить еще и Кардифф! Приняты, граждане. Префекта выберете между собой…

Снова зевок, и голова в лохмах цвета ивовой коры исчезает за бортиком колесницы. А дело решено.

Кардифф. Измененное Кер‑Таф. Все понятно. Низовским повезло. Но почему? Сиду не спросишь – снова спит. Зато есть старшая ученица.

– Река, – объясняет та. – Кусок земли Немайн в подарок получила, это Глентуи. Но от реки там только кусочек и лишь один берег. А она ведь землей мерять не приучена. Привыкла быть владычицей речной. Скажи – кто, получив угол в чужом доме, откажется построить собственный? А она, видишь ли, только что речку собрала целиком. Из кусочков. Твоя Ронда, их Таф – и вот у нее есть собственный поток, от горных ручьев до соленого устья.

Вечером, когда разбили лагерь, началось и вовсе странное. Армия собралась, построилась. Все чего‑то ждут. Вышла сида – без брони, в белом наряде. Не то друид, не то епископ… Рядом сестра. Устраивается на бочонке из‑под солонины, на коленях раскрытая книга в деревянном окладе. В руках перо.

– Вообще‑то проповедь следует читать до трапезы, – сообщает Неметона; она улыбается, но как‑то смущенно и испуганно. Странно. Чего бояться девушке, песня которой обратила в бегство шесть тысяч саксов? – но мы в походе. Потому о пище земной вынуждены заботиться в первую очередь. Хотя бы потому, что соленого и вяленого мяса нам добыли не больше трети, а свежее имеет обыкновение портиться. Эйра, не пиши!

Девушка в кольчуге дернулась. Скривилась, принялась засыпать страницу песком. Верно, посадила кляксу. Вскинула на сиду упрямый взгляд цвета речных волн.

– Майни, записать нужно. Ты не понимаешь, ведь ты помнишь все. А остальные забывают. Даже главное. Как лучше поступать в разных случаях, знать важно. Так что правильно все. Пригодится.

– Вдруг с остальным текстом перепутается?

– Не перепутается. Я аккуратная.

Немайн махнула рукой:

– Сегодня я не буду переводить дальше. Да и осталось всего Нового Завета одно «Откровение», что хоть и написано истинным святым, но не каноническое пока. Святые отцы не уверены, обязательно ли эту книгу читать каждому христианину… И я не уверена! Потому я прочту проповедь. У нас ведь даже капеллана нет, – сглотнула комок в горле. – Преосвященный Дионисий сказал, что я могу отчасти заменить священника. Не во всем, но крестить человека, например. И уж тем более – сказать проповедь. Да и епископ наставлял меня, что следует говорить в нашествие варваров и идущим на битву.

Голос сиды снова стал твердым, он не парил в высотах и не падал в пропасти. Лишь ровно и четко доносил смысл. Суховатый и чуточку злой.

– Припомнив указанное, я поняла, отчего непобедимых прежде римлян теперь бьют во всех провинциях. В словах тех много заботы о душах воинов, но мало о победе. Но ведь победа это и есть истинное спасение для тех, кто закрывает собой ближнего своего, идя на праведную войну за отечество. Теперь я скажу вам, о чем умолчала перед боем. Резервы в Кер‑Ниде я не пускала на стены оттого, что собрала в них трусов и калек. Тех, от кого все равно не было б толку, кроме вреда.

Немайн приподняла уголки губ. Мол, пошутила.

– Я никого не хотела оскорбить недоверием – вот и создала эти отряды. На случай, если не будет надежды. Чтобы они дали мне возможность признать ошибку. Так и случилось. Я ошиблась – но не в людях, а в обстоятельствах. Вы знаете, кто спас Кер‑Нид. Город. Раненых. Меня – башня‑то сзади открыта.

Путь варварам в Кер‑Нид закрыл преподобный Адриан. Мужественный человек, но не воин. Его убили первым ударом – вы знаете, саксам велели убивать священников. Но мужество его осталось тем, кого он повел за собой. Потому я о них и говорю, и с уважением, а не поношением: трус, отринувший страх, калека, перешагнувший ограничения немощного тела, достойны почета. Но кто вложил в них силы сделать невозможное и остановить варваров? Вера Адриана и их вера. Как ветер раздувает пламя, так слова его раздули пламя веры в душах. Спаситель говорит – имеющий веру Божию поднимет горы и свергнет в пучину. Мои резервы стали горами батюшки Адриана, а саксы – горами резервов. Остановленными и поверженными! Вера дает силу, сила направляется разумом, разум совершает работу, путем совершения работы мир изменяется по нашему желанию. Так правда порождает правду: вера рождается праведностью, а праведный разум порождает правую цель. Вам много твердили, что вы рабы и овцы! В Камбрии нет рабов – этот закон не для бриттов, ибо те страны, в которых держали рабов в изобилии, пали, а это знак Бога. Овец у нас много, да…

Снова полуулыбка. Пауза. Все тот же ровный голос:

– Добрые существа. Шерсть. Молоко. Сыр.

Еще одна улыбка. Широкая. Король Кадог слыхал про клыки сиды, потому и увидел. А то мог бы и не рассмотреть. Почти человеческие. Но мощнее. Не просто длинные! Широкие. Верно, и острые. Гленцы, верно, привыкли. Люди Кадога отшатнулись. А сида, словно наслаждаясь эффектом, молчит. Наконец все так же ровно выронила:

– Мясо.

Вот тут кое‑кто и за мечи похватался, и даже камбрийцев проняло до дрожи. А сида продолжала как ни в чем не бывало.

– Мясо, что все мы вкушаем в скоромные дни. Я, грешная, и в постные. Потому всякий раз, когда Спаситель говорил о человеках, как об овцах, он всякий раз имел в виду отношения с теми, кого интересуют шерсть, молоко да сыр. Ближних. Да и не очень. Но не тех, кому нужны шкура, плоть и кости. А шерсть… Кесарю – кесарево.

В руке Немайн сверкнула золотая монетка, полетела вверх, переворачиваясь. За ней настороженно следили сотни глаз. Тех, что в который раз не знали, чего ожидать. Уж сколько ни сговаривайся, что Немайн стоит принять непонятной – все равно своя, – так новое коленце разбередит былые страхи. Ненадолго. Хранительница Глентуи снова превратилась из зверя в проповедницу и начальницу войска. Истинную древнюю сиду, чей облик сладок, а голос горек, как сок вереска ратных полей.

– Долго же не было врагов у христиан… Долго же кесари брали монету ради того, чтобы содержать христиан овцами! Долго. Настолько, что вся правда забылась. Так я напомню. Я читала вам – когда Спасителя окружали волки с пергаментными свитками за пазухой, пытающиеся древней пылью забить молодое Слово, Он не говорил уверовавшим в Него про овец. Зато вспомнил ветхозаветную песнь Асафа! И сказал Спаситель: «Вы – Боги!» Вы – сыны Всевышнего, пел пророк. Вспомните!

Тишина. Ни гневных выкриков, ни обвинений в ереси. Поди поспорь с той, что знает Писание наизусть, а сама – из первого поколения рожденных. И ведь все равно волнуется, и голос дрожит сильней, чем тогда, на башне, перед лицом врага. Сама забыла… И верно, забыла – когда пришла к людям и попробовала жить веселой жизнью камбрийской девчонки. Или, наоборот, вспомнила? Но шепотки пойдут потом. Теперь слушают. И жалеют, что не могут повернуть уши, подобно сиде, на проповедницу. Голос которой, как первые глотки вина, пьянит и окрыляет.

– В нас, людях, а в том числе и сидах, нет сути Творца. Мы сотворены им, не зачаты. В нас есть свобода воли – выбрать Бога, или Дьявола, или никого не выбирать, быть овцой, волком. Или попробовать подняться выше. Нам, камбрийцам, это проще. В Творце‑то нет лицеприятия, и те, кто относится к пасынкам своим как к рабам, истинно рабы Божии. А в Камбрии…

Сида замолчала, но всяк сам закончил привычную формулу: «…приемных и родных не различают». Повисла тишина. И эту тишину разрезал суровый голос сиды. Такой же высокий, но не текущий струйкой, но скрежещущий, как скрещенные клинки.

– Не зазнавайтесь. Многое дано, многое спросится. Вспомните о кресте Господнем. Вспомните о подвиге Адриана. Под Кер‑Нидом волки ворвались в овчарню. Желали овец резать, а встретили того, для кого и волки – овцы! Батюшка Адриан был богом мгновение. Мгновения хватило. Но я хочу жить! И вы, верно, тоже. Заповедано нам любить жизнь и тела свои. Так знайте – ведро пота заменяет каплю крови. И мне это нравится. А вам?

Расходились все в той же тишине. Было сладко и страшно. Шептаться и то начали к утру. Но скорости не сбавили. А вечером была еще одна проповедь – другая, да не хуже. А потом еще… Войско рвалось вперед – мили сжимались под копытами. Чудо сохранялось, но никого не удивляло. А разговоры с проезжими разносили волны слухов, странных и восхитительных, некоторые ухитрялись обогнать войско, и над ними успевали посмеяться перед ночлегом.

Никто не знал, что больше всех боится сида. Каждый вечер прижимается к сестре и шепчет. И до Эйры доносятся отголоски бури в большой душе. Будь иной выход… Будь иной способ… Не придумала. Не нашла – а он есть, всегда есть лучший. Только измыслить некогда. Правило такое. А ведь впереди нужно чудо. Настолько большое, что одной богине никак не управиться. Нужны еще.

Слова сбивчивые, но понятные. Как не хватает батюшки Адриана… Вот кто умел сказать понятно. Майни воительница и чародейка, но не проповедница. Потому нет в ее словах окончательной ясности, зато есть сила. А потому их нужно держать в себе, как бы ни жглись и ни просились наружу. Иначе – уныние и гибель.

– Хвикке продолжают поднимать ополчение. Много! Наверняка поднимают. Вне зависимости от победы. Их там уже – тысячи. Но если промедлим – будет больше. Хвикке больше Диведа, пока повытаскивают ленивых хозяев с хуторов… На это вся надежда: остатки конницы у них в разъездах, а все дороги сходятся к Глостеру, так что соединятся они не вдруг… Но их может оказаться и шесть тысяч, и десять. А нас? Тут никакие укрепления не спасут, тут нужно чудо, иначе поляжем… Эйра, я жить хочу! Но я не хочу жить среди дикарей, в каких мы превратимся, если война затянется. И уж тем более бежать на чужбину… Никто не может побеждать вечно. У меня одна надежда – пока люди не признали поражение, победа не потеряна. Вот мы и идем вперед: отступать некуда, стоять на месте тоже нельзя.

И остается хлопать сестру по спине, говорить, что она справится. Как всегда. А самой исполнять, что поручено, точно и аккуратно. И верить в победу. Несмотря ни на что.

Если совместный рев с Эйрой изгонял отчаяние, то беседы с Анной наполняли спокойствием, напоминали о любимом деле. Тогда, после первой проповеди, пришлось объяснять, почему работу совершает именно разум, а не человек, не бык и не речка. Пришлось подчеркнуть, что дурная работа – это или никакой работы вовсе, или переделывать, что бывает даже трудней. Довольно быстро добрались до определения коэффициента полезного дела и понятия мощности как способности совершать некоторое количество работы в единицу времени. И тут застряли надолго! На самом простом: на времени. Время для бриттов было вполне себе мерно – часы, стражи, дни, месяцы и годы знали все. Но было это время расплывчато. Анна Ивановна не привыкла мерить время варки зелья песочными часами или клепсидрой – ждала результат. Дни – они разные летом и зимой, и ночи тоже, а значит, и стражи, и часы. Месяцы тоже разные. Даже годы!

Тема оказалась трудной, но очень интересной обеим. Анна решила, что вера сиды в ровный и непрерывный поток времени – свидетельство очень спокойной, склонной к созерцанию натуры. А еще – речной сути. Вода ведь течет ровно и непрерывно! А Немайн поняла, что в житейских, а не технических вопросах непосредственный подход кельтов бывает куда верней…

К чуду быстрой дороги Эйлет на сей раз отношения не имела. Сидела в трехосной колеснице – спасибо Майни, догадалась впихнуть туда нечто вроде стула и стола – да, сцепив зубы, проклинала боль в руке. Которая отвлекала, глушила нужные мысли и открывала скрипучую калитку в голову разным гадостям. Самой слабой из которых было понимание своего увечья.

При этом разум все понимал, а что‑то внутри отказывалось смириться с таким поворотом! При этом Эйлет себя презирала, но поделать ничего не могла – боль от гибели отца оказалась едва ли не слабее той безнадежности, что нанесла удар перед самым отъездом. Майни как раз вручала грамоты‑инструкции, граф Окта уже передал письмо для жены и продолжал сыпать дельными советами… От Эмилия она ожидала того же. Ничего сердечного, просто деловой совет – и девушка‑подранок отправилась бы в путешествие печальной, но спокойной. Увы, негодяй не соизволил подождать полчаса и пощадить ее чувства. Четко повернулся к Немайн и тремя рублеными фразами – не купец, воин! – доложил, что по окончании кампании намерен срочно отбыть в Карфаген. Как только откроется навигация. О чем‑де ставит в известность и просит учесть таковое намерение в последующих планах великолепной. Так и сказал – «таковое». И даже глаз на Эйлет не скосил. А ведь ее взгляды чувствовал. И раньше, и тогда.

Эйлет склонилась к бумаге, повозку тряхнуло, несмотря на все торсионы, чуть столом по лбу не получила. И поделом. Кому ты нужна, однорукая? Разве кто захочет с Кейром да с Майни породниться – и для него ты будешь не половинка, а так. Нечто вроде очень ценной скотины. Бурый бык из Куальнге, так сказать. А дорога не римская, совсем не римская. То есть была римская. Но какому‑то из королей Поуиса понадобился камень. И вот результат: нет ровного тракта, есть ухабистая колея. Вблизи Роксетера камень появится. Хотя Пенде Мерсийскому тоже нужен камень. И Окте. Война, и лишние укрепления в городе лишними не будут, а каменотесов взять неоткуда. Но неужели это мучение придется терпеть еще два дня? Словно отвечая на невысказанный вопрос, повозка подпрыгнула. И покатилась ровно. А в повозку заглянул командир небольшого – шесть рыцарей – эскорта.

– Мерсийская граница, сиятельная, – сообщил, прилепив к ней новомодный римский титул. – Таможенный пост не посмел нас беспокоить. Завтра будем в Роксетере.

– Благодарю, – буркнула Эйлет.

И рада бы выговорить чего полюбезнее. Но болит рука и открывает путь для боли сердца. А впереди требуются вежливость да улыбчивость, вот и остается тратить злость, пока не поздно! Впрочем, ровная дорога позволяет заняться делом: перечитать инструкции, нарисовать примерные планы работ. Без плоского подобия сила сидов проявляется хуже. Это Эйлет заметила давно. Увы, большой планшет рассчитан на другое – а уж какие красивые подобия на нем получаются! Хотя… Удержаться и не переиграть несколько вариантов снабжения по Северну, пока без учета военного сопровождения конвоев, оказалось невозможно. Уже сама доска – выструганный широким рубанком дуб – просит, чтоб руки ее погладили. Под столом прошли ремешки, намертво прихватив модельный стенд к столу. Теперь начинается работа – увлекательнее игры, загадочнее гадания. В углы доски – два камня. Черный на Роксетер – «источник». Белый на Глостер – «цель». Ветка пути, толстая, но с перемычкой посередке. Значит, путь ведет и вверх, и вниз. Направления пометили стрелками. Теперь – дни пути. Вверх – побольше, вниз – поменьше. Ночевки у берега – где берег свой, и на якоре – где вражеский. Время барок. У Роксетера речной посуды немало, мерсийский флаг позволял торговать мимо Хвикке. Пошлина, конечно, душила город, но жить удавалось. Даже, наверное, вышло бы богаче, чем при своем короле – тогда город, еще называвшийся Кер‑Гурикон, терял от разбойников каждый четвертый корабль. Да вот последние годы товар их стал куда хуже. Эйлет припомнила, как горшечники да стеклодувы несколько лет назад печально пересчитывали барыши – их вещи вдруг оказались лучшими на ярмарке. Она маленькая была, ей не объяснили. Только стеклянного лебедя, как Тулле, отец так и не купил…

К губам подкатилась соленая капля, зубы прихватили губу. Отвлекаться нельзя, нужно мстить. К делу! Барки сохнут на берегу – война. Их ровно шесть десятков – если какие не попались саксам. Окта говорил, этой зимой он собирался с Хвикке торговать… Пусть осталось пятьдесят. Пригодятся все, а если окажется больше – будет запас.

Что Камбрия за спиной, Эйлет поняла по пыли. Пыль на дороге требует хотя бы нескольких дней суши, а на западном краю цивилизованного мира такое бывает от силы пару раз в год.

Здесь же пыль поднялась тучами. Пробила полог повозки. Она плясала над фишками и доской, сбивалась в комки в горле, щипала глаза. Но Эйлет продолжала гонять ладьи, стараясь подать груз ровно, избегать столпотворений – и не пускать суда в одиночку меж чужих берегов. Но вот время обеда. Короткая остановка. Хорошо, что вторая повозка с припасами. Но…

– Сиятельная, эти добрые люди согласились за пристойную плату разделить с нами трапезу.

Снова клычком по губе – до мяса. «Добрые люди!» Желтая бородка лопатой, свинячьи глазки, кожаные штаны, куртка мехом наружу… Сакс! Лица охраны поскучнели. Не хотят вяленого да соленого. Пусть даже и вываренного с кашей да овощами.

– Не отказывайся, принцесса. Пожалеешь! – Родной язык, задорный голосок. А еще проказливые синие глаза под черной волной волос.

– Ты кто? И почему пожалею? – Губы против воли раздвигаются в улыбке.

– Потому! Мама таких мясных шариков наделала – ты в жизни таких не пробовала! Даже на королевском столе.

– Я не принцесса и не буду. Я дочь Хозяина заезжего дома, и уж в чем в чем, а в готовке разбираюсь. Саксы не умеют готовить валлийские блюда.

– А при чем тут саксы? Мама у меня камбрийка. А папа англ.

Англ, значит… Хрен редьки не слаще, но отчего‑то отпустило. Мерсийцы, наверное, все‑таки люди. Даже те, кто диковат пока. По крайней мере, эти пришли не убийцами, а защитниками. Слово за слово, и вот ноги сами собой переступают порог типичного британского дома: над кухней – плоская крыша для сбора дождевой воды, толстые каменные стены, темно‑бурая черепица. Только на крыше что‑то странное. И рядом, стена в стену, срублен бревенчатый коровник! Это неправильно. Случись пожар…

Эйлет так и сказала. Фермер вздохнул:

– И не говори, леди. Жена уж всю плешь проела. Но каменный ставить дорого. Отнести подальше я как‑то не сообразил. Привык, что при пожаре десяток‑другой шагов не спасут. А ходить ближе… Что дом крыт не соломой, а черепицей, не учел. Так я и коровник покрыл черепицей. Еще меня в городе надоумили надстроить на крышу, над жилыми комнатами, бочку с водой. Случись чего – остудит черепицу, не даст ей загореться.

За разговором Эйлет забыла под ноги смотреть и на первом же шаге споткнулась. Хорошо, начальник охраны за здоровый локоток ухватил, помог на ногах устоять.

– Что это? – По полу, сколько видно, сухая трава разбросана.

– Сено. Мужу так привычнее. Да и спится лучше… Запах!

Спится, может, и лучше. Только за пару дней сено затопчут, оно вберет в себя пыль и грязь и само станет не чем иным, как сором. Да и не напасешься сена на такие подстилки. Сели за трапезу. Эйлет, по примеру сестры, прочла молитву, краем глаза заметила – хозяйка повторяет за ней, а косится на раненую руку гостьи. Хозяин плеснул из чаши на пол пивом в честь кого‑то из своих богов. Спросил:

– А что, верно, на дорогах шалят?

И что говорить? Наплавной мост тоже в известной степени дорога. Уж лучше молча ковырять очередной шарик. Похуже, чем у Гвен, но уж всяко лучше вяленой говядины. А желающие поговорить отыщутся. Отозвался один из рыцарей:

– На дорогах, как беженцы прошли, мертво. На тех, что войску не по пути. Разбойники или сами в ополчении, или боятся. Даже в Поуисе. Ну да там сейчас все нескладно. Мытарей на границе выставить некому. Впрочем, по их дорогам и в мирное время ездить дураков мало. Камень посдирали, умники… Не будь войны, и мы б через Гвент ехали.

Не будь войны – никуда б не ехали. Сидели б в «Голове» да к свадебке готовились с нелюбым женихом, что батюшка подобрал. А теперь вон жениха присмотрела – да тот, как от чумной, убегает. И ведь не скажешь, что по нему томление какое. Но злоба берет, что не повезло. А Эмилию, и верно, калека не нужна. Видно: воин опытный. Не стоявший в ополчении, пусть и со старшиной, а именно живший мечом. Купеческое дело, что ли, в Африке опасное такое? Одно ясно – ему жена нужна, способная спину прикрыть. А чего возьмешь с однорукой?

Задумалась. Чуть ложку не откусила. Скользкий от соуса шарик прыгнул в горло, перебил дыхание. Девочка воспользовалась, постучала «принцессу» по спине.

– Вспоминают тебя, – сказала, – постарайся припомнить, кто.

– А кому я нужна? – вздохнула Эйлет. – Ну, маме. Сестрам. Своему королю да графу вашему, по их делам еду. Кажется, все…

И снова подавилась. Нечего языком болтать, не дожевав. И нечего жаловаться: разве перечисленного мало? А еще есть клан. Клану она нужна – детей рожать можно и вовсе без рук. Клану и Камбрии нужны воины. И умные головы – а на плечах не просто штука, в которую нужно есть. И это не самомнение, это Майни говорит, что Эйлет умная. Мудрей сиды – и не придумать, ей видней. Да и лгать сиды не умеют, так что это не лесть…

Один из камбрийских рыцарей все‑таки успел нашептать хозяевам, где сиятельная повредила руку и чем это закончилось для врагов. Так что, когда небольшой отряд снова тронулся в путь, жена украдкой перекрестила повозку воительницы. А муж громогласно пожелал благосклонности Тора‑громовика, что любит честь и отвагу. И всегда помогает Мерсии и ее друзьям: то‑то Пенда все победы одержал на ратном поле, а его враги – на поле тайных козней.

Всю дорогу до столицы графства у Эйлет в голове крутилась новая, странная мысль: «Есть бритты. Есть англы. Есть саксы. Есть христиане и есть язычники. А еще есть мерсийцы, и этим все сказано!»

Так что Роксетер разочаровал ее любопытство. Слишком пыжился казаться более британским, чем оставался на деле. Это было хорошо политически, но скучновато.

Разве красные крыши со старой римской черепицей напоминали: здесь не Дивед. Да еще бороды воинов. Во всем прочем город из улиц выворачивался, так прятал английское! Получалось не очень: мерсийцы все эти годы считали солью земли себя. Зато теперь их жены позадирали носы, а мужчины‑бритты, что уцелели в давней бойне, разогнули спины. Оказывается, рано поддались отчаянию! Старая слава жива, и кто кого – не решено по‑прежнему. А мерсийцы сбавили заносчивость. Хотя бы оттого, что их дети‑полукровки теперь не менее охотно играли в Немайн и Гулидиена, чем в великого Пенду. А невесты вдруг начали вспоминать, что такое равный брак. На большее наглости пока не хватало.

И поделать тут было нечего: граф в походе, а на хозяйстве – жена. Дочь прежнего короля. И уж она‑то погрузилась в старые добрые времена с радостью воспоминаний о детстве. Совершенно безобидным, хотя и чуточку расточительным способом: устроила «настоящий римский» пир. Чем надеялась угодить гостье‑героине.

Эйлет же, увидев низенькие столики для возлежания, скромно попросила подушку и устроилась за трапезой по‑старинному. Тут все и вспомнили: если Роксетер теперь наполовину саксонский, то Кер‑Мирддин – наполовину ирландский.

– Это и наша старина! – оправдывалась Эйлет. – Немайн иначе и не сидит.

– Она тоже ирландка! Да это неважно все. Бритты, саксы, ирландцы… Мы цивилизованные люди, и это главное! – Завернутая в паллу, с прической из мелких соломенных локонов, жена Окты полностью соответствовала римскому понятию о женской красоте. Эйлет, с рукой на перевязи и вплетенными в косы стрелами, казалась древней ирландкой. А кругом сидело настоящее, жрало соленые устрицы руками. Самые лучшие, собранные в октябре, с риском для жизни.

Да, англы еще не цивилизованы, облагораживаться только собираются. Но хотя бы моют руки после каждой перемены блюд. А еще чинят стены, и сам комендант, показывая пример, таскает здоровенные камни. И, пока эти грубые ребята живы, прекрасный и хрупкий город, понемногу ставший их городом, врагу не взять!

Конечно, их жены умело расправляются с раковинами ножом и ложкой. А разговор пойдет и с теми, и с другими. Так же, как и подарок, который приготовила городу Неметона, пригодится всем. Вместо красивых безделушек – рассказ, как сделать полезную вещь. Очень полезную и нужную! Особенно нужную там, книзу по течению Северна.

Полевая кухня‑скороварка. Всей сложности – приладить котлу с крышкой зажим да кожаную прокладку – чтоб пар не выходил. Да клапан, чтоб не разорвало. Два клапана – один может забиться. И пружин не нужно: пусть затычка давит на котел своим весом. А притереть не проблема. Зато еда будет готовиться в несколько раз быстрей. Любая хозяйка оценит. И небогатый горожанин – когда посчитает, сколько сэкономил на дровах. А еще больше – оценит голодный солдат, который получит обед или ужин на полчаса раньше: котел водрузить на железную печку, печку на трехосную колесницу. Пусть едет и варит!

Впрочем, кухни – не единственная забота, в одночасье свалившаяся на город. Нужно спускать на воду барки. Грузить их продовольствием – и особенно фуражом. А заодно разными хитрыми штуками, за которые уже взялись кузнецы. Триболы. Стрекала. Железные скобы для укрепления деревянных построек. И каменных. А еще лопаты! Деревянные долго не живут, хотя на первых порах вниз повезут и их.

– А сида очень напоминает крота, – улыбается один из офицеров, – так же любит землю рыть.

– Но видит сестра хорошо, – улыбается и Эйлет. Впереди много работы. Но главное, ей здесь хотят помочь. Значит, все должно получиться.

А поговорка в голове снова перевернулась и пополнилась: «И есть мерсийцы, которые совсем не против того, чтобы стать бриттами!»

За некоторым исключением. Итамар, епископ Роксетерский, был саксом и саксом намеревался оставаться. Человек немолодой и, судя по тяжелым мешкам под глазами, нездоровый, совершенно не напоминающий ни аскета Дионисия, ни богатыря Теодора, искренне скорбел об усобице между родственными народами Мерсии и Уэссекса.

– Все от того, что короли наши – язычники, – сокрушался он. – Только в Нортумбрии христианин – так этого же мало! Вот отец Кенвалха был христианин и подданных окрестил очень многих. Так Уэссекс и прославлялся победами!

– Над христианами Корнуолла… Впрочем, мое дело – передать тебе послание. И не одно.

На губах, которыми пришлось целовать волосатую лапищу, возник соленый привкус. Словно причастилась кровью… Или прокушенную губу разбередила? А письма веселые. От Дионисия да от Окты. И если первый сумел обуздать ярость и прислал увещевание, то второй кратко заключал: дальнейшее подчинение его епархии Кентербери невозможно. Как это ни печально для коренного кентца, свара между саксами ширилась, а бритты, напротив, соединялись. Это был пока не монолит, но на кулак их силы вполне уже тянули.

Вредить или мешать пастве в ее войне Итамар не собирался. Все, что останется в истории от его оппозиции графу, – несколько напоминаний о христианском милосердии в проповедях да полные горечи строки в письмах и летописи: «Прежде бритты были развращены, многогрешны и не ведали праведности, потому Господь отдал их земли народу пусть и не знающему истинной веры, но невинному в простодушии. Теперь же среди англов и саксов брат убивает брата, камбрийские же бритты, очистившись страданием, несут знамена свои к востоку. Потому надлежит встречать их молитвой и возвращением к благочестивой жизни, но не мечом – и тем верней остановить…»

Подобное письмо направилось и в Кентербери, к архиепископу Адеодату. Которого сам и рукоположил этим летом. Горечи в нем было – куда той полыни. Итамар упрекал младшего летами, хотя и старшего местом прелата в грехе гордыни. Желание сделаться апостолом Хвикке на чужой крови принесло большую беду и самим Хвикке, и английской Церкви.

«И будет свара перед святейшим престолом, – сокрушался Итамар. – Сочтут нас варварами, кои мы, увы, и есть… Нескоро Рим вновь утвердит за нами право поставить архиепископом сакса».

Расстроился, а тут еще графиня. Как всегда – прослышала. От камбрийки, конечно. Явилась не римлянкой, фурией. Заявила, что не желает становиться вдовой из‑за Итамаровых дружков. Кричала, ругалась, как базарная торговка. Когда ушла, епископ обнаружил, что передал ей в бесплатное пользование до весны десять барок. И даже грамотку в том, что делает сие одолжение однократно, подсунуть на подпись забыл. Значит, теперь королева каждый год корабли на вторую половину зимы отбирать будет. Убытки…

Королева, напротив, пришла в отличное расположение духа, обыграв очередного сакса его же костями – в этот раз варварского права. Собралась помогать камбрийке в остальных делах, да та сама прекрасно управилась. Все поняла – и то, что ремесленники едва концы с концами сводят. И то, что именно оттого они заносчивость показывают. Ибо, кроме гордости, за душой только инструменты. И те, того и гляди, продавать придется. Однорукая не подкупала и требовала – просила и взывала. Цену дала невысокую, да пристойную. Да и заказ большой. И куда деваться мастерам да мастерицам? Сговорились!

Над Глостером – недовольное мычание согнанных в город стад. Под городом стучат топоры, воины ставят частокол. Одна за другой вспухают палатки. Обычная вечерняя работа. Рождение лагеря. Пока – очень скромного. Но есть и те, кому можно от нее отлынивать. Не заносчивые еще позавчера рыцари Клидога Кередигионского – эти как раз роют ров не хуже прочих. Интересные приключения выпали на долю их отряду. Сперва гонка с сидой. Тут‑то и выяснилось, что лучшая конница на большое расстояние передвигается не быстрее, чем ее обоз! Так что в первый день кередигионцы вырвались вперед, собирая восторги и вассальные клятвы, а к вечеру ушли назад. Ужинать и ночевать. Так и на второй день марша было. А на третий догнать гленцев не смогли. Свое наверстали на вражьей земле. Начали жечь деревни саксов – больше пустые. Главное – старались найти зимние запасы. И себе нужны – в котлы да в тороки. И врага голодным оставить хорошо. Хвикке, что жили вдоль границ, убегать да прятаться оказались свычны – и кередигионцы с ходу залезли поглубже. Пешее ополчение саксов за ними не успевало. Само его наличие стало для многих немалым сюрпризом. Пленив нескольких врагов, удалось выяснить: саксы вообще не прерывали мобилизацию. Главное войско в поход выступило, а вторая очередь только собиралась, рассчитывая успеть к осаде. На границе с Гвентом остались заготовленные для Кер‑Мирддина тараны – бревна с железной оковкой. Порубленные да обугленные. Теперь они саксам не нужны! Теперь у них другая забота – алое, скачущее по соломенным крышам деревень. Алое, стекающее по лезвиям камбрийских мечей. Гарнизон же в каждую деревню не поставишь: и слаб окажется, и от войска ничего не останется. Пришлось семьям гордых завоевателей бежать в леса. Обычно наспех. В заросли камбрийцы пока не лезли.

Так что хоть рыцари Клидога и отказывались согласовать действия, польза от них была. На их фоне маленькая армия Немайн, звенящая копытами по римскому тракту, не сворачивая, казалась меньшим злом. «Росомаха» над строем, не отвлекающимся на грабеж и фуражировки, выглядела сущей насмешкой. Саксам никто не доложил, что на одной из проповедей Немайн пообещала армии – возьмем много. Но разом. А по мелочи пусть другие крысятничают. Что возьмешь в деревнях? Впереди же – Глостер!

И вот он, город на восточном берегу Северна. Реку перешли, не промочив ног, да и топоры остались без работы. Урок и ученицам, и самой Немайн, полководице начинающей. И слава шести человек, что тянут руки к огню и с нетерпением поглядывают на котел. Сегодня они освобождены от любых работ. А чествование будет тихим. Пусть привыкают к особенностям новой службы.

– Вы подарили мне мост. Благодарю еще раз. Отныне каждый из вас будет числиться, как пять рыцарей. И получать соответствующие деньги. Что до тебя, Нион Вахан, ты отдала приказ, о котором я забыла. Я бы отблагодарила, да как‑то неловко говорить спасибо себе. Ты – это я, но мне временами начинает казаться, что я – это ты, и никак иначе…

Нион аж покраснела. Барды‑аннонцы переглянулись.

– Я не понял, – спросил один, – а при чем тут мост?

Спросил беззвучно. Теперь игры в аквариум начинались просто в присутствии сиды. Что поделать, права говорить: «Я – это ты!» барды пока не заслужили. Для этого нужно получить следующее звание, пророческое. Причем со специализацией по Неметоне. А другого знака отличия Немайн пока не придумала.

– Сейчас расскажу. – Сида зябко охватила предплечья ладонями. Это людей костер на открытом воздухе спасает от холода. А сиду колотит! Полтела прогрелось – и организм решил, что не стоит тратить ограниченный запас топлива на обогрев. И другая половина мерзнет, как ни повернись! А палаток поставить не успели. Можно, конечно, уйти от костра подальше, но не мерзнуть же десятерым ради одной. – Хотя нет… Хочу услышать, как поняли ваш успех ученицы.

Старшая шепчет на ухо. Права.

– Сестра, расскажи ты.

Эйра тянет руки к огню. Не так уж ей и холодно. Но повод время на размышления получить. Хоть капельку.

– Мы много говорили про Северн, – начала издали, а сама думает, решает задачку. Хороший дипломат получится. – Река – проблема для армии. Большая река – проблема большая. На целый мост мы надеяться не смели. Все, что придумали, – это снова сделать наплавной. Как через Нит.

Вопросительный взгляд. Кивок в ответ. Пока все верно.

– Немайн говорила: получим барки из Роксетера, поставим на половину лучников и так прикроем строительство переправы. Так бы и сделали: надежно, но долго. А тут вы со своим «языком»…

Барды переглянулись. Пущенное Неметоной прозвание для захваченных пленников им понравилось. И понемногу приживается в войске. На деле «языков» было трое. Один ничего не сказал, другой пытался лгать. А толку, если было с кем сверить показания? Ну, разве прожил подольше, но неприятно.

– Так мы узнали о засаде. Наследник Хвикке – до гемота, ихнего народного собрания, он все еще не король – решил поймать наших союзников из Кередигиона. Отобрал из ополчения вояк похрабрее, присмотрел лощинку, куда те собрались наведаться за добычей. По бокам – лес, поперек дороги завалы приготовлены, деревья подсеченные… Все и случилось, как задумывал, только позади кередигионцев принц Рис шел. Со всей нашей конницей. Саксы окружили союзников, а за спиной следить забыли. Рис навалился на саксов сзади – сразу стали не вепри, а поросята: бегут и верещат. Молодой Хвикке на коня залезть успел, а удрать не сподобился. Вот и получилось – не стало у саксов ни короля, ни наследника. А от полутора тысяч самых сорвиголов несколько беглецов на тот берег прибежали. Что понарассказывали – не знаю, только Глостер затворил ворота, ополчение отступило дальше, на восток, да еще и на части развалилось: всяк норовит свой хутор прикрыть. А про мост забыли. Вот и выходит: не узнай мы о засаде, не видать нам моста, как своих ушей!

Немайн скосила вбок глаза. Вытянула уши вперед…

– Не видно, – пожаловалась. Дождалась улыбок, продолжила: – Все верно. А о засаде мы узнали благодаря вам. Так что к мосту добавьте и три сотни Клидоговых упрямцев: все согласились, что до подхода главных сил будут меня слушаться.

Теперь у нее было больше тысячи всадников – и дело нашлось всем. Иные пытаются задержать сбор ополчения, отвлекают саксов рейдами. Остальные, вместе с пехотой, превратились в кротов. Которым каждый вечер напоминают: ведро пота – капля крови. Твоя или товарища. Вокруг Глостера встали три лагеря – напротив каждых ворот. Между лагерями протянулся частокол в два ряда. Потом – рвы. С обеих сторон. За рвом – еще ров. В каждом лагере выросло по наблюдательной башне. Саксам внутри наверняка ясно: камбрийцы готовят долгую осаду. И хорошо.

Работа трудная и не совсем привычная, но понятная. Зачем рвы и частокол, ясно. Зачем колья, ясно. Зачем капканы‑стрекала, тоже вполне понятно. И триболы, шипастые железные шары, нужны тоже. Скоро ополчение Хвикке оправится от потерь и явится на помощь городу. А ведь в одном городе не меньше тысячи воинов засело. Придется держать осаду снаружи и вести внутри. А решит все река: Глостеру не помочь, а гленцы получат все нужное. Раненых вывезут и даже подкрепления получат.

«Сида знает, что делает!» – таков был общий глас. Немногие скептики нашлись на военном совете.

– У них там припасов на три года! – заявил Окта. – Я знаю, я им сосед. И бывший союзник. Мне показывали.

– Поэтому я предлагаю сделать мангонель. Разобьем стены – и на приступ.

Понравилась принцу Рису мощная машина.

– Можно еще малыми машинами огонь кидать, – заметил Ивор. – Углей раскаленных в железную клетку насыпать… При полете еще и раздует.

Немайн слушала, подперев кулачком подбородок. Как добрая мать слушает лепет детей. Первой сестра заметила.

– Ты все уже решила!

– Не то чтоб решила. Мангонели построим. И перрье. И огонь метать хорошо. Но все забыли шутку, что случилась на Белтейн!

– Суд? Это когда ты римский ход в Кер‑Мирддин создала?

– Не создала, нашла. Такой же должен и в Глостер вести. Римский стандарт. Если саксы озаботились найти, приставить стражу или засыпать – поставим мангонели. Советник у них был. Вот только вряд ли озаботился обороной.

– Да какая разница, как называть: нашла, создала… А почему не торопиться?

– А рвы? А стрекала? А камнемет? А те двести тысяч стрел, что нам привезли? Что, добру пропадать? Я жадная! Я подожду ополчение. Пусть придут. Пусть отведают. И когда они подожмут хвост и разбегутся – мы возьмем город.

– То есть нам заниматься внешней обороной?

– И внутренней тоже. Хороший гарнизон будет делать вылазки. А уж видя помощь – и плохой себя попробует! Полагаю, недели две на подготовку у нас есть. Давайте распределим работы…

Себе Немайн оставила город. То есть сходить туда раз‑другой, «поднять настроение» защитникам.

Первый визит в подземелье показался обескураживающим: ход оканчивался стеной из слежавшейся земли. Немайн вскинула глаза вверх. Никаких признаков проседания свода. Зато на стене нацарапано: «FODITE». «Ройте».

– Будем рыть, – пожала сида плечами. – Ничего другого не остается. На всякий случай держите наготове клеть.

Ее немедленно оттерли. В благожелательность писавшего не верилось, а зря. Через несколько минут работы один из заступов стукнул о крышку сундука. Дренаж работал – и старинная вещь рассохлась, а не сгнила, сохранив внутри кусок пергамента.

«Кто бы ты ни был – раз ты читаешь это, ты владеешь латынью и смог найти тайный ход. Раз он тебе интересен – ты или осаждаешь саксонскую твердыню, либо заботишься о безопасности, отвоеванной у врага. Если ты сакс – прими мое проклятие, убийца, быть может, оно хоть немного отравит тебе победу. Если ты бритт или римлянин – тебя благословляет Сибн верх Кинвайл, королева Кер‑Глоуи. Я последняя в моем роду, а потому завещаю королевство тому, кто освободит его, – потому что мой Кер‑Глоуи пал, и только каменная базилика пока стоит, дав приют последним защитникам. На улицах – гарь и крики, и за последний час к нам не удалось прорваться более никому из граждан. Остается заключить, что королевства более нет: лучшие граждане погибли вместе с моим отцом и братьями на поле близ Дирхэма, остальные умирают теперь. Немногих спасшихся мы вывели отсюда через подземный ход. Я, однако, остаюсь, как и полсотни защитников, для того, чтобы враг не сразу начал искать беглецов. Полагаю, мы займем саксов не меньше, чем на два дня. За это время мы засыплем ход хотя бы локтей на пятьдесят и замаскируем ход деревянным щитом, благо в помещении, куда он выходит, стены обиты дубовыми планками. Надеюсь, саксы не заметят, что часть обивки несколько новее, или решат, что это следы ремонта. Еще я должна тебе сказать, что выйдешь ты в базилике – вряд ли варвары ее разрушат, скорей, используют для чего‑нибудь. Это большое каменное здание в центре города. В нем удобно накопить войска перед внезапным ударом. Будь осторожен, мой друг, и отомсти за нас хорошенько! И не забудь вспомнить добрым словом тех, кто в день поражения верит в окончательную победу своего народа. Сибн».

Строки ровные. Ни кляксы, ни помарки – а их так легко сделать заостренной деревянной палочкой, какими иные ретрограды и посейчас пишут, не желая признать, что гусиное перо куда удобней. Да еще ворчат, что птичек жалко.

– Я напишу сагу, – сказал Харальд, услыхав перевод. – Сагу, эпичней сказаний об Инглингах! Суметь отомстить через долгие годы после смерти… Когда это случилось?

– Семьдесят лет тому назад. Хвикке тоже помогали уэссексцы, тогда и они совсем зверьми оставались. Потом город еще несколько раз из рук в руки переходил. Возвращаемся! Документ нужно сохранить. А еще – послать к Артуису. Архив префекта Западной Британии римляне отсюда перевезли в Кер‑Леон, значит, он мог уцелеть. Мне нужны планы города, каменных зданий, канализации, укреплений… Все, что найдут! Кто у нас хорошо знает латынь… Эйра, сдается мне, что это твоя работа!

Которую никто не возьмется делать в одиночку. Вся небольшая дружина Немайн – в сопровождение. Дороги пока опасны. Оруженосцев, что послания возят, за три поездки, даже если ни одного врага не видели, в рыцари посвящают. А опоясанные рыцари такие рейды считают, ибо это почетно, сказать в старости внукам, сколько раз ты прорывался сквозь страну врага. Но блокгаузы – еще одно сидовское слово прижилось – стоят, а на них – все те же ведьмочки, уже ничуть не усталые. Свыклись. Да и работа стала не то чтобы легче – обыденней. Одна, выписывая в толстую книгу расход фуражного зерна, даже успехами похвасталась.

– Вот!

И продемонстрировала висящую на шее монету с дырочкой. Золотой.

– Мне это дал Эмилий, – объяснила, – за то, что я с деревянными дощечками придумала.

– Но это ведь просто монета. Зачем было делать дырку? Солиды принимают на вес.

– Три причины. Чтоб не потерять. Чтоб все видели награду…

– А как понять, что это награда? Солид и есть солид. Ценная денежка, да и только.

– Так она ж в книги все вписана. «За сообразительность, сбережение средств и времени – Ллиувелле из Аннона, один солид». И в мою, и Эмилия. А с нее и в контору в Кер‑Мирддине внесут. Так что разменяю – и не будет награды. Это третья причина, зачем дырочка. На высверленное я поросенка купила. Люблю вкусное!

Мясоедка. Наверняка пример с Майни берет! Снова дорога, снова станции, уже без ведьмочек, и гарнизон похлипче. Своя земля. Гвент. Тут местные грамотеи сидят. Но ей не за серые стены шершавого камня. Ей в лагерь рядом с городом. У армии Гулидиена – дневка? Нет, не дневка, вредные гвентцы дальше не пускают. А Майни пропустили. Впрочем, Артуис тогда еще короноваться не успел и боялся, что соседи оспорят трон. Теперь же подтянул войска из Эргинга, задобрил гарнизон столицы и почуял силу. Значит, раздать письма, помочь епископу в поисках – и назад во весь опор. Не хватает к битве опоздать!

Вот уж не ждал преосвященный Дионисий, что в далекой Камбрии нахватается архивной пыли больше, чем за все расследования в славном городе Риме! Не один, но людей не хватает, а сводная сестра Августины совершенно ничего не понимает в архивных делах. Архив же в пристойном состоянии, и знающему человеку не придется перебирать все свитки и тетради подряд. Сказано предками: хранить – вот и хранят. Даже не перемешали почти! Пыль, правда, вытирать ленятся. Король Артуис мог бы помочь грамотеями, да не верит, что малый клочок телячьей или козьей кожи может спасти тысячу жизней. И дел у него полно: в поход собирается. Слава Господу, на саксов, а не на Гулидиена. А ведь усобица могла и произойти. Если б не треугольные уши сиды! Одно шевеление – мир вместо войны, союз и гарантия приращения границ в обмен на присягнувшие владетелям юго‑западной пятины земли Глиусинга.

Вряд ли король Гвента при этом сильно выгадал – ему пришлось признать западного соседа верховным правителем Британии. А обещанные земли по Северну хороши, но не населены. Даже хуже – еще населены. Теми, из кого подданных не сделаешь. И воевать за них нужно. Но земли богатые. И размером, как оба его нынешних королевства, Гвент и Эргинг, вместе взятые, да и половина Глиусинга влезет. А добрые подданные найдутся. Во внутренних королевствах, не тронутых войной, всегда найдутся желающие рискнуть пограничным житьем ради жирных полей. А не хватит – есть Ирландия, есть Албания и Дал‑Риада. Скотты не саксы, договориться можно. Есть и зажатый между Нортумбрией и пиктами Стратклайд, переполненная безземельными беженцами после уэссекских завоеваний Думнония, да и из Бретани, глядишь, потянется струйка обратных переселенцев…

Собственно, торговаться Артуис торговался, а выбора не имел: неизвестно откуда взявшиеся стихи ползали по Кер‑Венту, заставляя хватать оружие и готовиться к походу. Не со своим королем – так с чужим. Оно и лучше – добровольцам не нужно служить бесплатно.

Строчки были нарочито безыскусны, кое‑где хромал размер, где‑то сбивался ритм. Да и структура проста, даже топорна. Ни рифм в середине строки, ни сложных аллитераций. Только слова поднимали ярость, которая вела и не отпускала. Хотя бы потому, что от проклятых строк перед глазами вставал образ друга и красная пелена ярости. И где она слова такие отыскала? «И пока его не убил, помолчи о своей любви». Епископ подозревал, кто написал гимн ненависти, и намеревался очень серьезно поговорить с Августиной. О грехе гнева и о достойном христианки милосердии. Но булаву к поясу привесил.

Гулидиен уже раздал больше половины пока не завоеванных земель: что на западе – Гвенту, что на севере – Роксетеру, так и у мерсийцев будет меньше поводов ворчать. Странная судьба ждет восток и юг: король Британии станет вассалом собственного вассала Пенды как граф Кер‑Кери. Подати будут те же – люди другие. Король Мерсии согласится, предателей в жизни не прощал! А если кто из саксов не хочет уходить – к его услугам северная часть страны. Если и Окта не возжелает гнать изменников поганой метлой.

Но самая странная часть договора – доля августы. «Некоролева» писала, что титул принять не может, но не смеет и отказаться от наследства Сибн. А потому решила принять то, что на момент написания письма еще не топтала нога сакса: каменную базилику, а буде сгорит при занятии города, землю, где та стояла, и реку Северн. Текучую воду. Даже от прав на лов рыбы отреклась. Мол, берега были уже саксонские – те могли оттуда сети забрасывать. Камбрийцы изумляются – мол, все как в сказке. Ищут не то чтоб подвох, а выгоду. Не замечая истинно рыбные места, лучше любых заводей и плесов: права на подорожные сборы от устья и до владений Окты Роксетерского. Который уже договорился о взаимном беспошлинном проходе.

А еще Артуис доволен, что любому обидчику с востока напрямую до истерзанного войнами Гвента не дотянуться. А если дотянется, так окажется в ссоре с двумя большими королевствами. И главное – с «некоролевой» Немайн…

Под мысли о местной политике глаза Дионисия бегло обшаривали маркировки архивных укладок. Пока удалось найти лишь отчеты о ремонте городских укреплений двухсотлетней давности. Но и это уже неплохо. Стоп! Вот оно. Планы застройки Антониновых времен. Есть. Тысячи душ, святая и вечная? Вот они, твои души. И ведь скажи им – не поверят, что не получат копье в брюхо только из‑за того, что некогда один из последних чиновников префектуры не освободил помещение архива, раздав свитки и тетради беднякам на растопку, а перетащил на чердак, не поленился. Да еще и сложил как следует. А потом придумал гейс, мистическое ограничение для городского головы: чердак управы следует содержать сухим. И ни единой грамотки не выбрасывать.

Увы, он не догадался придумать еще один гейс – не орать в архиве!

– На‑а‑ашла‑а‑а!

Громкое чихание. Голова, седая от пыли, платье с чужого плеча в паутине. Такая сестра у базилиссы. Временами кажется, что родная.

– Нашла! Подземелья нашла! Ой…

Стеллаж узкий. И древний. Подкосился, зашатался да и рухнул. Зацепил другой – и вот уже половина архива на полу валяется. Остается закрыть рот краем мантии, да к выходу поскорей. Такая пыль и молодым легким вредна. За спиной – чихание. И деловитое:

– Нет, так содержать записи нельзя! Нужно непременно сделать городским властям внушение, чтобы поставили устойчивую мебель, регулярно вытирали пыль. В углу пристроить корытце с водой, а то слишком сухо, полки все потрескались. Возмутительная бесхозяйственность! Эти гвентцы совершенно ничего не понимают в архивном деле.

И снова оглушительный чих.

– Все, что просила Немайн, мы нашли, – заметил Дионисий. – Теперь ты снова поедешь к сестре?

– Угу! – Энергичный кивок. – Только не сразу. А жаль! Я ей сваха? «Поговори с Кейндрих, поговори с Кейндрих!» Сама от этой кошки бешеной целый день бегала. Ну, это когда в поход выступали… Ну не то чтобы пряталась, но старалась не встретиться. А мне – поговори! Да тебе, верно, это неинтересно, преосвященный?

– Отчего же? Весьма любопытно узнать, как в Камбрии королей женят. Занятный процесс, оказывается.

– Поучаствовать не желаешь? А то, боюсь, закончится сперва выдиранием волос, а там и до поединка на длинных копьях дойдет. Я дочь принцепса, меня за волосья тягать только отец может. Мог…

А теперь всхлипы и глаза на мокром месте. Но достает платок, сморкается. Все‑таки Августина патологически чистоплотна и скупа – остальные и в рукав не брезгуют. После чего коротко сообщает:

– Упакую бумаги, соберусь в дорогу – заскочу договорить. Боюсь я этой ирландки! Хуже саксов…

Все верно: девочка работает – забывает горе. А вспоминает – еще яростней за работу хватается. Но с Кейндрих и Гулидиеном, и верно, следует поговорить. А начинать именно ему и именно с короля. Уж больно момент подходящий настает, чтобы проявить благородство и руку протянуть. Не оценит ирландка – так и не надо, корона Британии обойдется без взбалмошной дуры. Оценит – так куда денется от короля?

А положение у нее проигрышное: Совет кланов Гулидиена признал, и не командующим, а именно верховным королем. Титул, который бритты скромно переводят на латынь словом «император». Которым, кстати, и был их легендарный Артур. Хорошей римской фамилии человек. Артории – старый римский род. И служили в Британии. Мог кто‑то из них остаться, не пойти на континент с Максимом Магном? Варварские нашествия так все перемешали…

Итак – титул, это во‑первых. Решение привез Кейр, парень светился от радости, что одержал первую политическую победу. Зря! Кейндрих это запомнит. И не она одна… Во‑вторых, кередигионцы признали командование Немайн. Артуис в обмен на земли и обещания военной помощи тоже подтвердил империум Гулидиена. И поставил в общий строй еще полторы тысячи воинов. Теперь у короля Диведа самое большое войско. Значит, и командовать надлежит ему.

Для полного счастья, северная армия плетется в хвосте. Кейндрих снялась с поля битвы последней, как обещала. Теперь воины боятся упустить добычу и славу. Они б и поднажали – да кто ж их теперь пропустит? Дорога узкая. А, стало быть, ворчат. И все чаще вспоминают, что кланы у них общие – у кого с диведцами, у кого с гвентцами. Того и глади, перебегать начнут из войска в войско. Держат прошлая удача Кейндрих и боязнь насмешек со стороны соседей. Пока.

Только Эйре с ирландкой разговаривать не стоит. Если вообще получится. А вот ему, иноземцу да монаху, в самый раз. И наивность в местных делах извинительна, и в душу лезть – прямая обязанность. Если же сестра Немайн в это самое время пойдет Гулидиену весточку передавать, вовсе хорошо. В подобном деле ревность – лучшая приправа. Вот так и округляются епархии: получится, королева обязана епископу. Да и король тоже. Можно будет просить подчинения северных монастырей. Валлийские монахи, конечно, себе на уме. И сотня Адриану не замена! Но больше священников взять неоткуда. А приманка им будет знатная: десятина с гленских земель, с Кер‑Тафа, когда его построят, с Ронды…

А Немайн достанутся благодарность короля и острая ревность королевы. Что в считаные месяцы, если не дни и недели, поглотит эту благодарность, как пучина – дырявый челн. Если только… Скорей всего, Августина сама уже знает, как вести партию дальше. Но если нет – нужно вовремя оказаться рядом и дать добрый совет. А еще почаще говорить с Кейндрих. И лучше начинать, не откладывая!

Анне ход понравился. Первый, под Кер‑Мирддином, она и не запомнила толком. А тут хорошо: залитые маслом лампы через каждые два десятка шагов, стража, на случай, если саксы полезут навстречу, – ну и масло в светильники подливать. Пара бардов‑аннонцев возятся с дубовой панелью, маскирующей проход. Открывается тяжело, а повредить – опасно. Если верить Сибн, ход ведет не просто в подвал базилики. Помпезное здание, некогда служившее присутствием префекта Западной Британии, после переноса административного центра провинции в Кер‑Леон, служило языческим храмом, а потом церковью. Теперь в нем снова обосновались язычники – только поклоняются не Аполлону, а Вотану. И вот результат: камбрийцы сдвигают ветхую панель – и под ноги им сыплется золото чужого бога.

В отблеске факелов светлое, богатое серебром золото Британии обращается червонным златом! Хищно блестят лица римских владык, сверкают самоцветы на боках чаш, звонко шуршит под ногами почерневший прах серебра и меди, дрянной биллон разменной монеты. И странные кусочки кожи.

– Что это?

Бард‑аннонец. Что‑что? А иначе и быть не могло. Хотя шутка вышла занятная. Раз уж храм не сожгли, а приспособили к собственным нуждам – то для чего можно использовать отгороженную крепкой дверью в подвале клетушку? Запереть кого или что‑нибудь! Так уж повезло: запереть тут решили храмовую казну.

Стены носят следы грубоватого ремонта. Потолок черен от сажи. Но приходится признать: варвары поддерживают храм в пристойном состоянии. На собственный манер. Вместо масляных светильников – стойки для факелов. И плевать, что лепнина на потолке прокоптится.

Немало ценностей скопилось тут за десятилетия. Хвикке постоянно воюют – значит, ищут благосклонности богов. А для скитальцев, ищущих добычи и славы, Вотан – лучший покровитель. Ему и обещают при победе отдать часть добычи. Плохо пойдут дела – и половину. А как жадные твари зарвутся – так и всю посулят, лишь бы тот помог ноги унести да не взял до срока в дружину. Оно, конечно, пасть с мечом в руке почетно. Но лучше на годик позже. А еще лучше – на десять…

– А я еще сомневался! – торжественно возглашает Харальд. – Славная добыча. И брать ничего не нужно: уже в руках. Эх, таскать нам, не перетаскать! Жаль, придется делиться с армией наверху.

Сверлит Немайн вопросительным взглядом. Понятно, нормальный вождь добычу от войска не спрячет. Щедрость на чужое, бережливость к своему – таков хороший вождь. А Немхэйн…

– Отсутствие сокровищ заметят.

– И пусть заметят. Зато как приободрятся!

Старшая ученица лезет в висящую на поясе сумку.

Перо, бумага, медная чернильница‑невыливайка. Начинает что‑то писать. Покусывает кончик пера, хихикает – пакостно, как только ведьмы и умеют.

– Чтобы саксы больше приободрились, оставим письмо. Мол, вора не ищите: деньги Неметона взяла. Наставница, приложишь пальчик?

Сида заглянула. За Анной Ивановной переделывать не надо. Коротко и доходчиво: «Взяла казну, возьму и город». И правда, осталось расписаться и припечатать.

Начали таскать добычу. Харальд деловито спросил:

– Кожу забираем?

– Бери все подчистую! Наставница, веники зачем?

– Подметем.

– Услышат же!

– Если остальную возню не заметили – караула за дверью нет. А есть замок. Большой. Висячий. А что там дальше – потом посмотрим. Когда сестра планы привезет. Если отыщет. Зато смотреться как будет…

Добычу в лагерь внесли тихо‑тихо. До палатки Немайн. А вот уж оттуда – со всей помпой и с фанфарами! Чтоб саксы заметили. Тут часовые в подземном ходе ожиданием истомились: отыщут, не отыщут. Не нашли. Зато саксы обнаружили записку. И стало им совсем весело. Настолько, что горевать начали тут же, на месте. И не столько по деньгам.

Девичья любознательность Луковки принесла новую огромную добычу. Ох, и недаром уговорила она слазить в подземный караул именно воинов, говорящих по‑саксонски. А чтоб сидели тихо, приставила аннонскую лучницу в надсмотрщицы. Сама напросилась: тоже хлеба не надо, дай чего подслушать. Потом и не рада была: саксы за ширмой стенают и чуть не бороды себе с горя выдергивают. Воины, что понимают, перемигиваются, руки потирают. Большие пальцы – кверху. Это у одного. Другой рот зажал, на спину свалился и ногами сучит. Тихо. И уже ясно, что, как пост сменят, будет что послушать, а потом всласть пересказать ватессе. Но это же сколько ждать! Если бы беседа была еда, на слюнки б изошла. Целиком. А так выжила. Все выслушала. Ахала, охала, смеялась. А там потащила рассказчиков к Нион.

Ватесса смеяться не стала. Немедленно послала за Анной, богиней и Харальдом. Ну а кто еще в верованиях саксов разобраться может?

Харальд подтвердил: саксы боятся сглаза. Кружочки кожи, что вынесли с ценностями, не что иное, как жертвы. В Норвегии, когда воин посвящает себя Отцу Дружин, довольно простого пореза. А саксы народ подлый, им без залога веры нет – вот и оставляют в храме кусочек кожи. Имея часть чужого тела, великий ас такого может натворить, если кто обета не сдержит… Тут Харальд задумался, а подумав, пришел к выводу, что и представить не может, каков тут будет предел власти. Впрочем, посвящение Одину обычно означает согласие воина погибнуть в следующем бою – лишь бы войску досталась победа.

Анна, пожав плечами, заявила, что уж она‑то не ас. Но натворить гадостей человеку, имея кусок добровольно пожертвованной кожи, может немало. Даже со света сжить. Но никогда этого не делала, как христианка. Ей‑ей. Грех это. А что заказчик якобы может взять грехи ворожеи на себя – дурацкая байка. Опять же – на войне дозволено больше, да что епископ скажет? Если уж сиду за бой перед воротами судил.

Тут все на Немайн уставились. Мол, решай, матушка‑командирша. Как скажешь, так и будет.

– Я не черная колдунья, а честная христианка! Потому колдовать не будем, – решительно заявила Немайн. – Более того. Я не могу совершить многие таинства, но погребальная служба – то, что мне дозволено. Подобно капитану корабля. Еще, кстати, могу повенчать и окрестить. Только сейчас это не нужно, саксы же язычники. Останки саксонских воинов мы предадим земле со всем должным уважением. И пусть со стены видят – против мертвых врагов мы ничего не имеем. Мертвый враг – хороший враг.

– Там и останки живых! – встрепенулась Нион. – Ой, что я сказала…

– Верно сказала.

Тут и до Анны дошло. Великолепно! Те саксы, кто перед осадой посвятил себя Вотану, и так чувствуют себя неважно. Теперь у них нет уверенности, что они погибнут ради общего торжества. А если еще и церемонию провести – будут уверены, что полягут зря. Только…

– Наставница, кожи лучше сжечь. Саксы язычники.

Да и заставлять человека гнить заживо неделями слишком уж жестоко. Пусть умрут быстро!

К утру церемония была готова: перед широкими восточными воротами, посреди римской дороги – перед самыми рвами контрвалационной линии установили жаровню. Нион слегка развернула «скорпиончик» – не точно на ворота, а так, наискосок, веревки по земле валяются, в праще дорогущие свинцовые пули. Но со стены видно только расчет, что и камень пока к машине не тащит, и вообще – глазеет на сидовское волхвование, пока начальства рядом нет. У других зевак под плащами луки, а стрелы уже воткнуты в землю за частоколом, чтоб видно не было.

Началось с раздачи добычи. Что на поле развернут театр, в городе не догадались, у самих так и происходит: свары за каждую вещицу, раскроенные пополам тарелки. И даже чаша‑дароносица. Харальд прекрасно сыграл жадного варвара‑язычника. Может быть, именно потому, что он и есть жадный варвар‑язычник! Которому ничего не стоит упереться и от всякого разумного выкупа отказаться. Хочу половину золотой чаши, и точка. Понравилась.

Пришлось рубить. А церкви можно новую подарить.

Саксы смотрели со стены, как примерно равный по силам противник делит их добро. Даже не взятое с боем – краденое. Непостижимо, мистически, но именно краденое. Впрочем, когда уводят столько золота, с точки зрения кельтов, это подвиг не хуже прочих. А если учесть, что родная сида чужое божество раздела – так и вовсе повод сочинить сагу. А щедрость? Сама ведь взяла, с малой помощью, а делит на всех…

Они тоже готовились с вечера. Всем гарнизоном. Вязали фашины. Чинили большие щиты. Разбирали завал между воротами. К каждой створке приставили столько людей, сколько вошло по ширине, – чтоб распахнуть быстро. Хоть какая‑то внезапность. Страх перед чужой богиней, загнавший за стены, после нескольких осторожных вылазок начавший подтаивать, вновь полыхнул полной силой. Неметона доказала божественные способности, не побоялась ссоры с самим Вотаном… И не то что ссоры – храм‑то под защитой величайшего аса. Мечом туда пройти можно, мечом можно пройти всюду. Но иным путем – только если твоя сила не меньше той, что защищает. Неужели она настолько могущественна? Жуть!

Но именно жуть, пронизывающая до костей, как злой январский ветерок, гнала вперед изрядную часть саксов. Даже обычная ведьма сживет человека со света, заполучив большой кусок его кожи. Иной и пряди волос довольно или ногтей – потому, соскоблив, их следует сжечь. А богиня? Хорошо, ночью заняться не успела. Но вот сейчас поделит добычу, и… Жаровня стоит явно не для плавки золота. И все‑таки саксы ждали. Чтоб не делать вылазку напрасно. Ждали, пока Неметона не закончила радовать войско и не перешла к камланию.

Если б саксы знали фарси… Текст – точнее, латинскую транслитерацию – и перевод короткой речи Немайн переписала и раздала важным людям для сверки и хранения. Каждый подписала и пальцем запечатала.

Анна поняла: сида собирается ходить по грани между молитвой и колдовством. Потому и зафиксировала слова – одну букву изменить, и получится не так, но теперь ее речь в тисках чернил и чужого языка. Как страшно звучат слова из далекой страны на востоке… Кожи приносят на плаще, а плащ – на носилках из сложенных вместе мечей и копий. Копья камбрийские, мечи – ржавь из той же сокровищницы. Предельный почет. Саксы видят, но не успокоятся: казнь тоже бывает почетной.

Под жаровней разводят огонь. Вот он – обряд призвания. Не демонов, не фей – саксов! Ворота распахнулись, толпа за ними бросилась вперед. Быстро, но недостаточно быстро. Люди Луковки навалились на веревки – первую шеренгу смело под ноги бегущим, торопящимся забрать роковой заклад. Они не видели картечного выстрела, до этого камнемет только булыжниками кидался – и снес‑таки пару зубцов со стены. В первый ров летят связки хвороста. Полить бы маслом, да поджечь, – но ближний ров мешает. Остается следить, как лучники рассыпаются вдоль частокола и начинают дергать из земли стрелы. А саксам еще второй ров заваливать. Нион лихорадочно готовит камнемет к новому выстрелу. Анну с Немайн ждет иная работа. Тренога уже стоит, водрузить на нее «скорпиончик» дело недолгое. А что взводной механизм с «Пантеры» не снять, так на то есть ворот. И ворот крутить ей, Анне…

В крепость вернулись немногие. Назначенных Вотану среди них не осталось. За линией камбрийских укреплений полыхал костер. Немайн почтила ярость обреченных и с павшими врагами поступила достойно. Это немного утешало, как и то, что павшие в бою избегли мучений колдовской гибели и удостоились чертогов Вотана. Иные вспомнили – Отец Дружин еще и Предатель Воинов. Ему угодна смерть героя, потому рано или поздно, но помощь его заводит в безвыходное положение. И теперь он это сделал, потому и храм не защитил.

Ударь камбрийцы на приступ, пока гарнизон во всем изуверился – глядишь, и одолели б. Но Немайн вместо приступа продолжала углублять рвы и готовить предполье, радуясь, что поредевший гарнизон почти не вредит работам. А десять дней спустя из‑за дальних холмов показалась стена алых щитов. Ополчение Хвикке явилось выручать столицу.

В маневренной войне один всадник стоит десятка пехотинцев. А в осадной? Саксы осторожничали, и понять их было можно. В прошлый раз они атаковали вдвое уступающую армию, стоящую без укреплений, и проиграли вчистую. Попробовали засаду – трое на одного, – не вышло, а ноги унесли немногие. Теперь их было впятеро больше, но червяк сомнения глодал и угрызал. Хотя бы оттого, что вдоль дорог продолжали действовать камбрийские всадники.

Ополчению удалось собрать достаточно людей, но совершенно недостаточно припасов. Рыцари Клидога недаром считались доками по доставлению соседям мелких неприятностей – угонять скот и грабить обозы у них получалось весьма ловко.

Увы, если пищу и корм для лошадей кередигионцы находили в изобилии, стрел им не хватало. Их обоз давно и благоразумно стоял внутри одного из лагерей – напротив южных ворот Глостера. Теперь, когда Хвикке вернулись к столице, это означало: каждый новый рейд отныне будет начинаться прорывом. Впрочем, у саксов не оставалось времени – армия Британии подходила к границам. Несколько дней – и появится конница. Еще через пару дней силы сравняются. А ведь у бриттов еще и богиня! Ну и как ее атаковать?

Вот и медлили. Построили лагерь. Принялись совещаться в который раз. Ничего не выходило. Все путал крик Неметоны. Но, натешившись буйной перепалкой в большом шатре, идея на саксов снизошла. Пленники, кого захватить удалось, все признавали: богиня поет опасливо. Своих задеть боится. По легендам тоже так значилось. Выходило: если перемешаться в кучу, ничего у нее не выйдет. Или петь не станет, или распугает вообще всех. Что тоже неплохо: саксов больше, саксы храбрей – значит, оправятся раньше. Решено: ставка на свалку! А как добраться? Конницы нет. Место вокруг голое, а еще лезть через рвы и частокол… Но придумали!

Расходились веселые. Но больше всего довольны оказались не они, а пятеро аннонских бардов. Если бы счастье было светом, ночи бы не было. Стало можно уволочь взбалмошную сиду, вздумавшую лежать в десятке шагов от чужого лагеря. Хорошо хоть одеться в черное согласилась и личико сажей перепачкала. Не целиком, как все, а полосками. Долго убеждала, что так лучше, да так и не уговорила. Ну что она понимает в скрадывании, налетчица! Зато счастливая: белки глаз и не видны совсем. Их‑то сажей не замажешь.

Если бы возмущение было тьмой, утро в тот день не наступило бы вовсе. Немайн совсем сошла с ума – захотела лезть в город. Перед тем, правда, подняла Анну, Ивора да пророчицу. Велела отобрать лучших лучников. Придать аннонцам, выставить в дальний караул, за рвы. Осторожно. Чтоб на готовые саксам подарки не наткнулись. Бить всякого, кто попробует пустить к крепости летучую стрелку. Саму стрелку вместе с запиской немедленно ей. Как из города вернется.

Пророчица тоже умом тронулась.

– Жаль, что до Роксетера долго плыть. Заказать бы веревок и бубенчиков. Немайн, конечно, ночью видит хорошо…

Анна же Ивановна только улыбнулась хитро. Одно слово сказала:

– Стрекала.

Нион Вахан смотрела непонимающе.

– Люди, когда им очень больно, кричат, – пояснила Анна.

– А‑а‑а‑а, тогда ясно. Бубенчиками будут саксы!

У нее есть имя. Главная тайна и секрет. Настоящее имя, не кличка! Тэсни. «Солнечное тепло». Почему же так холодно? Хозяйка все ж решила сжить со света? То ли мужу свою волю в домашнем хозяйстве доказать, то ли заметила в глазах надежду. Так у многих злоба проскакивает. Не у нее. Она спокойная. Она попросту хочет уйти. Посмотреть, как живется в стране, где слово «бритт» не значит раб. Лучше в такой, в которой рабов и вовсе нет. Временами мечталось – занять место хозяйки, а ту с дочками – к жернову да квашне. Потом понимала: нельзя. Слишком захочется отыграться. До смерти загоняет. А рабы дороги. Вот ее хозяйка ненавидит. Почти как ту, что муж временами пользует. Убить нельзя. Накладно. Тем более испортить. Пусть хозяйство и богатое, а дорого выходит, калечить ту, что смирная и работящая. А за то, что временами – когда думает, что и не видит никто – шею выпрямить пытается, губить как‑то непроизводительно. Так что до осады жить было можно. Другие рабы говорили: мол, у тебя не жизнь, а муки пекельные. А другой‑то не видела, привыкла. Всех мук – лишняя работа и разные шутки с насмешками. Нет, хозяйка не настолько на нее зла. Не была – до войны, до слухов о поражении.

С началом же осады жизнь стала вовсе невыносимой. Саксы, безжалостные в торжестве, от неудач обезумели. Хозяин – подслушивать не пришлось, при скотине не стесняются – сказал, что рабов надо бы убить. И христиан. Не то произойдет вред. Ворота им не открыть, конечно. Но мало ли что. Многие закивали, да тут хозяйка руки в бока уперла и заявила, что, выходит, мужики свободных женщин решили к квашне да жерновам приставить? Или воины намерены молоть да месить сами?

Вот и жива пока. Кто бы знал, что жернов, проклятущий, спасителем окажется?

Но что хозяева сделать догадались – так это вышвырнуть рабов из дома. На январский морозец. Мычащую скотину оставили. Мычащую не боятся. Ну, кроме быка. А говорящих разогнали по нескольким подсобкам, чтоб вместе не сбились, да подперли на ночь тяжелым. Ее – к малому жернову, да одну. Несмотря на холод, улыбка наползла на лицо. Боятся. Ее, жалкой. Приятно. И грустно: лестно, да не про нее. Это там, за стенами – грозные люди. И не только люди! А у нее… Всего и есть что имя. Немножечко тайной гордости. И много‑много терпения – сносить скотью долю.

Холод и сон – не спать нельзя, спать страшно: можно не проснуться. А не спать все равно не выйдет.

Шуршание. Скрип. Холод. Дверь приоткрыта. Кто‑то «выпустил». Со света сжить хочет. То ли ее, то ли всех. Понятно же: отперли – дура‑девка вылезет. Вылезла, значит, злоумыслила. Ей – веревка на месте, а там и остальных под нож. Потому как саксы уже и теней боятся. Пока леность сильней страха. Да намного ли?

Тени, они страшные! Особенно лунные, а лунный свет проник в щель вместе с морозцем. Вот одна, в углу, и зашевелилась. Крыса? Нет, большая… Наверное, это тучи бегают по лицу Луны. Вот сложили невысокую фигуру. Почти человек. Человечек.

Лунный человечек откинул капюшон. Тускло блеснули засохшей кровью волосы. Странное лицо – полосками. Заворочались легендарные уши. Она их по‑другому представляла.

– Ты – бриттка. Значит, ты и нужна.

– Зачем ты пришла? Я слабая. Я рабыня и дочь рабыни, я ничем тебе не могу помочь.

– Я не нуждаюсь в помощи. Чего не скажешь о женщинах Кер‑Глоуи. Да и мужчинах: есть же сыновья у пленных валлиек? Теперь, наверное, и внуки.

– Есть…

– Пусть выберут: кто они. Саксы‑рабы или бритты, желающие свободы. Но это их дело, и я не хочу вмешиваться. Я только хочу, чтоб мои воины не перерезали невиновных. А то и родичей. Что делать, решай сама. Я пойду, навещу еще кого‑нибудь. Зимняя ночь длинная… Зато последняя.

– А как ты вообще сюда попала? Прилетела? Или через туман?

– Сквозь стену прошла, – буркнула Неметона. – Ты точно наша: сама околеваешь, а любопытство еще живехонько. Эх, дала б тебе плащик погреться. Так мало что назавтра отберут, еще и допрос устроят. Ну, до свидания.

Скользнула к дверям, и только тут рабыня подхватилась, окликнула:

– Так назавтра что, приступа не будет? – а из двери холод. Даже дрожь бьет сильней.

– Будет. Только не мы, а нас. Ополчение снаружи, гарнизон изнутри. Как бы не с самого утра.

Сида вышла. Зябко потерла руки. Хорошо, если эта – смолчит. Чем‑то симпатична. Но предатель найдется. Или хоть болтун. И это очень хорошо!

Наконец подземный ход. Там уже подпрыгивает от нетерпения Луковка.

– Есть письмо! Я уже и чернила подобрала – похожие.

– Погоди. Сначала прочту.

Взгляд шарит по строчкам. Главное – вот: атака без условного сигнала. На шум боя. Это следует изменить. И забросить в город отравленное ложью письмо летучей стрелкой. Чтоб в городе знали: атака по условному сигналу. Тем, что битва стихла – не смущаться, отступление ложное!

Последний день перед битвой Немайн проспала. Впрок. Раз уж сказанула сдуру «ночью не больше, а днем не меньше четырех часов» – так тому и быть. Засветло обошла позиции. Проверила бочки с маслом и жиром, факелы. Запасы стрел. Позавтракала ужином из солдатских котлов. Бодрилась. Шутила. Навестила Луковку – эта тоже перешла на дневной режим. Что поделать – камнемет разбрасывает триболы, железные шары с четырьмя шипами: три – в землю упереться, один – врагу. А это ночная работа, иначе саксы увидят, куда те легли, и не полезут ноги колоть. Убедилась – все готово. Оставалось лезть на одну из дозорных вышек и ждать атаки.

Проходит час, другой. Ночные краски сгущаются, понемногу превращаясь из ярких в мрачные, когда Луна, пособница саксонская, прячется за холмом. Но саксы показываются. Может, догадались, что письмо перехвачено? И ударят утром, по невыспавшимся?

– Пора?

Граф Окта. Кони, впряженные в колесницу, и те фыркают тихо, соблюдая тайну. Предпоследняя команда, которую следует отдать шепотом.

– Выступай. На тебя очень надеюсь. Если они не полезут ночью, то, что ты выбрался из лагеря, станет главным моим достижением на сегодня.

– Не беспокойся. Когда в Роксетере ковали наконечники стрел, там знали, что пользоваться ими буду я. По крайней мере, большими. И сестру твою сберегу.

Ушел. Интересно, как он Эйру опекать собирается? Ее и все пять колесниц, что все еще на ходу. Все‑таки как судно назовешь, так оно и поплывет. Две из семи «Пантер» сломались на переходе в полторы сотни километров. Без боя. Кажется, пора пересматривать конструкцию. Чтоб получился «Т‑34‑85». Или хоть «Шерман». А заодно придумать применение для трехосной рессорной повозки, помимо обозного. В Рождественскую битву только обоз и спас! А если сделать на основе таких колесниц специализированные подвижные укрепления?

Тут и выяснилось – просто взять и представить вещь у Немайн не получается! Клирик, если нужно, видел чертежи в голове, а ей нужна картинка перед глазами. Иначе образы путаются и сливаются, рождая невнятных чудовищ. Сида принялась вспоминать задачки из полузабытого курса начертательной геометрии, но проявить перед глазами абстрактные линии не получилось. Зато, взяв за пример один из окрестных холмов, удалось мысленно дорисовать простые сечения плоскостями… И тут абстрактная линия взбухла вражескими воинами. Саксы все‑таки начали атаку.

Колонна старалась идти тихо, крадучись, и сиду никак не покидало ощущение, что перед ней разворачивается бездарная кинопостановка и орда статистов сумеречным днем изображает ночь и скрытность. Впечатления впечатлениями, но… Этот шепот – последний.

– Готовьсь!

По лагерю пробегает шелест. В спящих гленцы не играют давно. Теперь же стрелы ложатся на тетивы, руки перехватывают копья и билы покрепче. А вот теперь громко:

– Свет!

Загораются факелы. Не фонари – ориентиры. Прямой крест, косой, круг с крестом…

– Альфа! Прямой, возвышение два, – значит, две ладони. – Бей!

– Гамма! Круг, возвышение один. Бей!

Враг успевает понять, что замечен. Уйти от стрел – нет. Даже щиты подняли на звук. Два лагеря работают, третий ждет. Одна колонна? Не верится, другие просто поотстали. Вот и они. Хорошо, что есть река: Немайн со своей вышки видит все позиции войска. При полностью круговой обороне такое бы не получилось.

– Бета! Прямой, возвышение один. Бей! Альфа, круг, возвышение два. Бей!

Вторая колонна успешно влипла в «минное» поле. Не простенькое, наспех набросанное прошлой ночью, а любовно вкопанное. И если трибол всего лишь пропорет ступню, то стрекало и до живота доберется. А ведь простейшая вещь. Даже без пружины. Грабли, да и только. Но грабли, верхняя часть которых вооружена железным острием. Простеньким, без режущих кромок. Дешевка. Даже не дротик. Вот только что должен подумать враг, напоровшись ночью на засаду из сотни‑другой подобных штуковин? Особенно если римские военные трактаты наизусть не учил, зато слыхивал сказки о сидовском колдовстве, обращающем траву и кусты в непобедимые армии?

Этой колонне хватило капканов и стрел. Зато первая прорвалась ко рвам. Теперь врага видит уже не одна сида. А тем, кто бой еще только слышит, стоит напомнить:

– Все хорошо! Все держим! Бей!

Фашины летят в ров, а в фашины – зажигательные стрелы. Наконечник у каждой – клетка с раскаленными углями, да крюк острей рыболовного: за крыши цепляться. Ну, или вот – за фашины. А то, перелетом, и саксу за щит. Или за рукав. Или за штаны. Жаль, мало огневых наконечников. Фронт широкий, саксов много. Господи, до чего же их много! Даже в одной колонне. Один ров уже перешли – во второй защитники льют масло, поджигают. Кое‑где уже и билами отмахиваются.

– Все укрепления держатся!

Пока это так. Пусть это и будет так! Окта, где ты? А, вот и он. Рукой машет. Где проплутал лишний час? Непонятно. А что поделать – ночь. Спасибо, вообще вышел куда собирался…

После битвы Немайн пришлось перед Октой извиняться за дурные мысли: причиной опоздания стали не блуждания в потемках, а третья колонна. Вот она как раз блуждала, хотя должна была атаковать вдоль берега Северна. А в результате столкнулась – лоб в лоб – с группой графа Роксетерского. Окта спешил зайти в тыл первой колонне. Они могли разминуться в безлунной тьме. Тогда кто первый заметил врага, тот и победил. Но вышло иначе, и пять колесниц, шедших в голове британско‑мерсийской конницы, врезались в пешие порядки саксов. Те успели поступить «правильно». Слухи о колесницах ходили давно. Потому вожди припомнили слова уэссекского советника, отзывавшегося о боевых колесницах с крайним пренебрежением. По его словам выходило: достаточно расступиться и забросать возниц дротиками.

Саксов подвела заносчивость греков и римлян. Впрочем, жизнеописатели Александра и диодохов ругали колесницы серпоносные, а Цезарь удостоил умеренной похвалы британские именно за то, что, способствуя маневренной партизанской войне, в битву не лезли.

Саксы расступились, но до дротиков дело не дошло. В брешь ударила кольчужная конница. Посыпались удары. Проходя сквозь строй, колесницы вреда особого не нанесли. Разве Анна вновь окровавила крюк, а Окта любезно вернул врагам ту самую франциску, из‑за которой остался без любимого скакуна и на ближайшие недели лишился способности ездить верхом. Зато, прорвавшись, ударили болтами в спины.

Вслед за ними на тыл саксов обрушились всадники. Штурмовой строй, не приспособленный к таким перипетиям, рухнул. От резни саксов спасли только крики фанфар. Окта собирался выполнять главную задачу, а не головы резать – хотя новый меч в который раз показал себя оружием надежным, – и просил рассечь острием десяток бегущих. Но гоняться за славой, когда союзники изнемогают? Теперь, поднявшись на холм, граф увидел всю картину. И в который уже раз подивился предусмотрительности бриттской богини.

Этот холм она собиралась окопать. Включить в линию укреплений. Хотя бы гребень. Но лишние полторы мили удлинили бы циркумвалационную линию вдвое. Выбирая между вторым рвом и холмом, Немайн выбрала ров. Теперь ров был завален, а с холма, под гору, катились саксы. Возле иссеченного частокола единственный небольшой резерв пытался не пустить врага внутрь укреплений. Зато теперь на вершину холма взошла его конница. У четырех других колесниц иная работа. Прежде чем возглавить таранный удар, Окта приветственно помахал огням лагеря. Знал: сида увидит.

– Слава графу Роксетерскому! – донеслось со стороны лагеря. – Все позиции держатся! Альфа! Прекратить стрельбу. Холодное оружие наголо. Гамма. Прекратить стрельбу…

Увидела. Колесничий опустил длинное копье. Всадники так же поступили со своими, покороче. Теперь нельзя было сказать, кто из них мерсиец, кто камбриец, тем более что многие из воинов уговорили свои общины признать правителем Окту. Тех прав, которыми он как граф обладал в Роксетере, в новых владениях он не получил и близко, – зато воинов и кое‑какие доходы приобрел. Вместе с необходимостью постоянно навещать Камбрию для отправления суда.

– Слава! Роксетер! – орут защитники укреплений.

– Роксетер! Камбрия! – Крик всадников бьет по растерянным врагам раньше копий. Бежать тем некуда – впереди стена, позади конница. Опасно! Окта понял: удар получился не прижимающим, а рассекающим. Конец самой успешной из колонн оказался и самым страшным. На этот раз преследование сдерживалось лишь необходимостью поддерживать порядок. Которому очень способствовало покрикивание с башни.

– Все укрепления держатся! Вижу огни!

На вершине холма Эйра запаливает три костра. Поддельный сигнал к вылазке гарнизона.

– Всем – к внутренним линиям! Альфа, косой, возвышение два. Бей! Альфа, возвышение один!

Гарнизона в городе после истории с кожами сотен семь. Еще полстолько женщин, подростков, стариков. Тех, кто может стоять на стене, но не годится для вылазки. А еще кому‑то нужно рабов стеречь. Если их не перебили. Сколько из них вышло? Половина. Меньше, чем надеялась, но тоже неплохо. Плохо, что дорогу им стрекалами не устелешь – самим нужна. Вот эти самые четыреста шагов между частоколом и воротами. Саксы прорвутся – но там, где не преуспели тысячи, сотням ловить нечего. А потому следует ждать, пока отойдут от города подальше. Пока перелезут ров, другой. Пока ввяжутся в рукопашную схватку… Пора! Над полем боя разносится:

– Лу‑у‑уковка‑а‑а!

Войско радостно подхватывает:

– Лук и Камбрия! Лук и Дивед!

Лук для всех – символ страны, боевой клич. Но это и прозвище Нион! Сигнал. Пора засадной сотне выплеснуться из базилики, превращенной в храм Одина. Еще вчера саксы тут приносили жертву. Но собственную кожу пожалели. Свиньи – обычной жертвы – показалось мало. Пришлось вспомнить старину и принести человека. Даже не одного. Гудели рога, и важные жрецы следили, как истекают кровью одурманенные священным вином жертвы. Молились бы о священном – сожгли б или удавили. А для войны чем больше крови, тем лучше. И все равно Нион морщилась. Это обычная замена, жизнь за жизнь. Но вряд ли жрецы, что лежат с перехваченными глотками у ее ног, были столь великими друидами, чтобы ценой нескольких рабов купить неуязвимость сотен воинов. А христиане сильны: их Бог дозволил собственную плоть и кровь приносить в жертву. Так на что они надеялись? Теперь под сводами базилики вновь собрались христиане. Не молиться. А впрочем, многие шепчут под нос молитву.

– Готовы? Вперед!

Странно и смешно: осаждающие захватывают ворота для того, чтобы закрыть! Пока ушедший на вылазку гарнизон не понял, в чем дело.

Ушли не все, половина. Остальные – их пятеро на каждого камбрийца – размазаны по стенам. Укрепления – старые, римские – все, на случай предательства, открыты сзади. Римляне и бритты боялись заговорщиков, не народа. Да и подвиги защитникам легче совершать на глазах у тех, кого они обороняют. А потому все решает – кого куча, да кому с башни Неметона покрикивает. Не только Луковке!

– Рабы Глостера! Кто из вас хочет стать свободными гражданами? Восстаньте. Отомстите за годы унижений, за плети, за казни! Пришла пора! Наши воины уже в городе! Всем, кто встанет рядом с ними, – воля и добыча!

Увы, холопское звание лишает мужества. Вспомнить былую свободу могли разве некоторые женщины, да и тех давно сломали. И все же призыв богини не прошел совсем впустую. Дети да подростки бесстрашны. Нашлось и отчаянное взрослое сердце. Одно.

– Не хочу быть рабыней. Убьют вас – с вами умру. Меня зовут Тэсни. Тэсни верх Максен, и я внучка свободных бриттов.

Из любопытства и потому, что от безоружной, неученой в драке толку мало, Нион оставила бывшую рабыню при себе да при воротах. Жернова крутила – и со створками тяжеленными поможет.

– А что вы с остальными рабами сделаете?

– Мерсийцам подарим. Неметона говорит, в Камбрии невольникам не место! У нас только воины. А там рыцари, бывает, не с королевской казны кормятся, а с деревни, жители которой на войну не ходят…

Далеко отряду разбредаться не стоило. Три десятка остались в храме. Семь – наскоро разорили ближайшие к захваченным воротам дома, соорудили баррикады. Тут снаружи полезли ходившие на вылазку, изнутри – те, кто остался. Но Майни двинула к стенам всю пехоту – и тем, кто стоял на стенах, пришлось этим обеспокоиться. Уцелевших после вылазки впустили через лазы или втащили внутрь на веревках. К утру вокруг ворот красовалось камбрийское укрепление, напротив – саксонское. «Дом Сибн», как начали называть базилику, тоже выстоял ночь. Оборонять крепость в таких условиях гарнизон толком не мог – а что оставалось?

Поутру нашелся вариант. Его принес граф Окта. Приковылял к баррикаде. Спросил, есть ли с кем поговорить, или глостерцы – совсем толпа? Коротко обвинил в мятеже и предательстве. Заявил, что сам бы всех перерезал, но Неметона, как христианкой заделалась, добренькая стала. Согласна выпустить всех – даже с оружием. И всем имуществом, что можно утащить на себе. Скот и рабов не брать. Дал стражу на размышление.

Поразмыслить было над чем. Граф Роксетерский явно дал понять, что Хвикке для него – люди без чести. Перед такими слово держать не обязательно. Конечно, остаться в городе – все равно умереть. Но цена – другая. Так к чему щадить своих убийц? А жить хотелось, предложение же Окты сулило надежду. Потому глостерцы ломали голову: какой гарантии попросить? Требовать в их положении не приходится. Неделю назад можно было попытаться обменяться заложниками. Но тогда оставалась надежда удержать город. А теперь?

На выручку пришли старые легенды. Удалось припомнить – эльфы да фэйри никогда не лгут. Даже самые злые. Лукавить могут – так тут как уговоришься.

Уговаривались целую стражу. Потом из города потянулась колонна груженных пожитками и оружием людей. Немайн разглядывала процессию с вышки. Послеживала, но никаких подлостей не последовало. Глостерцы тяжело шли, едва не шатаясь под неподъемным грузом. Навьючились так, чтоб едва‑едва дойти до лагеря ополченцев. Но это никак не объясняло злорадства на многих лицах.

Анна просто радовалась победе, шушукалась с Луковкой, представляя, как ополченцы и гарнизон начнут выяснять, кто кого не поддержал во время решающего сражения.

Эйра оставалась сосредоточенно насупленной.

– Ты что? Победа же!

– Победа… – проворчала та. – Что, от нее отец воскрес? А Майни… Добренькая она! Гвентцам так подбросила: «Сколько раз увидишь его, столько раз его и убей!» А сама… Ничего, Артуис придет, собаки живой не оставит.

– Будут они дожидаться большого войска, как же…

В город входили с опаской. Боялись, что найдутся желающие умереть со славой. Тянули с собой перрье, наконец‑то поставленную на колеса. На случай осады какого дома. Напрасно. Город был пуст, тих. Мертв. Хвикке точно выполнили букву договора: рабов и скот с собой не взяли. Порезали на месте.

– Майни, прикажи атаку! – Ладонь сжата на рукояти клевца. На лицо Эйры лучше не смотреть – страшно. Лучше смотреть на убитых. У трупов лица спокойные…

– Нет. Подумай…

– Не хочу думать… Хочу мстить!

– И Хвикке этого хотят. Ждут, что теперь мы полезем на их укрепления. Не дождутся. Хочешь поплакать?

Да, а заодно и помириться с сестрой. А вот не хочется!

– Посмеяться хочу. Добрую Немайн саксы обманули!

Немайн отвернулась. Зато заговорила Анна:

– Дура. И как тебя наставница в ученицах терпит? Разве за родство. Вспомни: если тебе кажется, что ты обманул сиду, начинай считать. Коров, пальцы, детей… А верней – подожди немного.

– Майни, это так?

Сестра не отвечает, насупленно молчит, сапог ковыряет грязь разъезженной улицы. Глина, навоз, кровь – всего понемногу.

– Ма‑айни?

– Мэтресса наставница, – поправляет Немайн. – Мэтресса наставница – аж пока не поумнеешь. Я ведь смотрела, как они уходят… Помню всех в лицо. Им теперь деваться некуда – только бежать. Далеко‑далеко. И дрожать всю жизнь… Повод обеспечу. Даже жалко их. Правда.

– Добренькая ты, – улыбается Анна Ивановна, – наверное, и рыцарей на дорогу, по которой ополчение отступать будет, выпустить не забудешь?

ГЛАВА 7

Дороги Британии, Кер‑Мирддин. Январь– февраль1401 ab Urbe condita.

Пища закончилась на восьмой день – а поначалу сэр Кэррадок о ней и думать не хотел. Господь милосердно посылал путникам дождь, так что воды было достаточно. Всех занятий – прочувствовать единение с Богом, мощь творения, силу первозданного хаоса. Пощупать спиной хребты морских допотопных гадов. Если в Палестине да в Аравии пустыня предстает раскаленными песками, если грекам верно служат острова и горы, кочевым народам степь, а славянам лес, ирландцам и бриттам достался океан. Не призрачные видения‑миражи. Не пронзительная синь, напоенная хрустальной прохладой вершин. Не бескрайний мир, равный небу – только чуть ниже. Не горнее стремление смолистых стволов, перепевающихся кудрявыми шапками. Вздымающиеся и опадающие стены воды, летящие – и бесконечные – дожди. Движение. Вечное, неостановимое, всесильное. А потом – ясная зелень воды и тепло дневного светила, покачивание, зыбкое и нежное. Крики чаек и запах – такой же, как тот, на который Кэррадок вышел из туманного мира. Запах берега.

– Не будет грехом нам и весла в руки взять – Господь явил назначенную землю! – заявил один монах.

– Значит, нас ожидают труды, – хмыкнул другой, – иначе выбросило бы на берег. Но это и хорошо. Если у Него есть для нас работа, нет ничего радостней!

Стоило вытащить верное суденышко на берег, как тучи сомкнулись. Ни дождь, ни снег не пошел – и то хорошо. Зато к запаху берега примешался еще один. Знакомый. Запах гари.

Кэррадок, невзирая на пост, чувствовал себя легким и бодрым. Проверил меч. Лук, не подготовленный к морской дороге, отсырел и быть оружием на время перестал.

– Ну что, братья, – спросил весело, – вам нашлась земля? А мне – дело. Лес в такую погоду не загорится, и даже соломенная крыша – только если очень постараться. Кто‑то постарался. Значит, рыцари здесь очень нужны.

Анна проснулась от упавшей за шиворот капли. Холодной! Перевернулась на спину, отодвинулась. Следующая капля шлепнулась мимо. Полотняная крыша палатки колебалась под барабанными ударами. Дождь. Это хотя бы привычно.

А там, за Северном, был снег. Снежинки ловила на раскрытые ладони Нион‑Луковка, белый и сырой покров, словно плесень, укутал последний город Хвикке – Бригстоу. Впрочем, это одно название – город. Жидкий частокол, символическое прикрытие разбросанных на пару миль вдоль берега бревенчатых домов под соломенными крышами.

Ни следов, ни копоти. Только склизкая белизна. Ни пленных, ни добычи, ни боя. Эйра‑мстительница, так жаждавшая битвы и крови, выла от злости. Потом метнулась к Луковке, с камнеметом помогать. Воины торопливо обшаривали город в поисках забытого саксами барахла. Кой‑что и нашли. Потом были каленые ядра, шипящие в мокрой соломе крыш, и алое над белым. Так закончилась главная гавань Хвикке. Здесь больше не будет приветливой пристани для дикарей с континента. Только головни и волчий вой.

Потому, что бритты тоже уходят. Нельзя откусывать слишком много. Подавишься!

Немайн шуршит пергаментом, ей для такой работы глаза не нужны. Эйра свернулась клубочком, но не сопит. Значит, спит вполглаза. Не зря. Пусть здесь уже своя земля и вдоль дорог привычно патрулируют рыцарские разъезды, в лесах могут скрываться банды. Впрочем, войско возвращается по собственным следам. Значит, по линии складов и лагерей. А это – еда, топливо, защита. Всего вдосталь. Но вот шатер уже прохудился!

Анна отодвинулась от протечки подальше. Проследила, как очередная капля упала мимо. Вот и хорошо. Сон вернется быстро, особенно если смотреть на продавленное водой полотно и считать про себя капли…

Дрему разорвал окрик:

– Не надо!

Увы, поздно. Для Эйры. Анна успела откатиться. Сидова сестренка, конечно, хотела как лучше. Прогнать нависший над старшей ученицей водяной пузырь. В результате истрепанная ткань разошлась, и Эйра получила ведро дождевой воды на голову. В феврале.

Пришлось вытирать – и растирать, в четыре руки, пристраивать поближе к угольям.

– Раз я не сплю, – предложила дрожащая Эйра, – и кухарить моя очередь… Сыр у нас есть, лепешки остались, угли не остыли.

– Горячие гренки с сыром тебе не повредят, – согласилась Анна.

– И вообще, мы Имболк не отмечали. Забыли, – улыбается Немайн. – А весну зачем обижать? А то не придет!

На угли встал котелок, внутри забулькал сыр. Это уже не камбрийская манера, сидовская. Как и макать в сыр кусочки лепешек, насаженные на длинные палочки.

Всякий народ острова Придайн любит сыр, хоть и по‑своему. Камбрийцы лучше всего разбираются в теплом и жареном. Выходит, сиды тоже.

– Вернемся, – Эйра мечтательно закатывает глаза, – вернемся в «Голову» – к нам на жидкий сыр полгорода сойдется. Потом иные и дома такому научатся.

– Кто не поленится котел скрести, – фыркнула Анна. Отчего‑то казалось, что случилось важное. Которое она вот‑вот упустит.

– Я не поленюсь, – сообщила Немайн. – Жареная корочка – самое вкусное. А еще туда можно макать не только лепешки.

– Точно! Ну так будем проезжать долину Тафа, свернем к побережью. Мидий наберем. Представь – мидии в сыре. Еще лучком жареным засыпать!

Анна поняла. Случилось нужное. Ушат холодной воды, теплая компания, по‑домашнему вкусная еда растопили лед в сердце Эйры. Еще вчера она умела только плакать об отце, мечтать о мести да исполнять обязанности младшей ученицы. Теперь рядом снова сидит живой человек. Вот, о семейном деле вспомнила.

Наутро Анна поймала сиду за плечико, пошептала в ухо.

– Конечно, свернем! – объявила та во всеуслышание. – Мидии – это здорово!

И шепотом:

– А как их ловят‑то?

– Просто. Главное, будем проезжать Кер‑Глоуи, не забудь прихватить грабли.

Освобожденный Кер‑Глоуи тих и безлюден. Не город – крепость. Лишь переклички патрулей. Немайн даже показалось, что снова ошиблась временем суток.

– Теперь точно день?

– Точно. Вон солнце тебе в макушку светит. У тебя здесь есть дом? Думаю, и грабли сыщутся.

«Дом Сибн» тих. Будто вымер.

– У них урок.

Как бы подсмотреть, не мешая? А вот здание форума, что бок о бок. И окна тоже. Несмотря на свежую погоду, распахнуты. И что же там, в «Доме Сибн»?

На фоне мрамора стен – свежесрубленные скамьи и длинные столы. Разновеликие ученики выводят первые буквы. Учитель – молодая женщина, воительница, если судить по паре длинных кос и пристроенной на столе перевязи с мечом. Другая взрослая сидит позади класса. Тоже учится, а заодно присматривает, чтоб ребятня не шалила. Плед черно‑желтый. Оглядывается. Да это Тэсни!

Выражение лица сложное: удивленное, задумчивое и – счастливое. Не привыкла к новой жизни? Да, прежде за душой было только имя. И то – тайно.

Теперь, кроме имени и свободы, и отец. Гвентский рыцарь. Долго присматривался – видно, на мать оказалась похожа. Потом и спросил: сколько осеней назад родилась да как матушку звали. Прослезился, припомнив ту, что укрыла и выходила подраненного при набеге на Хвикке молодца.

Законных и незаконных в Камбрии не различают. Признавая дочь, рыцарь даже семейного скандала не опасался – тогда он женат не был, быль же молодцу не укор. Что до приданого, так старшей дочери полагается дом в Кер‑Глоуи, кусок земли и доля в добыче с города. Немного, да и немало. А еще ей нашлась работа.

Дети. Подростки, что прибились к отряду пророчицы. Которых так и не удалось согнать с баррикады. Может быть, оттого, что Нион, сама не слишком взрослая, и не пыталась тратить время на бесполезное и несбыточное. Зато отправила их в двойную надвратную башню. Швыряться камнями, лить вниз кипяток – все то, что хвикке приготовили для камбрийцев. Сама потом удивилась, настолько помогли. Но в поход, конечно, не взяла, велела переписать, как городское ополчение. Тэсни же приставила за командира. Бывшую рабыню видели рядом с Нион, прошел слух, что к ней перед битвой Немайн заглядывала – так что на первое время авторитета хватало.

Тем более после битвы сида снова удостоила беседы. Велела детей учить грамоте и бою, счету и ремеслу. О том и с гвентцами, что остались в крепости, поговорила. Так что малолетние ополченцы слушаются Тэсни, как шелковые. А в сложных вопросах всегда помогают воины гарнизона. И разумеется, комендант – сэр Максен ап Бринмор.

Тэсни вновь отложила перышко, удивленно разглядывает потертость на пальцах. Мозоль? Думала, только от жернова бывает? Каменюки‑то круглые каждую ночь снятся. Днем же их приходится крутить – у Тэсни рабов нет, а мука нужна. Только это для себя. И ненадолго. Гарнизон упражняется в копании – скоро, скоро вертеть жернова будет Северн. Для всего города. Потому у камбрийцев и нет рабов – умные они! А раз умные, то и сильные. Не забыть сказать детям, а то что‑то заскучали на уроках…

Впрочем, какая тут скука, когда в класс входит Немайн. И, не здороваясь, будто вчера вышла, спрашивает сурово:

– Пара граблей в моем доме найдется? Я, видите ли, мидий ловить собираюсь. Внизу, в подвале? Хорошо, гляну, спасибо. В общем, здравствуйте и до свидания.

И исчезает, будто и не было.

– Это ее дом, – напомнила повскакивавшим с мест ученикам Тэсни. – Ну, она и ведет себя, как дома. Привыкайте.

Сама, понятно, в подвал. Там – гулко и пусто. Только садового инструмента убавилось.

А по улицам – стук копыт, ряды конного войска под гленскими значками текут через площадь. За всадниками скрипят колесницы, и кажется, что у змеи этой нет ни начала, ни конца.

Но вот знакомое лицо.

– Сэр Ивор!

Воевода в алом и белом спрыгнул с коня.

– Что, красавица? Стой‑ка… Я тебя знаю. Ты ворота держать помогала! Что‑то срочное?

– К нам Немайн заходила. Поздоровалась, взяла грабли и ушла…

– И хорошо. Молчит, значит, вы все делаете правильно. Еще что? Прости, дел невпроворот. Но мы еще поговорим. Это Хранительница домой возвращается. А я остаюсь…

Теперь Ивор – не просто легат, а префект над землями Глентуи, обязанными воинской службой королю Диведа. И бессменный командир экспедиционного корпуса республики при армии королевства.

Проказничать на «Пантере» не стали. Зато, когда тяжелая колесница вышла к песчаному пляжу, наплакались. Колеса решительно не желали идти по песку. Найти же кусок отмели, не перекопанный так, словно стадо кабанов искало желуди…

И то мимо, по римской дороге, прошли три войска туда и два обратно. И каждое щедро платило за вареных моллюсков. И сейчас все мидии не на отмели, а в корзинах осмелевших жителей долины Тафа. Вареные. Оставалось тащиться через пляжи, искать еще не обобранного участка. Хорошо, не по песку.

Вот, наконец, чистый участок пляжа.

И толпа сборщиков. В стороне стоят ослы с плетеными корзинами, в которые удобно складывать взятую у отлива добычу. Стоят. Ждут, когда море откроет их поле…

Немайн вылезла. На нее глазели в пять сотен глаз. Женских. Захотелось самой в песок закопаться. Или повернуть колесницу. Но позади сестра. Которой следует не мстить, а жить.

Сида потопталась. Дернула ушами раз‑другой.

– Доброго дня, соседки.

Те принялись торопливо приветствовать Добрую Соседку. Известно, первое приветствие в общении с волшебными существами решает если не все, то половину дела.

– Почему нет мужчин? – удивилась Эйра.

– На войне, леди, – откликнулась одна из сборщиц. – А так, бывает, ходят. Хоть мидий собирать и скучней, чем рыбачить.

Да и форель из здешних рек, пожалуй, повкусней, чем моллюски. Но теперь навалилось слишком много мужской работы.

– А грабли вам зачем? – сборщица. Плед наброшен на голову. Видимо, от зимнего морского ветра.

– Собирать.

– А зачем для мидий грабли? Они поверху сидят. Это бурозубки закапываются. А для мидий рукавицы нужны. Края‑то острые.

– Перчатки у нас есть! – обрадовалась Эйра и метнулась к колеснице. Немайн проследовала за ней. Кожаные, боевые, жалко. Но есть и те, что для ремонта колесницы. Как раз подойдут.

От берега – стук копыт. Гонец. Как не вовремя!

– Новости, добрый сэр?

Что бы ни стряслось, гонец не виноват. Да только сам он сияет, словно и не устал ни капли.

– И хорошие, Хранительница! Армия Пенды Мерсийского повернула на Хвикке. На то, что было Хвикке. А еще…

Рыцарь говорил. Про то, как армия Мерсии разбила Уэссекс – три сражения за пять дней, два выхода на фланги, удар в тыл и излюбленный королем Пендой удар большой колонной по центру линейного строя. Когда у тебя есть хорошая конница, что пойдет в прорыв, такой удар смертелен. Да и полуторное превосходство над каждым из спешащих к месту сбора отрядов сказалось. Успей они соединиться… Но тем великий полководец и отличается от толкового, что все многочисленные «если» оборачиваются в его пользу. Значит, через год по берегам принимающего Северн залива саксы найдутся. Только хорошо перемешанные с англами и бриттами.

– Благодарю вас, сэр. Только, право, мне уже все равно. Я свое дело сделала. Обстановку доложите в Кер‑Глоуи… Пусть префект Ивор ап Ител разбирается. Не буду ему мешать.

– А вы?

– А мы с сестрой будем собирать мидий. Как раз отлив начался. Мы ведь дочери трактирщика. Для нас главное – это. Ну и домой добраться поскорей. Меня там сын ждет.

Улыбнулась, озорно подмигнула. Плетеная корзина под локтем, на руках перчатки, не боевые, кожаные – так, суконные рабочие прихватки. И где вы видали богиню войны?

С иными духовными дочерьми как побеседуешь – начинаешь понимать местных мальчишек, что хотят не грамоте учиться, а рубить врагов тяжелым и острым. Проще это, куда как проще. Что ж, дорога к Господу трудна и терниста, зато и радости от светлеющей души ближнего куда больше, чем от пронзенного тела. Хотя бы потому, что тело со временем обернется прахом и так, а душа вечна. Но каждая исповедь Кейндрих стоит полугода жизни! За месяц‑другой можно сойти в могилу. Но на сегодня, кажется, все.

– Погодите, преосвященный. У меня есть вопрос.

Хорошо хоть не грех. Вообще, хорошо, что принцесса начала о душе задумываться. А то все гордыня да ревность вперемешку.

– Слушаю, дочь моя.

– Немайн, она и правда может некоторые таинства проводить? Почему? Ведь женщин‑священников не бывает?

Кажется, это не беспокойство о душе. Жаль.

– Потому и не может производить все таинства, что она не священник. Только немногие – связанные с рождением, смертью и супружеством. А может многое – по своей природе. Не сидовской, а… Есть у нее некоторые особенности.

– Так, значит… – Кейндрих посуровела. Потом просветлела. Идея снизошла. Что‑то не верится в благость ее очередной затеи.

– Что ты задумала, дочь моя?

– Сущую безделицу, преосвященный. Брак у меня будет вполне обычный, равный. Я уж рада, что Гулидиен и на такой согласился. Иначе меня, боюсь, отец со старшиной отдали б ему в подчиненные жены. Так пусть хоть что‑то особенное в свадьбе будет! Вот я и хочу, чтобы нас Немайн повенчала.

Дионисий постарался вздохнуть неглубоко и тихо.

– Неужели тебе мало епископа?

– Не то чтобы мало. Просто… Она получится не чужим человеком. Кем‑то вроде крестной матери. С которой нельзя. Понимаешь?

– Понимаю. Ты не веришь в добродетельность мужа? Тогда венчаться зачем?

– Верю. Но сиды, они же развратные! И оборотничать умеют. Вот примет она мой облик и чужим мужем насладится. А Лидди и знать не будет!

Лидди. Первый раз жениха назвала ласкательно. И то, чтоб подчеркнуть: мой.

– Дочь моя, Немайн девушка честная и серьезная. И останется такой же после замужества, которое еще неизвестно когда приключится. Зато у «крестной матери или кого‑то вроде» будет гораздо больше поводов повисеть на шее у твоего мужа и по‑сестрински поцеловать его в щечку!

Задумалась.

– Может, это, и правда, не лучшая идея была…

Обрадованный епископ ушел. Кейндрих немедленно вскочила и принялась бегать по шатру. Нога зачесалась. Блохи! Неизбежное зло походной жизни и земляного пола. Нормально в постели только в Глостере поспать и получилось… Одну ночь – на весь поход! А сиду, говорят, гады прыгучие не кусают. Наоборот, уходят из ее палатки. И комары тоже… Да и епископ – как он, не называя вещи своими словами, ухитрился напомнить, что Немайн не просто сида. Богиня. Пусть и крещеная. Ладно. Не стоит ее злить, в самом деле – мелкие женские шпильки недостойны королевы. А что достойно королевы? Забота о благе подданных. Вот, например, в сенате Брихейниог представлен слабовато. А принцепс, Кейр ап Вэйлин, откровенно служит Диведу. Эту проблему можно решить? Запросто! Вот этим и займемся. Заодно и зятька сидового огорчим! Жаль, что пора поворачивать армию на северную дорогу. Все‑таки хочется посмотреть на ушастую. Очень.

Буроватые холмы зимнего Уэльса.

Идут усталые войска. Гленцы возвращаются домой. Не все. Многих соблазнила ленивая земля Кер‑Глоуи. Настолько, что они остались выбирать земли для кланов и внутри – для ветвей. Гленцам выйдут лучшие – да вокруг железных копей.

И все‑таки земля или не земля – воин торопится домой. Обнять родных и обменять расписку Хранительницы на звонкое золото. Сикамб с Эмилием еще перед походом передали обеспечение расписок, за которые проводили скупку. Сразу с процентом за эмиссию. То, что раздала Хранительница, будет оплачено из глостерской добычи да из остатков средств, что собрала на постройку города, не все еще потратила. Но Немайн для этого не нужна, контора управится.

У сиды дом в другом месте. И дом, и сын маленький. А войско простит, что тяжелая, «штабная», колесница Хранительницы поворачивает на Кер‑Мирддин.

Два дня пути – и вот знакомый мост, башни, обновленный частокол надо рвом. И каменные стены «Головы грифона», открытые для всех пяти пятин!

Перед въездом в город – Немайн чуть не силой держать пришлось, так вперед рвалась – Эйра заплела сестре куцую косичку и прикрепила к крысиному хвостику наконечник стрелы. Чтоб мать видела: возвращаются не плакальщицы – мстительницы.

Псалтирь отворена, но Пирру нет нужды подглядывать. Строки псалма Асафа он помнит наизусть. И почему пропускал их прежде? Может, если б догадался напомнить их воинам Ираклия перед битвой при Ярмуке – исход битвы был бы иным. И усталые солдаты дунайской армии, непривычные к сухим сирийским пустыням, разбили бы исмаильтян. Но, что поделать, с возрастом фантазия покидает человека, оборачиваясь осмотрительностью. Что ж, если в речах Августины трещит огонь – старику‑патриарху стоит обратиться камином. И озаботиться, чтобы новое христианское учение не обратилось пожаром, скачущим по крышам, а стало теплом, согревающим людей. Хотя бы ради того, что у него уже недостанет сил оседлать пожар. А он намерен использовать идею ученицы на правах наставника. Принести православию силу, которую обещают эти строки. Достоинство – без гордыни, смирение – без уничижения. А заодно мужество, совмещенное с праведностью. То, чего не хватает армиям Рима. Которые давно не имеют ни мужества, ибо убийство – грех, и они боятся убивать врагов, ни праведности – потому что солдат считают подонками общества, и им остается соответствовать. А ведь именно из солдат поднимаются новые династии!

Противоречий в ее учении особых нет. Человек, осиянный благодатью Господней, и вправду подобен Богу. Значит, неизмеримо сильней демонов, которых язычники почитают богами. И в таком состоянии не может совершить неправедного деяния… Потому, если Господь сочтет дело, за которое идут сражаться и умирать солдаты, правым – им будет прощено. А что человеку не дано знать, когда предание врага мечу благословенно, а когда – преступно, тем лучше. Не будут убивать понапрасну.

Пирр улыбался. Он знал, что новое учение обречено на успех среди солдат и полководцев, а значит, и правителей. А потому… Пусть глупцы и завистники пробуют его оспорить! Теперь все диспуты выиграны Пирром заранее. И патриарх Константинопольский превратится из беглеца в духовного наставника. В том числе и Камбрии, разумеется! Патриарх аккуратно закрыл книгу. Его ждал новый труд, не имеющий названия, лишь образ замысла.

Еще его ждали друиды.

И если кузнеца интересовали железки, то второй… За неказистой внешностью скрывался ум, недюжинный и амбициозный. Наверняка уже ждет в пиршественном зале.

Так и вышло – ждет и привычный заказ сделать не забыл. Что ж, можно начать разговор.

– Ты обещал обдумать мои слова.

– Обещал, значит, обдумал. Вариантов у нас, выходит, два. Первый – креститься и войти в церковный клир. Подробности можно обсуждать, но это означает подчинение. В любом случае.

Пирр кивнул.

– Продолжай. Ты умеешь говорить ясно и кратко.

– Учителя хорошие. Так вот, во‑вторых. Креститься, но податься в учителя. Многому мы научим получше священников. Надо – даже греческому. Если уж филидов и бардов здесь привечают, тех, кто их готовит, тем более уважать станут.

– Что ж, церкви полезны оба варианта, – а какой более выгоден самому Пирру, это нужно еще поразмыслить, – и оба они предусматривают ваше крещение. Еще вчера вы отзывались о перспективах принятия истины Христовой весьма скептически. Ночью что‑то произошло?

Друиды переглянулись.

– Да, – сказал кряжистый. – Мы получили письмо. Позволь не говорить, от кого. Но его содержание привело нас к мысли, что между нашей верой и твоей не так много различий, как кажется на первый взгляд.

– Благословенное послание, – улыбнулся Пирр. – Я прекрасно знаю силу написанного слова. Иначе я бы не был священником.

Друид пожал плечами. Писаное, выученное… Какая разница? Прошлым вечером случилось долгожданное – они получили весточку от местных друидов. Из места, именуемого Аннон. Там, в глубине болот, жила прежняя вера. Не та, которая противостояла святому Патрику и по большей части сдалась без боя. Не та, которую четвертью века ранее отвергли бритты ради ненавистного Риму христианства.

В Анноне исповедовали осколки древней веры. Огамические штрихи взбухали кровью и ненавистью. Они несли имена немногих старых богов, еще не переменивших веру. Как их оказалось мало! Они призывали к войне и заклинали о помощи.

Но главное – как же они были убоги! Грубые, крестьянские слова, смешанные с забытыми в Ирландии выражениями старых песен. Кровь и тьма, голос ночи.

А днем, в старинном заведении – заезжем доме, их ждал не фанатичный жрец, но такой же вития и философ, как и сами друиды. Привычные образы старой и новой веры словно поменялись местами.

Стало ясно – последним друидам Эрина с Анноном не по пути. Что говорить – из болот поклонники Неметоны ушли. Слишком уж она, по местным меркам, добренькая!

Прежде было не по пути и с ирландской церковью, слишком уж к староверам заносчивой. Но, оказывается, есть и другие христиане. С которыми можно и договориться.

А еще есть крещеные боги. Или, точней, крещеные сиды. Бран и Артур, Бригитта и Бранвен. И Манавидан. А теперь и Немайн. И это значит, что от старой веры не придется даже отрекаться.

Оставалось выяснить подробности. А вот с подробностями вышло интересно. Лорн ап Данхэм, доселе разговаривавший о методах укрепления стали, вдруг заявил:

– Дионисий, конечно, человек хороший. Но подчиняться Риму… Нехорошо.

– Из‑за Кентербери? – Пирр немедленно ухватился за рассуждение. Ему хотелось заполучить хоть одну епархию, верную Константинопольскому патриарху. Себе. Одно дело – патриарх в изгнании. Другое – сохранивший часть диоцеза. Глядишь, и разговор в Карфагене по‑иному пойдет.

– Не только. Есть и старые истории. Не про епископов и пап, про императоров. Нас ведь римляне уже предавали. Как Рим спасать, так британские легионы в первые ряды! Как Британию, так заботьтесь о себе сами! И уж Немайн это знает получше других.

– Почему? – поинтересовался кряжистый.

– А потому, что она ездила в Рим. Просить о помощи против саксов. К императору… Забыл.

– К Гонорию, – улыбнулся Пирр. Эту легенду он был намерен холить и лелеять. И поправить пересказ. Ровно настолько, насколько нужно. – По записям, британское посольство получило отказ именно от этого западного августа.

– Выходит, ты эту историю лучше меня знаешь, – огорчился Лорн, – а я думал, нашлись новые уши на старую байку.

– Мы не слышали, – объявил друид, – нас Рим интересовал мало. Так что рассказывай.

– А я, с твоего позволения, дополню, – вставил Пирр. – Записи в архивах скудны и неполны. Но, может, что новенькое и вставлю. Хотя бы как кого звали.

И Лорн начал рассказ. Как водится – с начала. То есть с того невеселого дня, в который светлая Дон, королева Гвинеда, овдовела. А вокруг королевства – варвары злые да соседи жадные. Ну, чем соседство с Кунедой закончилось, все знают. Решила Дон, что лучше и достойней перед императорской короной склониться, чем стать чьей‑нибудь добычей. Гвинед же владение богатое, для императора – вассал завидный.

Чтобы защиты просить, нужно посольство посылать. А что может быть почетней, чем свою кровинку послать? Опять же, какой союз без заложников?

Вздохнула Дон, призвала старшего сына, Гвина. «Так и так, – говорит, – езжай в Рим за подмогой. Скажи – поля в Гвинеде жирные, стада тучные, да ирладцы‑нехристи на западе волками глядят…»

Один из друидов икнул.

– Она про ольстерцев, – уточнил Лорн, – потому как именно ольстерцы тогда в набеги на Гвинед ходили.

Дождался извиняющих кивков, продолжил.

Не по сердцу Гвину было отправляться на чужбину да оставаться там в заложниках. Но делать нечего, кликнул своих моряков, сел в колесницу и так погнал, что пыль над дорогами острова Придайн поднялась втрое выше башен Кер‑Легиона!

Долго ли он ехал, коротко ли, да встретилась ему на дороге старуха‑нищенка, что денежку просила на пропитание. Бросил ей Гвин горсть золотых солидов, ибо привык к морской добыче и деньги считать не умел.

«Богат, – подумала старуха, – ох богат. Пусть он сид – рискнуть стоит, мои детки тоже не из простых. Как раз по моему старшенькому работенка».

И встретил Гвина на дороге ее старший сын, богатырь‑разбойник, да трижды девять лесных молодцов. Схватились дружины на копьях и мечах и бились три дня. И все дружинники Гвина были изранены, и все разбойники равно. Только сам Гвин оставался без царапины, но в последней схватке разбойник ему руку копьем рассек. Сам же вовсе кровью истекал.

«Ты храбрый воин, – сказал тут ему Гвин. – Ступай ко мне в дружину вместе со своими молодцами и тоже не будешь считать золота!»

Разбойник согласился. Так окончился этот бой. Но Гвин был ранен, и вся его дружина, подросшая, тоже. Вернулся он к матери, повинился, что не доехал, и стал рану залечивать. И очень был доволен, как все вышло. Уж очень он в Рим ехать не хотел.

Тогда позвала светлая Дон среднего сына, Гвидиона. «Старшенький не справился, – сказала ему. – Придется ехать в Рим тебе!»

Собрал тот придворных, гуляк да охотников. Прыгнул в седло – и только пыль столбом, повыше, чем башни Кер‑Легиона, раза так в два.

Долго ли он ехал, коротко ли, да встретилась ему на дороге та же старуха, что и старшему брату. Ну, он в кошель да сыпанул серебром, как привык по трактирам, отличая бардов.

«Этот победней, – подумала старуха. – Ну да не беда. Вон со старшеньким моим худа не вышло. Рискнем и теперь».

И вышел на дорогу второй сын, сида встречать, и было с ним дважды девять лесных молодцов. Разбойники за самострелы да дубинки, охотники – за луки да плети. Два дня бились, все в синяках, руки и ноги поломаны‑прострелены. Тут – куница. Гвидион не выдержал, выстрелил в глаз. Глядь, а в другом глазу разбойничья стрела торчит.

«Славный выстрел, – говорит Гвидион. – Не хочу с таким молодцом драться. А хочу такого стрелка пивом угостить».

Тот и согласись: так, выходит, серебро сида к нему и попадет, пусть не в кошель, а в желудок. Напировались, сдружились… Одна беда – переели и перепили так, что заболели. Даже сид! Опять некому на континент ехать.

А у Дон сыновья закончились. То есть был еще младший, но тот уехал на север, к Кунеде. Там, кстати, и с женой Кунединой впервые повидался. А Дон пришлось старшую дочь звать. То есть ушастую нашу.

Эта как раз библиотеку приемного отца дочитала и скучать начала.

«Охотно, – говорит, – съезжу в Рим. Там, наверное, книг много и людей мудрых. Глядишь, и жениха себе найду. Умного!»

Нацепила рясу походную, прыгнула в колесницу – и только пыль вровень с башнями Кер‑Легиона.

Долго ли она ехала, коротко ли, да ту старуху, что с братьями встречалась, не минула. А на просьбы только фыркнула и предложила припасами поделиться. Мол, могу половину того, что в дорогу собрала, отдать. Старуха отнекиваться не стала, а сама подумала: «Эта не богата, но кони у нее хорошие. Выпущу‑ка своего меньшого, пусть лошадей уведет да с девкой побалуется».

Тот и встретил. Улыбнулся ласково, набился в попутчики. Разговорились. Слово за слово, и расхотелось тому сиду обольщать и грабить. Захотелось стать таким же умным! Так что проводил он ее до порта. Там и разошлись. Сида на континент, парень – в школу при монастыре. Хороший, говорят, поэт из разбойника вышел…

Во Франции она потеряла коней – как миновала Бретань, франки пошлину потребовали. Не деньгами или конями, зазорным. Что ж, отвела лошадок назад, оставила одному бретонцу. Велела не обижать, иначе… Ну, чего иначе, остроухой объяснять нечего. Да и хороший хозяин лошадь не обидит. А пешей мимо мытарей королевских пройти – не волшба вовсе. Лесом, кустами, холмами, болотами… Так и шла. Рыба у нее всегда была, а хлеб по трактирам зарабатывала. Сами знаете, стоит грамотному человеку присесть за стол да перышко с чернильницей достать – так сразу и неписьменный находится, кому письмецо нужно набросать или грамотку.

Скорей долго, чем коротко, а добралась Немайн до Рима. На кого она была похожа? Ну, на себя. Я вот мальцом отца слушал, а не понимал. Сказано: сида – ну, значит, высокая, в белом с золотом платье. А на деле? Ни дать ни взять больной ребенок да в рясе, да после пешего похода… Не гляделась она ни сидой тысячелетней, ни дочерью королевской. Да к ней, наверное, даже солдаты на улице не приставали!

Но грамоту с буквами золочеными Немайн сохранила. Показала, кому следует. Ждала, сколько положено. Жила писчей деньгой, на сей раз книги переписывала. По ней ремесло! И так переписывала быстро и ладно, что все скриптории Рима без заказов остались! Владельцы подумали, собрали денег немало да и поклонились кому следует, чтоб император принял ее поскорей.

Тот и принял. И увидел, понятно, не посла богатой страны, а нищую странницу. Потому и отказал в защите. «Защищайтесь сами!» – сказал.

Немайн как стояла, так и села. На пол, в императорском дворце.

– В Палатинском, – вставил Пирр, прекрасно знавший, что императорская ставка тогда была в Равенне. Какая разница? Рим легендарней!

– Вот, Палатинском, – согласился Лорн. – Очень уж настроилась попасть в заложницы да всласть порыться в римских библиотеках. Ну а когда Немайн несчастна, пожалеть ее недолго. Император и пожалел – разрешил искать средство от варваров в старых книгах. В собственной, в императорской, библиотеке! Заодно велел кормить, сколько попросит. А буде загостится, и рясу новую каждый год выдавать.

Немайн и принялась за дело. Читала, почитай, все подряд. И как в голову влезло! Впрочем, лоб у нее высокий.

Прошел год. Три года, и трижды три года. Вестей от Немайн не было. Вот до самых артуровских времен. А как Артура в холм забрали, так и не видели ее. До тех самых пор, пока наш нынешний принцепс не привез ее в Кер‑Мирддин. Тоже не вдруг поверил, что сида, да еще та самая! Хоть и не совсем та, раз крестилась.

Пирр мысленно потер руки. Добыча, истинная добыча патриархов, сама идет в руки!

– Хорошая история. Я же могу добавить рассказ о том, как Немайн в Риме обреталась. Итак, минуло, эээ… трижды двадцать лет. Не легендарное число, но в жизни не все и не всегда случается триадами.

Немайн сидела в библиотеке. Привычная, как моль. Кормить – кормили. Рясы выдавать забыли. Потому ей изредка приходилось‑таки книги переписывать. Проще, чем с чиновниками ссориться. Книги, они недешевые, одной в год вполне хватало на пристойную одежку. Впрочем, как и во что заворачиваются модницы, Немайн не следила. Синяя, чтоб о Британии напоминала, ряса. Пара рубашек. Ну и чернила с перьями. Что еще надо?

Но вот с улиц донесся шум. Немайн выглянула. Дворец грабила толпа странных воинов с щелками вместо глаз и удивительно кривыми ногами. Книги их, впрочем, не интересовали. Главный, впрочем, заглянул. Увидел Немайн. «Кто ты и что ты делаешь?» – спросил. Услышав ответ, хмыкнул. «Вся мудрость Рима не защитила его от воли Аттилы, Бича Божьего! Моей воли! – провозгласил. – Но если желаешь глотать пыль, продолжай».

«Продолжу, – отвечала Немайн. – Но скажи, Бич Божий, ты видишь тут римлян?» Аттила огляделся. Сида была одинока среди свитков и фолиантов. «Не вижу». – «Значит, римляне просто забыли прежнюю мудрость. Которая делала их непобедимыми…»

Дворец сгорел, кроме библиотеки. Но старая бумага с росписью имперских расходов осталась. И император Майориан не озаботился отменить мелкую статью расходов. Кого только не перевидала библиотека! Заглядывал вождь славян Одоакр. Как регент и полководец империи он счел ушастую книжницу одной из имперских регалий. Гот Теодорих улыбался ее цели. Говорил, что лучшее средство от варваров – готы. Двадцать лет спустя великий полководец Востока, Нарзес, долго беседовал с сидой. Именем Юстиниана подтвердил ее маленькую привилегию. Так и шло время. Пока однажды не причепился чей‑то язык к длинным ушам. Демон, мол. Набежала толпа, разъярилась. Иные священники пытались охладить, но не преуспели. Ворвались римляне в библиотеку…

А им навстречу – песенка. Так разбежались горожане, что и теперь их не больше, чем десятая часть от прежнего числа. А не нужно мешать умным людям работать! Что дальше было – не знаю. Архивисты, видите ли, тоже разбежались. А кто вернулся, сиду не застал. То ли нашла она старое римское средство, то ли нет, а больше в Риме ее не видали.

Пирр завершил рассказ. Доволен он был до чрезвычайности. Местных от Рима сильней отсек, выставив жителей Вечного города обидчиками сиды. Ну и тем, что историю Ипатии вовремя вспомнил и к месту использовал. Ничтоже сумняшеся. Почему канонизировать добродетельную нехристианку в качестве святой Екатерины можно, а подкрепить легенду вокруг беглой базилиссы нельзя? Что до убивших ученую фанатиков, те, верно, сильно удивились, увидев, как язычницу ангелы вносят в рай. А их ожидает пекло, убийцам святых назначенное.

Поделом. Надо православных епископов слушать. Особенно патриархов. Увещевали ведь – оставьте женщину в покое!

Ну и подвиги лангобардов на сиду перевалил. В Константинополе «кровосмесительное отродье» милей не станет, а станет пострашней, так и хорошо, Рим с Карфагеном готовы уважать базилиссу Августину издали, но ушей звериных не простят. Так пусть хоть бритты порадуются. Вот как Лорн.

– Выходит, традиция у нас – Рим жечь, – объявил кузнец, расправив плечи. – Наперво Бран Благословенный, за ним Максим Великий, потом еще Неметона… Вот и еще одна триада: три вождя Британии, запаливших Рим! А ты говоришь, преподобный, что триады не каждый раз случаются. Каждый! Только не всегда мы о том знаем. Что до Рима, так мне удивительно, что там трава растет еще. И понятно, отчего нас не любят. Но будут помогать саксам – допрыгаются. Глядишь, и повторим!

Вот и ладно! Два паломничества в Дивед равны одному в Рим. Так камбрийцам по округе походить проще, чем на континент плыть…

Встречу с родней Немайн не запомнила. Как только увидела сына, мир замкнулся на самом дорогом существе. Впрочем, она догадывалась, что будет именно так. Потому и Анну отправила домой, в холмы над городом. Собирать детей да хозяйство к переезду в Кер‑Сиди.

Семью Немайн не замечала. А зря.

Те, кто оставался в городе, отца и мужа оплакали. Только все равно казалось: влетит в город колесница с двумя сестрами, так и Дэффид отворит дверь тихонько и сядет во главе стола.

Эйре, напротив, мнилось: стоит перешагнуть родной порог, и все станет, как до войны. Не стало. Немайн из наставницы и подруги превратилась в ходячее изваяние мадонны. Мать, на которую рухнули и горе, и заботы, с ног валилась. Кейр, дурак, пытался на обеде по поводу воссоединения семьи сесть на хозяйское место – двумя словами согнала. Обиделся, не обиделся – не поймешь. В сенате днюет и ночует, да и Туллу, несмотря на живот, с собой утащил. Помогать. Пока управляются. А заезжий дом остался на матери и Гвен. От Сиан пока толку мало, Эйлет по полдня на перевязках пропадает.

Эйра взялась было помогать – не дают. «Мне несложно». «Это не хозяйское дело». «Да это моя работа». А если так не выходит, то: «Эйра, отдохни». «Проведай Майни». «Лучше узнай, как там рука у сестры»…

И что остается? Нет дел домашних, взялась за дела Немайн. Спросилась – та только кивнула.

– Ты ригдамна.

Вот тут до Эйры и дошло, что она Майни не только сестра да ученица, но и наследница. Другие сестры – не ученицы. Сын – маленький еще. Хорошо хоть дела налажены, вопросы маленькие. Например, явился Лорн, принес стальной лук для «скорпиончика». Или Михаил пришел свериться, как выполняется заказ. Дела шли медленно: ополчение еще не вернулось из похода, рабочих рук не хватало. Но военная система снабжения исправно поставляла руду и уголь, кожи и дерево. Новые прялки выдавали полотно почти без участия ткачих.

А еще – ипподром. Тяжесть нового «скорпиончика», уходящие к мишеням тяжелые стрелы. Кольчуга из сидовской стали, привычная, как вторая кожа. И голос со скамей:

– Великолепная, а зачем ты бежишь за стрелой? После каждого выстрела?

– Холмовая школа. Обучающийся стрельбе не должен иметь двух стрел. Чтобы не надеяться на второй выстрел.

– Ясно… Позволь назвать себя. Я Идан ап Родри.

– Того самого Родри?

Оглянулась. Высокий, худощавый, чернявый. Глаза синие‑синие. Ох, тонут девицы в таких глазах! И плед, конечно, в осиную клетку. Кейра в такое наряди – будет шмель. Этот – шершень!

– Да. Хозяина заезжего дома Гвента. Наши отцы начинали разговор. Но не успели договориться.

Эйра утерла пот со лба. Сняла баллисту с треноги, принялась натягивать чехол.

– Мне три года в ученицах ходить, – сказала, – да и не по сердцу семейное дело.

– А я и не о тебе, будущая ведьма. Хозяйку я себе уже нашел. Только она сестер боится и мать. Что осудят. Мол, меньше месяца, как отец погиб, а она невестится. Поговори, а?

Конечно, от поцелуев дети не родятся, но где дым, там и огонь.

Увидев, как Гвен целует воин с востока, Сиан как стояла, так и села. В сено, назначенное стать свежей лошадиной подстилкой. Отличное укрытие, чтоб подглядывать. А сестра голову тому на плечо сложила, шепчет в ухо…

Первый порыв – бежать к матери. Но Сиан не простая деревенская ябеда. Сиятельная, не меньше! Значит, надо думать. Как учила Майни. И отец.

Итак, постулат первый. Гвен не дура. В отличие от Туллы, кстати. Целоваться будет, и только. Ну еще болтать.

И что скрывается, понятно. Еще и это маме на хребет? Ну, нетушки. И так дел невпроворот. Опять же, если мама узнает, что Гвен вместо траура по отцу в шашни ударилась… Обидно ей будет, что воспитала змеюку бесчувственную.

Но с кем бы поговорить…

Тулла – дура. Помогает только мужу, будто тот занят больше всех. На языке одно: сессия, голоса, сенатор тот, сенатор этот… А все оттого, что мужу в отцовских сапогах широко, вот и свои ноги туда всунула. Дома разве ест и спит.

Кто еще? Эйра. Сестра понемногу превращается в ведьму. Даже страшновато чуть. Но человек и матери помочь пытается. Только мама и она… Дуют друг на друга, как на кипяток, и нежничают, точно стеклянные. Эйра думает, что отца не уберегла. А что она могла сделать там, где сида не справилась? Мать терзается, что с отцом в поход не пошла.

Нет, Эйру лучше не трогать. С нее станется и сестру располовинить. За несоблюдение траура…

Майни? Фу. Кроме сына, для нее сейчас никого и ничего нет. И не будет в ближайшие дни. Сида она, устроена так. И вообще, свою работу она сделала. Плохо сделала, раз отец погиб. Еще и потому от семьи прячется, стыдно ей. Если выходит, так к Лорну, дела обговорить. Ну, если дождя нет и ветра, и можно выйти с маленьким. Иначе Эйра суетится.

В такую цену ошибки Немайн. Нет, хорошо, что Сиан не сида. И даже не сидова ученица. Но… Эйлет, как без руки осталась, вообще не человек, еж.

В семье советчики закончились. Значит, за советом идти к чужим. Не хочется как!

– Бриана? Занята. Сестре твоей перевязку делает. Что‑то долго… У вас еще кому‑то помочь надо?

– Нет, я поговорить хотела…

Ну, к окну прокрасться недолго. Вот только близ окна рыжая стражница прохаживается. За полгода сиду переросла – не перепутаешь.

– Стой. Не пройдешь.

– Мне надо. Это не игра.

– У меня тоже. Сестра сказала, никого не подпускать. Даже к щелочкам ставен. Тебя – особенно.

– Да что там? – испугалась Сиан.

– Какие‑то сложности с перевязкой. Сестра говорит, ничего страшного, но выглядит не особо. В общем, не надо подглядывать, а? Приходи утром.

Сиан смерила Альму оценивающим взглядом. Ухватить, подсечь… Только зачем? Ради того, чтоб увидеть боль на лице сестры да гной или червей в ране?

– Хорошо. И правда, зайду позже.

Повернулась.

– Эй! – окликнула Альма. – Ты на меня не обижайся, хорошо?

– Не буду.

А буду думать. Кажется, о сложностях с сестриной рукой точно матери нужно рассказать. Стоп! Есть еще одна советчица. Странная. Зато верная. Если кому и скажет, так Майни. Зато выслушает очень внимательно. Для остальных взрослых Сиан это – «подожди‑ка» и «не тараторь, пожалуйста», – а для Нион Вахан – сестра богини.

Они сидели в комнате для переговоров. И угощал Харальд. Который снова искал объяснений. На этот раз не у друидов и священников. Кто еще может объяснить суть Немайн точно и ясно, если не ее ближайшая жрица?

Нион Вахан ковыряла курицу вилкой. Получалось не особенно хорошо. Сам Харальд преспокойно расправился бы с птицей руками, но рот старался не забивать. А то, если говорить и жевать разом, та неверно истолкует эддические строки.

– … и мимо пробегал карлик по имени Лит, и пнул его Тор, и карлик попал в костер и там сгорел.

– Хорошо, про Бальдра я поняла. И про Тора тоже. А что Один?

– Что тебя интересует про Одина?

– Все. Он же глава асов?

Харальд вздохнул. Тема была скользкая. На самом деле скользкая. Боги, они как конунги. Вечно грызутся, вечно пытаются влезть выше прочих. А Один – самый активный и ревнивый. Что взять с него – поэт!

– Пусть они там, в Асгарде, сами разбираются, кто у них глава. Ты что‑то уже поняла?

– Поняла, что Ньерд и Фрейр по нашему будут Ллир и Манавидан. С Фрейей сложней – у нас за Манавиданом числят двух жен. А остальные… отличаются. Слишком сильно, чтобы их как‑то соотнести. Но, по Ллиру и Манавидану судя, сиды, скорей, ванам сородичи. А те из них, что послабей, так и вовсе на альвов ваших похожи. Немайн, конечно, сильная. К ванам – ближе всего. Но не впрямую из них.

Вот давно бы так. Коротко и понятно.

– Значит, сказав «альва», я не ошибусь?

– Ты ее очень обидишь. И меня. Эльфами они разве ругаются. Лучше скажи «вана». Немайн в одной силе с Манавиданом. И вашим ванам не обидно будет ее к своим причислить.

И подняла на вилке удачно оторванный кусок куриного мяса. Харальд поскреб бороду.

– А точней сказать нельзя.

– Точней ее саму спрашивай.

– Так она себя называет человеком.

– Значит, она человек.

– Так она и Христа своего человеком называет. И Одина.

– Значит, они тоже люди.

– Но мне нужно знать, какие именно.

– А то ты не знаешь? Сколько соли с нами съел? Ты видел битвы с тысячами воинов с обеих сторон, осады и стройки, ты трогал руками ее волшбу. Какие слова лучше этого?

В дверь постучали. Громко, требовательно.

– Кто? – спросил Харальд.

– Сиан. Поговорить нужно. Со вторым «я» моей сестры.

Нион нахмурилась. Обычно сестры Неметоны Луковку такого титулования не удостаивали. Пришлось откинуть крюк.

– Тоже целовались? – спросила та с порога. – Что не больше – вижу. Одежки не примяты.

– У меня невеста на Оркнеях! – объявил Харальд.

– А еще три сговорчивые девки в Кер‑Мирддине, – уточнила Нион. – Сколько в Кер‑Сиди, не знаю пока. Я же верна богине, и ты, Сиан, это знаешь. Пока Немайн не разрешит, я ни с кем! Так кто там целовался?

Сиан покосилась на Харальда.

– Женские секреты, – буркнул тот, – я загляну позже. Понимаю, для вас это важно.

И закрыл дверь с другой стороны.

– Ну? – спросила Луковка и прищурилась. Почти как сида.

– Вот и ну… Ты знаешь, что мидии тухнут?

– Какие мидии?

– Ага, и ты забыла! Те три мешка, что вы с Тафа привезли. Их как бросили в углу в день приезда, так и лежат. Кухонные работники их трогать боятся. Вроде волшебные, собраны‑то двумя ведьмами и сидой! У мамы руки не дошли, Гвен с парнем каким‑то целуется…

Вот и выплыло. Нион выспросила подробности. Обдумала логически. Прислушалась к богине в голове. Тихое счастье, и никакого желания кого‑то карать и казнить.

– С парнем поговорят, – подытожила.

Сиан этого мало.

– И это все?

– С ним поговорят убедительно, – нажала Нион, которую вдруг расхотелось называть Луковкой. – Этого хватит. Так говорит богиня. Если же ее голоса не послушают, вот тогда мало не будет никому. Потому что ей придется отвлечься от сына. Это после месячной разлуки!

Нион передернуло. Сиан все еще смотрела недоверчиво. Пришлось становиться перед девочкой на колени, в глаза заглядывать.

– Твою сестру раз оторвали от ребенка. Хвикке. И где те Хвикке?

Поняла. Кивнула довольно. Ушла.

Про мидии вспомнили, когда мешки на кухне начали издавать зловоние. Тогда их безо всякого почета и выкинули.

Скрип двери.

Серые глаза – снизу вверх. Опять на полу сидит. Никак не привыкнуть. Новое – старое. Старое – новое. Словно мир наизнанку вывернулся.

– Ну, здравствуй. Ты ведь к нам еще не вернулась. Только к нему.

Кивок. Серые глаза снова смотрят на сына, но, кроме ласки, в них боль. Снова поднялись.

– Прости неблагодарную. Так устроена. А ты у меня теперь одна.

– А сестры?

– Сестры – это сестры. Сегодня здесь, завтра замужем. Свои семьи, свои дети. У учеников – свои школы. Да и маленький вырастет, женится, – улыбка. – А родители остаются. И ждут нас, сколько бы мы не нашкодили.

Глэдис погладила рыжую голову.

– Понимаешь. Вот отчего меня чудо ушастое понимает, а родные дочери – нет?

– А у них своих детей нет пока. Я вот только теперь поняла. Когда сына кормила… Нет, не поняла – вычислила. Поставила себя на твое место, сына, выросшего – вместо себя и сестер, по очереди. Мы дуры, правда?

Глэдис села – не по‑старому, обычно – на кровать. Руки сложила на коленях. Устало так… Немайн поняла – для матери месяц назад закончилось главное в жизни счастье. Что бы ни случилось, а лучше уже не бывать. И еще кое‑что.

– В доме плохо, да?

– Плохо. Так плохо, что мне и осколков не собрать. Эйлет молчит и руку баюкает. Пытаешься заговорить – кричит зверем. Гвен шашни завела, не матери – парню в плечико плачет. Хорошо, сам парень хороший. Гвентец. Тот самый, с которым Дэффид насчет Эйлет сговаривался.

– А‑а‑а, этот. Видела. Помню. Это он Окту вытащил…

– И честный. Сразу ко мне явился. Сказал, старшая‑белобрысая ему не нужна. А та, что чуть потемней, пополней, да деловитая такая – в самый раз. Мол, не бойся, мать, дальше поцелуев не зайдет. Мне жена нужна правильная! Так Гвен и не знает, что уж благословлена. Эйра не знает, куда себя девать. Стелет мягко, да плачет в подушку.

Даже Сиан стала себе на уме. Треснула семья, как старый горшок. И как мне теперь собирать осколки?

– А может, не надо? Собирать? Это глину да стекло нужно сметать веником да за ворота, в поганую кучу. А люди сами сойдутся. Рано или поздно. Больше ничего. Я ведь не умею, с людьми‑то. Могу дать втык. Могу позвать в огонь. Могу настроить на работу. А подружить, дать тепло… Ну вот разве ему. Ему‑то пока много не надо.

Крепче прижала к себе маленького.

Утром перед воротами встала колесница. Немайн собиралась в путь. Колесница готова. Плед через плечо, сын в клетчатой колыбели. Луковка на месте возницы. Викинг с конем под уздцы. Капель после ночного дождя. Две сестры.

– Мне пора в Кер‑Сиди, – сказала Немайн, – пусть не насовсем. Эйра, хочешь еще дома отдохнуть?

В ответ – фырканье.

– Не могу. И ты не смогла, да? Все ласковые, а внутри упрек. Не уберегла. Знаю, виноваты мы с тобой, не они. В глаза смотреть не могу. Поехали. А то еще неделя и повешусь в хлеву.

Почему именно в хлеву, Немайн уточнять не стала. Явилась Эйлет.

– Мне его видеть больно. Ты говорила, что я умная?

– Да. И сейчас говорю.

И кого больно видеть, нет смысла переспрашивать. Невысказанный роман с римлянином оказался несчастливым – понятно. Только…

– И зря говоришь. Не могу я ехать. И маме хоть какая помощь. Да и его увидеть, пусть мельком… Пусть по делам! Я остаюсь, прости.

– За что? За то, что ты сильней нас?

Осталось расцеловаться, оставить весточку Анне, чтоб везла семью сразу в Кер‑Сиди. И ставший вдруг неродным город отошел в прошлое. На время? Навсегда? Как уж получится. Только перестук железных шин по брусчатке. Только в ушах, эхом – шепот: «Уезжай. Но возвращайся».

Они стояли над мощеным двором монастырского странноприимного дома – два уже слегка посвежевших путника. Хлеб, сыр, эль и сон. Четыре простые вещи, вместе сотворяющие чудо. А стоя на крытой галерее, так весело наблюдать, как другие суетятся под дождем.

Впрочем, эль еще и языки развязывает. Но, чем лезть под дождь к мокнущей братии, проще поговорить друг с другом. Пусть собеседник и поднадоел.

– Значит, ты полагаешь, что подсчет дат от Сотворения, применяемый в монастырях Камбрии, неверен?

– Не берусь, брат Теоториг. Но здесь пользуются датировками, принятыми в Риме. Они расходятся с нашими почти на сто лет. Здешние братья говорят, при снятии копии с летописи они укажут римскую датировку.

– А почему нет? Это их монастырь и их летопись. Хотя… Римская датировка, говоришь? Теоториг, кажется, мы здорово запутали мозги тому рыцарю!

Брат Теоториг, хитрец, прихватил с собой каравай хлеба и полголовы сыра. И продолжал отъедаться после выдержанного волей океанских волн поста.

– Успокойся, брат. Во‑первых, рыцарь был наш, камбрийский. А не из Корнуолла. Во‑вторых, он помнил победы и фею Нимуэ. Кажется, он в нее даже влюблен.

– Да, я забыл… Значит, все верно. Как думаешь, стоит ли внести явление одного из рыцарей Артура в летопись?

– В нашу – да. А со своей корнцы пусть поступают, как хотят. И вот тебе, для укрепления памяти!

Теоториг разломил свой сыр надвое. Взвесил в руках половинки и вручил спутнику меньшую.

Вот и половина пути до Кер‑Сиди позади. Закончилась римская брусчатка. Солнце низко, зато близко – гостеприимная ферма Алана ап Милля. Видно, судьба ей стать заезжим домом. Больно удобно пристроилась, ровно на полпути меж двух городов.

Ужин на почетном месте. Постель на женской половине. Там, где маленькая Хранительница укладывает на ночь ольховое полено. И напевает тихонько. Ту самую песню, которую чужая память подхватила у наемника‑валлийца в веке двадцать первом и принесла на вересковые поля седьмого века. Песню‑завещание из пятнадцатого столетия иной Земли. Песню о тех, кто сражался до конца за Родину и волю. Еще раз. Последний раз. Только слова были уже не те, что в мире Клирика. И не те, что два месяца назад летели с башни Кер‑Нида в славный день Рождества.

Правда орды разгоняет,

Правда стены разрушает,

В паутину превращает

На врагах броню!

Правда с ясными глазами

В битве встанет рядом с нами –

Правда удержу не знает

В мире и в бою! –

выводит тонкий голосок.

Вот ольховое полено пристроено. Можно и отвлечь маленькую певицу.

– Ты хорошо поешь. Только слова перепутала. Правильно – про ясноглазую свободу.

– Нет, я пою правильно. Свободу, говорят, в Рождество никто не видал. А ты была… Хорошо, что ты вернулась. У нас так много нового! И Лейги тебя очень ждет…

Лейги – это озерная.

– Великая богиня…

А боится не меньше, чем в прошлый раз. С чего бы?

– Я не богиня.

Хлопает глазами. Продолжает, будто и не прервали:

– Мне передали письмо для тебя. Из Аннона.

Даже запечатать догадались. Воском, разумеется, не сургучом. Зато к воску подмешали какой‑то краситель, и смотрится тот кровавой кляксой.

Немайн потеребила в руках послание. Можно и прочитать. Но лучше…

– Нионин! Аннонское направление на тебе. Ответь им. От моего имени. После ужина, конечно…

Как будто бедной Луковке после такого ужин в глотку полезет! Пока не прочитает, трясти будет, как в лихорадке. Ясно ведь, от кого письмо! Вот мы и встали, карга старая, лицом к лицу. Вот и посмотрим глаза в глаза, пусть и через кусок телячьей кожи. Вот и схватимся! Только Луковка тебя знает как облупленную. И себя немножко. А ты Луковку не знаешь. И не знала никогда. А Неметона говорит: «Знаешь себя и противника – никогда не проиграешь. Знаешь только себя – успеха с неудачей будет поровну. Не знаешь ни себя, ни врага – забудь и про ничью».

Когда же пришло время зачесть послание, стала Нион Вахан смеяться зло. И тихо – в доме дети спят, не только сын богини. Аннонцы мириться хотят? После всего? И стиль знакомый. «Что наше, то наше, а вот про ваше и поговорим». Или – вы к нам не лезьте, а мы поверху будем шнырять, как прежде. Нетушки. Больно беспокойно ей, Луковке, с таким договором будет. Чем такой худой мир, уж лучше война. Впрочем, если им действительно нужен мир…

Нион улыбнулась. Она никогда не слышала, что дипломатия – искусство возможного. Не стала раздумывать, на что Аннон может согласиться, а на что – нет. Ее рукой водила только холодная логика из нулей и единиц, порождая холодный, вполне достойный богини паники и военных хитростей ультиматум.

Вновь впереди дорога. Немайн оглядела армию, с которой ей отступать на последнюю позицию. На самый берег моря. Унылая Эйра. Луковка с красными глазами. Явно всю ночь писала ответ. Норманны зевают. Только тот боец, что в пеленках, – настоящий воин. Спит себе.

– Выше нос, Эйра, – сказала Немайн. – Мы оставили «Голову грифона». В Кер‑Глоуи вернулись, и «Голова» никуда не денется. Куда лезешь, Нионин? Марш в повозку, отсыпаться. Я что, с колесницей не управлюсь?

Влезла на место возницы, пристроила сына сбоку поудобней. И погнала колесницу вперед, ровно и уверенно.

Для всякого, кто смотрел со стороны, это выглядело красиво. Латные воины по бокам от большой, внушительной колесницы. У которой и яркие щиты по бортам, и громкие, кованные железом шины. Над которой весело и яростно вьется алый вымпел. В которой фигуры богини и двух героинь.

Всякий встречный и попутный оглядывался на маленькую, но грозную Охоту Неметоны, летящую в волшебный Кер‑Сиди. Целеустремленно, неостановимо. Как будто и в самом деле непобедима.

Кембрийский период – 3

Камбрийская сноровка

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КЕР–СИДИ

Триада первая

1

Она бежит по городу – рыжие вихры, серые глазищи на пол–лица, треугольники ушей, нос–кнопка, пелерина за спиной вьется, как знамя, подол уличный прах баламутит – горожане расступаются, а на ком шапка – шапку долой! Бежит неуклюже, как только не падает – да ни разу не споткнулась. На пути лужа – прыжок, и если это на мощеной улице – горе тем, кто принял работу портачей! Будут переделывать. А не будут… Нет, конечно, будут. Не враги же себе? И хорошо, если беда – всего лишь нерадиво сложенные плиты.

Сегодня луж нет: ночью дождя не было, теперь собирается. Такая в Камбрии погода – если за окном не стучат тяжелые капли, не косит водяная штриховка, не оседает промозглая морось – значит, дождь собирается. Камбрия и дождь – почти одно и то же! Так что от тронутых утренним солнцем ступеней мостовой отталкиваются почти босые ноги – не считать же за настоящую защиту тонкую ткань шоссов… Шаг, другой ‑ потом ступенька! Всякая улица в городе на холме немного лестница. Ну–ка, дурно подметена? Через час спустя горожане натопчут так, что не придерешься, но теперь дворнику не открутиться от последствий дурно сделанной работы!

Если придется сойти с камня на сырую землю, она остановится. Под пелериной обнаружится мешок, цепляющийся лямками за плечи. Оттуда явятся сапоги с широкой подошвой – кошмар кавалериста. Некрасивые? Зато следы будут не глубже, чем у других обитателей города, а когда бег прервется – ноги будут чуть меньше болеть.

Она смотрит по сторонам – жадно, будто прощается с серыми стенами свежевыстроенных домов, крышами, что посверкивают зеленым сланцем, с ивами, березками, липами, дубками. Все деревья – едва укоренившиеся саженцы, по два у всякого дома. Листья пока не появились, а вот почки она различает даже на бегу. Большие глаза видят четко и подробно, словно к ним навечно приставлен бинокль. Стоячие уши вертятся, выхватывают среди голосов жителей монолог города: размеренное буханье копров и скрип талей на стройках, шуршание водяных и ветряных колес, утробное рычание лесопилок, стук механических молотов в кузнях.

Никуда она не денется – завтра опять побежит, разве по другим улицам. Это не прощание – это приветствие! Первый час первой стражи, начало нового дня. Утро сиды Немайн, великолепной и могущественной хранительницы правды республики Глентуи и города Кер–Сиди. Вот, не прекращая бега, остановила пляску одного уха. Вот второе уставилось туда же – к берегу реки, к ветряным башням.

Под ногами уже не камень – доски временной мостовой, а там и упругая, чуть влажная грунтовка – не пыль, не грязь. Такое счастье раз в год случается! Прорытые высокими колесами колеи. Мычание быков далеко за стеной. Появление гужевых повозок внутри города строго запрещено. Для работы есть вода, ветер, огонь. И человеческие руки.

Ее несет к самым стенам, хотя «стены» – сказано громко. Земляные валы желтеют прошлогодним дерном. Поверху щетинятся тонкие прутики ивовых саженцев. Подрастут, и будет грозному укреплению не страшен ни враг, ни ливень. Зато башни над валами – настоящие, боевые и рабочие разом. Вот – подошвенный этаж, амбразуры в ров хмурятся. У двери из дубовых досок с железной оковкой, такую не сразу высадишь – копье в нос. Суровый вопрос – разом с улыбкой: эти уши не подделать. Пароль – отзыв. За спиной громкое:

– Воительницы – внимание!

Положено говорить – воины, но гарнизоны башен состоят из тех, кого жальче тащить в поле. Женщины аккуратней, заботливей, а боевые машины заботу любят. И, увы, аккуратность. Что поделать – уровень техники. Ей и так приходится прыгать выше головы.

Запах сосны, сухой, свежепиленой, серого камня из вершины холма и холодного железа. Узкие столбы света из бойниц. От нацеленной вдоль городского вала машины веет мощью и надежностью.

– Полибол к осмотру!

Машина в полном порядке – литые вороты и винт начищены до блеска, наборы льняных веревок скручены и подготовлены к быстрой замене. Короба со стрелами в полном порядке. А что, если немного приналечь?

Машина поворачивается – легко и без скрипа. Без скрипа, который режет уши с доброй половины башен! Да со всех, что построены без нее. Да вот же он, снова! Аж руки к ушам тянутся ‑ зажать. Сверху… Значит, что? Гарнизону благодарность, а ей – взлететь на этаж выше. Сказано – этаж, а в нем четыре человеческих роста, сида пять раз уместится – от пяток до макушки.

Здесь – никаких паролей–отзывов. Удивленное морщинистое лицо, короткие седые усы…

– Леди? Ох, как хорошо, что ты пришла. Вишь, скрипит, зараза. Собирался уже письмо в щель бросить. А ты сама…

Она кивает – рассеянно. Рассматривает добротный вал, шестерни, ремни.

– Здесь. Смазываете?

– Каждый день. А толку?

Она задумчиво обходит вал, рассматривает ходящие над головой деревянные зубья. Смотрителю интересно. Пусть она живет в том же городе, бегает по тем же улицам, что он – ходит, но ведь сейчас колдовать начнет! Будет, о чем порассказать.

Немайн лезет в карман.

Платок. Маленький! А у самой к поясу пристегнут к поясу большой! Красивый, с кружевом и вышивкой. Только она в него ни высморкается, ни пот с лица не оботрет… все маленькие, простые, белые из карманов таскает. Так для чего большой? Для красоты?

Сида, между тем, проводит краем платка по самым шестерням. Рассматривает грязь.

– Только сейчас смазал?

– Постоянно умащиваю, великолепная!

– Верю… Потому ничего и не сломалось пока. Но это лишь оттянет поломку. Скрипит, значит, трется. Так. Неужели при производстве размеры нарушили? Не верю! Их пилят по лекалам, с запасом в палец… Первые ветряки ставили при мне, там порядок. А тут нет зазора вовсе. Хмм. Что, если…

Она тянется к поясу. Там – холмовые клинки. Кованы, правда, людьми – точней, мастером Лорном из Кер–Мирддина. Но – не хуже. А ей нечисть глаза не отведет! Если злые фэйри тормозят вал, когти в шестерни суют – сейчас полетят клочки, брызнет волшебная кровь… Только…

– Великолепная, не надо!

– Чего не надо?

Уши прижала.

– Не руби хоба, пожалуйста. Хобы вовсе не плохие! Может, это я чего сделал неправильно? Вон, видишь, в углу мешок муки. Я же понимаю, хоб – обычный мельничный фэйри, и есть ему надо. Пусть берет! Лишь бы не скрипел и ничего не ломал. А может, ему еще что надо? Ты спроси!

Ответ – вздох. И рука ложится не на меч или кинжал – на самый маленький из ее клинков, меньше ножа для еды. На перочинный ножик. Узорчатое лезвие впивается не в невидимого хоба – в главный вал! Летит стружка.

– Так. Смотрим: тут сверху следы твоей смазки. Отлично. Хорошо ветряк содержишь.

Приходится напомнить:

– Он мою семью кормит. Как за ним не ходить? Договор такой же, как и у тех, кто получил машины до того, как ты саксов колотить отправилась: твои четыре часа в утренний бриз, остальное время мне в кормление… Так что с хобами?

– С хобами – ничего. Будут докучать, отца Пирра позовешь. А вот с теми, кто построил ветряк, а детали не пропитал, я разберусь…

Ладонь ложится на кинжал.

– Они у меня получат!

Смотритель вздыхает. Знал бы, что виноваты люди, поговорил бы с ними сам. Она же так разберется, что и хоронить нечего будет. Хуже того – никто и не вспомнит, что кого–то надо хоронить! Ее власть – над текучей водой, а что такое время, если не река? Вот сделает так, что человек и не рождался никогда… Страшно, аж жуть!

Она между тем медленно и четко, так, что каждое слово в уши врезается, доводит:

– Ты – не виноват. Чинить будут те, кто машину запорол… без оплаты. Но недели две работы потеряешь. Можешь строителей простить, можешь требовать возмещения убытка… Ну?

Смотритель руками разводит.

– Хватит с них и того, что «за так» две недели проработают. Неплохая наука! Я не зверь.

Она еще слушает – одним ухом, но уже сбегает вниз по лестнице. Мимо ремней и деревянных шестерен, мимо пристроек к башне: вот валяльня для сукна – стоит, вот пила по камню, бруски из серых глыб нарезать – тоже стоит. Зато вертится цепь с черпаками. Плещет вода ‑ из реки в акведук, по которому журчащий поток пойдет к подножию другой башни, потом – на самый верх, опять ветром, и уж оттуда, под напором, вода разойдется по всему городу. Пока – не в дома. Пока только в колонки, по одной на два дома.

Она бежит дальше. Недостроенный Собор проступает из земли, как не раскопанная до конца древность, кутается в леса Университет: второй этаж не перекрыли, на первом уже занятия. Надо заглянуть, как ни жаль отвлекать что студентов, что преподавателей. Для треугольных ушей дверь – не преграда. Каждая аудитория сама докладывает, что в ней происходит.

Отец Пирр пытается наспех вколотить в студентов теологического факультета хотя бы азы. Курс ускоренный. Доучивать можно, отзывая от прихода. Будут подменять друг друга по очереди. Группа будущих врачей собралась кружком вокруг лысого человека в белом балахоне. Темноволосая девчонка – прямо перед студентами – до хрипоты спорит с друидом. Тот не соглашается, но спор ведет почтительно: Нион Вахан – ватесса, пророчица высшего уровня посвящения. Друид такого достигает после двух десятков лет обучения – если хватит способностей и трудолюбия. Ватессу ничему не учили – сама подсматривала. Любопытный ребенок, рано понявший, что лишний вопрос приближает смерть, а лишнее услышанное слово продлевает жизнь. Вот и живет на свете девочка, не умеющая развести огонь в очаге, зато способная разбить самые сложные интриги. Теперь обсуждает, какую логику следует преподавать студентам: аристотелеву или математическую. Друид, который о второй не слыхал вообще, скромно настаивает, что начинать нужно с того, что понятней.

– А что понятней? Ну вот, пример: если для всякого эпсилон существует такое лямбда, отличное от нуля, что для любого пси менее лямбда… Ты пришла! Здравствуй, Немайн! Я – это ты.

Именно так и считает. Раньше даже не здоровалась: к чему с самой–то собой? Пророчица – часть богини. Не такая большая, как рука или нога, но за палец сойдет… Так что простое приветствие – большой шаг вперед. Может быть, когда–нибудь Нион Вахан с удивлением поймет, что она – это она, и что индивидуальность не мешает быть частью чего–то большего, если это большее стоит того. Но теперь рыжая и ушастая рада и такой малости, как здравица.

– Я пришла. Доброго тебе утра, Нион. Мне кажется, что Аристотель понятнее тем студентам, кто пришел к нам взрослым. Да и остальным не повредит.

– Мне понятней математическая.

Разумеется. Про Аристотелеву рассказывает друид, а ватесса до сих пор побаивается друидов, хотя ирландские мудрецы не имеют ничего общего с чудовищами, которые лишили девочку детства. Математической учит предмет обожания… хорошо, что уже не обожения. Значит, интересней. Значит, полное доверие учителю. И – никаких пережитков античности в голове. Хорошая ученица. Беда в том, что другую такую в седьмом веке отыскать вряд ли получится.

– Тебе, Луковка, – «Нион» это чуть исковерканное «нионин», лук, – да. Но ты это я. Значит…

– Тебе тоже?

– Точно. Но мы с тобой – не все.

– Забыла! Опять…

Немайн улыбается. Действительно, «я – это ты».

– Я тоже временами забываю. Заметишь – напомни, хорошо?

Серьезный кивок.

Вот чем хорошо кельтское язычество: боги вовсе не непогрешимы. И если богиня – пусть решившая жить с людьми и крещеная, но, с точки зрения Луковки, все равно богиня – просит проверить, не наделала ли она ошибок, бывшая жрица охотно проверяет. И находит! Вот и теперь – насупилась.

– Похоже, тебе кто–то и без меня напомнил и вряд ли просто сказал. Опять неприятности на стройке?

– На производстве ветряков. Сида в поход – пропитку дерева прекратили. Думала – украли состав. Нет, в подвалах башни каждая бочка на месте. Нетронутая. И ведь объясняла: пропитка нужна, чтобы дерево не разбухало и не гнило. Нет. Что на них нашло?

Луковка вздыхает.

– Злого умысла не вижу. А ты?

– Тоже. Но терпеть самовольные отклонения от техпроцесса? Нет уж. Загляну к Анне, она как раз читает простые волшебные вещи…

Анна – старшая ученица и самая матерая ведьма в округе. Не в смысле характера, а на деле. Зелья – лекарства и яды, огромный врачебный и ветеринарный опыт. Сама себе лучшая рекомендация: в раннем средневековье люди стареют рано, а она, на четвертом десятке, – красавица, каких поискать, светлая голова. Второй человек после Луковки, что обладает техническим мышлением. Картина мира у нее в голове еще та: подобия, Силы, истинные имена – но ведьминские понятия на диво удобно срослись с инженерной наукой двадцать первого века. Теорию решения изобретательских задач, например, ведьма применяет изящней наставницы – может быть, потому, что у нее в голове нет готовых рецептов, что человечество накопило за полторы тысячи лет. Так и выходит, что наставница учится у собственной ученицы и надеется, что Анна сумеет перевести науку на язык, который поймут в этом веке.

Если в этом мире и этой истории инженер будет именоваться ведьмой или волшебником – какая в том беда? На костер в темные века не потащат. В варварских правдах все четко: если ведьма изведет человека, платит обычную виру. В римском законе запрещено знаться с демонами под угрозой предания мечу, но изучать окружающий мир при помощи математики дозволено. И вот – перекрестие взглядов, что готовы ловить тысячелетнюю мудрость. Получат, но вместе с работой. Все равно практика нужна…

– Нужны аккуратные девочки и мальчики, – объявляет сида, – за взрослыми присматривать. Следить, чтоб все было сделано, как я говорю. И точно так, как я говорю. Платить буду, как взрослым.

Желающих нашлось много. Мальчишки – вообще все. Анна глазами показала, кого лучше взять. В таком деле наставница послушает старшую ученицу. Только потом отведет в сторонку, спросит:

– А девицы чего мнутся?

Анна вздохнет.

– Умные. Подумай, как их любить будут! Это ведь позор, если взрослого подчиняют ребенку. Я не обсуждаю решения, наставница – но, как ученица, хочу знать, отчего тебе нужно поступить именно так.

– А чтоб те взрослые больно умными себя не считали, – окрысилась сида. Зубы показала. Острые. – Собрались мудрецы… Пропитку дерева отменить, это ж надо додуматься! И чем объясняют? «И так дерево хорошее», «а чего возиться, морока одна»! А кругом сырость, и вода при водоподъеме просачивается. Вот и результат: у прогнивших шестерен зубья отлетают. Нет, прав сын стали. Все решает работник. Дураку хоть Творец план составь, результат один. А уж дураку деятельному… Так что работники нам, Анна, нужны новые. Которых нам же и учить.

– Послушные? – Анна пыталась сообразить, кто таков «сын стали». Что это излюбленная подмена имени на кеннинг, понятно. Последний год норвежская поэзия изрядно завладела умами, спасибо норманнам, телохранителям Немайн. Теперь угадывай, о ком наставница ведет речь… Ясно одно: сталь – сплав сидовский, до Немайн люди ее не знали. Значит, «сын стали» – сид. Кто–то из старых богов. Кто? Пока неважно.

– Нет. Соображающие! А эти… Что масло и деготь сэкономить можно, догадались. И ведь даже не украли. А что пропитка не просто так, ни один не додумался!

– Додумался. Каждый, – Анна вздохнула. Лить грязь на род человеческий не хотелось. Но раз сида решила жить среди человеков, ей стоит знать людскую породу. Работники все прекрасно поняли. Пропитка нужна, чтоб на ветряках и водяных колесах не завелись хобы, незлые Славные соседи, что на мельницах помогают. Небось, еще поругивали хранительницу–фэйри, что удумала лишить их подручных. И сделали все по–своему. Наполовину из лени, наполовину из суеверия. Не верят они в благодарность машин, положенную за добрый уход. Зато в хобов – верят.

Дальше просто. Не учли, что хоб на мельника трудится не за спасибо, а забирает часть муки. А тут не жернова, тут ремни и зубья. Большая часть башен воду качает, хобы же водичкой жить не привыкли. Со злости валы грызут и шестерни. Те разбухают… Привет, поломки. Вот, кто мешок муки хобу поставил – у того ветряк и стоит пока. Только хоб все равно недоволен. Наверное, не нравится воду качать и валять сукна…

Так и рассказала. И прибавила:

– Привыкай, наставница. Это и есть судьба ведьмы. Друг друга понимаем, а вокруг… Волшебный туман.

– Тьма египетская, – кивнула сида. – Ничего. Выучим. Не всех, всех не получится. Лучших. Достаточно, чтоб хоть самим не сталкиваться с «туманом». Значит, говоришь, недовольство будет?

– Ошиблась, – ученице можно, – не все знала. Будет, но только у наказанных. Остальным мастерам объясним. Скажем, что наказание и присмотр – за лень. За попытку свою ношу на чужой горб переложить. Ношу, кстати, оплаченную. Это все поймут. Что Славные Соседи лайдаков не терпят, в Камбрии еще помнят!

Славные Соседи – волшебный народец. Лучшие из него. Тилвит тег, озерные девы и правители холмов. Кто скажет – не бывает? Вот они: Луковка – озерная, хоть и выглядит почти человеком. Немайн – сида, холмовая, по ирландски – дини ши. Пришли к людям, живут как обычные люди. Нет. Как лучшие из людей!

Немайн поправила на плече ремень, пожелала счастливо оставаться – и на улицу, а по улице – чуть не вприпрыжку. Теперь бежать нужно всерьез – времени уже… Взгляд цепляется за вершину холма, вокруг которой раскинулся новорожденный город – ее город, второй ее сын! Там три башни, но всерьез вытянулись пока только две: Водонапорная и Жилая, она же донжон – самая неприступная, самая высокая. Пока поднято пять этажей из восьми, но вид с недостроенного донжона открывается – залюбуешься. Сида с месяц назад полюбовалась и решила: пусть каждый день в обеденное время работы встают на час, чтобы всякий желающий мог залезть, оценить красоту города и мощь Республики, потыкать пальцем в укрывшиеся туманом холмы:

– Это еще Глентуи? Или уже Дивед?

Закончится стройка – будет видно все побережье, и вся река, и вся граница.

Когда король Диведа передавал Немайн здешние земли – сказал, сколько миль вокруг холма, на котором растет город. Окружности не получилось, и виной тут не только река и морской берег: никто не будет вести границу по полям одного хозяина, одного рода, одной общины. Попала в назначенный круг крепость общины – значит, все земли отходят к Республике, и окружность выпускает щупальце, словно медуза. Не попала – на границе получается щербина. Крепости все на холмах – значит, с башни должны быть видны обратные склоны. Значит, высокая будет!

Сиде некогда попусту глазеть по сторонам. Она – часть своего холма. Пушатся первой зеленью леса, корабли снуют по реке, дымят кузни и гончарные печи, сида носится по городу. Вот так – правильно, привычно. Какой–то месяц прошел, как ушастая из похода вернулась, а жителям славного Кер–Сиди кажется, что и не уходила, и не денется никуда. Она же бессмертная!

На вершине Водонапорной башни, чуть пониже цистерны, медленно вращаются круги с цифрами. Осталось десять минут. Надо бежать!

Уши прижаты. Сапоги грохочут по камню. Пробежка утром – прекрасно, только на службу опаздывать никак нельзя. Но – успела, на самую на верхушку! Даже позволила себе сделать последние шаги чуть медленней обычного. Вот и присутствие, оно же дом, оно же крепость. Точней – главная башня, донжон. Внутри – все готово! За пологом ждет бочка с горячей водой и белый церемониальный наряд. Несколько минут плеска – и хранительница правды в республике Глентуи готова взяться за куда более скучную работу: бумажную. Только сперва к сыну заглянет… Не тому, что в дереве и камне встает в устье Туи – тому, что научился сидеть, ползать и даже раз–другой сказал «мама». Начинается новый день: двадцатое марта 1400 года от основания Рима. Или 646 года от Рождества Христова.

Во–первых и в главных – люди. Те, кого пригласила с вечера – и все, кого и приглашать не надо. На лице, после встречи с сыном – следы восторга и умиления, в душе мир. Оруженосец у двери зала совещаний вытягивается. Кулак взлетает к виску. Хорошее приветствие, заодно и напоминание склонному к усобицам народу: «Пока мы едины, как пальцы в стиснутом кулаке, мы непобедимы!»

– Привет, Нейрин.

Ответ – улыбка. Часовой не имеет права разговаривать ни с кем, кроме начальника караула – одного из рыцарей. Но что хранительница помнит имя – приятно. Она, конечно, помнит все – кроме того, что предпочитает забыть…

Говорят, королю Артуру хватало двенадцати рыцарей за круглым столом. Немайн мало трех полудюжин, но разом за столом окажется не больше четырех человек. Остальные? В отъезде. На срочных заданиях. Отсыпаются после ночного бдения… Зато четверо – уже на месте. Трое откинулись на резные спинки стульев. Один выбрал древнюю мебель: водрузился на широкий и низкий табурет, поверх прикрытый подушкой. Сэр Кей: молодой, гибкий. На пятках сидеть научился! Пробовали все, пример сиды заразителен. Увы, привыкнув с детства к стульям и скамьям, редкий человек будет чувствовать себя удобно, сидя на собственных ногах.

Из трех учениц – две занятия ведут. Третья – Эйра, сестра – здесь. Предпочла стул.

Немайн выбирает сиденье старинное. Поправляет наряд. Вот – выпрямилась, взгляд обегает стол по кругу. Все на месте.

– Доброе утро, родичи.

Семью и дружину в Камбрии не различают! А что до тех, кого пригласили в башню на раз, так еще неизвестно, доброе ли для них утро – или впереди одни неприятности. Половина получит на голову стрелы и громы – все, кто наломал дров, пока сиды в городе не было. Кто справился хорошо, ждет награды.

Завтра перед Круглым столом предстанут те, кого сегодня оторвали от работы. Еще не остановлена стройка нового ветряка, не стоят и пилы по валам и шестерням – а проблемой займутся уже сегодня. Сегодня… А сегодня, наоборот, раздача пудингов!

За запас саженцев – не все пустили почки, так еще есть время заменить – благодарность, грамота, несколько золотых. За новые якоря – хорошо держат, а сделаны из обычного железа – почетная приставка к имени, тугой кошель, грамота, утверждающая клеймо. Это не значит, что другие не имеют право делать якоря. Это значит, что изобретатель получил еще одну работу: смотреть, чтобы качество изготовленных было не хуже, чем того, что на испытаниях так и не сдвинулся, пока канат не порвался. Сможет удержать качество – родится новая гильдия.

Но вот чужих глаз и ушей больше нет. Можно поговорить всерьез. Выслушать, как прошла ночь… неплохо прошла. Ветер был. Вода в ремесленных цистернах поднялась до переливной отметки. Значит, у города есть двенадцать часов работы на критических участках – вне зависимости от капиризов ветра. Проблемы тоже есть: ночные смены хуже укомплектованы.

Сэр Ллойд – старший в дружине, докладывает о порядке в городе. Несколько драк. Один случай поножовщины. С виновных взыскана вира за кровь и увечье, трупов нет. Из интересного: в город на франкском корабле пришли иноземцы, каких прежде не видывали. Страже объявили себя, как благородные люди из народа уар, по торговому делу. Франки их называют аварами…

Авары… Слово знакомое! Немайн забралась в чужую память. Что вспомнилось? Могучий каганат на Дунае, битвы с византийцами, славянами, франками… Образ злых великанов в «Повести временных лет». Поговорка: «Погибоша, аки обре».

– Это обре, что ли? – переспросила сида.

Добрые сэры пожали плечами.

– С греками поговори, – посоветовала сестра, – наверное, знают…

Стали планировать дела. Немайн про себя решила – прежде любых бесед надо непременно на грозных и загадочных обров–авар–уар взглянуть самой. Греки могут быть пристрастны, это раз. Во–вторых, интересно! В Камбрии – едва ли не главный довод. В–третьих… Зимний поход высосал все деньги из казны, вместо золота и серебра по маленькой республике ходят долговые расписки сиды. Хранительница правды не королева, скорее, кто–то вроде епископа: не расплатишься с долгами на июльской ярмарке – сдавай знак власти, ивовый посох. Значит, нужно смотреть внимательно: вдруг от иноземных гостей хороший доход получится?

2

Ссылка на остров – обычное для Рима наказание женщине, проигравшей в борьбе за власть. А еще оно очень растяжимое. Когда остров маленький и бедный, это значит – перебивайся с воды на хлеб, живи редкими подачками из столицы, которые случатся, если о тебе среди державных забот вспомнит победитель. И если чиновники, от столичных до местных, забудут, побоятся или побрезгуют эту малость разворовать.

А что, если остров – Родос? Великий город, древний побратим Рима – настолько близкий друг, что его жители считались полноправными римскими гражданами еще во времена, когда этой чести не удостоились соседи–италийцы. Морское сердце империи – вот что такое Родос! Пусть колосс разрушен землетрясением – так и надо языческому идолу! – но город по–прежнему силен и славен, и порт заполнен кораблями, военными и торговыми. Так что означает ссылка в средоточие имперской мощи?

Уж, разумеется, не привольное житье среди имперских тайн… Башню оно означает. Высокую, с толстыми стенами. С решетками на бойницах, в которые не пролезет и кошка. А мелочи, вроде обстановки в камере, качества кормежки и возможности погулять по дворику форта зависят не столько от базилевса в столице, сколько от местного коменданта. А тот совершенно не настроен злить ту, к которой еще может снизойти милость Господня.

Комендант поступил просто – сунул узницам под нос полученные из столицы инструкции. Дочери императора – значит, грамотные. Пусть читают. И – не обижаются, а ценят человека, который сделает для них все, что не запрещено приказом святого и вечного базилевса!

Значит, пища с его, коменданта, стола. Значит, будет заглядывать, спрашивать, есть ли просьбы. Просто – разговаривать. Никому другому нельзя! Кроме него – только священник, и только для исповеди. Врача – не пускать. Друг с другом поговорить тоже нельзя. Сестра Августина еще спросила:

– А книги?

Услышав ответ – «Только Библия», вышипела:

– Переменит Господь счастье племянничка, оскоплю гадину…

Еще оглянулась, когда разводили по разным башням.

– Помни, сестра – у тебя есть я! Ты не одна!

Больше ее голоса услышать не пришлось. Видеться – виделись. Выпускали опальных базилисс морским воздухом подышать. Не во дворик, на крышу башни. Августину на свою, Анастасию – на свою. Докричаться можно, но тогда прогулки на разные часы разнесут. А так хоть рукой помахать можно. А еще можно у коменданта спросить, как сестра обретается.

– Очень скучает, – сообщал тот. – Спасается тем, что папирус вытребовала, перо да чернила. Пишет. В том числе – письма тебе. Передать не могу. Приказ.

– Тогда принеси папирус и мне. Я отвечать буду. Так, как если бы ты их мне передавал…

Прошли месяцы, прежде чем Анастасия поняла, что сестра спасла ее от безумия. Недоходящими до адресата письмами и тем, что каждый день с соседней башни махала рукой простоволосая фигурка… только волосы, как крыло феникса, по ветру! Неприлично? Так она специально, для племянника. Инструкции не допускают к «священным телам миропомазанных август» – тех самых, которые во всех прочих местах приказа значатся, как «богомерзкие кровосмесительные отродья» даже врача? Так пожалуйста – низложенную августу видит больше тысячи солдат – в таком виде, что непотребная девка застеснялась бы. А так… стоит на башне, чаек кормит. Такой в памяти и осталась – среди мелькающих крыльев и сварливых криков. Чайки любят подраться за кусок.

На втором году «ссылки» Августина перестала выходить наверх. Заглянул комендант, сказал, что следует молиться за сестру. Напомнил о милости Господней, молол разные слова – а рука дергалась к шитому золотом квадрату на алом военном плаще. Анастасия ждала кинжала, потому слов не расслышала – тихонько молилась. Но вот рука скрылась под жесткой тканью… вынырнула, неся не смерть – подарок! Единственную книгу, дозволенную узницам.

– Это – ее, – сказал комендант, – а она желает твою. Это нарушение приказа… но такое, которое невозможно заметить. Потому… Я христианин, и отказать умирающей не смог. Молчи об этом!

Анастасия метнулась к схваченной решеткой бойнице. Свою книгу – отдала. Дождалась, пока затихнут шаги милосердного цербера. Широкая бойница – стол из камня, что равно тепел днем и ночью. До решетки – и моря! – всего две сажени. Вот открыт тяжелый переплет… Смеяться нехорошо – в соседней башне умирает сестра. Единственным оправданием Анастасии служила гордость – за ту, что везде осталась собой. И тут умудрилась книгу заляпать! Весь титул покрыт коричнево–рыжим. Что это? Не кровь, точно. Что–то знакомое!

Вместо благочестивого чтения – воспоминания. В прежней счастливой жизни Августину было терпеть невозможно. Засунуть младшей сестре репей в волосы, пребольно пнуть под столом, где никто не видит, подсказать неверный ответ перед строгим наставником – это она. Правда, если на урок мать заглядывала или сам отец решал проверить успехи дочерей, подсказка всегда бывала верной. А перед торжественной службой в Софии ящерицу за ворот получила не сестренка, а Констант! За напыщенность. Ну да, сын и внук императоров, будет править! А вредных теток выдаст за кочевых варваров. Ради империи! Вот и получил. В момент, когда доставать ползающее по спине существо поздно – нужно стоять смирно, молитвы повторять и кланяться. Августину потом заперли в собственных покоях: с книгами! Хорошо провела пару дней. Еще тайное письмо прислала, пусть и понарошку. Нужно было папирус над свечой подержать – и на чистом листе проступили коричневые рисунки: улыбающаяся ящерка, птичка с веткой в клюве и сама Августина, уткнувшаяся в книгу.

Анастасия еще раз взглянула на залитую коричневым страницу. С ужасом и восторгом поняла – Книга испорчена нарочно. Сестра рискнула спасением души – ради того, чтобы настоящее письмо дошло до соседней башни! И была свеча, подогревающая края папирусных страниц – писать между строк Писания даже сестра не осмелилась. Прости ее, Господи! А над пламенем свечи проступали строки, дарящие злую, мирскую, радость.

«Здравствуй, сестра. Пишет тебе великая грешница Августина, что осмелилась замарать священное. Видно, и верно я – лопоухое кровосмесительное чудище… Прощения мне нет, но у меня остался долг, не исполнив который я не имею права уйти. Не умереть! Собственно, это я и должна – сообщить тебе, что я не больна и умирать не собираюсь. Все притворство! Скоро я буду свободна… Тебя вытащить не сумею: лазейка только на меня, и то придется тело и душу до крови оборвать. Скажут – умерла, не верь. Покажут тело – знай, подделка. Не печалься о разлуке, я тебя помню и люблю, и всегда буду. Как только наберу силы – вызволю. Как, пока не знаю. Может, выкраду, может, выменяю, а глядишь – и возьму Родос на меч! Тогда быть тебе моей соправительницей, а Константу–зверю… Грешна я, прости меня, Господи, и спаси сестру мою, Анастасию. Августина – пока еще узница».

Больше ничего.

Через неделю – известие: сестра умерла. Тело не показали: не сумели подделать. Значит… Анастасия молилась: богу – о сестре, сестре – о свободе. Ничего не происходило. С башни было видно, как суетятся в порту люди–муравьи, входят и выходят щепки–кораблики… Каждый раз, как показывался большой флот, вспыхивала надежда: сестра идет! Ничего.

Через год коменданта сменили. Наверное, не из–за книги…

Перо и чернила отобрали – пришлось сочинять письма сестре, не записывая. Еда стала хуже, но Анастасия оставляла немного хлеба для чаек. Неблагодарные птицы орут, дерутся, клюют кормящую руку. Ну и что? Они напоминали о сестре. Напоминали – ты не одна, Августина с тобой. На небе ли, на земле ли… После прогулки оставалось искать надежду в Евангелии. Спать. И молиться за сестру. Во здравие! Очень уж хотелось верить, что умная Августина что–то измыслила, ухитрилась сбежать – и вот–вот распахнет для сестры огромный мир, большой, как небо, и быстрый, как чаячий полет!

Полгода назад она смотрела, как из гавани уходит великий флот: звонят колокола, вьются флаги, вокруг длинных дромонов и пузатых купцов взлетают крылья из десятков весел… Куда – опальной августе не доложили. Наверное – на агарян. Или – кто знает, как все повернулось – на персов, на авар, на лангобардов, против славян. Сердце шептало: а вдруг навстречу римской силище идет другая, тоже римская? Может, вот оно – «возьму Родос на меч!» И не надо никакого соправительства. Тем более, по римскому закону императрица – лишь источник власти для мужа. Глядишь, передерутся! Главное – сестру обнять. Услышать полузабытый голос…

Четыре месяца назад флот вернулся. Корабли шли на половинных веслах – значит, людей убавилось. Церкви ударили не весельем благодарственной службы, печалью покаянной. На башне римская императрица не знала, что ей делать – то ли плакать, оттого, что царство христиан понесло поражение, то ли смеяться, ожидая радости. Еще месяц спустя ворота башни отворились. Трава под ногами показалась мягче ковров Большого Дворца. Новый комендант, что прежде и не заглянул, разговаривал просто и непочтительно.

– Твоя сестра умерла, так судил Бог. К сожалению, в одной из дальних провинций появилась самозванка, использующая свое уродство, чтобы опорочить потомство великого Ираклия, твоего отца. Потому, ради чести семьи, ты должна солгать. Тебя доставят в Константинополь. Ты достаточно похожа на Августину, чтобы толпа признала в тебе сестру. В обмен за заботу о семейной чести базилевс, святой и вечный, обещает тебе…

Да хоть полцарства! Когда–то уже обещал править совместно: с мамой, братьями, Августиной… Из рук матери, ему – бабки, корону получил. А что за ним иные люди стояли… Какая разница? И все–таки она согласилась. Предпочла удавку чуть позже удавке сейчас. И еще задумала каверзу. От тихой, застенчивой Анастасии император Констант не ждет злой шутки. А она пошутит разок… Как сестра. Та, которую довелось полюбить только в башне. Той, которая просто – не успела. Пусть ей будет легче!

Что осталось в памяти от морского перехода? Смрад с гребных палуб. Теснота, доносящая обрывки разговоров.

– Рыжая–ушастая. Григорий – Африка, Августина – Британия…

Британия? Провинция, которую давно бросили на произвол судьбы, еще стоит? Был древний век, в котором бритты, по ошибке записанные галлами, брали Рим. Был век – в составе мятежных легионов шли сажать своего императора. Словно запыленная фигура вдруг отыскалась, встала на доску. Шах! И Анастасия не станет пешкой, закрывающей короля!

Порт. Закрытые носилки. Многолюдный шум – страшный! Неужели выставят перед толпой? Тогда у нее и рот не откроется сказать, что задумано, от страха. Констант выиграет ход? Нет, дудки!

Полог задернут небрежно. На темном пурпуре – яркий надрез. Солнце Константинополя царапает глаза. Что можно увидеть? Людей – много. Стены. На стене – царапины, крупно. Успела разобрать: стишок. Простой, такой всякий накорябает:

«Царству на горе, сцепилась родня.

Сестры в раздоре, меж братьев резня…»

Нет, сестры не в раздоре! А если Констант еще и собственного брата удавил… как это чудовище терпят?

Дворец – Влахерна. Маленький, легче охранять. Новый разговор. Племянник личным визитом не почтил, говорил магистр оффиций. То же самое: «самозванка, честь семьи»… Обещания, которым нет смысла ни верить, ни не верить: сочтут выгодным, сдержат, не сочтут – отбросят. Поторговалась для вида – без толку, как о стены кулаками молотить.

– Монастырь? Нет. Конные прогулки? Нет. Переписка? Нет. Другой остров? Нет.

Церковь усиливать не хотим. Боимся, что сбежишь. Боимся, что найдешь сторонников. Боимся, что тебя украдут. Сулили: богатый стол, удобный дом внутри крепости, десяток прислужниц, книги, личного священника. Огороженный двор – ходить по траве. Собачку… И жизнь, конечно.

Согласилась.

И вот – черные волосы старательно заворачивают, чтоб ни локона не видно! Зато чужую медную прядь пристраивают, будто случайно выбилась. Хорошо, глаза, как у сестры, серые, не то б выкололи. Обряжают…

– Не пелерина. Военный плащ! Белый, черная вставка!

Вовремя вспомнила! Мать, когда отец умер, пыталась одеть – не позволили. Что сестра с мала носила, просмотрели… Она всегда гордилась, что била с отцом персов: родилась в походе.

Что до багрянородства… Когда–то у девочек было три брата: достаточно, чтобы меж собой не меряться. Решили: одна старшая, другая багрянородная. Равные. И вот теперь из зеркала серьезно смотрит сестра. Прошло четыре года, и Анастасия превратилась в Августину… А та кем стала?

Военный плащ – одежда сестры. Плохо? Нет, очень хорошо: пусть на мгновение, но против племянника встанет равная ему правящая августа. Не дама под защитой родственника – та, что отдает приказы.

Зал, толпа. Потом она поймет: людей куда меньше, чем на больших выходах отца. Но после башни – чуть с ума не сошла. Спаслась тем, что представила: это – не люди. Чайки. Прилетели, галдят, хотят хлеба. Будет им! Трон с императором. Констант–Константинишка. Вырос злой мальчишка, глядит спокойно и свысока. Ящерицу бы ему за шиворот! Или нет. Змею. Падают напыщенные слова: «ведут уединенную благочестивую жизнь», «отмаливают грехи родителей».

Потом… На мраморном полу рассыпался поддельный локон, покрывало покрыто алыми пятнами, злой перестук мечей, мечущийся под сводами крик:

– Я не Августина! Я…

Тут из легких выбило воздух, сильные руки обхватили – и вынесли. Сто шагов под небом, десять – под темным сводом прохода в стене. Тогда она впервые услышала, как стрелы входят в человека… Кто–то упал, кто–то развернулся к преследователям… Считай, умерли, и умерли плохо. Но ее несут дальше – к лошадям, волнам, крутому борту маленькой галеры.

Запах моря, волосы, вот грех, по ветру вьются. Хмурый спаситель – или похититель? – разглядывает добычу, Анастасия рассматривает его. Обычный римлянин в немалых чинах… Только на плечах кафтан странного кроя, на ногах – мягкие сапоги без каблуков и без шпор, носки загнуты вверх, на боку, вместо прямого меча – чуть изогнутая сабля. В руках – хлыст.

– Здоровья тебе, драгоценная. Правда же – ни за какие сокровища мира я не продал бы то, что создавал годами… Но тем из моих людей, кто еще жив и переживет ближайшие недели, придется таиться, лежать тише воды. Мы рискнули – чтобы освободить царицу Августину…

– Ты кто? – спросила Анастасия.

Хлыст хлопнул по широкой ладони.

– Меня зовут Баян, по имени последнего великого хана… По званию? Не знаю. Вчера – точно был аварским послом. Послом, который даже не знает, если ли в пуште хан! А вот кто ты, поддельная августа? Нам нужна настоящая, но я взял ту, что предложила судьба.

– Я не поддельная, – сообщила Анастасия, – я просто – другая…

Потом гадала, что было бы, если бы – не призналась? Мол, нашли на Родосе девку, похожую на августу, привезли, припугнули – да недостаточно. В Константинополе – слух догнал – что–то такое по улицам и ползает. Не верят, что настоящая августа волосы показала. Баян поверил. У него есть доказательство – часть формулы опознания, которую дети императорской фамилии на всякий случай учили наизусть. Слова… Их нужно не только произнести, но произнести – правильно. Когда–то регент империи хан Баян знал тридцать слов. Теперь, его посол – только пятнадцать.

Потом был Дунай, ветер, несущий против течения… Пороги, хрип людей и волов, валящиеся под киль бревна – вот как можно приделать кораблю колеса! Правда, как выкатятся из–под кормы, нужно опять под нос перекладывать. Кругом – раскосые гуннские лица, на корабле таких нет. Народ уар, именно так называют себя сами авары, состоит из разных родов… Тридцать и одна пошлина: сперва каждому из болгарских родов, потом каждому из аварских – всем осколкам великой степной державы по очереди. Конечно, никакой багрянородной Анастасии на борту не было, как и посла. Был не больно расторговавшийся купец с дочерью. Кто скажет, что простоволосая красавица в алом кунтуше, в вышитом языческим звериным узором платье, не доходящем до лодыжек, да еще в шароварах – греческая царица, пусть и беглая? Не похожа! Да и лицо – самое обычное для знатных кочевников.

Не всякий знает, что персидская кровь у римских императоров и аварских ханов – общая.

В среднем течении корабль чуть задержался. К скромному купцу заглядывали – по торговым делам – разные люди. По одному, по два. Смотрели… Мелькнула мысль: сватают! И чем это лучше Родоса? Шли по реке – за спиной вечно маячила пара «служанок» – у каждой на поясе сабля, рубиться умеют не хуже мужчин. А степь может стать не худшей темницей, чем море. Спустя неделю страхов заглянул бывший посол. Анастасия затаила дыхание.

– С тобой познакомились, – услышала, – достаточно, чтобы понять: жена–августа будет для претендента в ханы величайшей честью. Такому все слабые роды поклонятся – и сильным деваться станет некуда. Только никому не нужна ни самозванка, ни августа–полонянка. Потому решено: мы везем тебя к родне, что восстала против Константа. Пусть признают. Пусть сами, без принуждения, выберут – кто станет им первым другом на Дунае! Если, конечно, им нужен здесь друг.

Четыре года в башне, за которые девочка превратилась в невесту… Ее ничему не учили! Августина знала бы что ответить, но и у Анастасии нашлись слова:

– А если они выберут другого друга?

Баян развел руки:

– Значит, много хороших людей умерло зря. И так бывает. Мы даже обиду не затаим – это привилегия сильного, а каганат теперь слаб. Теперь решай: есть два пути. Во–первых, против нынешнего императора выступил в консульской Африке твой дядя по матери, Григорий. Даже в нынешнем виде, правителя одной богатой провинции, он станет ценным союзником. С другой стороны, в Британии объявилась рыжеволосая женщина, которая – от урожая до сева! – поставила остров на уши: строит город, громит саксов, торгует с Африкой. Многие подозревают, что это Августина, хотя сама она называет себя иначе, и достоинства августы не признает. Если это она… Военный талант в наши смутные времена дороже золота. Так куда мы отправимся?

Получив ответ, аварин позволил себе уточнить:

– Ты ее опознаешь?

Анастасия, казалось, уже в пути на далекий остров. Ответила:

– Даже ослепнув.

3

Бесконечное небо, тени перистых облаков. И крылья! Самые широкие крылья, что раскрываются над Британией. Крыльев две пары, а красавцев–орланов – парочка. Темных, словно пятнадцатое столетие от основания Рима. Кончики широких маховых перьев растопырены пальцами, черными на фоне белесого свода.

Пара то расходится, то сближается. Кажется, даже соприкасаются крыльями. Нежно. Вот уж кто счастлив. Для них пришло время пира, время безопасной сытости, ибо некому натянуть тетиву, отгоняя добытчика стрелой от ягненка. Да и ягнята уже не интересны – теперь сами стрелки стали пищей. Самой для орланов желанной. Той, что не может увернуться. Мертвечиной. Падалью.

Но не только крылья темны на присыпанных изморозью полях южной Англии. Серым маревом или темными хлопьями оседает с небес замерзший дым. Не горьковатый вкусный дым очагов – едкий смрад пожарищ, след уходящего на северо–запад мерсийского войска. И еще стылые тела.

Кружат орланы. Пир им. Пир всем, кто не брезгует полежавшей под снегом человечиной. Пир изобильный, дружеский – какие ссоры, если хватает всем? Волкам, забредшей с шотландских гор росомахе, одичавшим собакам и небесным падальщикам. Этой весной добыча не стоит драки – рядом лежит не хуже. И поют в холодной стране волки. А вороны, спускаясь на падаль и мертвечину, согласно грают, восхваляя короля Пенду: «Мудр, мудр!»

Крик этот ласкает слух. А сквозь птичий шум звучат чужие слова, завязшие в голове, как наваждение:

«Кусает крыса, воняет тля,

Ребенок дает пинки

Но воин, погибший за короля,

Не может поднять руки»

Всего лишь слова. Не слишком складные, точно переложенные на камбрийский язык впопыхах. Так оно, наверное, и есть. Но слова возвращаются с каждым оборотом окованных железом колес. Отчего? Может, похоронная команда упустила кого–то из его людей. Многие воины присоединились к отряду, в начале зимы задерживавшему войско Хвикке. Многие остались на обочине римского тракта, потерявшись в скоротечных, но жарких стычках. Не всегда можно было подобрать упавших. Но, что еще хуже, иных, присоединившихся час назад, не успевали даже запомнить…

Мелкая, словно боль в застуженных зубах, дробь совпадает с такой же тряской. Но это больная нога переживет. А при верховой езде хрупкой после перелома кости пришлось бы работать. Врачи говорят – рано. Не срослась толком после декабрьского сражения. То ноет, то дергает… Но если на дороге повстречается враг, кучка недобитых хвикке или отряд уэссекских дружинников – узнают и мощь ручной баллисты, что на крюке прикреплена, и силу руки Окты, графа Роксетерского. От раны в ноге он меч держать не разучился. Два десятка рыцарей, что скачут по бокам колесницы – тем более. И пусть уэссексцы тоже обзавелись стременами, неоткуда им взять уверенную посадку графской дружины – для этого надо было победить в теснинах Ронды! Или хотя бы пережить их. Тогда, при рождении умения, у врага еще оставался шанс. Сегодня рыцари охромевшего графа непобедимы и смертоносны, как погони древних бриттских богов. С кем поведешься…

Строгий взгляд проверяет охрану. И здесь камбрийская троица: метатели дротиков в дозоре, лучники снаружи строя, тяжеловооруженные всадники внутри. Теперь этот порядок кажется правильным и естественным, как дыхание. А ведь еще полгода тому войско Роксетера обходилось одними латниками.

Новый обычай пришел с новыми подданными, которых рыцари–мерсийцы уже не называют бриттами. Окликнуть так – обидеть. «Бритты» – имя побежденных, а эти – победители. Потому камбрийцы, по имени страны. Или кимры, что значит «друзья». Меж собой и с теми, кто не злоупотребит их расположением. Вот подскакал «друг» из передового дозора, прозвенел копытами коня по не отошедшей с ночного мороза дороге.

– Впереди засада. Меня не заметили, – всадник выдыхает облачко пара.

– Сколько?

– Пешие, больше десятка. Но и не больше двух. За дорогой следят. Назад не оглядываются. – Дозорный говорит отрывисто, не сбивая дыхания длинными фразами, наверное оттуда же и римская военная краткость, – Точней не считал. Боялся, что заметят.

А ведь рыцари Окты шли бы по дороге. И хотя бы головной дозор да попал под внезапный удар. Все–таки жители Кер–Гурикона, который мерсийцы зовут Роксетром, а римляне – Вириконием, «Белым городом среди лесов», слишком цивилизованны. Зато некованым лошадям воинов холмовых кланов бить копыта о камни не следует. Так что идти по обочине для них – привычка. Добрая, полезная привычка, спасающая жизни.

– Ждут нас на дороге? Хорошо. Мы зайдем со стороны холмов, – решает Окта. – Разомнемся. А то я замерз.

Дружинники скалятся молча – мокрый холод пробирается под одежду, сколько ее ни надевай. Согревает только движение…

Увы, на колеснице в кусты не сунешься. От всего боя графу достаются конское ржание, шум борьбы, короткий стук щитов, да привычное зрелище: дротики с коней в упор – саксонские щиты с таким украшением проще бросить, особенно рукам, ослабленным голодом и холодом – и рубка пехотинцев длинными кавалерийскими мечами. Роксетерцы сражаются молча, камбрийцы вопят и улюлюкают – вся разница. И оценить ее саксам вряд ли придется. Осталось вскинуть «скорпиончик» – на полноценное римское насекомое ручная баллиста не тянет – и ждать удачливых беглецов. Рядом разочарованно вздыхает кимрский рыцарь. Тоже наложил стрелу, а бить некого. Ничего, потерпит. Бездоспешным нечего делать в укрывавших засаду зарослях. А бить бегущих – посмотрим, кто успеет выстрелить раньше. Прирожденный конный лучник из Камбрии или рубака–мерсиец. Рыцарю – натянуть тетиву. Его сеньору – нажать на спуск.

Но беглецов все нет и нет… Зато на гребне холма с другой стороны дороги показалась вторая ватага. Помощь? А толку, когда на холме застыла колесница? И «скорпиончик» взведен. Щелчок тетивы. Рядом опустошают колчаны кимрские рыцари. Они успевают выпускать новую стрелу, когда первая еще в полете. Баллисту же взводить долго. Но единственный болт сделал свое дело. Заставил бегущих притормозить. Окта еще под Глостером заметил, насколько «скорпиончик» пугает врагов. Разница между ним и луком, как между мечом и топором. Топор может застрять, требует большего замаха. Но если уж железко пришлось по врагу – никакая кольчуга не удержит. «Скорпиончик» и того сильней: попадет болт в руку – прощай, рука. Попадет в ногу – прощай, нога. В голову – разобьет череп, как орех. Вместе со шлемом. В грудь, в живот – прошьет навылет, верная смерть. Любой щит – либо насквозь, либо вдребезги. Защиты – никакой. Вот и выходит, что даже одна колесница на холме ломает дух врага. А когда дух надломлен…

Рука тащит из ножен меч. По привычке. Серый красавец просит крови, а врагов уже не осталось. Живых. Приходится в качестве извинения слегка порезать палец. Куда бежали эти безумцы? Пешими, без строя – на конных лучников? Странно. Но вот на холм взлетают всадники, и Окта издает приветственный клич: перед ним свой, мерсийский разъезд. Сплошь латники. Командир знаком. И даже шапочно дружен – младшим сыновьям нетрудно приятельствовать. Хотя теперь Окта граф. Лен добыл сам, не получил по наследству. Друг так и остается младшим сыном отца, и только.

Что, конечно, подтачивает старую приязнь, рождает упреки уязвленной гордости:

– Совсем кельтом стал, на телеге ездишь! А я говорил, бритый подбородок до добра не доведет! Сбрей усы – римлянином заделаешься, – сам говорящий красуется пышной растительностью над верхней губой.

– Я колесницей только что ватагу хвикке разогнал, – хмурится Окта.

– С седла б не смог, или неудобно? – ухмыляется приятель.

– Смог бы. Через месяцок–другой, когда нога подживет. Так что выбирай: или я в колеснице, или меня тут нет!

– А, так это из–за раны? – и сразу видно, что зависти тут нет, иначе не звучало бы уважения, – Тогда я рад, что ты рядом, на чем бы ты ни передвигался. Славно поохотились: я загоном, ты из засады… И все–таки, чем хороши в бою колеса?

Быстры – четыре лошади на двоих ездоков и легкую повозку – это, все–таки, не одна с грузом на спине. Да, удобны раненому командиру, для которого, впрочем, делать их специально… Разве что престижа ради… Хороши колеса, но с недостатками, из которых главный: торсионная – волховское словечко, но отдающее римской стариной – колесница дорога. И баллиста тоже дорога… А вот про то, что показывает себя исключительно в компании другой конницы, приятелю лучше не знать. И никому другому тоже. Пока Роксетер не воспитает достаточное число собственных колесничих.

Снова дорога…

К вечеру погода испортилась. Спустился туман, сделавший перекличку крылатых и четвероногих любителей падали гулкой, потусторонней – не зря исстари обладатели этих голосов служили проводниками в мир мертвых. Вот и сейчас в густой волшебной пелене они исполняли исконную службу, тем охотнее, чем обильнее плата, данная мертвецами… Окта плотнее укутался в теплый плащ, подумал о будущем, согреваясь теплом не наступившей еще весны.

Новые люди придут. Не успеют кости побежденных истлеть, как удобренные войной поля разрыхлит, вместо саксонского плуга, легкая борона. Глубокая вспашка истощает холмы и рождает овраги. И откуда б ни пришли новые поселенцы, им придется учиться у соседей. Подчас – у Славных Соседей. Волшебный народ не сказка. Свидетельство тому – недавние победы, вернувшие бриттам былую веру в себя, а с ней и силу для новых свершений. Те, кого раньше почитали за богов, не оставили родную землю. Об этом следует помнить не только врагам, но и друзьям. Да и как забыть, если сам был свидетелем волшебной силы…

Из сумрачной дымки показались серые стены с наспех залатанными брешами. Как ответ на воспоминание, как ненавязчивый намек – с утра думал, придется ночевать в поле, но путь сквозь туман оказался короче. Случайно ли?

Хвикке – дикари. Бат для них оказался всего лишь бесплодной землей, плохо приспособленной к обороне. Да еще источником строительного камня. Некрасивого, серого. И прочного… Разбирали по преимуществу стены. Мрамор колонн и портиков остался. Туман скрадывал повреждения, и графу на миг показалось, что волшебная дорога завела квадригу на пару столетий в прошлое – показать былую славу прежних хозяев… Только окрики часовых успокоили – легионы здесь стоят уже не римские, а мерсийские. На смену золотым орлам и кумачовым штандартам пришли и утвердились медные драконы с черными полотнищами. Это хорошо, потому как к Клавдию и Агриппе дел у графа нет. Да и мучеником за Христа становиться никакого желания. Нет уж! Окта, как и мерсийский король, верен старой вере и Тору–громовику, но с христианами камбрийского толка дружен. Пенда тоже христиан не притесняет иначе, чем вполне терпимой насмешкой. И служить такому «язычнику» христиане Мерсии и Камбрии почитают честью!

Немудрено: он великий вождь. Может быть, через столетия воспоминания короля Пенды станут столь же знамениты, как записки Цезаря. Только, если Римлянин писал для толпы, а потому привирал, словно сам был галлом, то Мерсиец готовит военное руководство для своих детей. И потому пишет честней! Ходят слухи, что старик предусмотрел все. Даже разгром и захват страны. Который не означает, меж тем, окончательного поражения.

Среди белой дымки – туман и мрамор – показалась умная остроглазая рожа с характерно выбритым лбом. Новый секретарь – камбрийский монах. Увесистое, откормленное на королевских харчах свидетельство того, что до короля сведения о письмах Кентерберийского архиепископа дошли, проверены, перепроверены и подтвердились. Пенда вынул из–за пазухи гадюку, заменив на ужа: камбриец если и цапнет, так не насмерть.

Торопливый слуга ловит расстегнутый плащ.

– И кольчугу, – добавляет монах.

– Кольчугу? Сейчас стяну.

У Пенды что, приступ подозрительности? Прежде такого не водилось.

– Иначе, сиятельный муж, если ты нырнешь в ней в горячую и соленую воду, она быстро заржавеет.

– А?

– Король отдыхает. А раз уж он в Бате, то отдыхает в воде. Услышав же, что его лучший посол хромает и морщится при каждом шаге, – глаза секретаря щурятся, как от яркого света, – полагает, что целебная купель и тут не повредит.

Такой вот весельчак. Под стать господину.

Впрочем, от кольчуги Окта избавился бы и без предупреждения, едва вступив в нынешние королевские палаты. Жаркий и влажный воздух терм встречаясь с зимним холодом превращался в туман более густой, чем за городом. Одежда грозила окончательно промокнуть, а железо – граф поймал себя на мысли, что боится услышать звук поедающей металл ржавчины.

И в этом тумане, уподобившись римским владыкам, обретается сам король половины Британии. Облик же мерсийский лис имеет скорее эллинский. Чашу с темным виноградным вином в одной руке и пергаментный лист – в другой дополняет густая борода, совершенно не римская. Ну, пергамент в руках властителя обычен. Да и дорогое прежде вино оказалось дешевым, ибо взято как военная добыча из церковных амбаров, которые победители не обидели вниманием, в отличие от самих церквей. Покой домов христианского бога «ужасный язычник» – а в саксонских летописях пишут именно так – хранит со всей строгостью.

Однако вблизи Пенда и на грека мало походит, выглядит типичным русобородым плешивым германцем, в меру седым, в меру худощавым, без рельефных мускулов атлета. Зато жилист. Таким и подобает, судя по самому мерсийцу, быть королю – не сильным, но достаточно выносливым, чтобы десятилетиями тащить на нешироких плечах страну, сшитую, словно лоскутное одеяло, из трех враждебных народов. Англы, саксы, бритты. А еще – полукровки вроде графа Роксетерского, к ним Пенда последнее время благоволит. Видит, наверное, в смешении будущее единство. Вот и за сына просватал камбрийскую королевну, завещая новый народ еще не родившимся внукам…

– Ковыляешь? – спросил дед нации вместо приветствия, явно не требуя ответа. – Сломай лекарю руки за криво сросшиеся кости, – но заметив, как поморщился вассал, усмехнулся. – Хотя, твою чудо–повозку, небось, все равно трясет – никакой лубок не поможет. Так что сам виноват… Кстати, ты на своей колеснице дырку в сиденье сделал? Если нет, озаботься.

Вот только решишь, что привык к его шуткам – придумает новую.

– Недоумеваешь. Значит, еще не дожил. Сделай дырку, и, если будет на то воля норн, не познакомишься с хворью, что так любит старых кавалеристов. Я вот продырявил кресло, в котором за столом сижу. И знаешь – не болит! Ну, влезай. Двум хворающим найдется, о чем поговорить. Я старик, ты ранен, а дела не ждут. Я распускаю армию – сев на носу. Да и у тебя хлопот прибавилось. Много.

Через полчаса Окта знал – судьба в лице властителя назначила ему разить врага не столько мечом, сколько словом, впитанным от матери. Камбрийским.

Король, меж тем, наливает в пригоршню вассала воду – вместо обычной горсти земли – символ принятия присяги от нового края. Вода вольно течет в щели между мозолистыми пальцами – меч стирает кожу чуть хуже плуга – уходит обратно в купальню. Король что–то желает этим сказать? Или всего лишь очередная выходка? Пенда это Пенда. Сказал:

– Край болотистый, вода сойдет.

Тут же перескочил на другое:

– Ну вот, одно дело обсудили… Как водичка? Ногу отпустило?

– Нет пока… Но отогрелся, словно всю зиму у камина просидел!

– Что ж, возблагодарим Немайн, – вино из королевского кубка щедро выплескивается в воду. Взбухло недолгим облачком и растворилось – жертва. Возлияние Немайн–Неметоне–Нимуэ–Сулис–Минерве–Афине… Христианским вином крещеной богине от верующего в иных богов…

– Она христианка, – напомнил Окта.

Король не замедлил с ответом:

– Римляне – христиане. Камбрийцы тоже. Куда ей деваться? А ведь куда–то девалась, на столетия… Теперь вот вернулась, – Пенда засмеялся, довольный чем–то понятным ему одному. Пояснил: – Правила новые приняла, да так, что люди ее встретили с радостью. Но играет свою игру. Не чужую, – русые усы встопорщились в улыбке. – Нашла момент и место. Согласись, это она хорошо находить умеет. Как тебе это место, а? Между прочим, ей посвященное…

Король хмыкнул довольно. Окта понял – в самозванстве сероокую король больше не подозревает.

– Она умеет еще много чего. Например: взяла три города. Быстро. Делай что хочешь, но мне нужна эта сноровка! Да, летом война будет малая. До урожая. Но потом…

– Первый город, это была игра. Второй – волшебный холм. А вот под Глостером мы с сидой повозились!

– Первый город был судебным испытанием, – шутливые нотки исчезли, теперь говорит сильнейший правитель на островах с одним из сильнейших вассалов, назначает службу, – и ей нужно было выиграть. Любой ценой. Решалось, сможет ли она жить со своим любимым народом… Поставить в игре против защитников города их же детей – славный ход. Как и превращение юридической процедуры в праздник. Кер–Миррдин «пал» потому, что никто не желал оборонять его всерьез. Второй город… Машины. Машины против бога. Машины справились. И третий. Много работы лопатами… Ради того, чтобы ударить в другом месте. А возня была с полевой армией, так?

Окта кивнул – хороший шутник умеет говорить серьезно. А главное, мудро. Самую суть.

– Когда следующей зимой будем добивать Уэссекс, умение брать бурги и римские города, как орешки, нам пригодится. И я, наконец, понял, почему ее манера кажется знакомой. Божественная манера.

– Тор? – брякнул Окта, чтоб не выглядеть слишком умным. Точно, сюзерен оказался доволен. И слова правильного ответа смаковал куда больше, чем целебное тепло или кислое монастырское вино.

– Божественный… Цезарь!

Окта кивнул. В этих двух словах перемешались признание, восхищение – и опаска. Некогда лысый римлянин заявился на окраину Галлии со смешного размера войском. Спустя несколько лет он высадился в Британии – а потом перешел Рубикон!

Триада вторая

1

Дорогу в страну сестры Анастасия перенесла, как сказочный сон. Люди, страны… Она выросла в городе, что считал себя большей частью мира – и зло ошибался. Мимо проходили просторы – бескрайние, люди – необычные. Сменялись языки, непонятные и разные, словно и не человеческие вовсе: синичье щелканье, собачий лай, змеиное шипение. Названия королевств, ведомых, верно, лишь самим себе. Изредка – искореженные имена знакомых городов: Страсбург, Вормс, Кельн… Жалкие домишки внутри обветшавших римских стен, грязь – местами по колено, местами выше головы. Мычат коровы, хрюкают свиньи. Наморщишь нос – услышишь исковерканную латынь:

– Дитя степей. Не понимает цивилизации! Вот мы, франки – почти римляне…

Хоть смейся, хоть плачь, а лучше вовсе не сходи с идущей по Рейну барки. Неужели сестра живет среди такого? Тогда и правда, лучше степь и рука храброго воина с кривым клинком на боку. Баян еще ухитряется что–то покупать. Объясняет:

– На остров нужно везти вино. Саксы виноделием не занимаются, у бриттов так холодно, что лоза не живет. А они христиане, им для причастия надо. Я притворяюсь купцом – как я могу не брать товар? Ничего не возьму или возьму неверный – заподозрят. Теперь же мы похожи на настоящих торговцев…

Анастасия испугалась. Куда они плывут? Куда же занесло Августину? Что это за земля, где и лоза мерзнет? Край вечного льда? Вспомнились карты, что показывал учитель: круг тверди земной, Иерусалим в середине. Восток и Райский сад сверху, слева – тьма и лед, справа – жар и песок. Внизу, повыше обители зубастого, о пяти хоботах и шести фонтанах, Левиафана – два острова. Британия и Гиберния. Сестра обосновалась на большем, на нижнем краешке. И там, оказывается, люди живут. Больше того. И там когда–то стояли легионы.

Ирландское море опасно, но кормчий был весел. Говорил, что от Пемброука до Думнонии самый страшный враг – деревянная ладья пиратов из Хвикке. Этим даже рабы не нужны, режут всех. Резали! Теперь королевства саксов–язычников больше нет, спасибо героям Британии, и Немайн–холмовой. Холмовая, видимо, потому, что всех земель у нее один холм. Немайн – имя, под которым скрывается сестра. Один холм… немного – но оба великих Рима стоят всего на семи, а славному Амальфи хватает лишь склона.

Баян, будто всю жизнь провел в морях за торговлей, рассказывал, что с исчезновением Глостера и Бригстоу пиратство не сошло на нет: камбрийцы и ирландцы тоже шалят, но с ними рискуешь больше деньгами, чем жизнью: даже если нет денег, ирландцы позволяют выкуп отработать. Сам святой Патрик пять лет пас свиней одного из прибрежных кланов. Если кельты возьмут корабль…

– Кричи: «Выкуп!», и все будет хорошо. В худшем случае придется терпеть дурное общество около года. И латынь, и греческий сойдут: это слово морские разбойники отлично знают. Увы, в этих морях остались саксы Уэссекса. Если нападут и ворвутся на палубу – кому доверишь честь тебя убить?

Страшные слова, но – правда. Дочь Ираклия не может быть запятнана! Значит… Но доверить право решить свою судьбу одной из девиц с саблями, что приставили в степи? Тем, у кого для нее находится изредка ломаное греческое слово: «Нельзя», «Не следует», «Не надо»… Отцовская кровь – персидских царей и римских граждан – требовала кинжал. Уже не маленькая, сама обязана! Но погубить душу? Сказала:

– Тебе. Ты спас от неволи.

– Тогда, если что, держись рядом. Чтобы я успел.

Помяни черта, он и явится! Когда позади показалось три корабля под желтыми флагами, она и встала рядом с воином, хотя было страшно – так, что из головы все молитвы вылетели, даже «Отче наш». На губах осталось только: «Спаси меня, Господи…» На подходящую смерть смотреть не стала. Уставилась на доски палубы, старалась не слышать панических команд и ждала – удар, боль, смерть. Быструю, короткую, милосердную…

Смерть медлила.

Сначала к страху примешалась обида: как же, умереть в нескольких часах пути от сестры. Потом – злость. Августина–Ираклия, значит, армии бьет, а для Анастасии три жалких корабля – гибель? Вот что значит – четыре года ничему не училась! Вот что значит – вместе с матерью посмеивалась над сестрой, что аварский клинок рядом с постелью пристраивала и схемы боевых машин разбирала… Но если нет умения, чтобы выжить или биться, то храбрость от силы не зависит.

Она подняла голову – как раз, чтоб увидеть: по волнам бежит крутобокий корабль под невиданными треугольными парусами. Ветер клонит его борт к волнам – напряженный скрип снастей и обшивки, что не уловить ушами, слышат глаза! Сердце колотится: перевернется! – а парусник идет вперед, волны разбиваются о лишенный тарана нос брызгами зеленого стекла. Саксы забыли о добыче, рвутся навстречу более опасному врагу – быстрые, хищные. Вдоль бортов ярятся под солнцем багряные щиты, щерятся с носов кабаньи пасти. Расходятся – не широко, не узко, как раз, чтобы напасть со всех сторон. Два с бортов, один с носа. Чьи бы вы ни были, храбрецы с высокобортного корабля – удачи вам! Вы враги – в море друзей не бывает, но вы займете саксов, и те на время забудут о медлительном купце, что ползет в сторону неведомой страны именем Камбрия. А саксы займут вас!

– Если на парусном достаточно воинов, шансы равны, – заметил Баян, – Он невелик, выйдет трое на одного, но высокий борт, по сути, крепость. Сейчас сцепятся…

– Нет.

Анастасия сама удивилась обретенной уверенности. Но четыре года ее главным занятием было – корабли рассматривать, да припоминать, что о них некогда сестра щебетала. С башни над крупнейшим военным портом империи можно увидеть больше, чем с малопонятных рисунков в книге. На папирусе и пергаменте корабли даже не мертвые – нерожденные. В гавани – живые. Входят и выходят, становятся к причалу. Их вытаскивают на берег, переворачивают или накреняют. Чинят. И – испытывают! Боевые машины – тоже… Аварин смотрит, будто у базилиссы–беглянки крылья выросли. Вот только что – молитву Господню не помнила, теперь же показывает рукой на мачту ирландца:

– Там! Видишь? Сейчас! Ну!

Послушна девичьему крику, на мачте парусника поворачивается к ближайшей жертве стрела с тяжелым грузом на цепи. Удар кистеня размером в мачту – врагу в середину палубы. Брызги из щепы, воды и крови! Этому – не плавать!

– Называется – «дельфин», – объявляет Анастасия, – Греческое изобретение!

«Дельфин» – греческий, прочный дубовый форштевень – нет. Нос парусника не уворачивается от столкновения, наоборот, рыскнул навстречу, чтоб враг не ушел. Саксы не успевают осадить назад… Хруст, с которым смялась голова вепря – лишь в воображении, крики – настоящие. Над поверхностью моря торчит корма, и ту быстро дожевывают ненасытные волны: мешанина из брошенных и переломленных весел, суетящиеся человечки, что на расстоянии кажутся совершенно безопасными и даже смешными. Только что из–за них чуть дышать не перестала, потому – не жалко! Один прыгнул, уцепился за выступ на борту парусника, но через борт перегнулась фигура воина, солнце блеснуло на шлеме. Удар длинной пики, окольчуженное тело камнем уходит в воду. Так ему!

По другому борту парусника отдельное сражение. Баллисты посылают вниз болт за болтом. Быстро! Куда быстрей, чем все, что доводилось видеть на Родосе. Катафракт из лука стреляет медленней! Над бортом – редкая изгородь из пик. Отголосок команды на чужом языке, короткой, четкой: «так–ТАК!» Самой хочется что–нибудь сделать, только непонятно, что… Фигуры воинов встают над бортом – как их мало! Прыгают вниз… Была ли схватка? Если была, так недолгая. Ладья показывается из–за борта ирландца, на ней все кончено – только пяток воинов склоняются, чтобы добить чужих раненых, перебрасывают бездоспешные тела в воду, снимают железо с вождей…

Анастасия отвернулась.

– Не для твоих глаз, – согласился Баян. – Жаль, что теперь победитель займется нами… Купцу не уйти. Да от такого и дромону не уйти! При ветре.

Вот парусник подошел вплотную. Нападут? Над кормой взлетает квадратное полотнище – какой богач не пожалел шелка? Алое – сверху, зеленое – снизу. Вышитая серебром арфа.

– Мы живы, – сообщил Баян. Анастасия услышала: «Ты жива», – Арфа, значит, ирландцы. Выкуп сдерут… С этим драться безнадежней, чем с теми тремя! На него не влезешь: саксов расстреляли сверху, как оленей.

Скоро загнутый внутрь борт нависает сверху, оттуда гремит:

– Кто такие? Куда следуете?

Ответили: корабль из Австразии, в трюмах всего понемногу, идет в Глентуи и Дивед. Наверху обрадовались.

– Будете в Кер–Сиди, подтвердите победу! Яхта «Бригита», клан О'Десси, на шестинедельной службе республике… Вам ничего не стоит, а нам за спасение торговца платят больше, чем за пиратский киль! Передайте в Жилую башню это… На нем арфа – наш знак!

Палуба вздрогнула: в нее врезался дротик. Маленький, зато со свинцовым грузом.

– В какую башню?

– Увидите… С моря ее далеко видно!

Плеск волн о нос – даже не поцарапан, скрип талей – поднимают остроносую гирю, чтобы была готова ударить пирата, если еще попадутся. Кормчий, чтобы не выказывать радость слишком уж явно, ворчит под нос:

– Откуда у ирландцев такие корабли? Сколько помню, всегда на кожаных вонючках ходили… Видно, слухи не врут: начались в Камбрии чудеса, и закончатся не скоро.

Анастасия молчит. Улыбается. Не зря сестра дала слово… Вот, спасла – второй раз! Скоро будет можно ее обнять, и поплакать, и рассказать, как было плохо одной и хорошо вместе… Только ветер стихает, и часы превращаются в ночь. С утра – туманное марево. Холод охватывает руки злыми рукавицами, норовит залезть за ворот. Сквозь туман проглянула скудная зелень берега – от сердца отлегло. Дубравы, овцы – никак не хуже страны франков. Очередной холм уходит назад и вбок, открывает устье полноводной реки. Не Дунай, зато над серо–стылой блестящей, как масло, водой – город.

Сердце сжалось от вида ровных улиц, что разбегаются вниз с высокого холма. От вида желто–бурых стен, увенчанных прямоугольными башнями. У каждой наверху крылья, как руки, и эти руки машут, приветствуют подходящий к устью корабль. Моря зеленых и тростниковых крыш – дома не сбиваются в беспорядочную тесную кучу в тесном укреплении – стоят ровно и достойно, как гвардейцы–доместики на смотру. У подножия – длинные и округлые валы ипподрома. Муравейники строек выдают назначение, когда корабль огибает город на пути к речной пристани. У каменного здания стены лежат крестом? Собор! Легкие своды поддерживают крышу над открытой всем ветрам мостовой? Форум! И, скорее всего, рынок. Утро, а там толчея.

Главное – на вершине. И башней не назовешь, так велика, а в лесах. Еще растет! К небу. На мгновение душу царапнуло – Вавилон! Нет, чуточку скромней. Продли чуть склоненные линии стен – сойдутся ниже рваных облаков. Предел, отпущенный человеку.

– Прошлым летом был дикий лес, – говорит корабельщик, – холм, на котором кричал демон. А теперь так!

Встал гордо, будто сам строил – город. Нет, неверно! Правильно: Город.

На причале встречают воины, ничем не отличимые от солдат с Родоса. Клепаные шлемы, щиты, равно округлые со всех сторон, лишь узор на рубахах иной, да короткие копья загнуты крючком. Тут же – безусое лицо, широкий подол с десятком вставок, светлая коса поверх пестрой накидки – и уши у нее островатые! Но и у девушки – такое же копье и щит. Разве к поясу привешен не топор на длинной рукояти – железный клюв. Легче, наверное.

– Здравия вам, гости, – греческий у нее старомоден и витиеват, – на земле республики Глентуи!

Кланяется слегка – и теперь говорит мужчина. Все привычно: портовый сбор, пошлина. Есть и новое! Ни на Дунае, ни на Рейне, такого слышать не приходилось!

– Если вы не собираетесь торговать в Кер–Сиди, а желаете подняться выше по реке, например, в Кер–Мирддин, пошлину платить не обязательно. Тогда вам опечатают трюм. Сорвете печати до отплытия – штраф. Если желаете пока прицениться, советую выбрать печати. Надумаете торговать у нас – оплатите пошлину, печати снимем… Не надумаете – серебро при вас останется.

Баян сразу согласился на печати. У одного из воинов с собой оказалась маленькая жаровня. Маленькая, но хитрая: внизу деревянная чаша с водой, выше железный противень с углем, над тем глиняная чашка для воска. Девица сунула руку в прорезь широкой юбки, достала палочку воска. Увидела, какими глазами глядит Анастасия.

– Карман, – пояснила на грубой латыни. – К разрезу изнутри небольшой мешок пришит. Очень удобно…

Вояки и купцы отправились обходить люки. Печати должны лечь как следует. Потом появились дела на берегу – отдать тот же дротик… Баян отправился притворяться с ними, экономить истертый медяк, оставив талант золота под присмотром обычной охраны, «служанок» с саблями на боку. В степи женщина может оказаться правительницей: регентшей при сыне, единственной наследницей отца, молодой вдовой без детей… Правление – это война, не только в степи. То–то сестра «Стратегикон» учила старательней Псалтири! На самом деле охранницы вполне достойны августы, все из хороших родов. Жаль, больно суровы. Пока рекой шли – ни на палубу лишний раз выглянуть, ни поговорить с кем. «Тебе нельзя!» А поболтать после молчания в башне так хочется!

Воительница осталась на корабле – ждать своих, присматривать за чужими. Оперлась на копье. Спросила:

– А кто вы будете? Я таких нарядов ни разу не видывала… А нравятся! Где такое носят?

По всей степи, неведомо какое столетие подряд. Ничего необычного. Аварский наряд в империи привычен, разве не на девицах. Камбрийка – рассматривает, и мелет, мелет языком. Глаза уставились мимо – на охрану. Купеческая дочь ей не интересна!

– Длинная куртка – хорошо, но рукав шнуровать? Нет уж, лучше … – тут она замялась, не нашла латинского слова – а, увидите. И спереди на одном поясе держится! Не дело. Штаны – хорошо, а то в порту сыростью поддувает. Но всего одна рубашка? Послушайте совета, добавьте еще хотя бы по одной, не то пальцем на вас показывать будут… А вышивки у вас какие!

В ответ – тишина. Для общения с восточными римлянами и торговли большинству авар вполне хватает греческого. На западном краю державы знают и латынь, но таких в охране не оказалось. Анастасия подумала – и вступилась за честь чужого народа.

– Этот язык здесь понимаю только я… Но раз ты знаешь греческий, говори на нем, и тебе ответят.

– Ой, привет тебе! Я вас греческим встретила, но эти несколько слов месяц учила! Глупая я, языки не даются. Ты кто?

Пришлось врать. Заодно объяснить, что мир большой, и менять наряды в угоду обитателям любой его части – полотна не хватит. Не говоря про лен и шелк. Камбрийке мало:

– А чего с отцом не отправилась? Новый город смотреть интереснее, чем топтаться по надоевшим за дорогу доскам! У меня–то служба, хоть и дешевая: за стол, наряд и угол. Я же не в дружине хранительницы, служу городу. Стража… как это… слово старое… О! Муниципальная!

По старым понятиям, выходит, она вигил. Сторожить тюрьмы, тушить пожары, собирать для Церкви десятину, порядок поддерживать – не имперская забота, городская. Занятие вполне почетное… Церберы смотрят, но латыни не знают. Выговаривать за болтовню будут позже, с глазу на глаз.

– Уйти без спроса? – как–то такая мысль и в голову не приходила. – Нельзя. Меня и так, видишь, охраняют!

– Так прикажи охране! Или тебя с корабля не выпускают? Боятся, что в чужом городе что нехорошее случится?

Анастасия кивнула.

– Варвары… Значит, ты вещь? Или просто трусиха?

– Я свободная и достойная девица! – дочери купца как раз, – а варварка ты. Ну, не римлянка же!

– Римлянка, – отрезала воительница, – клан Монтови, мы все от солдат из холмовых фортов, тех, что не ушли с Максеном Магном…

В истории императора Феодосия его соперника звали не Максеном, а Максимом, но перекрученные имена оказались такими же понятными, как и перекрученные слова местной латыни:

– Значит, я варварка, а ты достойная? А если обидят, защитить себя сумеешь? Или прятаться станешь – за отца, за брата, за мужа? Если брякнешь честное, но злое слово – защитишь право говорить, как думаешь?

Вспомнилось: заполнивший площадь сброд кричит матери, коронованной августе: «Ты не царица! Ты лишь мать императоров…» Мать тогда не смогла сделать ничего! Повернулась, ушла. А, правда, хорошо бы: вытащить крикуна из–за спин трусливой толпы, поставить в круг, нацелить смерть в глаза… Хороший обычай у варваров. Нет! У римлян. Рим никогда не стеснялся перенимать полезные обычаи соседей. Значит…

– Я не вещь. Придет время… – легенду тоже следует соблюдать! – Возьму в руки кривой клинок.

Даст Господь, доведется взглянуть в лицо племяннику–одногодку. Припомнить все… И вырванный язык матери, и истекших кровью братьев. Он меч не кровавил, приказы отдавал. Наверняка только пыжится хорошо, а дерется плохо.

От предвкушения мести лицо стало мечтательным… Настолько, что камбрийка сменила гнев на милость.

– Так ты еще ребенок! Ну, если так, ждать тебе недолго. Вон какая вытянулась! Кривой клинок, наверное, хорошо. У хранительницы тоже… – камбрийка аж глаза закатила, а слова для сабли в своей латыни не нашла. Вставила непонятное: «шашка». – Жаль, Лорн дорого просит за такое чудо: мне и за жизнь не скопить. Мастера попроще делают только прямые! Да и научиться владеть таким не у кого…

Пригорюнилась. И сразу – вспыхнула:

– Слушай, попроси отца! Пусть разрешит с нами клинками поиграть, с городской – ну их, сложные слова – стражей. Честью поклянемся – не обидим и защитим, как сестру… Ты научишься с прямым мечом скакать, нам покажешь, как изогнутым рубиться. А? Ну, соглашайся!

Анастасия сама не поняла, как согласилась. Потом вернулся Баян – довольный. Сказал, что все дела уладил, можно спускаться на берег: в городе найдется удобное жилище.

– Порядки тут странные, – сказал, – но мне нравится. Я заплатил и мне дали вот что…

На свет показалась стопка деревянных кружков. На каждом – рисунок. Корабль и монета.

– У кого есть это, имеет право на кров и стол в любом заведении, на вывеске которого такой же рисунок. Таких немало, и есть довольно приличные… Устроимся, разузнаем, как увидеть правительницу. Объявляться не будем. Сначала издали посмотрим…

– Почему? – спросила Анастасия.

– А если это самозванка?

– Кем нужно быть самозванке, чтобы построить это?

Рука обвела порт, и стены с башнями, на которых перестали крутиться крылья, и все крыши Города – зеленого камня и выцветшего тростника.

– Языческой богиней? – предположил Баян.

Ответом стало надменное фырканье наряженной в степной наряд римлянки.

В трактире началось обычное: обед в комнату, все входят–выходят, переговариваются по–своему, только Баян изредка что–нибудь наспех перескажет. В путешествии у него дел не было, так сколько интересного рассказывал! А тут – скука. В трех шагах от свободы… Шаг к двери – окрик на плохом греческом:

– Нехорошо.

Анастасия остановилась. Да, это – ее охрана. Только как ее охраняют? Как во дворце, или как в темнице?

– Нехорошо, – отрезала так решительно, как сумела, – но надо.

Сделала шаг вперед – и ничего. Только ворчание за спиной. Рука легла на ручку двери. А на нее – чужая рука, сильней.

– Подождать Баян.

Как в тюрьме или как во дворце? В гинекее тоже не все разрешали. Требовали спросить маму. Только… Теперь Анастасии не двенадцать лет! Вырваться? Просто. Здесь считают себя римлянами. Достаточно заголосить на латыни, что тебя, свободную римлянку, похитили. Дальше аварам будет очень плохо. Особенно когда Анастасия сумеет доказать, что действительно является римской гражданкой… и не простой!

Но Баян – действительно хороший. Или притворяется? Под сердцем нехорошо заныло.

– Хорошо. Подождем.

Ожидание. Наконец – уверенные шаги. Вот он остановился, увидел настороженные лица.

– Что случилось?

Спрашивает по–гречески. Значит, главный ответ – за ней.

– Я хочу спуститься вниз к вечерней трапезе.

– Зачем?

Вот это она придумала!

– Не в аварском обычае прятать дочерей. Получится подозрительно.

– Но ты же боишься большого количества людей. Их будет много.

Анастасия прокляла собственный язык! Да, за время путешествия аварин многое рассказал, но и узнал, оказывается, немало!

– Я не могу прятаться всегда. Надо привыкать… И мне будет проще, если на меня не будут обращать излишнего внимания.

– Будут.

– Почему?

Аварин вздохнул.

– Ты красивая. Вот почему, когда мы уплывали – лучшие женихи лучших родов обещали ждать решения твоей старшей сестры…

– Есть долг. Иначе гречанки бы в степь редко выходили.

Четыре года назад она бы сказала «никогда». Но многое переменилось. А Баян – не шутит! Неужели, правда – красивая? Кровосмесительное чудовище?

– Есть долг. И есть радость, что долг может связать с красивой и умной девушкой, а не с тупой уродиной… Здесь тебя сочтут дочерью купца, трактир купеческий. Не передумала выходить?

Помотала головой в стороны. Баян снова улыбается:

– Помнишь, у болгар это «да»?

– Помню. Не передумала… Ох, дай мне сил, Господи!

Сил хватило. Ступни сами вспомнили правильную походку… сколько учили: «у базилиссы нет ног!» Теперь же, как плавно ни шагай, всяк увидит мягкие сапожки. Но – дошла до места, села рядом с поддельным отцом, который и выбрал заказ:

– Местная кухня! Но такая, чтобы грек переварил.

Анастасия смотрела в стол. Чтобы стало страшно – ушей достаточно. Пиршественная зала гудит, мелькают обрывки разговоров. Вот кто–то возмущается:

– Представьте, добрые люди, только с барки схожу – суют какой–то лоскут и предлагают заплатить! Я, конечно, кожу им обратно, в морду. Кто знал, что это знак… Подергался по городу, возвращаюсь – а в порту говорят: для вас уже особая цена. Вдвое выше прежней. Хранительница де велит грубость терпеть, но цену набавлять… Хамы! Неужели в городе нет заведения, в котором кормили бы просто за деньги? Без всяких глупостей.

Значит, Баян предусмотрителен, а страна – действительно необычна. Деньги и в империи значат многое, спорят со спасением души, а уж в землях варваров… Расслышать бы ответ! Когда голос не налит праведным гневом на людей иного обычая, в трактирном гаме его не вдруг различишь.

– …пытались … маленькую булочную … рабочих, что строят … нет! … толпа! Но никого не убили! Лилась бы кровь, если бы не рыцари Немайн!

– Почтеннейший, здесь полагают, что абы кто не имеет право кормить людей. Нельзя доверять всякому проходимцу желудок… Может, правы?

– И все равно… Я из Испании, сам не гот, больший римлянин, чем эти варвары! Но гостиниц для подобных мне… Ну, пусть достаточно. Но ведь не пускают туда, куда сами ходят!

– А германцы везде ходят. Им только за красный флажок нельзя.

– А это что?

– «Опасность». Упасть, значит, что–то может на голову – никаких извинений, сам виноват! Или под землю провалишься…

– В преисподнюю, что ли? – хохот.

– А лучше в преисподнюю. Видел, улицы чистенькие? Заметил решетки по краям? Я спрашивал, зачем… Внизу галереи, туда вся грязь проваливается. Высокие, чтоб чистить. Человек, говорят, не наклоняясь ходит – если ног при падении не сломал. Потом лежи, жди, пока нечистоты поднимутся, закроют рот, потом ноздри… Страшная смерть! И позорная. Так что за флажки нельзя. Даже саксам! Странно: думал, местные с ними воюют.

А вот и человек из–за стойки вмешался в разговор. Тоже латынь, но выговор иной. Мягче. И слова произносит медленней.

– Позвольте заметить, почтенные, что помянутые вами германцы – из королевства Мерсия. Никакие, в Аннон, не саксы! По большей части англы, а на добрую треть и вовсе наш народ. К тому же у них это есть!

– Что?

Пришлось поднимать взгляд – поверх голов, в красующуюся над стойкой копию вывески. Там значок торгового гостя нарисован, но не один. Рядом множество других.

– Такой знак! «Друг Республики». Их везде пустят, конечно, но мой трактир – рекомендован. Так что вас, любезные гости, никто не обидел. Мой трактир из лучших. А я сам хранительнице… Ну, не родня, но из того же клана! Привилегия у нас – королями быть не можем. Не наше это – приказывать. Зато помочь людям сговориться – умеем.

– Это так?

– Просто. Вкусно накормим, настроим беседу на мирный лад – сами не заметите, как все споры добром разрешатся. Сытый с сытым, и волки не грызутся. Да и встретить нужного человека проще, если на вывески заведений поглядывать. Кому куда по чину…

Баян щелкнул пальцами, словно мысль, как комара, прихлопнул.

– То есть, если на пивном доме изображены только дерево и топор, то туда могут войти лесорубы, но честного купца выкинут?

Трактирщик просиял.

– Ты понял! Пойми, малые люди тоже имеют право на общество себе подобных. Свободный человек должен служить под чьим–то началом, таков мир. Но где–то должна быть вольная воля, и только плечо равного рядом? Так почему не в пивном доме?

– Разумная система, – согласился аварин. – Есть место для достоинства. Есть уважение к положению. А знаки не подделывают?

– А как? Ну, разве Робин Добрый Малый сумеет. Видишь ли, тут есть защиты…

Слова, слова… Людей много, а тебя словно и нет. Даже кожаный кружок не помогает. Сейчас это хорошо. Получается, что и люди вокруг – и есть, и понарошку. Не так страшно! Можно осторожно опустить взгляд… Снова не на людей! На первую перемену. Кожаный мешок… и это можно съесть?

– Ножом, ее, – голос из–за плеча, – она мягкая. Позволь, покажу, как…

Словно стольник за трапезой настоящего отца… Только в Большом Дворце мясо не грозило брызнуть соком при неловком движении. Просто жареные куски, наваленные на большое блюдо. А тут… Из раны в боку бурдюка ударил ароматный пар.

– Старинное блюдо из Гвинеда… Для приезжих в самый раз: и в обычаях страны, и ничего, что показалось бы незнакомым. Всего лишь мясо трех видов, вареное в свиной шкуре. Немного моркови, репы, лука…

Вот кожаный мешок превратился в заполненную густым мясным варевом мягкую чашу. Ничего, с чем не управились бы нож и ложка! Анастасия подхватила ножом кусок посимпатичней – пальцы обожгло даже сквозь перчатку. Горячо! Но если приноровиться… вкусно. Глядь, а нож уже донышко царапает.

– Достойная дева народа уар ест, как камбрийка! – хвалит трактирщик, – И благородный господин от нее не отстает… Позвольте спросить – какое масло вы бы предпочли к иным блюдам? Оливковое – от лучших карфагенских рощ, но пережившее трудный путь по морю? Или местное, свежее – но сливочное?

Животное масло? Ужас! А Баян спокойно сообщает:

– Хозяева придунайской пушты всегда любили плоды своих стад… Пусть будет сливочное. Но у вас маленькая страна – откуда скот?

Ну, пусть авары его едят – Анастасия к варварскому яству не притронется… Но что несет трактирщик?!

– В стойлах держат, – объясняет, – траву сеют, как хлеб. Сеяный луг не дикое поле, зелень поднимается в полтора человека. Потом все это скашивают – и коровам. Свиней пасут в лесах, овец в холмах… А масло у нас отменное. Опять же, именно от нас берут в Башню, к столу хранительницы. Бочонок всякий день.

У Анастасии холодок по спине пробежал. Ее сестра ест холодный белесый жир? Бочками? Или на холме, и верно, обосновалась демоница с ослиными ушами и круглыми глазами ночной птицы?

– Человек столько не съест, – сказала она.

– Ты права. А Немайн ест меньше обычного человека. Но у нее ученицы, сестра, дружина… Помогают.

Да, она вошла в чужую семью… Интересно посмотреть на ее новых сестер. Не приревнуют ли? Но к чему бояться раньше времени? Выйдет, как с маслом – только что сердце приостановилось, теперь смеяться хочется. Дружина! Десяток–другой воинов и два бочонка варварского яства приговорит, не заметит. На столе появляются новые блюда: камбрийский сыр с гренками, напиток из корней цикория… Что? Она научила? Наверное, вычитала в одной из книг. Действительно, согревает и успокаивает. Люди победней готовят из ячменя? Интересно. Да был ли знаменитый «ячменный отвар» Цезаря пивом? Может быть, на деле имя ему было – «кофе»?

Меж столов – новое явление. Высокий лоб, умные, чуть насмешливые глаза, смоляные усы свисают к белой, расшитой переплетенными алыми кольцами мантии. Серп на поясе.

– Дозволит ли почтенный купец обратиться к его дочери? Я филид, запоминатель второй ступени посвящения, я знаю больше сотни больших историй и малых без счета… Прекрасная дева скучает! Быть может, интересный рассказ будет к месту? Не позволишь ли ей задать тему моего рассказа?

«Отец» кивает. Можно. Все уставились. Хочется стать невидимой, чужое внимание жжет душу. Избавиться, поскорей! А из сердца рвется сокровенное:

– Про хранительницу этих земель. И не старинное, свежее!

Услышать, увериться, успокоиться.

Человек в белой мантии отвешивает поклон.

– Отличный выбор, о мудрая дева. Обычно мы, филиды, пересказываем старину, а свеженькое излагают случайные свидетели… или даже участники событий, которые, может, и видели все, да каждый со своего места. Я же могу выслушать всех и сложить общую историю, правдивую, интересную и полную. Это работа, и небыстрая, потому мне придется умолчать о том, что вовсе уж близко.

Полились рассказы, в которые, по очереди, и верилось, и не верилось… Как пришла сестра в одной рясе, а ее из–за ушей за нечисть приняли, а она от такого прозвища не отказалась! Раньше… То–то и дело, что раньше. Тогда, четыре года назад, и то жаловалась: вон, у дяди Григория дочь в броне и с копьем на коне скачет, а я августа – мне нельзя! Потом из–за этого звания стало нельзя даже книги читать и с сестрой разговаривать. Да и титул немного переиначили: «кровосмесительное отродье», вот она кто теперь! Как и Анастасия… Только в ней что–то жительницу холмов узнавать не торопятся. Уши маловаты?

Так и спросила.

Филид – так и ответил. Да, маловаты!

Приложил к голове собранные лодочками ладони, поболтал.

– У сиды вот такие.

Зло. Но Констант когда–то и не так передразнивал. Сестра ему как–то пообещала оторвать именно что уши – специальной ухоотрывалкой. Даже ящичек показала: мол, почти доделала… Или он предпочитает отсечение носа? Всего лишь патрикию за оскорбление святой и вечной августы меньше не положено. Зловредный племянник убежал жаловаться отцу… сам получил взбучку, отстал.

Что базилисса может ходить с непокрытой головой и открытыми ушами и не сгореть от позора, на собственном опыте убедилась.

Сказитель только собрался продолжать, а Баян возьми и спроси:

– А нельзя ли ее как–нибудь увидеть, хранительницу? Хотя бы издали?

– Просто, почтенный гость, – сообщил филид. – Вот поговорить – трудней. Нужно интересное ей дело. А увидеть ее проще всего утром, если с улицей повезет… Каждый день по городу бегает. Несправедливость высматривает.

– Просто? Пешком? Не в носилках, не в возке?

– Именно так. И вот что… Увидишь – дорогу не заступай, она всегда торопится. Шапку скинуть не забудь. Ее не уважать – не уважать Республику, то есть всех граждан. А потому – очень могут побить, особенно иноземца. Кажется, все. Удачи!

Завтра! Завтра удастся увидеть сестру. До вечера – ответы невпопад, и даже люди казались добрыми и неопасными, как в далеком детстве. До башни… Ох, как же она может теперь в башне жить? Может, думает, лучше самой закрыться? А еще – как ей пригодилась кривая сабля!

Тут вспомнился причал. «Всякая свободная отвечает за свои слова». Августа – тем более! Пришлось беспокоить «отца».

– Саблю? – удивился тот, – Стоило бы и поучить – и их, и тебя… Супруге хана стоит владеть клинком, но мы немного отложим уроки. Завтра утром узнаем, правит здесь твоя сестра или языческое чудовище, что только распустило слухи. Тогда и решим: тут сабле учиться или ехать в Африку, к дяде Георгию. Хорошо?

Опустился на колено, держит руки в своих… Смотрит в глаза – снизу вверх.

– Хорошо. Завтра!

И, когда он уже шагнул к двери, добавила:

– Кровосмесительное.

– Что?

– Чудовище. Кровосмесительное. Как я!

Когда вышел – села на постель. Только что верила каждому своему слову, а тут…

Вспомнился рассказ филида, другие слухи… Масло. Пение. Сидение на пятках. Это она откуда придумала?

Села в постели. Ноги под себя подвернула. Выпрямилась. Кажется, так? По крайней мере, ничего не болит. Все равно – странно. Страшно! И даже плакать нельзя! Разве завтра… Когда страхи разнесет ветер!

Заснуть так и не довелось, пока окно не посветлело. Только зевнула – уже от усталости – заглянули охранницы. Анастасия, словно не было бессонной ночи, вскочила навстречу. Сегодня! Сейчас!

Несмотря на весну, стужа усилилась. В Константинополе в такие дни ставят легкие стены на форумах, перекрывают улицы навесами, чтоб ветер не так гулял, чтобы бездомный люд не перемерз. Здесь бездомный жив не будет! На стылые камни ранних прохожих гонит дело или государственная служба. Да и не так все плохо, когда поверх кунтуша наброшен плащ. Как завернуть в него августу? Просто: сперва набросить на плечи, потом запахнуть полы: левый край забросить за правое плечо, правый – за левое. Они не убегут, в них грузики вшиты – если быстро идти, по спине хлопают. Вот и все о дурной погоде: сквозь плотную шерсть ни ветер, ни дождь не пробьются.

Вот нужная улица, нужный угол. Остается ждать, но разве можно ждать единственного дорогого себе человека – спокойно? Анастасии кажется: вот прибежит сестра, к ней прислониться – и четыре года кошмара исчезнут, а останется женская половина Большого Дворца, и старшая сестра, ведущая ее за руку… Куда? Неважно, хоть и на экзамен. Даже если опять будет неправильно подсказывать.

А если не сестра? Саженцы–деревца размахивают полуголыми ветвями, словно ветер утащил у них главное, любимое. Мимо торопятся первые прохожие – шапки, вороты, капюшоны. Здесь женщины ходят с непокрытой головой. Говорят, нельзя прятаться от Господа – зато от ветра и дождя – еще как! Сестры все нет и нет. На башне часы. Странные. Два круга – быстрый и медленный – проносят цифры мимо неподвижных указателей. Слева – медленный круг – часы. Справа быстрый – минуты. А сколько времени – не поймешь. Цифры – чужие, незнакомые. Холод достает до сердца – Августина наверняка сделала бы часовую машину со стрелками, как в Афинах, и цифры подписала бы римские.

Нетерпение оказалось сильней гордости.

Остановила самую знатную даму – и что та делает на улице в столь ранний час? Идет быстро, капюшон отброшен. Волосы рыжие… только у самых корней русые. Красится, грешница, и волосы распустила… Синее платье шито золотом, пояс – яркая цепь. Застегнута точно посередине, излишек до колен свисает, на конце золоченая гирька. Повернулась – семь подолов колоколами вздулись.

– Холмовых цифр не знаешь, только римские? – переспросила, – И то хорошо! Грамотная! Подумай, не стоит ли учиться дальше. Не думала, что когда–нибудь так скажу, но нам не хватает ведьм. С ног сбиваемся! А часы без стрелок сделаны с умыслом. Так, чтобы время узнать мог только грамотный… Лишний повод учиться.

Анастасия окаменела. Как это – в христианской стране так колдуньи нужны, что не хватает? Или, правда, в башне живет не сестра – синерылая демоница?

– Я христианка!

Тут и Баян встрял – по отведенной роли.

– Чего ты хочешь от моей дочери? Я сам не христианин, но она верит в распятого бога…

– Я тоже. И я не верю, что Господь, установив этому миру познаваемые человеком законы и даровав нам разум – не желает, чтобы мы пользовались что тем, что другим! И ведьма с ведьмаком – те, что в меру сил изучают эти законы… а не вызывают демонов, как темные колдуны. Церковь нас не то, чтобы одобряет – не осуждает. Ты купец? Подумай: после года на подготовительном курсе твоя дочь сможет быстро делить и умножать, освоит способы исчисления, которые позволят тебе гораздо лучше управлять средствами: это называется статистика. Выучит основы полезных для торговли в Британии языков, узнает многое об устройстве вещей…

– Интересно. Но – кто ты такая, и какова цена?

Аварин серьезен, будто вправду готов отдать августу в ученицы! Колдунья довольна.

– Разумные вопросы. Видно человека дела. Цена – десять солидов золотом, восемьдесят милиарисиев серебром или шестьдесят милиарисиев расписками хранительницы правды за год учебы. Или служба Республике. Год за год. Как видишь, душу не требую… Я – Анна, – имя произнесла так, словно его должны немедленно узнать, но к иноземцам снизошла, уточнила. – Анна Ивановна. Ректор Университета.

Бросила взгляд на башню.

– Похоже, сегодня опять опоздаю. Доброго дня, почтенные.

Ушла, оставив запах лука: вот чем гриву красит. Не торопилась. Не с ее чином. Ректор! В Большом Дворце только у одной дамы не императорской крови должность выше. Значит, здесь все–таки римские порядки, хоть и странные. Значит, с холма может явиться и сестра!

Так кто? Она или не она?

Сверху лишь шелест ветра… Сколько времени, сиятельная – так титулуется звание ректора – Анна так и не сказала. Может быть, уже поздно? Может быть сегодня хранительница правды, кто бы она ни была, промчалась другой дорогой? Хорошо бы… Можно будет вернуться в трактир. Там тепло, там надежда и отчаяние не будут разрывать сердце пополам. До вечера. А потом – снова? Вот Анастасия уже не знает, чего ждет, на что надеется и чего боится. Только широкая улица, только людей все больше, только…

ОНА!

Бежит не сверху, снизу: обратно в Башню. Ни с кем не спутать, ни со случайным прохожим, ни с чудищем из недавних кошмаров. Каждое движение стремительного бега словно кричит: «Я – Августина!» Сердце поет, и, словно не было всех уговоров: «Сначала посмотрим, потом разговаривать явимся. Нельзя же вот так, прямо на улице…» – младшая дочь императора Ираклия рванулась навстречу старшей сквозь напрасные окрики за спиной. Да она сама кричала – имя той, которую узнала.

Не остановилась, когда навстречу, вместо приветствия, хлестнуло заполошное, с захлестом за ветряки и валы:

– Не стрелять!

Тяжелый наконечник ударил по сланцевой плите, брызнули искры… верно, стрелок, выжав спуск, успел чуть отвернуть ручную баллисту. Второй болт пошел под ноги метнувшимся вслед аварам. Не видела! Пальцы вцепилась в плечи сестры, глаза впились в лицо – наглядеться!

Навстречу – плошки свинцовых глаз, стрелки треугольных ушей. Чудовище. Демоница из камбрийских сказок… Хочется кричать – но все силы ушли на последний рывок. Остались сведенные намертво пальцы, веки, которые невозможно зажмурить, потому что сквозь уродство проступают черты сестры. Ее высокий лоб, ее гордые скулы, и нос, и подбородок, и даже манера щуриться на яркий свет. Все перекручено, все изувечено, но все – ее.

Ни ужас, ни счастье, что боролись в груди, не добились победы – слились, стали одним чувством. Стали словами. Шепотом.

– Сестра, что же с тобой сделали…

Как только с губ слетело: «сестра», ужас ушел. Снова вместе! Прочее неважно. Анастасия плачет на родном плече, как мечтала долгие годы, и Августина–Ираклия хлюпает носом вместе с ней, обнимает, шепчет ласковое. Длинное ухо ворошит сестрины волосы, и в этом нет ничего странного или уродливого.

2

Двери распахиваются одна за другой, шуршит винт. Подъемная машина называется лифт. Послу в привычку, двоим, шагающим за спиной – нет. Изукрашенная броня, добрые мечи, кумач и золотое шитье плащей – ясные знаки положения. Один сед и могуч, а вечные проказливые морщинки вокруг глаз сегодня сменились треснутым льдом. Другой безус, но брови сдвинул к переносице, зубы стиснуты. Оба правы: ехали договариваться о подготовке визита Пенды, а придется каркать воронами. Дурные вести! Даже могильные. Что может их смягчить? Разве то, что принес их друг.

Насколько он друг бриттской богине, граф Окта Роксетерский ничуть не заблуждается. Дипломатия допускает дружеские чувства, но требует от честного человека – или божества – соблюдения интересов своего государства. Потому для него сперва Мерсия и Роксетер, для Немайн сначала Республика Глентуи и Камбрия. Дружба – потом, и поскольку не мешает.

Теперь – не мешает. Известие о гибели небольшого отряда на почтовой линии скреплено, как печатью, кровью врага. По недавно занятым землям бродят остатки разгромленных хвикке, что потеряли короля, урожай, землю, зачастую семьи, но не оружие и не способность убивать. Вот и ищут вдоль занятых бриттами и англами дорог пропитания и мести. Словно старые хроники вывернули страницы в зеркале: «и бритты бежали в лес, и мы на них охотились, как на диких зверей…» Так писали саксы, и совершенно не ожидали, что роли поменяются. Только банде дикарей не по силам разбить укрепление!

Почтовая станция была почти готова. Добротный бревенчатый дом выстроили квадратом – с прикрытым двором. Успели присыпать землей – по–норманнски, до самой крыши. Ни поджечь, ни развалить тараном. И все же он пылал… Ответом на вопрос: «кто?» застыла брошенная врагом катапульта. Окте уже приходилось встречать на поле боя латинскую мудрость, и что нужно делать, он знал. У дипломата всегда найдутся чернила, перо и пергамент. Немного времени – и готово плоское подобие. Вышло не слишком хорошо, но вдруг камбрийские ведьмы сумеют и по такому сглазить вражеские машины?

Потому на последних шагах – рисунок в руку, трубочкой. Пришли. Из–за дверей – перезвон девичьих голосов на полузнакомом языке. Греческий! Створки распахнуты. Зал с круглым столом, умершие на губах слова оборванного разговора. Никаких церемоний! Поворот к гостям – прыжком! Настороженные уши чуть трепещут. Немайн – словно гончая, рвущаяся со сворки! Поводок – левая рука, охотник… Охотница! Тоже сероглазая, и похожа на хранительницу настолько, насколько девушка–человек может быть похожа на девушку–сиду. На полголовы выше, через плечо переброшен хвост из волос, черных и блестящих, как нортумбрийский гагат. А глаза на мокром месте – как и у сиды.

Лицо Немайн светлеет, словно первый луч солнца после дождя выглянул. Взглянула в глаза, прочла вести – закаменела. Непоседливый ребенок обратился храмовой статуей. Всего отличия, что у крашеного мрамора не бывает красных зареванных глаз, да не говорит камень на языке Цицерона:

– Здравствуй друг. Что случилось?

Черноволосая шмыгает носом. От этой тучку еще не отнесло… Точно ревели, в обнимку, ручьями. Стоит, в левую кисть Немайн обеими руками вцепилась. Они что, знают? Уж не обзавелась ли Республика третьей ясновидящей? И как в таких условиях работать дипломату? Окта невольно оглянулся: спутники смотрят спокойно. Верно, рассказ очевидца может уточнить любое видение, а хранительница все равно вытащит подробности, и вместо нескольких тяжелых слов выйдет целая история – что застали, кто как лежал…

Немайн слушает. Куда делось счастье? Брови сведены, на лбу вертикальная складка. Изредка, на мгновение, прикрывает глаза. Вспоминает! Она ничего не забывает, и теперь перед ней, вместо заколотого, иссеченного, обожженного тела встает человек. Такой, каким сида видела его в последний раз. Каждый – жив. Большинство – веселы. Чего им горевать? Отправляются на новую службу… Интересную, это для камбрийца важно. Будут строить почтовые станции. Звон копыт, скрип колес, задорный девичий голос заводит песню. Сида смотрит вслед… как тут не оглянуться?

А каково ей – помнить всех? Так ведь и под Кер–Нидом было… Граф и рад бы сжать пытку, но – нельзя. Любая подробность может пригодиться для мести.

Наконец, закончил. Пока говорил, шло превращение. Встретила – веселая девочка. Теперь перед ним – богиня войны, по непонятному недоразумению одетая в веселенькое платье с вышитыми по вороту ромашками.

Неметона прикрыла глаза ладонью.

‑ Все, – сказала, – все. Кроме…

Махнула рукой – словно кровь с клинка отряхнула. Заметила свернутый в трубочку пергамент. В глазах полыхнула злая искра. Верно, раз она не сошла с ума за все битвы и все столетия – черная кровь из вражеских сердец действительно лечит боль потерь.

– Подобие?

Ладонь требовательно раскрылась. Окта вложил в нее рисунок. Наградой стал кивок.

– Пригодится. Сейчас соберем Совет… Насколько доверенны твои спутники? Кто они?

Граф уже называл имена охране: не фальшивые, но не совсем верные. На мгновение захотелось вывалить всю правду. Показалось правильней. Увы, приказ есть приказ. Представил: граф такой и элдерсмен note 14 того–то. Номер не задался – сида подняла бровь.

– Лжет? – вмешалась девушка в странном наряде. В голосе – искреннее любопытство. Точно, ясновидящая… Думал, что хуже Луковки не бывает? Вот опровержение: получи и приложи печать. Если у этой к способности читать невысказанное богиней вслух еще и неспособность держать язык за зубами… Нион Вахан тоже поняла бы: лукавит, но промолчала бы. Нион, даром что почти ребенок, политик. Эта же – вовсе дитя, хотя в Камбрии таких, бывает, замуж выдают, да и в Мерсии кое–где. Только простая саксонка или горянка скажет: «врет», а то и «брешет», и не вырядится так. Посмеет – отец поперек колена бросит да выпорет как следует! Вот англичанки носят короткое – но и они, как Немайн, под короткую верхнюю тунику с разрезами по бокам оденут второе платье до пят, а не шаровары и обтянутые по ноге шнуровкой остроносые сапоги. Интересно, где такие наряды водятся? Ясно одно: не близко.

Хорошо хоть, отвечать на вопрос не обязательно. Немайн выручает.

– Не лжет. Предлагает правила игры. А у меня дела, и тебе стоит немного подождать наверху. Тебе отведут хорошую комнату…

– Нет!!!

Цепляется за кисть сиды, как ребенок – за материну юбку, ладонь к груди прижимает. В голосе не страх – ужас.

– Я только тебя нашла! Августина, ты что, не узнаешь меня? Я же Анастасия! Ну посмотри! Я же точно такая, как была ты! Я через весь мир ехала… Я докажу…

Снова слезы на глазах. У сиды уши прижаты, уголок губ подергивается. Скоро покажется клык – чуть подлинней человеческого. Влепит пощечину? Нет, прижала к себе. Рослая рыдает на плече у маленькой. Немайн гладит ее по голове, приговаривает:

– Я тебе верю. Верю, понимаешь? Ты Анастасия… Мы докажем это… А я – Немайн, я помнить тебя не могу. Но за тебя – глотку перегрызу, на меч брошусь, душу не пожалею. Веришь? Только не могу за тебя отдавать чужую жизнь. А теперь может умереть один очень хороший человек. Поверь мне, как я тебе, и прости… Посол?

Ее голос из бархата обращается шелковой струной. Такая может петь, а может перехватить глотку. Ласкающая смоляные волосы рука исполнена нежности – на лице оскал зверя. Клыкастый!

– Да, хранительница.

– Подтвердите – вы нашли только одно женское тело: одета в синее, волосы – выжженная на солнце солома, коса с руку толщиной, закололась. Так?

– Да. Ведьма была только одна. Убила себя, – Снова захотелось оглянуться, тем более старый хитрец убедился, что Немайн не проведешь. Да, за спиной у графа Окты не простые вельможи, а король Мерсии и его старший сын. Можно было бы закончить игру, но сида ее продолжает. Вот Пенда разжимает кулак, словно выпускает на волю зажатую меж пальцев птичку. Можно говорить дальше.

– Саксы два раза выставляли против нас заслон. Смертников. Во второй раз это были уэссексцы! Полегли все, но дали своим уйти. Возвращаясь, мы нашли вот что…

Старался рассказывать коротко и точно, вспоминать малейшие подробности.

Сида склонилась над чертежом чужой катапульты… Окта выложил еще свидетельство.

На стол лег клочок ткани с простой вышивкой. На мгновение Немайн прикрыла глаза – вспоминая.

– Платье Мэй… – шепчет. – Все верно, убита Серен.

Убита, не покончила с собой. Значит… Бывает, что в бою человеку приходится жертвовать собой ради остальных, и не всегда смерть приносят вражеские клинки. Это и для христианина не грех, а подвиг: рискнуть бессмертной душой ради товарищей. Так и следует говорить, и всем приказать, не то не нюхавший боя священник упрется и не отпоет. Серен, как и сида, крещеная. Им важно.

Вместо обсуждения подготовки визита короля Мерсийского вышел военный совет. За небольшой перерыв – Немайн увела девушку в штанах – собрались ее ближние. Сели за круглый стол, который полосы света из стрельчатых окон расчертили надвое. С камбрийской стороны – пятеро. Сама богиня–хранительница, сидит в низком кресле, но на собственных ногах. Анна, за ведьминскую сноровку прозванная Ивановной, предпочла обычный стул, навалилась локтями на столешницу. Эйра, сестра Немайн и ее наследница, опять с учений, и опять в броне – чернильницу ей подвигает Нион Вахан, тень богини для своих и девка из Ада – для врагов. Устроилась, кстати в курульном кресле – с подлокотниками, но без спинки. У нее своя – прямая, как ясеневое древко. Сэр Ллойд, вождь дружины, старый рыцарь, что отложил уход на покой ради интересных времен. Славный рубака, лицо накрест перечеркнуто шрамами. Уже доводилось слышать гуляющую по городу шутку. Вопрос: «Сэр Ллойд – славный боец, но что можно сказать о тех, кто наградил его отметинами?» Сама Немайн давала такой ответ: «Они скончались». Увы, молва не верит, что сида может выражаться так просто. Потому говорят: «Одних уж нет… И других – тоже!»

С мерсийской стороны трое: посол и двое формально безвестных спутников. Лица злые, тревожные. Настроение – словно у сиды над головой дамоклов меч повис, но Немайн, несмотря на красные глаза, самая спокойная. Рассказывает технические подробности, которые удалось вынести из начерченного Октой подобия…

– …варварский вариант римского онагра. Сиятельный Окта, должна тебя поздравить – становишься первостатейным волшебником, и не только по воде! Все четко, ясно, размеры указаны точно, легенду не забыл. В общем, твой чертеж лучше греческих. Машина – хуже. Ложка и половины той силы, что праща, не дает. Слабая машина… только мы и такой не ждали. Друзья мерсийцы, это и вам предупреждение: скоро можете увидеть такое и против себя. Может эта штуковина вот что…

Сыплются подробности, размеряемые в локтях, фунтах, расписан возможный эффект от разных типов выстрелов: стенобойного, дробового, огненного… Богиня – настоящий союзник. Наглядно удалось посмотреть только стенобой, а она обо всем предупредила.

– Какое дерево? – спрашивает Нион–Луковка.

Сиятельная Анна немедля уточняет:

– Просушено ли?

Сэр Ллойд и Эйра молчат. Старый вояка всю жизнь обходился без хитрых машин. Он видел их в деле, он оценил их силу – но намерен слушать тех, кто в древней мудрости разбирается. Эйра, пусть по титулу старшая после Немайн, ригдамна–наследница, но что ведовству, что правлению только учится. Знает это! Спокойна, величественна. Сверкает холмовая кольчуга, украшает стол шлем с римским гребнем. В руке перо. Перед носом – пергамент. Скобленый–перескобленый, но все–таки не дощечка. Записывает то, что богиня и так запомнит? Что поделать, христиане. Книгопоклонники.

А дерево сырое, свежее – духмяная сосна, смолой пачкалась… Была бы сухая – стало бы ясно: в набег ходила целая армия. Пропитка – значит, постройка боевых машин стала регулярной. Но чего нет, того нет! А вот взять с собой железную крепь и веревки может и небольшой отряд, что потащит за собой обоз. Правда, в отряде нужен знающий человек – собрать машину на месте, и плотники. Значит, были. И что–то говорит Окте, что ведун, которого схватить не удалось, носит сутану.

Саксы подошли к почти достроенной станции ночью. Затемно собрали машину. Оцепили укрепление, чтоб никто не ушел. Для того же ждали утра. Потом… Камбрийцы сидели внутри, рыцарь стрелял из лука, ведьмы – из «скорпиончика». Возле катапульты был толстый щит – Окта срисовал и его. Потому расчет достать не могли, а вот тех, кто подносил камни… Король с удовольствием рассказал, насколько много врагов он застал лежащими со стрелой в сердце или в горле, наколотых на болты малой баллисты. Увы, камней меткие стрелы не остановили.

Саксы разбили угол кладки, ворвались… Там, во дворе, мертвые лежали вперемешку – живых найти не удалось. Пожар начался уже потом, когда победители ушли. Немайн темнеет, хотя, казалось бы – куда дальше? У ее жрицы зубы скрипят, сэр Ллойд, легат над дружиной, встал и кулаками о стол оперся. Можно понять: потери дружину затронули, а дружина в Камбрии – часть семьи. Несколько ополченцев, конюхи, рабочие – тоже потеря, и Немайн наверняка помнит их лица и имена, но гибель людей, что прошли с ней зимний поход, сидели за тем же костром, ели из одного котла – тяжелей. Славный рыцарь не вернется к жене, а у двух аннонских ведьм и не будет никогда семей, кроме той, за которую погибли.

У Нион Вахан, жрицы Неметоны, что крестилась вслед за богиней, потрясение проявляется лишь в чуть большем сосредоточении. Загляни ей в голову – наверняка мысли холодны и колючи, как зимний ветер. Все ее ведьмы христианки новообращенные, оттого чуточку фанатичны. Что убивать себя нельзя, знают. Ни боль, ни позор – не оправдание. Прощение идущий на заведомую гибель человек может получить, лишь отдав жизнь во спасение других людей. Немайн вынесла вердикт: «убита». Значит, аннонки что–то узнали или поняли. По крайней мере, Серен. Что именно – рассказывает «элдерсмен» Пеада, наследник мерсийского престола. Сам вел погоню, теперь переживает ее заново. Руки молотят воздух, как мельничные крылья.

– Ушли, жаль… У нас легких мало, только у Окты. Зато ловкие! Веревкой круть – и сакс уже на земле, вяжи его!

В мерсийском войске теперь есть камбрийцы. Скотоводы из Глиусинга на шестинедельной службе графа Роксетерского показали, как в долинах Нита и Тафа треножат скот веревкой с грузом на конце. Пару врагов удалось схватить живьем. Увы, заговорили языки не сразу: меняли время на боль… Хорошо держались! Настолько, что до Кер–Сиди ни одного живым не довезли. Если сжать то, что они сказали, до одного слова, выйдет: «Тинтагель».

Ведьма ногтями по столу скребет, того и гляди стружку снимет. Сэр Ллойд роняет слова, которые рыцарю при дамах и помнить не пристало, а особенно при Немайн – в одном из заворотов Ллуд помянут, один из старых британских богов и ее родной отец. Других хулителей в другое время запела бы насмерть или располосовала клинком, но теперь словно и обиды не заметила. Формально она в иной семье и может сделать вид, что ее это не касается. Это понятно, странно другое: слово «Тинтагель» не произвело на сиду впечатления. Известие о гибели обустраивавшего почтовые станции отряда и похищении одной из лучших аннонок взволновало больше.

– Я помню Мэйрион, – сида смотрит в стол. – Умница. Это она после сражения организовала сбор добычи: без мародерства, зато быстро! Наградной солид просверлила, носила на ленточке… Права: кусок золота – лишь знак признательности. Теперь пришло время доказательства. Что мы можем для нее сделать?

Подняла взгляд. Глазищи в душу заглядывают, каждому по очереди. Решайте, послы и короли – верный человек, что умирает за вас – кто вам? Щепка, пес или товарищ?

Ни слова о себе. Ни слова – о Тинтагеле. Словно не служилая ведьма, а любимая дочь в плену, и назначена в жертву. Благодарный взгляд сэра Ллойда. Разогнувшая узкие плечи – хороша! – Луковка часто смаргивает. Да, за такого вождя дружина будет умирать не по обязанности. Но с Тинтагелем им все равно придется что–то решать. Слишком непростое место. Один из пяти старейших корней Неметоны в Британии. Средоточие южной пятины, Корнубии. Там древняя священная роща, неметон. И место зачатия короля Артура тоже там, и не случайно! Если вспомнить, что восточное и северное средоточия выкорчеваны благочестивыми христианскими королями–саксами – то самое рвение новообращенного… Корней у Немайн на земле осталось – Тинтагель, Бат… и еще Сноудон. Великую гору врагу не снести.

Бат почти цел и снова жив. Похоже, быть ему новой столицей Мерсии: такое место король не отдаст, а какой город следует укреплять лучше всего? Вот то–то и оно! А пока Бат у Пенды, он держит божественную союзницу за горло. Вежливо, даже нежно, но крепко. Хватка взаимна: если король желает благополучно лечить кавалерийские болячки, вести себя он будет прилично.

Зато Тинтагель… Теперь там земли Уэссекса.

– Что с Мэйрион сделают? – интересуется Немайн. Как будто не знает! У врага есть средоточие пятины, а теперь и жрица. Дальше любой глава рода знает – и у бриттов, и у саксов, и у англов. Впрочем, варианты, и верно, есть. Ровно три.

Луковка тарабанит, как школяр на экзамене:

– Название обряда: несущественно. Сущность: жертва–подобие. Не добровольная. Жертва: ведьма. Место обряда: Тинтагель. Возможны три вида жертвы…

Каждая – как руку топором отхватить! Что выберет враг?

Можно нанести удар по землям богини, чтобы сорняки заполонили поля, а добрые злаки чахли и осыпались до срока, чтобы расплодились хищные звери, пашни и сеяные луга обернулись болотами, а вместо трав землю покрыли едкие кристаллы соли… Для этого следует найти священное дерево средоточия, выкорчевать так, чтоб ни корешка не осталось. Хорошо присыпать солью или залить мочой. Жрицу – похоронить в полученной яме живой. Так земледелец просит об урожае у себя или недороде у соседа. Только прикапывает петуха или свинью, а то и просто дюжину яблок. И дереву, понятно, не вредит.

Можно выбрать удар по людям. На республику обрушатся чума, немочь, припадки, люди будут в приступах беспричинной злобы убивать друг друга… Только срезать траву, срубить дерево – и готово. Отрастут, но человеческий век короток, людям хватит. Жертву заколоть мечом. Такой ритуал еще и прибавит сил воинским богам саксов: Вотану, Тору или Тюру.

Можно попробовать достать саму богиню. Для этого следует все предать огню. Жертву дымом не душить, обязательно дать ей почувствовать живое пламя. Огонь стоит подкормить маслом…

И четвертый вариант. Его Окта не посчитал… ошибка! Саксы могут рискнуть, ударить выше. По тому, кому и Неметона поклоны бьет. Дерево – срубить. Жрицу… распять!

Впечатлены все. Даже богиня, непонятно почему: на ее веку и не такое творилось. Лишь король раздумчиво поглаживает бороду.

– Я бы подобных глупостей делать не стал. Король Уэссекса… Он подлец, и он в бешенстве, но он умен. Его, как любого короля, учили воевать с богами. Он поймет: ты выживешь. Есть Бат, есть Сноудон… Пенда друзей не предает, поверь. Если надо – быков принесем… Даже пленников! Не мы начали злую игру. Ударить выше тебя Кенвалх не посмеет. Ему все еще нужны союзники в христианском Кенте. Зато он попробует заручиться благосклонностью Вотана. Значит… Дерево зажгут – удар по тебе. Жрицу зарежут, кровь и тело – в огонь, чтоб ушла с дымом. Побольше отнять у тебя, отдать ему. Христианского бога трогать не будут.

Луч света из окна Немайн в глаз попал – щурится. Стучит пальцами по столешнице. Уши уже не прижаты: вздернуты. В глазах – блеск, злой и озорной разом. Встает. Решение принято! Но сначала – склонила голову. Траур по еще живой? Нет! Знак уважения союзнику.

– Благодарю вас, друзья. Вовремя сказанные слова дороже рубинов и яхонтов… Прошу вас о помощи. Нет, жертв не надо. Я христианка! Сейчас вы услышите приказы хранительницы. Их выполнению вы можете помочь. Как и насколько, решайте сами, но и малое содействие будет замечено и оценено. Не сумеете ничем – не обижусь, времена у вас трудные.

Англы встали, поклонились в ответ. Окта уже хотел ответить, но король вновь подал условный знак. Не права девушка в штанах. Неполные, сниженные имена – не ложь. Обычная королевская игра, что делает полную церемоний жизнь чуточку проще.

– Слушаем тебя, – говорит Мерсиец.

Немайн начинает отдавать приказы.

– Луковка!

– Я это ты! – вскочила, как подпружиненная.

Ее богиня говорит! Правы христиане, нельзя из Немайн творить кумира. Нельзя сравнивать с идолом – живую! Любить можно, этого достаточно. Луковка – любит.

– Выяснить, чем или кем Кенвалх действительно дорожит помимо шкуры и власти. Захватить или выкрасть. Да, снимай с крыш охрану, что туда рассадила. Они тебе пригодятся. Впрямую Мэй освободить не пытайся – этого от нас наверняка ждут, засады расставляют… А мы меняться будем!

Поклон. Радостный, хотя работы прибавилось.

– Мне позволено вести группу самой?

Короткое размышление.

– Нет. Прости, но ты ценнее Мэй как жертва. И других ведьм береги. Это работа лучников. Сэр Ллойд!

Рыцарь поднимается неторопливо – возраст не тот, чтобы скакать козленком. Только, когда на дыбы встает медведь, это вовсе не медлительность. Это подготовка к скорости. Смертоносной!

– Отберешь из дружины всех, без кого мы можем продержаться хотя бы месяц. Отряд поведешь сам. Задача: пробраться в Тинтагель. Сжечь к чертям. В схватки не ввязываться, людей беречь. На подготовку операции три дня. Требовать можешь все, что есть. Если иначе вовсе никак – меня, с вами пойду. Сам погибай, а товарища выручай.

Ллойд вытянулся. Кланяться не стал. К виску взлетел сжатый кулак. Еще недавно посмеивался: мол, только для сиволапых ополченцев нужно напоминание… «Мы вместе!» Оказывается, иногда жесты куда выразительней слов.

– Эйра! Прости, сестра, что работу наваливаю и от учебы отвлекаю. Принимай дружину – все, что сэр Ллойд оставит. Ты моя и его ученица – вот тебе практика.

Еще одна – навытяжку. Еще один кулак к виску. Все–таки прялка, ткацкий станок и вышивка сутулят женщин. Самые красивые изгибы прячутся! Зато кольчуга и шлем – выпрямляют. Окта решил непременно поделиться наблюдением с женой.

– Мы вместе, сестра!

И Луковка свой котеночий вскинула. И тут… Глаза на лоб лезут, а не повторить за собственным королем и наследником никак нельзя: вставай, граф Роксетерский, поднимай кулак в обещании борьбы и мести. Что ж, радуйся, богиня. Ты получишь помощь! Пенда кулак не разжимает… Значит, говорить послу.

– Мы можем помочь. Когда–то мы дружили с Уэссексом… обратного не было, но мы не замечали. Получили удар в спину, зато теперь у нас довольно людей, неплохо знающих страну врага. Мы дадим проводников. Поможем проникнуть на чужие земли с наших. По границе устроим шум – громы Тора тихими покажутся!

Краем глаза видно – король опустил руку. Значит, наобещал достаточно. Пора отрезать проданную холстину.

– Это все, что мы можем, но это мы сделаем.

И это – немало. Интересно, как скоро Пенда опустил бы кулак, если бы ушастая сделала иной выбор? Могла приказать лесное святилище вырубить, но долго это, да и кара за осквернение места пала бы на людей. Вряд ли хоть один человек вернулся бы из рейда. Корчевать еще дольше, да и неурожаем рисковать не стала. Весь удар – на себя. Да, это не удар топором. Это просто прижигание каленым железом.

Просто…

– Спасибо, друзья! И простите, что смогу уделить мало внимания. Видите – военная необходимость. Впрочем, я полагаю, король мерсийский пожелает ознакомиться с городом. Потому советую присмотреть наиболее интересные для него места. Укрепления, здания, мастерские, верфи. Все, что пожелаете! Доступ друзьям Республики открыт всюду, кроме опасных для жизни мест. Туда тоже можно, но после того, как вам расскажут, в чем опасность и приставят опытного человека в сопровождение.

На прощание – не кланяется. Не за что пока! Немайн – «некоролева», от нее не нужно пятиться задом, как от иных властителей.

– Тоже символично, – говорит король, – Зад задом… «Ко мне можно повернуться спиной». Хочу такие порядки в Мерсии!

Раз хочет – значит будут. Пенда доволен. Ну и что, что затея – приехать заранее под чужим именем – не сработала на ушастой особе? Та поддержала шутку. Выбирать интересное – все и посмотреть, да не наряженное! Щуку бросили в реку. Король улыбается в бороду.

А еще он, оказывается, заглянул в записки ригдамны. Сын не исхитрился, теперь должен угадывать: почему та скребла перышком не тогда, когда Немайн говорила главное…

– Не успевала?

– Тогда она писала бы все время. А то и подождать бы попросила… Нет, времени ей хватало.

Отскрипели лифты. Под сапогами уже не брусчатка – пол доброго трактира. Не посольского, не купеческого – строителей собора и резчиков по камню. Вряд ли сюда насовали соглядатаев! Запахи аппетитные, а простая пища для человека, проведшего жизнь в походах – не беда. Король смакует «почетное блюдо» заведения. Называется: «закат на болоте». Злые языки так сиду называют, за цвет лица и волос. Исходит жаром противень, на нем – яичница. Всем бы хороша, только в белок будто чернил накапали, желтки словно ржавчиной приправлены. Но Пенда доволен.

– Уже не зря приехали! Граф, у тебя же теперь есть кусочек берега? Озаботься: пусть твою жену побалуют. А то с восточного побережья до тебя довезут разве тухлые… Хорошие яйца кайры несут. Гораздо вкусней гусиных. Правда, птичек жалко…

Птиц, действительно, жалко. В Мерсии положен строгий закон: брать яйца дважды. Кайры так устроены: если забрать первое яйцо и второе, они успевают снести третье и вывести птенцов. И люди сыты, и птицы род продолжают! Увы, крики кайр иногда мешают Ушастой спать. Потому по всему берегу маленькой республики никаких ограничений на разорение гнездовий морских птиц отныне нет. И будут годы жирные… и годы пустые – на птичьи яйца.

Придется оттенять пиво устрицами. Или гренками с сыром! Что–то их долго не несут друзьям республики… Может, только кажется? А то на допрос, который Пенда учинил отпрыску, уже смотреть больно. Особенно, когда понимаешь, что выдал бы поменьше версий, чем принц Пеада. А ведь на всякую – один ответ:

– Нет, элдерсмен!

Нарочно именует меньшим титулом. Не обидно – это личина. Но и намек: пока, сын, ты и на вверенное тебе графство версий не надумал, а когда–нибудь придется принять на голову венец всей Мерсии.

Так что Пеада обходится введенным сидой варевом, хотя рядом стоит прихлопнутая крышкой кружка с «темным угольным». Пиво ему нравится больше кофе, но туманит разум. А кофейную гущу – и откуда поверье взялось! – сколько ни рассматривай, свежих идей не появится.

– Последняя версия, – вздыхает принц инкогнито, – если неверна, придется надеяться, что хоть младшие братья вырастут умней меня, дурака…

– Случись что со мной, – замечает король, – растить их все равно тебе. Так что не смей сдаваться. Ну?

– Учебное задание.

– А говорил, дурак. На графа точно тянешь.

Пеада и есть сейчас – граф. Владение не велико, не мало – точно как у Окты. Наверное, в десятую часть всей державы. Как раз – шишки набивать! И люди… Раньше Окта думал – выделил король сыну кого не жалко. Для опытов и учебы камбрийцы сойдут! Город Кер–Магнис, по–мерсийски Кенчестер, некогда сам выбрал мерсийское подданство, как и Роксетер, он же, по–камбрийски, Кер–Гурикон. Ополчение, то есть три четверти способных носить оружие мужчин и добрая четверть женщин – полегло в битве с войском Нортумбрии. Пришлось маленьким королевствам выбирать: делать последнюю ставку, после проигрыша которой рожать будет некому, или проситься к союзнику под крыло. Выбрали не по родству, а по силе и благородству. Не прогадали. Ни те, ни другие! Всей разницы было: в Кер–Гуриконе из королевской фамилии выжила наследница, которой приглянулся Окта, а Кер–Магнис остался совсем без правителей. Пенда и отдал город с округой сыну. И жителям спокойно – наследника Мерсиец в беде не бросит, и отпрыску практика в государственных делах.

– Ты узнал больше?

– Да. Попросту подсмотрел. Запомни: хорошая разведка – вторая голова! То, что я увидел, мне понравилось. Задание Эйры было напрямую связано с нашим разговором. Она училась править: записывала решения, которые приняла бы на месте сводной сестры. Разумеется, до того, как Немайн сама отдавала приказ. Наверняка сейчас обсуждают… Отличная идея. Мы с тобой тоже попробуем.

Пеада отхлебнул пива. Теперь можно. Не выдохлось! Вот почему люди сами додумались до крышек на пивные кружки, а очищать напиток через кокс – нет? Надо было ждать, пока сида рецепт подскажет. Ленив человек! То–то отец детей думать учит. Кстати об ответах…

– У ригдамны сходилось?

– Нет.

Почти приятно. Что неприятно – отец наверняка переймет шутку. Вот, улыбается в усы. Паузу держит. Наконец, заговорил:

– На месте сиды я не стал бы ее ругать. Хорошая девочка. Еще чуть – и можно давать графство. Расхождение у них одно: Эйра собиралась мстить, а Немайн спасать. Республику, пленницу, себя. Таким чередом…

– Знаешь… – Пеада вовремя проглотил обращение. Сейчас король ему не отец и не совсем король, так, старший товарищ и наставник, – Я поступил бы так же, как Эйра. Вот уж не думал, что окажусь злей и циничней Неметоны! Кстати, а сама Немайн как? Заслуживает графства?

Король смакует пиво. Пляшет огонь в камине. Наконец, Пенда снимает с шеи посеребренный циркуль – знак друга Республики. Языки пламени сверкнули рыжим на повернутых вверх иглах. Инструмент совсем не бутафорский!

– Пять чего? – спросил Окта. Хотя букву «в» узнал тоже. «Виктори» – «победа»?

– Пять месяцев, – пояснил Пенда, – пять месяцев, как она взяла в управление голый кусок земли. И вот, смотри – греки рты разевают, на башню дивятся. Какое тут графство… Как бы всей Британии маловато не оказалось. Я, конечно, проверю, не морок ли это.

– Как?

– Это меня христианин спрашивает? У вас в Евангелии описан отличный способ. Им собирался воспользоваться некто Фома. Жаль, не посмел. Тогда, может быть, и я бы крестился… Ну, я не апостол, а Немайн не Христос. Посмею! Тем более, совать пальцы я намерен вовсе не в кровавую рану и не за ворот. Пощупаю, насколько город крепок, и только. И, скорее всего, нащупаю твердое. Иначе… зачем это позволение ходить везде, смотреть все? Узнала же! Могла признать и начать пускать пыль в глаза. Не захотела. Но я должен увериться, что все взаправду. Ладно! Сегодня пиво, гренки с сыром и мясные шарики. Персты вложим завтра.

Снова уставился в огонь. Половины того, что думал, не сказал. Как всегда… Но раз уж сегодня, пусть и понарошку, они равны в титулах… Можно спросить!

– А ты не боишься, что загадку загадают нам?

Король рассматривает рыжие, как лохмы Немайн, языки огня. Кажется: спит в кресле. Но принесли горячие гренки – встрепенулся.

– Ты считаешь меня трусом – бояться каких–то загадок?

– Нет. Прости. Я не так сказал…

– То–то. Я не боюсь. Я уверен – загадает, и от ответа будет зависеть…

Снова улыбка в бороду.

– …очень многое.

Наутро начали вкладывать персты – с плавилен и кузниц. Если про массовые плавки в тиглях Окта королю докладывал, и особого удивления не вышло, то вот в самой кузне… Пенда не поленился, посетил все десять. Десять раз окунался в адскую жару… Видел одно и то же: меха вздувает речка, уголь в горн бросает речка, за молотобойца по заготовке лупит все та же речка. И за какого молотобойца! То, что камбрийцы обозвали молотом, скорее походит на железную скалу. Скалу, что поднимается и падает – неторопливо и размеренно, раз за разом, без устали.

Даже точит оружие река, подмастерье лишь подносит еще не закаленный клинок к шлифовальному кругу.

У одного из мастеров случился удивительно ранний обед – с ним и поговорили, на свежем воздухе. Прибежала девчушка с судками. Дочь? Нет, на плече приколота ленточка кэдмановских цветов. Трактиры – привилегия клана, лишенного прав на королевское достоинство. Значит, посыльная. Точно, сгрузила не все. Пожелание приятной трапезы, обещание забрать посуду попозже – и тут–то ее и видели. Среди веселого треска мелькнуло:

– А ногами мне бегать недолго! Говорят, хранительница поминала машину для быстрой езды по городу – без лошадей. С колесами! Хочу–хочу!

Окта представил себе камнемет с колесами: сначала махину взводят десятка три рабочих или река, а потом посыльные из трактиров развозят на ней заказы… Ну, мостовые в городе крепкие, но устоят ли дома?

Беседовали рядом со стойкой, заполненной готовыми изделиями. Мастер, не смущаясь полным ртом, гордо тыкал в свои произведения, показал, где ставит клеймо: «OF. CAER SIDHI». «OF» – значит, officias, мастерские. Не личное клеймо, но гордое, гильдейское. И метят им все, не только мечи. Только у мечей клеймо идет по лезвию, вдоль дола, а у боевых топориков – по обуху.

Вот – опять сидово новшество – вовсе невесомые иглы боевых кирок. Такую никакая кольчуга не удержит, любой умбон – насквозь. Правда, засядет во враге намертво. Оружие на один удар. Оружие знатного воина: пожалеть деньги и потерять в бою жизнь, встретив слишком бронированного противника, глупо. Оружие волшебника: такой киркой можно откалывать образцы камней. У Окты, графа и начинающего чародея, клевец имеется… Оружие слабой женщины. Лучше один удар, но верный, чем неспособность причинить вред врагу. Да и таскать у пояса, показывая статус полноправной гражданки, куда как легче.

А еще – оружие богини! Неудивительно: она разом воин, волшебное существо и женщина. Клевец для Немайн – то же, что молот для Тора. Оружие похоже, и боги похожи: не лгут. Только у камбрийской богини волшебство не в оружии, а в кузне. Ее клевцы – обычные: над кузней висит знак собственного хранительницы поставщика боевых и чародейских кирок. Для одноразовой вещи булат и клеймо «LORN F» – «сделано Лорном» – дорого и не обязательно, передельная сталь в самый раз: второй раз точить не надо. Зато в кузове колесницы – с десяток новеньких, острых! Подходи, бронированный вражина!

– Это все – сталь? – у «элдерсмена» Пеады аж дыхание от восторга сперло.

Граф Окта полностью разделяет благоговение. Как любой воин, он знает откуда берутся мечи, тем более, что назначение послом в Камбрию принял с расчетом разжиться в стране знаменитых кузнецов хорошим оружием. Каких трудов стоит собрать руду, выплавить и перековать крицы, представляет. За меч весом в фунт английский кузнец просит денег, как за год обычного занятия ремеслом – а получается сыромятина, что гнется от сильного удара. Теперь у него на поясе славное оружие, равно прочное и твердое, но его ковал тот же мастер, что создал наследника знаменитого Эскалибура – для сиды. Право купить оружие по дорогой цене стало немалым подарком. А теперь средненький мастер, только глянув на серый клинок, объявляет:

– Он у тебя, светлейший посол, сварной! Разные части варили и ковали отдельно, закаливали тоже хитро, глиной обмазывали… Дорогая вещь, хорошая. Я бы мог сделать – но долго и хуже: Лорна мне не переплюнуть. Мы другим берем… пошли внутрь. Посмотрите волшебный молот в деле. Магия сидовская, белая – именуется механика.

Внутри – пекло, мастер рядом с тяжелой машиной не выглядит повелителем. Скорее наоборот, живая скала со вздохом соглашается слушаться рычагов: так уж и быть, по дружбе… ради сиды! Мастер налегает на рычаг – неподвижные деревянные колеса сдвигаются. Двигает другой – начинается бег по кругу. Молот взлетает – секунды! Сколько людей нужно, чтобы поднять такую же чушку простой лебедкой? Удар! Впустую, по наковальне. Но щипцы уже выхватили из горна истекающую желто–розовым жаром заготовку.

Удар! Золотистые искры – как оторочка дождевой капли, разлетаются в стороны. Зевакам лучше держаться подальше! Попади такая на кожу – прожжет до мяса, а на обмазанном глиной полу – безопасно потемнеет, станет сперва вишневой, потом черной.

Мастер работает – а подмастерье уже положил в горн новую заготовку. Потом друзьям из Мерсии объяснят: металл после плавки выходит годный, только пористый, непрочный. Потому из него нужно выколотить дурь. Убрать поры, выгнать шлак. Сталь не железо! Слиток даже расплавить нельзя, разве Немайн знает как – но пока таких премудростей не рассказывала. Но плавить и не надо, чтобы стал ковким, достаточно нагреть докрасна. А ковать теперь недолго: то, чего прежде молотобойцы добивались, неделю за неделей обрушивая кувалду на слиток, молот–великан делает за минуты. Немудрено. В нем этих кувалд, по весу… Только заготовку на наковальне поворачивай!

Конечно, и после этого остается много работы: нужно придать металлу форму, но и тут нечеловеческая сила ударов только на пользу. Потом заготовка должна остыть: точить нужно холодную. Потом снова в горн – перед закалкой.

– Могли бы работать быстрей, – пояснил мастер, – в горн больше одного слитка войдет. Только спешка того не стоит. Гильдия следит, чтобы мечи выходили не хуже шедевра. Сочтут портачом – отберут мою утреннюю кузницу…

Странный образ. Или – не образ?

– Почему утреннюю?

– Потому, что моя она восемь часов каждый день. Потом – чужая: вечернего мастера и ночного. Ночным быть плохо: человек не сид, ночью спать должен. Опять же, расход на масло для ламп. И все равно не так светло… Правда, наш ночной привык. Говорит, воздух прохладней – плюс. Каждое утро от него принимаю хозяйство – под приложенный палец. Мол, ничего не утрачено. Потом так же сдаю вечернему. Хлопотно, но спокойно. Зато еще два добрых человека с того же горна и молота кормятся. Сытно! Сами знаете цены. А я делаю восемь мечей каждый день… И все берет сида. Цену как объявила – не снижает. Чего еще желать? Ну, это мне. Но и вам стоит подумать: мой меч в бою не хуже сварного будет. А что после битвы иззубренный и тупой вручную не заточить – так берите новый, задешево! Моих десятка три за один ваш выйдет…

Вышли. Окта заметил – у короля на лбу густой пот, будто не на весеннем ветерке стоял и издали на чужой труд любовался, а вкалывал у самого горна… Пенда промакнул лицо краем плаща. Сказал:

– Пощупал… Словно пальцы оторвало! Понимаешь, что такое восемь мечей за утро?

Расчет простой – для того, кто озаботился изучить сидовские цифры. За день – двадцать четыре. Десять больших молотов дадут в день двести сорок. Сорок рядов по шесть человек: такой отряд на поле боя заметен! Дует ветер, течет река, кормятся люди – и, как река, течет на врага бесконечная колонна воинов. За месяц – легион. Не знамя, как в Британии – настоящий, римского штата. Вот и все о знаменитом греческом контракте! Прищурь глаза – увидишь: месяц, и безоружные ополченцы вооружены не топорами даже – сплошь мечами, прикрыты стеганым доспехом. Еще месяц – у каждого прибавятся простой щит и копье. Еще месяц – на каждом шлем…

Не такой, как взяли в походе на саксов – полоски накрест, поверх кожа. Не клепаный из четырех частей – у короля такой, и у самой Немайн! Сейчас делают такие, каких никто прежде не видел: кованые из одного куска. Клепаный, понятно, настолько прочен, насколько крепка самая слабая заклепка. Поди их все проверь! А этот врагу надо прорубать. Или вминать – но, опять же, цельный кусок, а не рвать заклепки.

Ткацкие станки проверять не стали. Сунулись только в валяльни. Труд сукновала – один из самых тяжких… Только и здесь мастер больше смотрит за машиной, чем занимается ручным ремеслом. Да сила ветра вместо силы воды: сукновальня не меха, остановится на время – горе невелико. И никакой волшбы, не считая машин. Только огромные деревянные столпы, словно великаньи ноги, пинают тюки с шерстяной тканью. И не злы они вовсе, только их равнодушие страшней любого гнева. Попади под них человек – так же безразлично перемелют в кровавый куль… А вот у молота душа воинская, недаром оружием занят – он–то бьет то, что может держать удар.

А что у машин есть души, хоть не людские и не звериные – точно. Те же ветряки – без сомнения живые. Смотритель рассказал, что собранные без Немайн машины вышли неправильными, скрипели, словно бы зубами, ломались. Вернулась – и все вернулось. Если ветряк от начала правильный, ничего ему не надо, кроме ухода и ветра. Раз построил – служить будет и внукам… Заглядывала ткачиха: у их гильдии и на торговлю сукнами привилегия.

– Новеньким интересуетесь? – спросила, – Вот вам, чего не жалко: пуговица.

Ткнула в лиф платья. Ну, это Окта уже видел. Даже в церкви слышал проповеди: мол, теперь у блудниц, носящих платья с вырезом ниже ложбинки, нет оправданий, что детей кормят! Пуговицу–то расстегнуть недолго. Значит, благочестивая жена может и под горло застегнуться. А то, как сида, и шею захватить стоячим воротом. Лиф с застежкой на пуговицах – вот фасон, одобряемый Церковью.

Оказывается, это не столько для святых отцов, сколько для ткачих: это у них грудь в разрез норовит выскочить, а ведь за станком и королевы стаивают! Ткать гобелен – куда здоровей, чем губить глаза вышивкой. В Мерсии дамы додумались прелести отдельной полосой ткани прихватывать. Хорошо, только детей кормить мешает…

Так что до недавнего времени камбрийки мирились с поношениями в проповедях. Но если за обычным, стоячим, ручным станком выскочившая грудь ничем, кроме епитимьи, не грозит, то в Кер–Сиди станки новые, лежачие, и работают сами, не от человеческих рук.

– Утягиваться – тесно! – отрезала камбрийка. – Пуговки лучше… А потом, мы, конечно, добрые христианки и ничего такого на уме не имеем, но петелька может и соскочить. Случайно! Главное, не на рабочем месте. Иначе… Открывали мастерские – Эйра–ригдамна пела песнь машин! Немайн сама хотела, но упросили сестре доверить. Голос Неметоны – оружие. Понятно, что постарается никого не задеть – а вдруг? Так же, как с машинами:

Помни, наша жизнь – слепой закон:

Не умеем мы жалеть, прощать, любить.

Обиходишь – будешь награжден.

Подведешь – не поколеблемся убить!

Титьку оторвать – только так. Мастерская – не место парней завлекать!

– Не страшно рядом с чудищем таким?

– Не–а! – и снова пропела:

– Мы сильны, но если ты позволишь,

Пусть нас движут ветер и вода–Наши сила и умения – всего лишь

Продолженье ваших воли и ума! note 15

Наши машины – наша доля славы! И если бы не ограничения гильдии, я бы и с двумя станками управилась!

Вечером король перешел с пива на наливки. Сделался разговорчив. Отломил кусок хлеба, сунул наследнику под нос.

– Это что? Отвечай!

– Хлеб. Хороший. Пшеничный.

– То–то. А в Камбрии пшеница не вызревает. Ничего, из Африки привезли. Почему? В Кер–Сиди есть машины, в Африке нет. Все, что делают здесь, получается дешевле и лучше, кроме того, что родит земля. И если греки могут платить Немайн лишь хлебом и золотом… с чем останемся мы?

– С углем, он нужен для топок и каминов, – откликнулся Окта, – с железной рудой. Она тут вся моя! Зерно – это Африка, и золото – Африка, но у нас есть серебро, мясо, кожи, строевой лес.

Граф настоящий был искренне весел. Поддельный – не приободрился.

– Все это есть у многих, – сказал Пенда. Вот поссорится сида с тобой, купит руду у франков или вестготов. Уголь у нее вообще свой. Что до мяса… Может быть, наведаться в порт? Что–то мне говорит, что рыбой Немайн скоро приторговывать будет: копченой, соленой и всякой вяленой. Ну, а соль тут всегда варили….

В порт с утра не пошли. Король буркнул:

– И так ясно. Не удивлюсь, если завтра корабль вверх по реке попрет без гребцов и без паруса…

Решили посмотреть форум, что работает рынком. Стены – подковой, колонны – лесом, в три ряда. Первый ряд от стены: склады и всякие загородки. Ряд второй: открытые лавки. Ряд третий: крыша для покупателей. Это Камбрия, здесь крыша нужна: по ней опять барабанят капли, толстые, что майские жуки.

Когда–нибудь тут будет мрамор и камень, а пока – дерево. Горожане не унывают, выкрасили колонны в любимый зеленый цвет, поверх разрисовали цветами. Простенько, но ярко, очень по–камбрийски. Нет двух одинаковых колонн, зато лавки все одного размера – это уже по–немайновски. Можно закрыть глаза, отсчитать несколько шагов, открыть – и увидеть другой товар. Меняются, одна за другой: вот суконная, вот льняного полотна, здесь железный инструмент, там котлы… Стоп! Не медные, не бронзовые… Оказывается, чугун. Говорят, отход от получения стали. Ничего себе отход – неплохой дает доход!

Две глупые, по–камбрийски срифмованные на концах строчки получились случайно. Вертятся в голове… А в самом чугуне ничего глупого. Пули из него вышли дороже свинцовых, зато котлы – куда дешевле медных. Всех размеров и форм. Торговля идет бойко, словно ярмарка началась: горожане покупают. Уже прилепили новое название: чугунки.

– Цены заметил? – спрашивает Пенда сына о том, что посол при всяком наезде отписывает. Привык, и жене насоветовал: пусть дома, в Кер–Гуриконе, за ценами посматривает. А что делать надо, если пойдут не туда, понять нетрудно. Достаточно посмотреть, что в такой же ситуации делают Немайн или король мерсийский.

– Ну, чугун дешев. Вообще, все, что делается по–сидовски, довольно дешево. Зато остальное… Дороговато. Еще много привозных товаров. Ох ты, даже шелк! Так, я здесь задержусь. Посмотрю, нет ли чего–нибудь, годного в подарок, например… дочери графа.

Что ж, подарок невесте – дело нужное. Официальные подношения уже отобраны и едут на долгих по римскому тракту. Вот еще новшество: раньше не было никаких «долгих», был поезд, королевский! Теперь это называется: «на долгих», а для быстрой езды нужны подорожная и колесница с торсионами.

Можно обойтись и без крученых веревок, но без подрессоривания жив от почтовой езды не останешься. А так – закинуть три полога, шерстяной, кожаный и грубого конопляного холста, защитный. Проверить, удобно ли будет доставать оружие. И – вперед, меняя на станциях усталых лошадей на свежих, печать и росписи на подорожной – на трапезу и сон. Спокойный… если не вспоминать о саксах и их катапульте. Потому ночевать нужно в городе. В Камбрии городов много, и на почтовых добраться от одного до другого засветло можно всегда – если есть печать и подорожная. Которую, кстати, можно купить в конторе хранительницы за золото, но которую золото вовсе не заменяет. Так и здесь!

– О дочерях ничего не скажу, не обзавелся пока, – заметил Окта, – но моя жена оческами не заинтересуется. Вот перед этой самой поездкой распекала меня за то, что служу больше, чем обязан… Дома бываю редко. Уж не начал ли заглядываться на глазастую и ушастую? А я показываю ей несколько шелковых отрезов. «Это», – говорю, – «тебе. От нее. За барки, что ты ей под Глостер по Северну спустила.» Радости сразу стало больше, чем достаточно.

Пенда улыбнулся.

– Длинная нить, – сказал, – ясно. То, чем римляне наружу не торгуют. Похоже, я тебе второй медовый месяц испортил, вытащив сюда снова.

На деле, спас. Если не от смерти, так от второго перелома и преждевременной глухоты. Но вслух это говорить Окта не стал. Зато рассказал то, что скоро раззвонят кумушки по всему острову. А то, пожалуй, и по всему подлунному миру.

– Жена говорит, ткань дворцовая… Узор не вышит, выткан.

Пенда застыл. Казалось, он на мгновение превратился в обычного вольного пахаря, что становится в строй фирда не в первом ряду, и которому не грех в затылке покопаться при затруднении. Потом… вместо пожилого служаки прямо посреди торговых рядов возник властитель. Правда, говорящий ровно и негромко. Так, что по хребту пот и мороз разом!

– Подарок был именно ей? Не тебе?

– Ей. Как я и сказал, мой ко…

– Ша!

Вовремя одернул.

– …граф. Что не так?

Вздох – снова рядом переминается с ноги на ногу пахарь, не правитель. Причем пахарь, огорченный до крайности.

– Хорошо, что парень с лавочником товар перебирает… Рано ему. Вот как женится, поймет. Не раньше. Ты – поймешь. Видишь ли, у моей жены нет платья такого тканья. Шелковое – есть, да узор на нем лишь вышит. А то, что помянул ты… Давай ухо!

– Рынок…

– Самое лучшее место: все сплетнями делятся. Да и тайны особой нет. Кому здесь нужны подробности семейной склоки, что ждет мерсийского графа? И тонкости торговли шелком, которые выложит любой римский купец?

Король рассказывает – тихонько. Так, что прохожему и не понять, что «жена моя, Киневиса» – королева. Имя, конечно, чуточку выдает, оно значит – «королевская мудрость». Но девочек этим именем нарекли – не сосчитать! Кто угадает, что речь идет о той, с которой и началось поветрие! Многие хотят, чтобы дочь вышла похожей на супружницу Пенды: красивая, добрая, верная, любимая… И несчастная! Муж всегда в походе, вернется ли живым? Полководцу следует быть позади, но ей достался поклонник Тора–громовержца. Громит врага не только хитрыми планами, но и зажатой в тяжкой длани булавой. Может, оттого Киневиса столь истовая христианка. Молится за супруга, не теряет надежды уговорить, обратить в свою веру. Народ королеву жалеет – и тем больше любит.

За нарядами Киневиса не гоняется, но шелк императорских мастерских – дело чести. И королевы, и династии. Такие наряды исходят лишь от римских царей. Их можно получить в подарок, взять ими дань, снять с убитого, украсть… Все едино. Такая одежда – знак силы. Чем лучше ткань, чем реже и ценней, тем больше сила. Просто длинная нить – всего лишь «не продаем иностранцам», запрет, который обойдет быстроходный корабль, но есть нити и краски, что запросто купить нельзя, нужно особое разрешение. Простой пример. Чтобы уничтожить изношенную и негодную вещь такого качества, законный владелец должен написать извещение в канцелярию Большого Дворца. Горе ему, если она где всплывет! Вот, выскочила. Некроеными отрезами платья на три!

Такая красота к иноземцам попадает редко. Или знак благоволения римского царя, или, редко – дань. Правда, римляне и дань пишут подарком. Слова одни: «святой и вечный август, да благословит его Господь, жалует…» Разве что последнее время вместо «август» чаще пишут по–гречески: «базилевс». И если уж сида взялась передаривать такое – по негласной росписи, скрепленной шелком, как большой печатью, она отныне первая сила в Британии. А графиня Роксетерская – вторая!

Почти оскорбление, не только королеве – всей Мерсии. Но Немайн вряд ли желает ссоры. Значит…

– Хранительница – голова, – такое можно и вслух сказать, – выкрутится.

Король кивнул.

– Да. Например, по поводу свадьбы поднесет счастливой матери жениха отрезов пять. Киневиса сразу пару в церковь пожертвует, два отложит до времен, когда Кинебурга с Кинесвитой подрастут… Не в том дело. Раз у сиды есть такой шелк, греков она, считай, раздела донага. С нами что будет?

– Думаю, ничего страшного. Мы, все–таки, с одним врагом сражаемся.

Повисло молчание. Вернувшийся наследник – так и есть, кошель похудел! – переводит взгляд с отца на Окту и обратно.

– Опять война дотянулась?

– Нет. Задумались, что будет после.

Ряды окончились – половина подковы пройдена. Впереди суровое здание – словно из старого Рима заглянуло. Не мраморной, но усталой имперской столицы – из глиняного и дерзкого города, еще лишь стремящегося к величию! Серые колонны местного камня темны от влаги, фронтон блестит сланцем облицовки. По краю – насечка огамой, по центру – изображение римского механического замка и латинские буквы. Сверху большие: «Республиканское хранилище». Пониже мелкие: «Защита и преумножение».

– И что там хранят, защищают и преумножают?

Окта привычно пожимает плечами. Немайн – богиня текущих вод. Война, священные места, ольха и яблони – наносное, постольку–поскольку. Вот и город у нее – текущий. Не видел месяц, считай, приехал в новое место.

– Не знаю. В прошлый раз тут были кучи камней, бадьи с раствором и много шума. Кстати, сам присылал мастеров – учить здешний народ резать ровные блоки. Зайдем?

Пол покрыт сланцевой плиткой – она почти вечная. Внутри – гулко и не слишком людно. Каменный барьер, в нем широкие окна, через которые переговариваются люди – те, что снаружи, с теми, что внутри. Иногда человеку снаружи открывают большую дубовую дверь. Стоит шагнуть через порог, навстречу раздается дробный стук деревянных подошв. Фигура полненькая, лицо тонкое, шея лебяжья. Как так? Да у нее под верхним платьем – коротким, как у сиды – броня! На поясе, кроме обычного кинжала, два клевца. Волосы распущены: считает себя ведьмой. В городе новый обычай: вместо клетки носят те цвета, какие нравятся. Вот и у этой ленточка Монтови на плечике: завязана в бантик, прихвачена булавкой. На шее – монисто из значков. Можно читать, как книгу. Мать – ткачиха, отца то ли нет, то ли не состоит в гильдии. Живет в северо–западном секторе, учится в Университете на подготовительном. На ученицу пока не тянет, а с косой распрощалась… И кажется себе могучей волшебницей, везучей и бессмертной.

Такие и лезут в любое пекло первыми – на почтовые линии, например… Так и есть: в Хранилище принята за доблесть: уши обвязаны ленточками. Ходила в зимний поход! А вот и замок – такой же, как на фронтоне. Значок маленький, железный. Значит и служба такая же.

Друзьям республики кланяется в пояс. Конечно, она все расскажет! Для того она и есть – рассказывать. Дело новое, приходится многое объяснять. Ей даже сырые яйца положены за счет учреждения – горло смазывать. Заодно и завтрак! Но мерсийские гости, наверное, все сами знают, и только спросят что–нибудь?

Увы ей. Король желает слышать все и с начала – словно горец из Сноудонии. Даже интересно, с чего растрепа начнет?

С того, что Кер–Сиди – город. Место, где много соблазнов потратить денежку! Пройдешь по рынку с полным кошелем – выйдешь с пустым, и еще с кучей вещей, которые непонятно зачем нужны! Конечно, можно не носить с собой денег. Все нужное для жизни можно получить по значку клана или гильдии – за взнос или вычет из дохода. Чтобы остаться голодным, голым, босым, бездомным надо этого хотеть и добиваться. В городе за товары дают хорошую цену. Любое ремесло оставит кое–что поверх! А куда девать денежку, что медяк, что золотой? В кошеле или за щекой, даже в земле они не в безопасности. И не от воров, от самого владельца: всегда можно достать или откопать! Вот и уйдет на глупости! А здесь, в Хранилище, будет ждать превращения – в дом, в мастерскую, в корабль… Не республиканский – свой. Или, хотя бы, арендованный. Называется – целевой вклад.

Вот что такое Хранилище! Большая глиняная копилка – всех горожан! У сиды тут тоже что–то лежит: не все же держать в Башне? В собственную казну так легко запустить руку!

Защита тут хорошая, люди надежные. Ее работа называется «говорунья» – молоть языком, просто мечта девчонки… но присягу принесла. Случись нападение – должна биться и живой достояние горожан грабителям не отдать. Пользуется ли Хранилищем сама? Да! Вот, на броню уже набралось. Не Бог весть что – тонкая стеганая куртка с зашитыми внутри стальными пластинами, доспех и поддоспешник разом. Пока предел мечтаний – дом! На выкупленной у хранительницы земле, каменный, в три этажа. Пусть кормление клерку положено небольшое, так должность, может, еще подрастет! И целиком копить не обязательно. Довольно половины… Краснеет. Ясно – кто–то уже копит на вторую.

Плата? Нет, с полноправных граждан плату за услуги не берут. Больше того – расписки Немайн, положенные в Хранилище, не потеряют в цене! Она их все на следующий год перепишет, без платы за охрану серебра и чернильную работу.

Чем учреждение кормится? Купцами, детьми, мужниными женами и жениными мужьями. Что до купцов, тут все просто: серебро и золото штука тяжелая, возить трудно и опасно. На дорогах разбойники случаются! Расписке же торгового человека поверят не всегда. Любой может проторговаться… или попросту остаться без наличных. Другое дело, Хранилище, за него сида отвечает. Значит, приходит негоциант и деньги в обеспечение расписки закладывает. Заодно за хранение платит – не за срок, за количество переводов! Все! Теперь он и сам забрать блестящий металл не может – если вексель на руках не сохранил… Что такое перевод? Это так: заверенная старшим клерком Хранилища кожа отправится, скажем, в твой, сиятельный посол, Кер–Гурикон. Там на нее купят железную руду… Ее возьмут: это не просто долг, это право получить настоящее золото, которое лежит в хранилище и которое никто и ни по какой причине тронуть не смеет. Потом невесомый вексель поедет обратно в Кер–Сиди с мерсийским купцом. Здесь он может либо получить все вложенное золото, либо заплатить за новый перевод и уплатить местному купцу векселем. Местный перевод очень дешев, многие пользуются. Город есть город. Бывает, кошели срезают. А на векселе имя написано и палец приложен… Кто украдет – не воспользуется.

Неграждане и за хранение платят. Не только иноземцы. Дети, мужнины жены и женины мужья… Да, можно попросить опекуна сделать вклад. Так это опекун копить и будет! А хочется – самим. Но – нет оружия на поясе, нет присяги – десятую часть суммы за год хранения вынь да положь! С такими больше всего хлопот: иное дите каждый день ходит, требует показать: на месте ли отложенная на стеклянного лебедя медь? Отпираем двери, ведем. Конечно, на месте! Хранилище – не логово ростовщика. Мы денег в долг не выдаем, вклады от сборов различаем. Вот поэтому оплачивать сбор нужно в другую кассу, не для того, чтобы люди побегали – а чтобы не путались… Нет, вру. Чтобы не было самой возможности перепутать!

Ровное течение речи оборвалось на полуслове. Рука говоруньи метнулась к оружию, сама резко повернулась, но на шум не бросилась. Закрыла собой гостей. Все верно: чужая драка – самая опасная, а ей поручены мерсийцы, их и защищает! Окта прикрыл короля слева, принц справа. Позади стена. Можно стоять…

Впереди, у одного из окошек с клерками громоздятся спины служащих Хранилища. Против них – пятеро в пледах клановой расцветки. Двое цветущих крепышей, воин постарше, две женщины – какого возраста, не поймешь, укутаны от дождя плотной шерстью. Мечи, топоры, клевцы, булавы – еще не выхвачены, но до крови – мгновения. Оценивающие взгляды – не людские, волчьи. Две стаи, привыкшие работать вместе, готовы сцепиться. Клетчатые, пожалуй, друг к другу привычней… Зато у служащих оружие короче, удобней для свалки в тесноте здания. Люди, минуту назад исполненные вежливой предупредительности, пылают готовностью к смертельной схватке. Кто нанесет первый удар? Нет, сначала слова.

– Эй, Тармоны! Оставьте в покое Марвина!

– Ваш ведьмак пытается сглазить мои расписки! Колдует прилюдно!

Говорунья–охранница – лицо каменное, выкрик веселый… Фальшивое веселье!

– Марвин, ты правда способен к сглазу? Это женское колдовство!

– Нет, – доносится из деревянной крепости. – Я вообще не ведьмак. В отличие от некоторых, в Университетах не обучаюсь! Меня вообще счету и письму мама учила… Я Монтови, у нас много грамотных.

Голос ровный, мягкий. Кажется, бой откладывается. Двое расспрашивают друг друга о том, что и так знают – ради того, чтобы их разговор услышали горцы – и не бросились! Умно. Больше того – хитрость заготовлена заранее. Кем? Гадать незачем, а тыкать пальцем в хозяйку холма невежливо, даже если у нее уши треугольные.

– А чего непонятными словами бросаешься?

– Ну не колдую же! Так, слово уронил… ремесленное. Как у кузнецов, скажем. Сейчас объясню… Деривативом называется особая расписка. Точно как та, что почтенные Тармоны желают положить на хранение: в ней обещается вернуть не серебро или золото, а другие расписки. Такие мне приказано не брать. Так что я не вредный, я хороший… Сейчас придет начальство, объяснит понятней, я сам тут новенький…

А вот новое явление: серебряный замок на шее, пластинчатый доспех, меч. Пусть в Кер–Сиди оружие дешево – все равно человек не маленький!

– Я начальник над этой сменой. Приветствую вас, почтенные. Чем мы вам не угодили?

– Иниры – клан честный! Всегда платят долги. А твой мальчишка не берет их расписки.

– Ясно… Поверьте, я уважаю и клан Иниров, и ваш клан. Горцы блюдут честь… Но мы – тоже. Присягу дали – должны выполнить приказ. А он гласит: не брать кожу, которая обещает другую кожу… Вот и все. Никаких обид и сглазов. За корявые слова городскую молодежь простите: набрались иноземных слов. Латинских, греческих…

– Холмовых да аннонских, – прибавляет один из клетчатых. Но – уже не зло.

Другой – не поймешь, то ли возмущается, то ли уговаривает:

– Они же безымянные! Вдруг кто украдет! Возьми. На неделю. Плачу вдвое против обычного… Двадцать расписок клана Инир, каждая обещает серебряный милиарисий! Вот палец старейшины, вот палец казначея! Никакого обмана.

Рука начальника над Хранилищем сжимает рукоять оружия чуть сильней.

– У меня приказ. Извините. У вас есть здесь иные дела?

Горцы ответом не удостаивают, тянутся к выходу. На лицах недоумение, обида. Последней идет женщина. На выходе поворачивается. Совсем девчонка, и на ушах ленточки – точно, как у говоруньи! Резкий жест, указующий и обвиняющий.

– Если кожу украдут, виновны вы!

– Нет.

– Да!

Шагнула наружу. Высокая дверь тихо затворилась следом – сама. Тихо… Лучше бы скрипнула. Воин с серебряным замком на шее хлопает кулаком о ладонь.

– Ну что за день! Сегодня – пятая компания. И у этих – четвертый этаж! Расписка, обеспеченная распиской третьего уровня, обеспеченной распиской второго уровня, обеспеченной распиской, обеспеченной… Нет, не серебром – еще одной распиской. Немайновой. Каково? Правда, двадцать милиарисиев… Откуда у простых горцев такие деньги? У Тармонов только старшина жирует…

Откуда – выяснилось чуть позже, на второй половине форумной подковы. Лавка, не хуже и не лучше других. И что выкрикивает зазывала?

– Купите расписки клана Инир! Сейчас отдаете медь – через год получаете…

– Золото? – встрял принц Пеада. Известно, золото нечистой силе родней.

– Нет! Серебро, сэр. И никакого мошенничества! Просто у клана закончилось серебро… А расписок сиды много!

– Продали бы. За серебро.

– Так и хотели. Потом подумали… Решили – можно сделать лучше. Советчик нашелся. Хороший! Понял, почему у сиды денег на все хватает… Секрет раскрыт! Мы открыли денежное колдовство, и предлагаем его вам!

– Колдовства нам не надо… Мы христиане.

– Немайн тоже христианка! И ничего тут черного нет, только логика и математика! Смотрите: у клана есть расписка хранительницы. Немайн ее оплатит… куда денется! Значит, расписка – все равно, что серебро. Так?

– Пусть так.

– Значит, расписка клана, обещающая на ближайшей ярмарке расписку Немайн – столь же надежна! Тогда ты принесешь ее казначею клана, он тебе дает расписку сиды. Ты идешь в контору Немайн – и вот оно, серебро. За такую расписку я прошу пять медяков! Но можно сделать хитрей! Четыре медяка или половина милиарисия – и ты получаешь расписку, обеспеченную распиской клана – той, что я предлагаю за полдесятка монет… Смотри: ты на ярмарке приходишь к казначею, ждешь, пока ему отдадут расписку за пять медяков. Меняешь четверную на пятерную… А как получить из пятерной расписки серебряную монету, известно! А еще у меня есть расписки за три, две, одну медяшку! Разница – сколько придется на ярмарке перед палаткой казначея отстоять! Понимаешь?

Пеада задумался. Окта тоже попытался мысленно пробежать схему. Места в голове сразу стало мало. Как будто все верно… Но подвох есть! Причина проста – таких расписок можно написать много. Хоть четыре уровня, хоть пять, хоть восемь! note 16 Значит, и людей за серебром может явиться сколько угодно.

Значит… Или колдовство сиды, или чужое мошенничество!

– И в чем секрет?

– Ни в чем. Просто это плата – за ожидание и хлопоты. Побегать придется. Но и доход не плох, а? Покупай…

– Я погожу…

– А я беру! – мимо принца протолкался бедно одетый молодец… рубаха конопляная, штаны залатаны, на ногах – деревянные сабо. Таких в городе много. Бедняк, которого собственный клан выдавил с плодородных земель, теперь предпочтет не пасти скот богатого соседа, а податься в город. В Кер–Сиди сыто и весело! Да и монетка–другая в кармане звенит.

Окта не выдержал, вмешался. Его дело – сторона, но уж больно крепок душок от проделки! Пахнет кровью… до которой пока не дошло, но дойти может. Вспомнилась стычка в Хранилище. А что, неплохой совет!

– Добрый человек, дошел бы ты до Хранилища.

– Так там надо медяк к медяку откладывать! Мне, сэр, каждый пОтом дается. А тут… Дождаться лета, и к ярмарке – серебро!

О прилавок звякнула монетка.

– Давай кожицу… Невелик труд, подпереть палатку казначейскую!

Мозолистая рука загребает вожделенное обещание веселой ярмарки. Но вдруг – бьет по ушам медь колоколов. Фальшивая! Колокола – не горшки, вдруг лить не научишься… Впрочем, громко. Достаточно, чтобы наступила тревожная тишина. В которой над городом разнесся крик. Далекий, но четкий. Хранительница говорит!

– Граждане Республики! Берите только расписки, что обеспеченны золотом и серебром! Не послушаете – на себя пеняйте! Немайн сказала.

Снова тишина. Потом – надвинувшаяся на торговца расписками толпа.

– Мошенник! Колдун!

Человек за стойкой не теряется. Выставил перед собой ладони, словно в лист совершенно прозрачного стекла уперся.

– Нет! Честное, белое волховство. Только сида не желает выдавать секрет! Я думал, добрей она… Все секреты людям открывала. Оказывается, лучшее для себя держит. Ладно, раз такой оборот – готов выкупить расписки. По той цене, что продал. Так – честно, граждане Кер–Сиди?

В ответ – гул одобрения. Снова стук монет по прилавку, только теперь они возвращаются к хозяевам. Вот и давешние Тармоны отдают расписки: написано – серебрушка, получают два медяка. Суровая горянка недовольна. Говорит:

– Может, пусть по–настоящему платит? Сколько обещал к лету. Или подождем… Честь в горах дороже серебра. Заплатят. А нет… Саксы теперь далеко, можно и на домашнюю распрю отвлечься.

– Так они не виноваты, – сказал старший из воинов, – Слышала же… Клану серебро на какое–то дело понадобилось. А продолжат расписки продавать – Немайн их, как есть, сглазит! Так что успокойся, дочь. Вот продадим полотно… найдется для тебя немного серебра.

– Да уж, – буря прошла, но тучи остались, – только и тут городские впереди: на них ветер и речка работают, и продавать только через них… Может, и мне податься в городские? Ополчение от хорошей лучницы не откажется. Я – из лучших! Ну, а после присяги и дело завести станет проще.

– Душно внизу, – откликается один из молодых воинов. – А вот ветер… Уж чего в горах много! Может, и у нас можно поставить башню с крыльями и лежачие станки?

Семья – теперь ясно, что семья! – отправляется дальше, обсуждая животрепещущий вопрос: согласится ли ветровая башня работать в горах, хватит ли простого мастера или нужно просить Ушастую, где можно взять денег в обход старшины…

Печальный продавец обещаний между тем ворчит под нос:

– Твоя земля, великая сида – твое право. Только кто клану расходы на пергамент возместит?

Обедали в особом заведении, не просто рекомендованном гостям и друзьям Республики – только для них. Снаружи – обычная для Кер–Сиди острая крыша, узкий фасад. Окна смотрят во двор, и правильно: нечего прохожим рассматривать посетителей. Можно ведь и камнем кинуть, и ножом… За дверью короткий коридор, слишком широкий для обороны, зато с охраной и стойкой для оружия. Дальше – пиршественная зала.

Хозяин местный, но повар – беженец из Александрии, тот самый, что желал открыть собственное заведение. Потому, хотя кухня тут римская, доброе пиво – на месте. В Египте пенный напиток почитают простонародным, но к некоторым блюдам советуют именно пиво! Вот, пожалуй, только пиво здесь действительно хорошо. Остальные греческие изыски… Дома, в Кер–Гуриконе, кормят лучше, но здесь и сейчас надлежит ублажать не желудок – уши. Нужно поймать разговоры римлян, и если не слова, то настроение.

Зал не создан ни для подсматривания, ни для подслушивания. Общего трапезного стола нет – ни по–камбрийски круглого, ни по–английски длинного. Столики круглые, но маленькие – за такими втроем неплохо, вчетвером терпимо, впятером тесно. Ни выгородок, ни занавесей, они только облегчают шпионство. Кому нужно надежней – может выйти во дворик, побеседовать там. И никто не спрячется за кустом: украшение двора – бассейн, и прогуливаться следует по перекинутым через сонную воду деревянным мостикам. Заодно можно выбрать рыбину потолще – ее выловят сачком и подадут под фруктовым соусом. Есть рыбу с рыбным гарумом способны, пожалуй, только истинные римляне…

Внимательный глаз заметит, что заведение скороспело: доски мостиков еще не потеряли запах, кое–где видно не до конца ободранное машиной корье. Бассейн вообще не выкладывали, а отлили – много раствора, и камни не укладывал старательный человек – их просто навалили. Со временем стенки и дно наверняка схватит вездесущая в Кер–Сиди сланцевая плитка… вот ее делают руками. Спрос велик, и мастера–сланцерезы набрали немало учеников.

Сейчас в зале царит некоторое оживление: обсуждают утреннее событие. Мол, к хранительнице на улице подскочила варварка, назвала сестрой – потом обнялись, и ну плакать! Окта сразу припомнил виденную в Жилой башне непривычно одетую девушку. Себя называла Анастасией… не слишком варварское имя! Немайн называла сестрой. А еще они похожи! Но что тут странного? Еще один кусочек прошлого, только и всего. Сиде, по ирландским записям, никак не меньше трех тысяч лет. Прошлое должно не то, что изредка проявляться – валиться бурным потоком, как река через пороги. Только Анастасия – человек, а значит, это прошлое – недавнее.

Зато торговлю почти не обсуждают, и это значит, что корабли приходят и уходят в заранее оговоренные сроки, несут согласованный груз. Разве что слышатся мнения:

– Кер–Мирддин? Ярмарка? Один корабль в год! Это, по нынешним меркам, мелочная торговлишка! Да и то, есть гильдия торговцев вразнос: скупит трюм оптом, раздаст меж своих, разложит по коробам – и в холмы. У горцев деньги есть: шерсть, кожи, сыр не слишком дороги, зато нужны всегда… Короли? А королям что, если гильдия платит за привилегию?

Но подобные тирады редки. Обычно звучит простое:

– Почтеннейший, зачем брать телячьи мозги, когда есть суп из кролика? Да, не хуже чем на Сицилии!

– Привет тебе! Что задержался?

– Этот соус. С ним пробовал? А листья боярышника пока кладут сушеные, с прошлой весны…

– А для меня что–нибудь есть?

– Посмотрим…

Среди чаш и тарелок появляются дощечки – вощеные и нет. По вощеным царапают палочки деревянные, по простым деревянным сланцевые.

– Мой трюм полон, друзья, но есть место в офицерской каюте. Небольшой тюк возьму… Что? Сланцевые палочки? Думаешь, купят?

– Надеюсь… В дороге пишущая палочка лучше, чем перо и чернила. Не брызгает. Но – не уверен. Потому и небольшой тюк.

– Восковая табличка тоже не брызгает.

– Зато воск слишком легко затирается… Шансы есть!

Тюк с несколькими сотнями сланцевых палочек нашел место на борту уходящего на Карфаген дромона. А рядом обсуждают виденное с городской стены поле. Хорошие всходы! Не ячмень, не овес… И тут знаток находится.

– Это им Сикамб привез в прошлом году. Да, уже прозвали «греческим зерном»…

Хорошая, мирная суета. Таким и его, Окты, город становится, только разговоры идут вокруг руды, железных криц, угля и леса. И у короля с сыном разговор такой же. Начинается с трапезы, но понемногу сворачивает на дело.

Принцу Пеаде не нравится разведенное вино. Да еще подогретое!

Король смеется:

– Так римляне здесь мерзнут! Горячее пиво – гадость, лекарство. Вот и приходится вино едва не кипятить.

– Угу. Только выходит еще хуже… Лучше уж кофе. Жаль, тут не подают: варварский напиток.

Старательно выдергивает из карпа косточки. Это блюдо, хоть и числится римским, совершенно английское: рыба, гарнир из репы, соус. Но дело ведь не только в том, что приготовят – важно, как!

– Все недоволен?

– Да! Тут рыжие–ушастые с чужеземками из дальних краев ревут друг другу в плечико, а меня невеста ждет… Я даже не знаю, насколько она похожа на портрет, что нам прислали. Художники–камбрийцы умеют льстить не хуже поэтов. Если все правда, я соглашусь, что маленькое княжество на краю моря стоит больших земель на севере и прикрытой спины. Или новой дружбы… – понизил голос, – с Кентом. Здешним–то некуда деваться: они уже воюют на нашей стороне.

Пенда вздохнул.

– Я больше не верю саксам. Тетку свою видел? То–то. Она готовится к постригу. Отказалась ехать с нами… вообще показываться людям. Хотя это была бы лучшая месть саксу, что прожил с ней много лет, а потом вдруг приказал отрезать нос и уши, да гнать взашей только оттого, что увидел, как шурин прикрыл пару бургов на границе. И я не хочу, чтобы ты однажды проснулся на супружеском ложе – от удара кинжалом под ребро. Саксы ценят только кровное родство, свойство для них ничто, даже если христианский священник объявит мужа и жену единой плотью.

Король замолк. После того, как он принял окончательное решение в пользу камбрийки, ему начал сниться сон: светловолосая женщина в коротком, по обычаю саксов, верхнем платье, безразлично смотрит, как Пеада – лишь чуть более взрослый, чем теперь, корчится у ее ног. Выглядывает в окно знакомого замка. Винчестер, резиденция Кенвалха Уэссекского! Сколько раз там доводилось пировать, а скоро придется осаждать. Женщина делает знак. Открываются ворота – в них влетают всадники в цветах Кента и рубят, рубят, рубят растерявшихся мерсийцев… Сыну не сказал, а с послом поделился. Говорил, все равно, посылают ли знак боги или уставший от беспокойных размышлений разум так изливает тревогу. Один сакс один раз ударил в спину. Один бритт один раз был верен – до смерти. Почему этого должно быть мало?

Принц Пеада пожимает плечами.

– Я не спорю. Просто хочется, чтобы у меня с женой было что–то кроме общих детей и верности…

Пенда откидывается на спинку стула и хохочет.

– Отец, ты чего?

Король смахивает с лица веселые слезы.

– Я и не знал, насколько мы переплелись с бриттами! Не думал, что тебе так запали в душу сказки, что пели сказители Кадуаллона. Знал бы, не сомневался. Это твое «что–то» для германца – болезнь, наказание, посланное богами. Для бритта – благородное безумие, дар. Счастье, даже в горе и вечной разлуке. Помнишь песню о Тристане и Изольде? По глазам вижу – да. Значит, дар богов? А где у нас ближайшая бриттская богиня? Бегает где–то в округе. То–то! Еще спрашиваешь, почему мы заехали сюда перед Кер–Мирддином?

Принц улыбается, собрался ответить… но от дверей раздается лязг шпор, бряцание оружия. Рыцарь хранительницы старается, чтобы его заметили, к стойке не идет – шествует. За ним – те самые варвары, о которых было столько разговоров. Чернявы, как римляне, странно одеты… И мечи у них кривые, как у Немайн!

Рыцарь между тем прихватил хозяина заведения за локоть, втолковывает что–то: негромко, но внушительно. Доносится:

– … личные гости хранительницы. Сам при них все время быть не могу, оставлю оруженосца, и…

«И» вошла последней: сланцевая палочка за островатым ухом, через плечо сумка с дощечками для письма, длинные пальцы сцеплены в замок. Озерная, и ее явно сорвали с занятий в Университете. Что значит – умная озерная? Верно… Аннонская ведьма.

Кто–то в зале, не больно и тихо, ляпнул:

– Поменялись!

Да. Аварочка в Жилую башню, ведьма – чужеземцам. На деле – обычная римская практика. Неофициальные послы оставили заложника, получили сопровождение, взяты на государственный кошт. В переводе с дипломатического: ждите, вас позовут… Что–то затевается. Что?

3

Англы за порог – Немайн следом. В дверях вспомнила, оглянулась:

– Эйра, идем. Хочу тебя познакомить…

Замолчала – на самом интересном месте. В голове полыхнула короткая озорная радость: тот, чью жизнь она помнит вместо своей, никогда бы так не поступил. Он предпочитал говорить точно. Немайн любит пробуждать интерес, и только потом позволять открытию свалиться в протянутую руку спелым яблоком. Человек больше ценит знание, которого хотел сам, а не то, что ему подбросили. Про насильно вколоченное – и речи нет. Вот и Эйра попалась: таблички под мышкой, шлем в руках, подошвы бойко стучат по ступенькам винтовой лестницы. Сестре уже интересно! Вот и хорошо. На площадке ее ждет выставленный навстречу палец и вопрос:

– Видела римскую императрицу?

Сестра хихикает. Совершенно по–девчоночьи, словно шелуха последних месяцев облетела. И куда грозная воительница подевалась? В том же доспехе – ребенок, радостно–громко пищит:

– Да!

В любой хорошей игре две стороны, и у каждой есть шансы. Один–один. Озадачила! Теперь наслаждается недоумением – нет, не хранительницы правды, наставницы и древней сиды – младшей сестры. Эйра бывает такой только с Немайн, только наедине, и то не всегда, лишь когда можно. Эта грань – осколок детства, прежней дружной семьи. Крохотный, но для Эйры драгоценен. Потому и следует играть в загадки: для дела только польза, и видеть сестру счастливой – Немайн в радость.

И все–таки – почему «да»? Эйра не врет. Действительно видела! Где? Может, редкая монета? Немайн попыталась припомнить – водились ли в Восточной Римской империи императрицы, удостоенные такой почести… Чужая память молчит.

Сестра улыбается. Выдает подсказку:

– Аж трех разом!

Где же… Ой!

– Ага, полиловела. Вспомнила, значит?

Не вспомнить картину, что висит на стене в твоей собственной спальне – позор. Одно извинение – купила не сама, а тот, от кого досталась память. Он же и запустил слух о британской августе: осторожный, только для того, чтобы наладить отношения между церковью и странной ушастой девицей. Только его больше нет – есть Немайн, которой и отдуваться.

– Да, совсем древняя, выжившая из ума сида, – подтвердила Немайн, – а еще глупая: совершенная память не означает способности совершенно ею распорядиться… Ладно, сестричка, я тебя тоже порадую: сейчас у тебя будет возможность увидеть сразу четырех. Вот!

Дверь в комнату – настежь. А комната у Немайн… Ей нравится, это главное. Собственно, это отдельный этаж башни. Единственная стена отделяет жилье хранительницы от площадки лифта и винтовой лестницы. Внутри – все сразу. Спальня, кабинет, личная библиотека… Места хватает, а перегородки не так уж и нужны. Немайн позволяет себе широкую улыбку, наслаждается настороженным, но не тревожным лицом сестры, что ждет незлой каверзы. До чего жалко, что у сид нет глаз на затылке, и нельзя посмотреть, как распахнутся ее глаза, когда хранительница Республики согнется в поясном поклоне и проговорит нараспев:

– Святая и вечная августа Анастасия, позволь тебя познакомить с моей сестрой Эйрой, ригдамной Республики Глентуи, легатом колесниц и очень хорошим человеком…

Анастасия как раз портрет разглядывала, обернулась.

– Агустт, а как же я? Я тебе уже не сестра?

Бывает так, что ответить правду – солгать, но и солгать нельзя. Не ей. Приходится отвечать длинно, зная, что сейчас все равно поймет не так. Потом? Не так вспомнит. Память человеческая выделывает странные штуки…

– Я, как хранительница правды, была и остаюсь твоей, августа, младшей сестрой.

Обычно такое именование – дипломатическая любезность. Равными или старшими братьями–сестрами базилевсы не признают никого кроме, разве что, персидских шахиншахов. Но где те цари царей? Кто жив, пытается где–то в Бактрии собрать остатки разбитых мусульманами войск.

– Вот ты какая… – сказала августа, – Совсем не переменилась, да? Сейчас скажешь, что тебя здесь зовут Немайн. Тогда и я не буду Анастасией! Думала, переиграла? Не выйдет, Агустт. Ты–то здесь правительница, зато меня в Константинополе уже непотребной девкой объявили. А потому…

Земной поклон отвесила. Не разгибаясь, в пол, проговорила:

– Помилуй рабу свою, великая владычица!

Немайн метнулась – поднимать, а попалась в объятия.

– Надоело! – говорила Анастасия, – Еще раньше, до Родоса. Любимая песнь Агустт: «ты рождена в Большом Дворце, в Багряной палате, а я так, прижита в походе…» Помнишь, сколько ссорились? А давний уговор? Ты старше годами, я местом рождения, потому равные – и больше не считаться! Давай так же снова… Хорошо?

Плохо. Она, похоже, не понимает, что это означает политически. Увы, приходится выбирать между политическими проблемами и самозванством. Анастасия сейчас просто не в состоянии понять, что перед ней – не сестра. Ох, а ведь еще недавно казалось – хуже нет, чем объяснять, что ты и сида, и Немайн, только не та, про которую сказки сказывают. Из двух зол…

– Хорошо… Равные! И отпусти, задушишь. Да, и второй уговор: меня зовут Немайн. Можно по–домашнему: Майни. Договорились?

Договорились. Свобода! Оглянулась на Эйру. Та привалилась к стеночке, руки на груди сложены. Смотрит сверху вниз, как взрослая на детскую возню. Поймала взгляд. Пожала плечами. Хмыкнула. Мол, Майни, думала удивить? Так я–то знаю, с кем живу! Как говорят норманны: «Много странного совершили асы…»

Сестры – хорошо, война – плохо, времени – совсем нет! Минутный диск и четверти оборота не сделал, а хранительница снова бежит по городу. Сестра–гречанка поручена сестре–камбрийке, пусть знакомятся. Немайн нужно на стройку! Не то, чтобы без нее совсем не справятся, но выйдет дороже, а теперь каждый медяк на счету. Потому, например, следует контрфорсы ставить не сплошные, а с внутренними галереями. Меньше камня уйдет! И договориться с отцом Пирром, чтобы не настаивал на наружной стене – незачем контрфорсы прятать, они отлично смотрятся, а экономия почти на треть…

Взгляд назад, на Жилую. В окне ее этажа – две фигурки. Одна другой пальцем показывает… Не что–то, кого–то. Очень занятую сестру!

Действительно очень занятую. Людей мало – а будет еще меньше. Уйдут рыцари, а рыцарь республики не только воин, но и универсальный администратор. Возьмется за любое дело, которое не сочтет бесчестным или низким. Увы, две трети этих нужных людей собираются в поход. Сама отправила. Права, но от этого не легче. И ведь это не последняя потеря для городского управления!

В Рождественской битве пала глава «ирландского» клана, Этайн О`Десси. Дети ее пешком под стол ходят… Немайн поможет их выучить. Но вместо помощи с этой стороны – новая работа.

Глава «римского» клана Монтови – жив, здоров, бодр. Регулярно шлет донесения, спрашивает совета. Полгода назад всего лишь крепкий хозяин – теперь правитель земель, не уступающих по размеру иному королевству: все приобретения Республики в зимней войне под его рукой. Пока справляется, хотя работа еще та: передел земли всегда порождает обиды, и в последних письмах Ивор ап Ител, комес Востока, жалуется на ссоры между горцами и эмигрантами–десси. Те, кто почти не воевал, самые беспокойные… И все–таки край заселяется, люди притираются друг к другу. Скоро никакой враг не прорвется к римским дорогам – просто потому, что его раньше изловит местное ополчение. Ивор уверяет, что так будет меньше, чем через год… но год это почти вечность для той, что впервые осознала себя четыре месяца назад! Для Немайн и день – долго, очень долго.

Трудней всего обходиться без Эгиля и Харальда. Два норманна, явившиеся грабить южную Камбрию, попали в плен – прочей шайке так не повезло, все полегли! Зато повезло сиде, что выкупила их из королевского застенка. Харальд заразил местных поэтов полудесятком новых размеров, ввел в моду кеннинги – в отличие от норвежцев, камбрийцы не вставляют их в скальдический стих, а украшают иносказаниями обычную речь, именуя корабль – вепрем моря, битву – пиром копий, а хранительницу… Последнее изобретение – «львица трупов». Росомаха – как и лев, хищник. Любит падаль. Ворон, птица, любящая падаль, обозначается как «чайка трупов» – вот и пожалуйста! Ну, а что сида теперь подросла, и оборачивается не в ворону, как в сказках, а в росомаху, верят все, кроме нее самой. В Рождественскую битву Харальд был телохранителем Немайн – и исполнил службу как нельзя лучше. Спас, да еще и вражеского короля уложил. Теперь уплыл на родину, к невесте – за правым плечом сиды пусто, и нет той уверенности, которую придавало присутствие могучего и верного воина.

Что до Эгиля, то он повез Харальда на родину. Заодно и сам покрасуется. Дело нужное: яхт голландского типа построено пока мало, так пусть человек, что выбрал титул, службу и дело в Кер–Сиди, защитит свой новый дом. Даст кораблю показать себя, да так, чтобы всякий понял: драться на драккаре против херрен–яхты дело безнадежное. Ни победить, ни догнать, ни уйти. Глядишь, потянутся из Норвегии вместо разбойников – заказчики! К тому же времени, как наловчатся строить сами, у республики будет хороший флот.

Все верно, все нужно… Только раньше на Эгиле висела большая часть работ по строительству города. Немайн, когда в зимний поход ходила, все на него оставила – справился. Теперь он далеко в море, между жизнью и смертью, а стройка – не единственная забота хранительницы.

Есть и другие люди. Они и по старинке бы управились! Только плати. Вот как раз с этим и проблемы… Новые методы дешевле.

Мастера разглядывают чертежи, которые здесь называют подобиями. Качают головами, чешут могучие затылки. У них там думки думаются, да. Не надо быть сидой, чтоб прочитать. Главная: «Зачем это надо? Мы и так построим прочно.» Вслух не спрашивают, приходится самой отвечать на невысказанное.

– Деньги. Камень денег стоит… а так я всем, кто над собором трудится, плату накину.

Сделано! На лицах появляется понимание главного: цели перемен. Одна из обязанностей хранительницы – обеспечивать своему народу кормление, по возможности сытое. Значит, теперь она не вносит в человеческую жизнь подозрительные холмовые хитрости, а выполняет свои обязанности. А то, что прибавку получит и казна – тоже правильно. Почему Немайн должна себя обижать?

С отцом Пирром сложней. Нынешний настоятель собора совсем не так прост, как казался месяцы назад. Простой старый священник… ехал к святым местам, но заинтересовался древними крестами, что издревле стоят в Британии, задержался. Сдружился с епископом. Спелся с приехавшими посмотреть на богиню–сиду друидами настолько, что те собираются креститься, а между делом читают классические предметы и основы медицины в Университете. Сговорился с камбрийскими монастырями, отправил весточки в Африку – и вот, пожалуйста, был в городе один священник, теперь никак не меньше десятка, и все способны читать лекции на теологическом факультете. Пирра, что характерно, слушаются неукоснительно!

Не слишком для простого священника? Достаточно, чтобы отбросить слово «простой», и поднять навостренными ушами маленькую бурю.

Глаза у Пирра плохие, приходится описывать внешний вид будущего сооружения на словах. Немайн старается… И до нее понемногу начинает доходить, что она, со своей памятью инженера–гидротехника, пытается посередине своего города возвести. Нервюры, принимающие нагрузку от купола, передающие ее на ребра контрфорсов, тонкие разгруженные стены… Все привычно, только давление идет не от воды, а от сводов. Так проще считать: не нужно определять нагрузку в каждой точке, только в ключевых. Так проще – и дешевле! – строить. Так – очень важно! – проще контролировать качество работ. Каждый камень не проверишь, а вот каждый контрфорс можно не только проверить – испытать! Навалить вместо отсутствующего купола кучу камней нужного веса. Держит? А полуторный вес? Да? Отлично!

Еще это позволяет строить собор по кусочкам – когда стена временная и дешевая, в передней части нефа под временным перекрытием и за временной, деревянной, стеной может идет служба, рабочие в это время поднимать следующую секцию. Пройдет время – секцию перенесут, и неф вырастет на ее длину. Можно строить действующий собор годами… веками…

Так строили в классическом и позднем средневековье – а достраивали и до двадцатого века…

Немайн замялась. Пирр немедленно спросил:

– Ты, великолепная, что–то вспомнила?

– Название стиля, – сказала Немайн. – Такие соборы называются готическими. Вот что, оказывается, движет вперед архитектуру! Экономия!

– Экономия… – эхом откликнулся Пирр. Слово он произнес чуть иначе, на греческий манер: «ойкономиа». Затих.

Немайн поняла – попалась! Произнесла слово, успевшее за столетия поменять смысл. Что будет? Оставалось ждать, и она ждет, только ушами прядет.

Наконец, священник заговорил.

– Обычно об ойкономии говорим мы, клир, когда рассуждаем о том, насколько Церкви нужно прислушиваться к светской власти. Что можно попустить, а где стоять до конца, до мученичества… Выходит, и у правителей такое есть, только по отношению к Церкви?

Снова вздохнул. Прибавил:

– И наверняка языческое! На основе трактата Ксенофонта…

– Есть, батюшка, – согласилась Немайн. – Например, согласиться на наружные, поверх контрфорсов, стены. Чистой воды ойкономия: мне одни убытки, гражданам убытки, зданию – лишняя нагрузка. Но ты просишь – сделаем, и все равно готический собор выйдет в два раза дешевле романского. Правда, если согласишься терпеть выставленные наружу «ребра», можно будет пораньше заказать что–нибудь из утвари, вставить витражи…

Снова договорились! Может быть, потому, что обращение «батюшка» стало понемногу превращаться в титул духовного наставника Кер–Сиди – так же, как «папа» стало титулом епископов Рима. Что ж, Пирр действительно неплохо прижился, пусть радуется признанию. Правда, святой отец проявил изрядный интерес, как он выразился, «к аварской девушке, называющей себя Анастасией». Предположил, что ей нужно пастырское утешение и предложил свои услуги. Немайн согласилась. Почему нет?

До самого полудня все спорилось. Даже сообщения о том, что в трактирах сегодня дерутся чаще обычного, не портят настроения. Ну, перебрали иные пива… особенно много влезает в горцев! Хорошее утро, но пора и поспать. Домой, в башенку – и на бочок!

Не сразу. Сначала – маленький. Круглые, почти сидовские глаза августы Анастасии.

– Твой… сын?!

– Ага. Подарили! Еще летом… Назвала Владимиром. Вовка, знакомься – это тетя Настя… Она хорошая.

Потом – привычное: лоскутный ковер под боком. Веселая возня. Если смотреть на малыша, как на ровню – играть с ним интересно. Он уже не сверток, только и умеющий дышать, сосать и пачкать пеленки. Уже знает несколько слов… скорей бы их стало побольше! Немайн счастлива, как всегда, когда с маленьким занимается – но вот ушастая голова завертелась. Сида словно из морока выскочила, вспомнила о той, что пробиралась в эту комнату через целый континент, надеялась застать здесь сестру. А нашла… Кого?

– Анастасия… Мы не слишком бузим?

Базилисса сидит на постели – с низкой мебелью еще не освоилась. Руки устало сложены на коленях, смотрит сверху вниз.

– Нет… Вот уж не думала, что ты детей любишь. Маленьких.

– Как можно не любить? Они хорошие… А этот, вообще, мой!

– Странно… А, поняла. Ты для него игрушки изобретаешь.

И это тоже. Все пришлось «изобретать» из памяти. И коника–качалку, и пирамидку, и кубики – со сточенными углами. Ничего, что не сделал бы хороший столяр после нескольких минут объяснений. Вот глиняные свистульки, глиняные, обожженные в печи, ярко раскрашенные, здесь уже есть. Немайн обещала лично запеть насмерть любого, кто подарит сыну такую: по большим ушам сиды крик свистульки бьет больней, чем плеть по задубевшей спине гребца–каторжанина. Зато птички, рыбки и лошадки без свистка – сколько угодно.

Сегодня Немайн принесла сыну любимую забаву. Мешок, да не пустой: вот кого вытянет, не угадаешь. Значит, интересно! Малыш тянется, но мама прячет в мешке руку. Озорно крутанула ушами.

– А что у нас в мешочке? Пушистенькое!

Выдернула из мешка руку – на ней меховая рукавичка, только нос–бусинка пришит и усы длинные. Стоит чуть сдвинуть пальцы – усы забавно топорщатся, да и утробное мурлыканье в исполнении матери получается ласковым… Странная штука старые легенды: рычать сиде можно сколько угодно. А петь, даже колыбельные сыну – нельзя!

Маленький рад. Хлопнул в ладоши. Попробовал игрушку схватить – не вышло, зверик увернулся. Немайн хихикнула.

– А кто это? Это зверь! Скажи: зверь.

Малыш посерьезнел, глазенки изучают шерстяную рукавичку – та и рада, крутится рядом, фыркает, нюхает воздух. Смешная!

– Ну, так кто это у нас? Зверь? Скажи: зверь!

Малыш молчит. Смотрит, внимательно. Говорит:

– Мама.

Немайн вздыхает. Выдергивает руку из игрушки, ставит пушистую перчатку на тряпичный ковер – мордочкой к сыну.

– А теперь кто?

– Звел!

Загребущие руки хватают игрушку… Обнимают. Ну любит он рукавичку–звереныша! Спать без нее отказывается. А позади – другой ребенок, постарше. Окликает:

– Сестра… Прости, не получается звать тебя чужим именем.

– Зови сестрой. Можешь и младшей: тоже будет правильно!

– Опять за свое? Не выйдет, дудочки! Ты старшая, я всегда на тебя быть похожей хотела… И хочу. Ты почему на полу лежишь?

– А как с Вовкой играть? Я и так слишком часто смотрю на сына сверху вниз. Когда в кроватке качаю, когда кормлю, когда учу ходить…

– А зачем игрушка такая страшная: зверь?

– Почему страшная? Мягкая, теплая…

– Страшная! Эйра говорила, тебя оборотнем считают. Может, поэтому?

Немайн задумалась. Мягкая игрушка – изобретение сравнительно позднее. Медведей, похожих на зайцев, и зайцев, похожих на медведей породил девятнадцатый век. Тряпичные куклы водились и раньше, и будь у нее дочь, куклу бы и получила. А так… В голове уже крутился ответ, когда в дверь постучали. Явился отец Пирр, с порога начал что–то говорить. Что – Немайн не разобрала: по ушам полоснул пронзительный вопль, мимо глаз проскочило нечто смазанное, совершенно не напоминающее робкую Анастасию. Нечто врезалось в отца Пирра и со злобным рычанием – куда там «страшному» зверику – принялось святому отцу бороду вырывать!

Немайн сама разнимать не полезла. Сунуться между – с двух сторон и получить. Зато, отдав приказ, остаешься наверху. Судьей, как хранительнице правды и положено. Кроме того, когда тебя не отпихивают и не волтузят, есть время сообразить, что именно кричала сестра, и что пытается пробулькать священник. Когда самое неприятное будет позади, можно будет уставить на «простого» священника Пирра сверлящий немигающий взгляд, и поинтересоваться:

– Извольте, ваше святейшество, объяснить свое поведение.

Пирр, оказывается, целый патриарх Константинопольский, пусть и в бегах. Не самозванец: не узнай его базилисса, борода осталась бы целой. Сейчас Анастасия ходит вокруг тигрицей, цедит:

– Предатель. Изменник. Иуда!

Снова вострит когти.

– Ворот распахнется. Тут мужчины есть…

Зажала ворот рукой. Вот они, особенности аварского платья. Все лишь запахнуто, скромность защищает платье–рубаха, так и у него ворот нараспашку, на легкой шнуровке. Пирр ее, видимо, оттолкнуть пытался, порвал. Не придержишь – случится то же, что грозило местными ткачихам, пока сида не подсказала как делать пуговички. А в комнате мужчины есть, и взгляды нет–нет, да проскочат мимо девичьей груди… Интересно им!

Тут Немайн поняла: ей тоже интересно. Мужская память? Ничего, в отличие от мужчин у сиды интерес невинный, и удовлетворить его легко. Будет сестра–по–должности мыться – заглянуть, спинку потереть…

Анастасия краснеет – хорошо. Можно добавить для верности:

– Или ты все–таки подменыш с Родоса? А то и портовая кошка – вон как царапаешься!

– Я Анастасия Аршакуни, дочь великого Ираклия. Как и ты!

– Тогда прости недостойного служителя божия Пирра… – раздался голос «простого» священника, – как сестра твоя Августина! Прости малодушного наставника твоего…

Немайн покосилась на Пирра – уже не дрожит. Голову склонил, что в хитрых глазах прячется – не понять. Сейчас скрутит девочку словами… Сам хорош! Жил тут инкогнито, молчал. Августиной считает! Получай!

– Хорош воспитатель… ученицам за пазуху лезет, а потом, пока те растеряны, словесами добивает. Молчи, пока говорить не разрешу. Иначе…

Медленно сжала кулак. Проследила – дошло. Кивнул. Хорошо, теперь другая сторона.

– И ты, святая и вечная, успокойся и изложи: за что сей человек подлежит борододранию. Просто так драться нельзя: римский император не ограничен никакой властью, кроме божественной, но ограничен процедурой. Именно для того, чтобы, вырвав кому–нибудь сгоряча бороду, не пожалеть об этом после. Ну?

Следующие полчаса она слушала историю патриарха Пирра, человека весьма одаренного умом, но, увы, не храбростью. Говорили два голоса – обвиняющий и оправдывающийся, и Немайн получала истину, проводя между ними среднее.

Пирр стал патриархом Константинопольским после Сергия. Тот тоже был соратником императора Ираклия, тоже стремился примирить расколовшихся в вопросе о количестве природ Христа христиан… Император считал, что, когда с севера идут авары, с востока персы, а на юге растет зубастый зародыш Халифата – устраивать внутренние дрязги не стоит. Сергий и Пирр разработали учение, которое должно было всех примирить, но результатом стал раскол недавно единого учения уже на три части. Монофизиты все равно сочли мусульман ближе по духу, чем иных христиан, в Сирии и Египте били императорской армии в спину… Поражения свели в могилу сперва Сергия – так Пирр и стал патриархом, а затем и Ираклия. Император просил патриарха присмотреть за семьей… а тот не справился.

Видел кричащую толпу – и заготовленные слова застревали в горле, слова, которых было бы достаточно, чтобы успокоить, убедить, перетащить на свою сторону. Смотрел на вдову Ираклия, Мартину – но та тоже превращалась в изваяние.

Пирр все умел договариваться – в покоях и залах, пока угроза оставалась словами и не могла реализоваться немедленно и страшно – но каждый следующий договор становился все тяжелей. С самого начала из перечня соправителей исчезли дочери Ираклия, потом и Мартина из коронованной императрицы оказалась всего лишь матерью императоров, потом к ее сыновьям прибавился племянник. Пирр просчитал, что дальше. Узнал, кого прочат на опустевшую кафедру. Сначала хотел добраться до дворца, предупредить – но на улицах было уже неспокойно, и он не рискнул. Корабль унес патриарха в Африку, а императорская семья осталась на расправу.

Несколько юридических «подарков», оставленных в столице, поддержка Рима и Карфагена оказались достаточны, чтобы Пирра не смогли лишить сана. Теперь в Константинополе всего лишь местоблюститель, а патриарх Константинопольский стоит, повесив голову, на третьем этаже Жилой башни Кер–Сиди. Те, кого он бросил – кто жив – стоят перед ним. На деле – одна. Он считает, что две. Действительно рад, что может просить прощения у девочек, перед которыми кругом виноват…

Немайн подводит итог.

– Измены не было. Было малодушие… Дружинника следовало бы казнить. Формулировка: «за трусость перед лицом неприятеля».

– Так его! – кричит Анастасия.

Пирр понурился. Наверное, ждал, что ему все простят и на груди возрыдают? Нетушки.

– Ополченца ждал бы позор, барды беглеца бы на всю страну ославили… Вряд ли одного, в толпе. С этим живут.

Помолчала. Вздохнула – нарочно, для Анастасии.

– Только святейший Пирр – не дружинник и не ополченец, а малодушие, увы, и на апостолов накатывает. Петр от Спасителя три раза отрекся, чтобы шкуру спасти… А потом в Риме на крест взошел, и нынешние римские папы несут имя его наместников с гордостью. Переменился, выходит. А некто Пирр – переменился?

– Не верю!

Это Анастасия.

– Переменился. Приехал сюда из Африки… Наверное, это было… Как мне – из болот наружу выйти. Страшно!

Это Луковка.

Беглый патриарх поднял голову, смотрит на нее – с надеждой, но Нион молчит. Может сказать что–то еще? Не на людях?

Немайн стало интересно – и чуточку стыдно. Мгновение назад судьба человека была предрешена лишь оттого, что он из–за больных глаз и совести признал в ней базилиссу Августину. Теперь совесть заворочалась и в сердце сиды.

– Хорошо.

Сказала, словно чужим голосом. Хрип, не то карканье, не то рычание. Откашлялась – не помогло. Продолжила:

– Если ты переменился – не испугаешься, когда я расскажу людям, что место батюшки Адриана, что при Кер–Ниде поднял в атаку резервы – трус занял. Встретишь их, объяснишь, что к чему. А?

Пирр молчит. Что ему говорить? Но этого мало.

– Или – топай в порт. Африка, Рим… православный мир все еще велик, и есть множество мест, в которых тебе не придется смотреть в глаза тем, кого ты бросил. Времени тебе – до завтра, до исхода первой стражи. Республика не может опираться на гнилую подпорку!

– Я… – сказал Пирр. Заскорузлым, старческим жестом приподнял руку, дал ей упасть. Повернулся, поплелся к лифту – дряхлый, жалкий, ноги подгибаются.

– Играет, – отрезала Немайн. – Уплывет в Африку – таким и останется.

Немайн подразумевала – в ее памяти, в истории Республики. Камбрийцы, разумеется, услышали сглаз. Стали расходиться – один из рыцарей отчетливо пробормотал:

– Так жить… Я бы прилип к полу собора!

– Ты и так от врагов не бегаешь, сэр Берен, – пропел в ответ голос Луковки, – и просто не понимаешь трусов.

– Не понимаю, – согласился рыцарь, – и, даст Бог, никогда не пойму!

Излет дня. Рядом, в постели, громко дышит Анастасия, но под этот аккомпанемент работается даже лучше. Немайн трет лоб. Несколько процентов от текущих расходов удалось сэкономить на соборе, но где взять все эти деньги?! Наверное, впервые за столетия победитель, вернувшийся после победоносной кампании, не хвастает добычей. Новомодное гусиное перо скребет по трижды выскобленному пергаменту – хранительница правды республики Глентуи не настолько бедна, чтобы перейти на навощенную дощечку и острую палочку. Вдруг заметки случайно затрутся? Что до скобления, есть специальное устройство: вкладываешь туда кожаный листок, нажимаешь педаль – жесткая влажная щетка принимается за дело. Стоит в углу кабинета: не всякую ненужную грамотку сида Немайн может отдать на переработку чужому человеку. В задыхающейся от недостатка писчих принадлежностей республике скобление рукописей стало ремеслом, и весьма почетным. Члены новенькой, месяц от роду, гильдии скоблильщиков – люди честные, приносят присягу перед Богом, родным кланом и отечеством, что ни словечка не разгласят из полученных в обработку чужих писем, и читать никому не дадут, и сотрут все до буковки! Но чужое золото и родную халатность никто не отменял. Так что некоторые грамотки в скоблилку хранительница закладывает сама, и сама на педали нажимает. Развешивают влажную кожу сушиться другие.

Чернила пятнают вытертую кожу, цифры складываются в числа, столбцы чисел – в неутешительную истину, которую рыжая и ушастая, что сидит за столом, прекрасно знает.

Война любит победу и не любит продолжительности.

Сунь Цзы прав. Как всегда, когда касается войны цивилизованной. Варвар, народ–разбойник, наемник… Эти ухитряются жить войной! Для них все навыворот: «Да дай нам Бог сто лет войны, и ни единой бойни за сто лет!» Разумеется, если бьют не их. Сами они резать побежденных мастера! Только война, что кормит сама себя, рушится, столкнувшись с организованной армией, подпитанной из внешнего ресурса. Из экономики цивилизованного народа! В том случае, если народ не экономит, и не бросает на отражение беспощадного врага три процента бюджета и полпроцента населения. Так пал перед варварами Рим. Так пала перед саксами Британия – кроме маленького кусочка, Камбрии. Этой зимой саксы попытались вторгнуться и сюда – но их встретил весь народ. В строй встали даже женщины. Кто не встал – работал на армию.

Результат – бойня! Только били варваров. Была слава, была гордость… Денег не было, но люди брали расписки хранительницы. Волосы цвета крови да треугольные, как у зверя, уши оказались лучшей гарантией. Сиды хитрые, это все знают. А не оплатить расписки бывшей богине нельзя! Хранительница – лицо священное, вроде епископа, неоплаченных долгов иметь права не имеет. Не расплатится – власть потеряет…

Немайн разглядывает листки с расчетами, хмыкает. До ярмарки, когда истекает срок погашения расписок, еще почти квартал. Если постараться, можно успеть!

Только никто не торопится. Видимо, думают, сида время растянет… Увы, она не растянет. Некуда! Все время, над которым властна – ее собственное, к нему много не прибавишь. Спать нужно, и здешний кофе клонит в сон. Нет кофеина! Цикорий, ячмень, желуди. Немного бодрит воспоминание о настоящем вкусе. Чужое. Свои у сиды только полгода, от прошлого Самайна. Остальное…

Мысли сонно путаются. Не доспала днем – свалилась ночью. Ухо подергивается, вот–вот чернильницу опрокинет. Заглянула Луковка, в белом и широком, словно привидением притворяется. Ее печальному вздоху позавидовал бы призрак – как и решительному жесту руки, обращенной широким рукавом в птичье крыло. Песочные часы перевернуты, быстрая струйка насыпает светлую пирамидку на дне нижней колбы! Мистический договор с подвластной землей не разрешает хранительнице правды спать ночью более четырех часов…

Утро город встречает фанфарами, искрами из–под копыт. По улицам проходит добрая половина дружины во главе с сэром Ллойдом. Вровень с конем вождя бежит – она. Даже за стремя не держится. Еще и последние советы дает. Просит не увлекаться, быстро ударить, все сжечь, и так же быстро – назад. Многие услышали:

– Что роща? Новую посадим. Главное – вернитесь!

А потом – ржание лошадей, непривычных к морским путешествиям, полные паруса на горизонте, машущие вслед руки.

Лучники Луковки если и ушли, то тихо. Война не оставила город в покое! По улицам ползут слухи о падении почтовой станции, от человека к человеку проходят путь от были к легенде, от легенды к мифу. Недостроенная почтовая станция превращается в цитадель, исполнившие свой долг воины – в полубогов. А бредущая домой, в башню, сида со свешенными к плечам ушами – в мученицу за народ свой! Вчера вечером была жадина, не дающая легких денег – сегодня щит и опора. Что до вчерашнего, люди вспомнили: идет война. Да за одно то, что она ухитряется воевать, не залезая в мошну граждан – поклонитесь–ка ей в пояс!

Иные, точно, кланяются. Сида шагает все тяжелей… Встала. Уши взлетают на макушку! Руки в боки, из горла… упаси Господь, не песня. Всего лишь сварливый окрик:

– Что мне поклоны бьете? Тем, кто на тракте полег – им поклонитесь. Бога молите… за тех, кто в море и походе.

Дернула ухом. Дальше поплелась, в собор, навещать рассекреченного патриарха. Вокруг – тихо, служек с патриаршими носилками не видно. Носильщиков тоже. Неужели опоздала, и патриарх уже в порту? У него еще два часа… В нефе одинокие богомольцы, редкие свечи в ящиках с песком. Некрасиво? Зато пожаробезопасно! Тренажер… После дневного сна нужно вернуться, отбыть епитимью. Срок, вообще–то, вышел, но нагрузки следует увеличить.

Служка кланяется, ведет внутрь. Вот и кабинет Пирра. Старик сидит в трехногом кресле местного производства, глаза прикрыты. Диктует письмо секретарю–камбрийцу. Глаз не открывает, голову не поворачивает, а поза становится напряженной. Заметил и узнал.

– Тяжелая у тебя походка, святая и вечная, – говорит, – понимаю, отчего язычники тебя пишут богиней… Христианину не пристало верить в неодолимую судьбу, но твоя поступь подобна шагам Рока. Уже пора? Толпа ждет Пирра? Пойдем…

Открыл глаза. Встал. Медленно.

– Что–то тихо. Или уши мне начинают отказывать так же, как и глаза?

– Нет никакой толпы, – сообщила Немайн. – Я не стала выставлять против тебя твой страх. Мне довольно и готовности выйти ему навстречу! Отныне в Кер–Сиди есть первосвященник. Только…

Она улыбнулась, свесила уши к плечам, заглянула снизу вверх свинцовыми глазищами.

– …батюшка Пирр, не называй меня святой и вечной! И Августиной тоже! Это Анастасия – базилисса. А я Немайн, хранительница…

Пирр развел руками. Мол, прости, но сама подставилась. Старый наставник укажет на ошибку – чтобы этого не сделал кто–нибудь менее доброжелательный.

– Оговорился, великолепная. Разве откажу тебе в просьбе? Но прошу тебя – подумай. Старик Пирр сумел переступить через страх… всю ночь святому Петру молился, и с его помощью сумел. Попробуй и ты, ополчись на свои страхи – глядишь, и они окажутся не большим, чем испытание, назначенное добрым правителем…

Триада третья

1

С самого утра сестренки–Агусто след простыл. Знакомо. Отец, бывало, тоже не мог выбраться к семье с утра до ночи. Государственные дела… Перед Анастасией пока задачи попроще. Штат башни, жены, сестры, дочери и прочие родственницы рыцарей сестры – заметили, что проснулась. Робеют перед именем римской базилиссы, пока не является сестрина… наследница. Пусть пока будет так!

– Какое платье наденет святая и вечная – римское, камбрийское или аварское?

– Аварское. К вашему еще не привыкла…

Римское напоминает башню, в которой четыре года узницей жила. Непонятно, почему сестра не построила себе обычный дворец. Да даже нору выкопать, и то, наверное, приятней, чем от брошенного в окно случайного взгляда – вспоминать! Пусть на Родосе зелень другого цвета, нет полноводной реки, и дома совсем другие, но по улицам спешат такие же маленькие человечки, снуют в порту лодки, входят и выходят корабли.

Церемонии, конечно, забыты, но Анастасия никогда их особо не любила. Поклона и пожелания святой и вечной августе радости в новое утро – вполне достаточно. Дальше начинаются дела. Эйра выглядит высокопоставленным офицером – широкий военный плащ прячет девичье естество. Лицо настолько серьезно, что потеряло львиную долю свежести.

– Немайн мне поручила сразу два дела, важных. Одно – помочь тебе освоиться в башне, городе, стране. Другое – командовать дружиной и ополчением. Мужчины высокого звания все на новых землях или в походе, а временное назначение – обещание постоянного, если человек справится, конечно. Вот и приходится хлопотать за двоих. Я к чему: не желаешь ли ты взглянуть на учение? Городское ополчение нужно постоянно тренировать, иначе они все перезабудут.

Сказать «не желаю» значит поставить ту, которую Агусто зовет сестрой, в дурацкое положение. Хочется: настоящая–то сестра у нее одна! Но ведь поймет, обидится. Самое меньшее – огорчится. Потому Анастасия торопится согласиться, но шпильку подпустить не забывает.

– Желаю… если расскажешь, что бы ты делала, если бы я отказалась!

– Бегала бы туда–сюда, как колесничная лошадь! – соломенная головка и встряхнулась по–лошадиному, короткая толстая коса тяжело мотнулась от уха к уху, – Управилась бы. Мне, святая и вечная, бегать не привыкать. Лет с десяти заказы разношу…

Осеклась. Уточнила:

– Разносила.

Носом шмыгнула. Простыла, что ли? Или, поднятая сестрой к вершинам власти и славы, жалеет о жизни в ремесленном сословий? Ее рука сунулась в неприметный разрез в поле плаща. Оказывается, там прячется платок – поменьше, чем на поясе, и совсем не вышит. Правильно: сильным не стоит показывать хвори на людях. И не стоит показывать, что есть, что прятать! Потому поясной всегда чист и всегда на виду.

Эйра испросила дозволения, отвернулась, трубит носом. Кажется, белый уголок и по глазам пробежался… Значит, не насморк!

Анастасия задумалась. Вспомнила, как грозила сестре – отказаться от имени. Если бы так можно было – произнеси отречение, и вернутся те, кого сгубил венец! Мама. Братья… И хорошо бы им не помнить о былом величии, не печалиться – не о потере, о слабости своей. Хорошо и самой забыть каменный мешок и крики вечно голодных чаек. Только… тогда сестра навсегда останется для тебя занудой–колючкой!

– Власть, – шепчет базилисса без империи, – это кровь.

Неожиданно понимающий взгляд. Кивок.

– Она говорит, – Эйре не нужно уточнять, кто «Она», – так:

Нашу землю кормили мы тысячи лет,

И поныне кормим собой,

Хоть и бездна болот давно солона,

И стал солон морской прибой.

Всем лежать средь камней

Своих крепостей

Средь останков могучих машин.

Если собственной жизнью платить нам за власть –

Каждый из нас властелин! note 17

Добавила, просто и буднично:

– У нас отец погиб в Рождественской битве. Не смог отступить: командовал.

Что сказать в ответ? Что умереть в бою, со славой – еще хорошо? Что иных императоров, свергнув, калечат? Выкалывают глаза, оскопляют – и не заботятся унять кровь… Даже если одному из них четырнадцать лет, а другому одиннадцать.

– А нам ударили в спину.

Как еще расценить мятеж во время войны?

– И в Британии такое бывает. Из–за предательства король Артур ушел в холм, что на острове Авалон… Из–за предательства погиб Мейриг Гвентский.

Эйра мотает головой, коса вновь летает над плечами, словно пытается отряхнуть тяжелый разговор.

Пустошь за городским валом, год назад – безымянная. Теперь и навеки – Ager Martius. Марсово поле! Трава вбита сапогами в прах. Языческого алтаря, конечно, нет – вместо него колесница под тремя знаменами. Красно–зеленый гленский «Дракон», красно–синее квадратное полотнище – знамя западного квадранта Кер–сиди, их день. Белоснежная хоругвь с ликом Спасителя.

Строй не такой парадный, как при смотре доместиков, но это ведь только горожане! Анастасия была бы удивлена, если бы ей сказали, что ополчение иного римского города, как правило, выучено, оснащено и даже вооружено лучше дворцовой гвардии. Бывало, императоры предлагали ополчениям превратиться в профессиональные части – и напарывались на жесткий отказ. Лучшие воины империи предпочитали жить ремеслом, но самим защищать свои дома…

Обход строя. Обычные – для Эйры – доклады. Сколько в строю, сколько больных и занятых на неотложных работах. Привыкла слушать из строя, потом выходить вперед, оставляя за спиной пофыркивание лошадей колесничной роты. Теперь – устала кулак к виску вскидывать. Взгляды – особенно женские – прикованы к базилиссе. О ней по городу пока только слухи, но если ригдамна при обходе пристроилась сзади–справа почетной гостьи…

Анастасия идет медленно, временами останавливается. Подданные сестры – это интересно. В оружии она не разбирается, в воинской выправке тоже. Остается разглядывать лица, хотя и их читать пока не выучилась. Да и есть ли знаки, что скажут, будет ли человек верен? Изменит ли, как египтяне и сирийцы, устроит ли заговор, как армяне и греки? Мелькают лица… Вот – знакомое. И уши островатые… Девушка–вигил, что встретила в порту!

Анастасия останавливается.

– Не передумала насчет тренировок? Тогда сразу после учений…

После обхода поднялась на площадку трехзнаменной колесницы. Теперь осталось только смотреть, что творится на поле. А делалось там разом знакомое и новое…

Строй несколько раз рассыпался и собрался. Затем Эйра встала позади.

– Неприятель на двести шагов спереди! Луки – БЕЙ!

Слова понятны: то ли остались от легионов, то ли сестра принесла латинские команды. Только выкрики – непривычны. Всегда две половинки: чуть растянутая подготовительная и резкая исполнительная.

Задние шеренги поднимают оружие – туча стрел с грозным шелестом обрушивается на место, где должен быть неприятель. Потом «враг» приблизился – первые шеренги угостили его дротиками, потом подняли с земли тяжелые копья и составили щиты стеной, но ждать, пока в них ударит несуществующий враг, не стали. Ригдамна, перебравшаяся в первый ряд, крикнула:

– Первую линию врага – ата–КУЙ! В копья, в билы! Кер–Сиди и святой Давид! Копья выше, держи саксу в глаза!

Несколько шагов тяжелого бега. Тяжелый удар – в пустоту.

– Стой! Конница на выручку пехоте, конницу ата–КУЙ!

На этот раз копья опускают.

– Хорошо, – кричит Эйра, – хорошо! В морду лошади, в шею, в грудь!

Снова – удар в пустоту.

– Стой! Равняйсь!

Вот тут – заминка, а что было бы в настоящей схватке, с опасностью и азартом? Крики младших командиров, суета… Только линия выровнялась – ригдамна перед фронтом, только плащ за спиной вьется лебедиными крыльями от быстрого шага. Отмахивает рукой левому флангу.

– Левое крыло! Сквозную атаку готовь! Прямо, за мной, шагом – сту–ПАЙ!

Уходит вместе с отделившейся половиной…

Вот, вдалеке:

– Левое крыло – СТОЙ!

Позади укоротившегося строя – назначенный Эйрой командир, с ним санитары, меченые алым крестом на одежде, волынщики, барабаны… С колесницы сняли знамена. Выносят: перед ближним фронтом красно–синее, перед дальним – красно–зеленое. Занялись барабаны, подняли крик волынки – хоть уши зажимай! Вот где варварство… но, может, ужасные звуки и врагов наизнанку выворачивают?

На этот раз лучше слышно ближнюю команду, уверенный тенор:

– Слушай меня! Вторую линию неприятеля – ата–КУЙ!

Ревут волынки, грохочут барабаны – все чаще и чаще. Шаг бойцов все шире. Две ощеренных копьями стены сходятся, быстрей и быстрей. Доносится ликующий голос Эйры:

– Бегом – сту–ПАЙ! Атака, атака, атака!

Склоненные копья, грозный рев боевых кличей. Только перед самым столкновением, когда хочется закрыть глаза, чтобы не видеть смертоубийства:

– Копья под–НЯТЬ!

Шеренги бьют дружно, в мах, но не насмерть – щит в щит, воля в волю… Нет, кажется. Треск, свалка – но два строя протискиваются друг сквозь друга. Кого–то тащат санитары – не понять, понарошку, или правда приложили.

– Общее построение!

Снова идти вдоль крепкого строя, разгоряченного, словно из настоящей битвы. Выступают командиры. Доклад о потерях: есть ушибы… хорошо, ничего более серьезного. В ответ – короткий отзыв о работе:

– Молодцами.

Или:

– Сильно увлекаетесь. Не лезь вперед соседа!

Знамена переносят на колесницу. Команда: «разойтись». Учение окончено! Волынки наигрывают веселое, воины торопятся в город – пиво пить. Каждому кажется, что он прорвал вражеский строй, пусть и при учебе.

А схватившаяся за голову Эйра пытается представить, что скажет Майни, если портовая стражница случайно выбьет учебным мечом глаз римской императрице!

Утра хватило: к обеду Анастасия ртом воздух хватает, как вытащенная из воды рыба. Глаза, правда, оба на месте, уже хорошо! Почти мимо ушей прошло еще одно свалившееся на ригдамну поручение: организовать надлежащую церемонию официального опознания. Все верно, нужно… Родимые пятна в бане показать, тайную формулу при свидетелях оттарабанить – часть явно, часть Пирру, часть сестре. Потом они подтвердят: все верно, и делу конец. Главное, чтобы не прямо сейчас!

Сил не достало ни попенять сестре, что почти не поела, ни удивиться откуда–то взявшейся манере спать днем. Да если у нее так всякий день, передохнуть от трудов просто необходимо. Базилисса с удовольствием присоединилась к Немайн в отбывании гейса – даже стучащиеся в занавеси солнечные лучи не помешали! Заснула с улыбкой. Проснулась – от вдруг накатившей тревоги: разбудил злой шум за окном, знакомый, страшный звук, издали похожий на морской прибой. Толпа!

Метнулась к окну: зубы не чищены, в глазах засонки, на плечах ничего, кроме рубашки. Рядом – ни сестры, ни сестриной сестры. Обе на крыльце, что–то говорят муравьиной колонне, запрудившей все улицы… Не боятся!

Позади – мягкий стук двери. Обернулась – темноволосая девчушка роется среди свитков. Не вовсе незнакомая – случилось видеть, когда патриарх получал вторую трепку: не за бороду, словами. Стояла и слушала, совершенно спокойно. Зато сейчас – не человек, воплощенная страсть. Страсть к поиску какой–то бумаги!

– Ты кто? Почему роешься на столе правительницы?

Называть сестру чужим именем язык не повернулся. В ответ – самые простые слова, зато не искореженные. Классическая латынь.

– Я это она. Нужно подобие застройки. Будущей.

И сразу, под нос, мешанина из латыни и местной речи:

– Ад и Аннон! Ночью что, опять шелковинки хозяйничали?

– Кто такие «шелковинки»? Я охрану позову!

Нион – а в комнате хозяйничает, разумеется, именно она – вздыхает тяжко, почти как сида. Конечно, шелковинки, кому, кроме них. Молодчаги, конечно, но как не вовремя! Теперь догадывайся, куда старательные, но неграмотные существа спрятали Очень Нужную Вещь. Самое страшное, что жрица–легат торопится, а не ответить на вопрос новой сестры сиды никак нельзя. Ну, задача решается легко. Тем более, богиня опять одолжила на несколько слов командный голос.

– Сама позову. Часовой! Разводящего сюда. Пусть объяснит святой и вечной, кто я и кто шелковинки, – на этом сталь и громы заканчиваются, и остается лишь негромкое и просящее. – Я спешу, дело Немайн. Извини!

Слова отвлекли – а пророчица в спешке, при даре, да еще пытающаяся делать два дела разом, это не беда. Это катастрофа ходячая! Всему достанется, и ей самой – первой! Вот летят на пол шахматные фигурки – вместе со столиком. Рушится кувшин с водой. Да, острых черепков под ногами несчастной Луковке очень не хватает. Ну и что, что стойка для свитков низенькая? От стены оторвалась так легко…

– Нионин?

Вместо дежурного рыцаря явилась Анна Ивановна. Ну и что, что у нее нет друидического посвящения? Старшая ученица богини!

– А?

Канделябру тоже дорога на пол. Хорошо, свечи не горят – на дворе ясное утро. Обычно Луковка чувствует себя в церемониальном платье как зверь в шкуре, но теперь широкий тяжелый подол сносит все, что к полу не привинчено.

– Что ты ищешь?

– План городской застройки!

Анна скептически наклоняет голову. Словно большая птица. Вот–вот клюнет. Что ей еще сказать?

– Да, мы христианки. Но нигде не сказано, что нам не следует почитать старших! Кесарю – кесарево.

Анна Ивановна замечает базилиссу. Кланяется, желает святой и вечной доброго здоровья… Анастасия между тем садится на постель сестры, протягивает руку к подушке, из–под которой торчит пергаментный уголок. Широкий свиток – в кулаке!

– Вот план! Но… Тебя я помню! Ты ведьма. И ректор! Ты меня учиться звала! А кто вторая?

Рыжая дама, от которой луком тянет, улыбается.

– Точно. И теперь зову: чтобы править страной, нужно знать многое. Мы с Немайн об этом уже говорили… А рядом со мной – Нион Вахан, легат осадных машин. Сейчас она отправляет должность магистра оффиций… ну и учится этому ремеслу.

Приближенность темноволосой девочки к сестре стала понятна. Фамилию Вахан Анастасия помнит. Трудно забыть имя командующего, что пал в несчастливой битве при Ярмуке note 18 , отдавшей арабам Сирию. Шесть дней продолжалось сражение, римляне даже врывались во вражеский лагерь, но Господь не дал победы. Стратиг Вахан пал вместе со своей армией. Кто ему Нион? Дочь, внучка, седьмая вода на киселе? Неважно. Осталась верна, когда отвернулись все. Значит – своя!

Анастасия протянула план. Надо было что–то сказать… На чем? Родным языком ираклейской династии в Африке стала латынь, на греческом много говорили во дворце… Зато четыре года в башне намертво выбили из головы армянский и фарси. Пришлось выбирать самые простые слова на латыни. В конце концов, простота и краткость – родители достоинства.

– Ты верная.

В ответ – довольный кивок. Жадные глаза, изучающие линии и значки.

– Немайн все предусмотрела. Смотри сюда! Вот! Написано: «городской парк»… И саженцы есть!

– Луковка, пошли ко мне. Здесь работать уже неудобно…

Анастасия оглянулась. Разгром… Хорошо, чиновницы, выходя, распорядились организовать уборку, причем опять помянули шелковинок, которым непременно нужно в мисочку с молоком добавить немного масла!

2

Интересное закончилось. Можно продолжить изучение города. Навестить Университет, клиринговую контору, послушать хор в соборе. Заглянуть на ипподром. Посмотреть все–таки речной порт и верфь. У короля были большие планы. Были!

До логова и питомника ведьм дойти не успели, как на улицах началось непривычное шевеление. Бегающие люди, резкие выкрики. Даже не разбирая камбрийской речи, в них можно выделить две части: подготовительную и исполнительную. Длинную «Дееее – " и отрывистую, лающую: «лай!» Граф Роксетерский речь бриттов впитал с молоком матери. Оттого обеспокоился еще больше.

– Собирают ополчение. Строятся баталиями.

Зимой одна–единственная, наспех обученная, выдержала натиск саксонской стены щитов, рассекла надвое. Теперь прошло три месяца… Каждый полноправный горожанин ходит два раза в неделю на ипподром. На четыре часа. Там ополченцев учат биться. Рыцари Немайн, сама хранительница. И вот результат: далекий ритмичный топот сотрясает землю. Скоро многоножки колонн двинутся… Куда?

Университет исключением не оказался. Сиятельная ректор вывела школяров с занятий. Площадь звенит молодой удалью. Голоса деловиты, доклады кратки. Анна кому–то объясняет:

– … куда денется? Ну, за день работы не заплатят… – возвышает голос, – Нам жалко одного дневного заработка? Той, которая сделала само имя ведьмы уважаемым? А потом, я думаю, что этот день она не только служащим республики простит – всем вернет упущенный доход… Есть у меня мысль, которая ей – понравится!

– Какая мысль?

На месте Анны посол Мерсии точно так же улыбался бы соседям и союзникам – в душе мечтая, чтоб они провалились куда–нибудь неглубоко. Чтоб против саксов помогали, но прямо сейчас не беспокоили. Особый соблазн в том, что место такое в Кер–Сиди есть. Вот как предложит сейчас сиятельная канализацию подробно осмотреть!

– Посадить в роще хорошее, крепкое дерево и связать его с Мэйрион. Тогда, как бы ее ни мучили, ей будет чуточку легче. Кстати, деревьев будет много, и связать можно не только Мэй – всех, кто пожелает. Свое дерево в священной роще, это ведь хорошо!

Даже очень хорошо. Но у всякой волшбы есть узкое место. Это Окта уже выучил, теперь пересказывает своему вождю. Пенда и сам немного волхв – королю иначе нельзя, но его сила в рунах, в камне, кости и железе. Таково знание народа англов. Камбрийцы другие, отличаются, как дерево от камня: подрубить самый крепкий ствол проще, чем раздробить скалу. Зато вербы и ивы могут прорасти заново – от пня, от пощаженной огнем веточки… Горе камню, что заслонит им солнечный свет!

Дерево – не палка, но кроме вершков есть и корешки. Человеку, связавшему жизнь с деревом, оно, благодарное, половину хворей снимет. С другой стороны, всякий, кто себя с деревом связывает, половину жизни на него ставит. Погибнет дерево – у человека здоровья вычтется.

Так что рощу беречь будут, как себя самих.

Граф говорит громко… а в Диведе английскую речь понимают многие. А учатся–то в Университете в основном женщины. Новость летит, как ветер по сосняку: шу–шу–шууу. Быстро, тихо, с губ на ушко. Вместе с колонной Университета – вывалилась на улицу, ударилась о стены, побежала по другим колоннам, что идут к Башням. К Жилой и к Третьей, Водонапорная им без надобности. В Жилой нужно выпросить у хранительницы свободный от обычных работ день: разбить священную рощу. У стен Третьей – саженцы сложены, а в подвалах припасен немалый запас лопат – остался после рытья канализации, городских валов и рвов.

Донжон охвачен человеческим морем. Расставь горожан в чистом поле – вышло бы не так и много, но стиснутые в камне центральных улиц колонны выглядят бесконечными. На ведущей к тяжелым дверям лестнице – два рыцаря, Луковка. И – сида! Ветер треплет белые крылья широких рукавов, рвет в клочья слова представителей народа. По старине, и человеческой, и сидовской, это должна быть старшина кланов, но сейчас не так! Говорят главы гильдий и магистраты секторов. Ректор та же! Сида… улыбается. Словно произошло что–то очень хорошее. Говорит! Вот ее слышно отлично.

– Память о павших – то, что отличает народ от стада животных. Забота о тех, кто в беде – то, что отличает высокие души от низких. Как я могу отказать? Значит, сегодня мы разбиваем парк.

Довольный гул. Сида чуть щурится: что–то припоминает. Такая у нее манера: поставить точный образ из памяти перед глазами… Что она вспоминает?

– По плану, городской парк должен быть рядом с собором. Это недалеко! Анна, это твоя затея? Значит, организовывай – тем более, у тебя в подчинении самые грамотные. Лопаты выдавай под запись, они еще пригодятся… А я побежала: переодеваться. Не хочу испачкать единственное белое платье!

И точно, извозюкалась. Ей только дай! Зато дерево посадила. Сама! Только ей достался не саженец… Сыскали стройную красавицу–ольху с густой кроной. Молоденькую, но взрослую. Несли – торжественно, лучшие люди плечи подставили. Немайн немедленно взялась помогать. Результат: шитый ворот в корье, подол в глине, ладони ободраны – зато хохочет!

Дерево выпрямилось в яме, легла последняя щепоть земли. Теперь – табличка. На ней нацарапано, латынью и огамой: «Дерево Немайн верх Дэффид Вилис–Кэдман». Окта обводит взглядом толпу: понимают ли? Да, вполне. Не поняли бы – так нашлось бы кому объяснить… Теперь – намертво. Богиня будет защищать свое дерево и свой город…

Вот дерево поменьше, другой знак: «Дерево Мэйрион Аннонской». Нион Вахан – бледная, со стиснутыми кулаками – кланяется. Христианскому священнику.

– Ваше святейшество, благословите.

Важный грек спокойно кропит святой водой капище языческой богини… Но богини крещеной! И это Луковкино кропит… А главное дерево… Пирр хитро улыбается, берет у служки ведро – и опрокидывает на корни взрослой ольхи.

– Большое дерево, – говорит, – что ему какие–то брызги.

Немайн хихикает и начинает спорить. О чем, непонятно: у Окты Роксетерского два родных языка, камбрийский и английский, он читает латынь классическую и может поддержать беседу на разговорной, легко объяснится с соседом – саксом или франком, свяжет десяток–другой слов на ирландском… Но греческий не изучил.

Между тем саженцы горожан не остаются без освященных брызг: по новорожденной роще расхаживают иные священники, дьяконы, служки. Камбрийские, с подбритым лбом, приплывшие с оказией римляне – у этих тонзура на темечке. Иные помогают пастве в их трудах, иные сами деревья сажают. Удивительно – все слушаются отца Пирра. Наверное, им в Риме приказали… или в Африке. Вот и Пирр прихватил саженец. Хвалит Луковку, что его деревцу оставили место возле большой ольхи. Рядом – десяток лопат и сотня рук – помогать! Еще бы. Наверняка горожане ждали разноса, проповеди против языческих обычаев… А получили – одобрение, участие и дополнительное освящение!

От созерцания невозможного посла отвлек тычок королевского локтя. Окта оглянулся: король доволен, как не был с самого Бата. И чему рад?

– Она предпочитает договариваться, – сказал Пенда, – как и я. И она согласна отойти в тень… Заметь: никаких следов освящения по старой вере! Зачем видимость, если есть суть? Неметона присутствует, зачем обряд призыва? Роща ее, обряд добровольной передачи иному божеству не нужен. Хватает надписи: дерево мое. Огама, как и руны, имеет силу.

Между довольных слов звучало: «Богиня сильна, очень сильна – но я ее понимаю. И – договорюсь о будущем Мерсии, как договорился с Кадуаллоном, а после – Гулидиеном о будущем Британии, как она договорилась с Церковью. Главное – быть, а не казаться!»

Вот ходит растерянный друид. Его не смущало крещение богини, не удивила и терпимость камбрийских христиан. Но уж если рощу самой Немайн отныне следует сажать с христианским благословением, то что говорить о святилищах богов и богинь попроще, для которых приходилось сперва вызывать Страх, Ужас, Стылый Ветер, Зимнюю Бурю? Теперь, выходит, без христианского священника ни одному богу рощу не посвятишь… Ирландцы гонят, камбрийцы по большей части безразличны. И куда деваться староверам, помимо римской церкви? Зато если примут, им не придется чувствовать себя предателями. На мгновение Окта пожалел, что Тор–Громовик никогда не согласится стать вторым после триединого бога христиан. Значит, все усилия жен, пытающихся обратить мужей–язычников, обречены. Предавать, что людей, что богов – ни для короля Пенды, ни для его вернейшего вассала.

Короля грусть не коснулась. Пенда был весел, светел, улыбчив. Таким и к сиде подошел. Немайн как раз жаловалась, что денег не хватает, а сегодня новые убытки… Вот и ляпнул:

– У Мерсии есть серебро, хранительница. Неужели в твоем городе не найдется годного нам товара?

Почти шутил. Ждал – скажет, подумаю, и товар подберу. А она замерла. Глазищи нараспашку, смотрит насквозь. Прозревает невидимое! Значит, шутки кончились. Измерен король Пенда со всей его славой и силой, взвешен. И…

– Три выбора, король. Могу поставить зерно, наилучшую пшеницу. Много. Хватит – до следующего урожая. Всем. Кстати, обойдется дешевле, чем стоит сейчас на рынке…

Что это значит? Значит, можно поднять ополчение на летнюю кампанию, когда у противника еще страда. И придется делать выбор уже Кенвалху Уэссекскому: самому поднимать фирд – остаться на зиму без хлеба, не поднимать – полечь под копьями и топорами уже летом. Хорошо! Но нет ли подвоха?

А Немайн продолжает, заливается:

– Могу, как римский контракт выполню, начать поставки оружия. Стального! Цельнокованые шлемы, длинные и короткие мечи, доспех… Много. За лето оденешь в сталь дружину, к зиме ополчение мечами опояшешь. Насколько хватит серебра!

И тут славно. Враг, у которого в фирде и каменные топоры случаются, стенать будет: «Увы, железо! Увы, сталь!» Не отразить ему стальной поток мерсийского воинства!

Но сида говорит дальше:

– Могу поставить и машины. Любые! Они могут снести стены вражеских городов. Могут сеять, жать, ткать, прясть, ковать, мять, тянуть… Скажи, какие – будут. Работа твоего народа станет легче, а дел переделать удастся больше. Скажи – и будет так…

И это хорошо. Ничего не жалеет! Машины, как в самом Кер–Сиди! Тогда… будет своя сталь, и будет свой хлеб. Только – позже. Только – надо выстоять до той поры. Но – тоже хорошо!

Отчего же Пенда хмур, как зимнее небо? Отчего цедит слова – медленно, осторожно, словно шагает по краю пропасти?

– Мне надо подумать, – говорит король. – Решений три. Казна у меня одна.

Немайн кивает.

– Выберешь – приходи.

Вечер. За окном – синь, перед носом исходит паром котел с кофе, стол украшает окорок, который местные назвали бы «долей героя». Увы, дела таковы, что аромат не радует. Да и вокруг – не шумная пиршественная зала, не почетное место возле камина. Четыре стены. Впереди – бессонная ночь.

Король уже не темен – черен. Разгибает плечи – хруст. Ему хочется обрушить на рыжую голову секиру, располовинить… Как же, договориться с ней можно! Король сразу понял – дело нечисто, больно уж сладко поет ушастая. Только понял – иначе уж дотянулся бы, успел. И оружие выхватывать не надо – руку протянуть, сломать цыплячью шею. А теперь что? Вокруг чужое логово. До рыжей не добраться. А выбор, который она предложила… Нет его. Вовсе нет – если ты достойный человек.

– Доля свиньи, доля пса, доля слуги. Выбирай!

Молчание. Пляшут огоньки над свечами… нагара нет. Отменный воск! Просительный взгляд принца Пеады. Не желает вызвать отцовский гнев? Ладно.

Окта прокашлялся.

– Ну? – спросил король.

– Объясни, – попросил граф, хотя сам все понял. Ну, почти. – Каждый выбор несет изъян, это ясно. Но где ты, мой король, нашел оскорбление?

Плечи воителя, потрясающего всю Британию уже который десяток лет, поникли.

– И до тебя не дошло?

– Не совсем.

Вот это – правда.

В ответ – вздох. Король отвернулся – к глухой стене.

– Не совсем. Просто все! Свинье задают корм, потом режут… Иначе никак. Нам предложили корм. За год мы бы с Уэссексом не управились, а ведь есть еще Нортумбрия… Через несколько лет у меня был бы народ, отвыкший от любого труда, кроме ратного, неспособный прокормить сам себя – и отдающий добычу за прокорм. Скот на заклание! Обязательное заклание. Думаю, Немайн не захочется иметь в соседях то, во что мы превратимся, приняв первый выбор.

Пенда вернулся к столу, отхлебнул чуть горчащего варева. Продолжил.

– Второй выбор… Тут получше. Мы не разучимся себя кормить и получим острые зубы – которые, знаешь ли, быстро портятся. Оружие снашивается, а нам придется за него платить. Добычей! Вот и выходит доля пса – загнал зверя, растерзал, рискуя шкурой – и в награду получил от хозяйки такой кусок, чтобы хватало сил на быстрый бег и добрую схватку. Остальное – ей! И на нее зубы не выскалишь: без них и останешься. Не выбьет, просто новые не даст. Зато подкинет стали соседям и мятежникам… Плохая доля, но это, пусть и собачья, все–таки жизнь. Третий случай почти такой же, только мы делаем оружие и другие вещи сами. Сами, но на машинах, поставленных сидой – до тех пор, пока они не сломаются. Мы будем продавать хороший товар во многие страны, а вырученное золото и серебро отдавать в Кер–Сиди – ради того, чтобы работать дальше. Обычная доля батрака. Я не желаю Мерсии такой судьбы. А потому – давайте думать. Сиды мудры… может быть, именно поэтому они всегда оставляют лазейку!

3

Ночь для хранительницы драгоценна: можно побыть одной. Все спят! Сегодня – даже Луковка. Ничего, утром первая на ноги вскочит! В походе сложился обычай: сиду будит Нион Вахан. Теперь и другие живые будильники под рукой, но бывшая аннонская пророчица считает, что трясти Немайн за плечо – важная привилегия. Сейчас озерная ведьма свернулась калачиком, под рукой свиток с латинской грамматикой. Не измяла бы… Книгопечатания пока нет. Нужно, но руки никак не доходят. Немайн и теперь занята: осталось последнее на длинные сутки дело, приятное.

Лифт? Глупости. Жаль, винтовая лестница слишком круто завернута, больше одной ступеньки не перепрыгнуть. Спускаться придется низехонько, куда как ниже вершины холма. Какой уважающий себя донжон обойдется без подземелий? В Кер–Сиди – роскошные! Из–за них холм Немайн и достался: больше никто не решался принять под свою руку заколдованные места. Шутка выветривания: при некоторых ветрах вход в пещеру… нет, не просто громко кричал. Большая часть диапазона криков пришлась на инфразвук с пресловутой «частотой страха». Чтобы заткнуть пугалку, пришлось построить мангонель, который накидал в зев пещеры достаточно земли, чтобы частота сменилась на более безобидную.

Вторую жизнь, короткую, пещера провела в качестве каменоломни. Теперь вместо природного лабиринта вниз уходят такие же стройные этажи, как и вверх. Немайн улыбнулась, вспомнив, как ответила на вопрос, вырвавшийся у восхищенного аварского посла. «Как построить такую башню? Нетрудно сказать! Найти пещерку подходящего размера. И вывернуть!» Ух, какие у степняков были глазищи… А ни словечка не соврала. Камень для донжона взят из недр того самого холма, на вершине которого и воздвиглась Жилая башня.

Мелькают мимо хранилища с запасами на случай осады. Под землей хорошо: прохладно и сухо. Дождевую воду отсекает слой глины… Но вот, наконец – место. Хороший пустой зал, неплохая акустика. Здесь можно петь!

Пения Немайн боятся ничуть не меньше, чем некогда – криков холма. Так случилось, в Рождественском сражении она запела, и старинная легенда приросла намертво. Настолько, что случайный слушатель может умереть на месте просто потому, что так положено: по легендам, богиня священных мест и текущих вод, ворона войны, Немайн убивала песней до шестисот воинов зараз. Случаи были… Уверять, что она другая Немайн – без толку. Чтобы петь, приходится прятаться под землю. Словно для испытания ядерного оружия!

Первый заряд!

Дыхательные упражнения. О них Немайн никогда не забывает. Им отведено все время, когда она стоит или лежит – и при этом не спит и не разговаривает. Думать или писать упражнения не мешают. Повторить их стоит. Хорошо! Теперь – дальше…

Второй заряд!

Распевка. Снова и снова усиливать среднюю часть голоса. В голове – вокализы. Упражнения недостаточно спеть, нужно понять, как их спеть, чтобы была польза. Чтобы голос рос.

Он и теперь силен, настолько, что хочется прижать уши: бьется о камень, рассыпается в тысячи кусочков – и это тоже хорошо, каждый кусочек нужно заметить, понять, использовать. Осколки превратятся в оттенки, оттенки – в цвета. Время исчезает, только на краю сознания идет счет: перегружать связки не стоит, какую бы радость ни дарил воздух, на выдохе превращающийся в чувство.

Третий заряд!

Теперь пошли вокализы – доросла до них! Специальных упражнений Немайн помнит мало, они ей только снятся. Наяву приходится подбирать кусочки арий. Обязательно – слова. Звук без мысли, звук без чувства – то же самое, что архитектура без расчета.

Романсы – сегодня печальные. Такое сегодня настроение: рыцари ушли в поход, в чужом далеке саксы умучивают Мэй. Могла бы сглазить голосом – не пожалела бы глотки, дотянулась бы… А пока приходится ждать – до поры, и петь, словно оружие чистить. «По смоленской дороге леса, леса, леса…» Тоска отпускает сердце, выплескивается наружу. Днем не уходила, даже смех ее не взял. Поверху хохочешь, снизу – ядовитый лед. Теперь, когда грусть уходит, появляется вторая часть сосущего чувства: страх.

Когда он появился?

До дневного сна – точно не было. Потом был парк, саженцы. Люди работали… странно. Ни радости, когда получается праздник. Ни безразличия, свойственного официально–подпалочному мероприятию: память услужливо подсказала, как это бывает в исполнении студентов двадцать первого века. Горожане трудились буднично, как очередной дом ставят. Торопливо, как вал укрепляют ввиду вражеской армии. Лица серьезные… даже слишком. Одно мгновение это казалось лишь подготовкой к доброй шутке: хранительнице вместо саженца притащили взрослое дерево. Мол, пусть в роще, как в стране, будет голова!

Тогда она не удержалась – засмеялась в голос. Поняла, что ей это напоминает. Субботник! Для чужой памяти это была история… Может, поэтому и аналогия пришла: враг у порога, в Кремле молчат простреленные куранты, а вождь сотоварищи тащит на плечах бревнышко. Не для того, кстати, чтобы показать близость народу. Просто – если у человека нашлось время прибрать у себя перед кабинетом, он, может быть, и в разорванной гражданскими неурядицами стране сумеет навести порядок.

Смешно Немайн стало, когда она представила, как бы Владимир Ильич отреагировал на предложение поднести бревнышко с корнями. Никуда бы не делся, потащил, и под камеру улыбнуться бы не забыл.

Тогда же стало и страшно. Чужая память, что недавно казалась лишь складом полезных сведений, сумела заставить сиду хохотать – когда ей, скорее, плакать хотелось. Не значит ли это, что в ней сидит кусочек чужого я? Заболей, ударься головой, попади в обновления – и вот ты снова не ты, а тот, кто был до тебя! Страшно…

А голос несется вперед, заливается, словно шапка оземь брошена, и терять уж нечего:

«Уж ты плачь ли, не плачь ‑ Слез никто не видит.

Оробей, загорюй ‑ Курица обидит!»

Уши старательно ловят каждую каплю звука. Здесь, не во снах, Немайн – наставница и ученица разом… Только мягкие, неслышные человеческому уху шаги отвлекают. Кто?

Анастасия. Поверх аварского наряда плечи обнимает плед. Покровительственно так… Мол, раз добралась до наших мест, здесь и пригодится.

– Часовой сказал, иначе не пустит…

Прав. Непременно похвалить.

– Верно. Зачем тебе простужаться?

Римская сестра оглядывается. Щупает стену.

– Холодная… Нам надо поговорить.

Немайн думала: ждет до утра. Ошибалась, выходит?

– Хорошо. Ты нашла хорошее место. Здесь никто не подслушает… Если попробует приблизиться – я замечу раньше, чем обычный человек разберет слова.

Кивок. Тонкие кисти прячутся под плед. Ей все–таки холодно! Значит, разговор должен быть короток.

– Агусто, что с тобой сделали? Мне ты рассказать можешь. Умру, не выдам. Даже, если ты продала душу в обмен на свободу и месть…

Если это говорит восточная римлянка, ревностная христианка по определению… Не выдаст. Было бы что!

– Я не знаю, как меня сделали такой, какая я есть. Я несколько месяцев назад очнулась здесь, в Британии – такой, как ты меня теперь видишь. Ровно первого ноября, в день всех святых! В голове – память другого человека. Вот я и знаю все, что знал он, а он знал много… Только я не он, а я… Он выбрал мне имя: Немайн. Лицо и перстень сказали: Августина. А я…

Сида осеклась. Анастасия смотрит спокойно и серьезно, словно ей ничего нового не рассказали.

– Значит, ты обмирала. Бедная моя… Вот почему ты меня не успела вытащить! Знаешь, это тоже хорошо. Ты башню не помнишь! И как во дворец заговорщики врывались… Стой! Ты, наверное, не знаешь: после обмирания нужно заново креститься. У тебя теперь новая судьба!

Обмирать. Греческий Немайн знает хорошо, вспоминать значение слова не приходится. Но одно дело понять смысл – другое дело догадаться, что за ним стоит. Анастасия, хоть и росла во дворце почти безвыходно, понимает слово куда лучше! Теперь объясняет сестре, забывшей много обыденного в обмен на необычные знания грядущего. Немайн слушает, сама диву дается: с чего разоткровенничалась с девочкой, которую и видит в третий раз в жизни? Может, оттого, что в Камбрии она – сида Немайн, и сколько ни говори: «не та», все, от Эйры и Луковки до свинопаса в дубраве слышат: «самая та!» Оттого, что греки, от епископа Дионисия и патриарха Пирра до последнего каторжного гребца, видят лишь сияние императорской короны. Они сами находят объяснения. Не спрашивают. А которая спросила, той и отвечено!

Анастасия рассказывает – то, что знает понаслышке, да понаглядке – в окно дворца, сквозь щелку занавешенного окна возка… В миллионном Константинополе людям слишком тесно! Громоздятся к небесам девятиэтажные дома – старый римский запрет, не строить выше семи этажей, благополучно забыт. На верхние, самые дешевые, этажи, не доходит вода из городских цистерн, сердитый ветер норовит поднять легкие – чтобы доходный дом не завалился! – крыши. Там не топят зимой, там невыносимо душно летом…

За нынешний, седьмой, век, по городу несколькими цунами прокатились голод, безработица, чума, и лишь волны варварских нашествий пали, подсеченные твердынями стен и мужеством защитников Города. Обезлюдел бы Константинополь, но одно падение Африки выбросило на улицы десятки тысяч беженцев, а ведь арабы и Сирию заняли. На Балканах, от Дуная до греческих островов хозяйничают славяне, в Италии – лангобарды. Так что пока, год от года, людей в граде Константина становится не меньше, а больше!

Людей, недавно имевших многое, теперь же проживающих последнее, что удалось унести с собой – и деньги, и надежду. Их валят с ног зараза, холод, простая житейская неустроенность. Иные впадают в летаргию – оттого появилось правило покойника не хоронить, пока разлагаться не начнет. Иные просто уходят на грань смерти, но возвращаются. Таких принято крестить вторично. Мол, отныне ты новый человек, и на Землю послан заново.

Второе крещение дает человеку силы смириться с новой судьбой. Забыть былое благополучие, чтобы постараться создать новое. Но раз так… Анастасия недоуменно смотрит на сестру, которая аж пищит от восторга.

– Что с тобой?

Та лезет обниматься.

– Значит, я могу назваться Немайн и забыть про базилиссу Августину? И про древнюю богиню тоже?! Ах, как хорошо!

Огромные серые глаза блестят от слез радости. И Анастасии не устоять. Она прижмет сестру к груди – как недавно, на мостовой. Не сможет произнести слова разочарования. Пусть Немайн – да будет так! – неприятное Пирр рассказывает, на что он еще годен? Пусть она только завтра узнает, что новое крещение не отменяет других таинств – ни бракосочетания, ни – в ее случае – помазания на царство.

Спать Немайн легла счастливой – на час позже, чем обычно. Пела! Заливалась бы до утра, но голос не следует нагружать сверх меры.

Утром поднялась веселая, несмотря на недосып. Пробежка по городу настроения не испортила: обычные мелкие хлопоты, разве в одном из трактиров приключилась необычно ранняя драка. В заведениях попроще работа вышибалам находилась частенько, но чтобы с утра до рассвета? Свет с лица хранительницы подобная глупость прогнать не смогла. Нашла время забежать в пострадавшее заведение. Обнаружила, что вышибалы разглядывают сбитые костяшки, полы метут, из зала выносят сломанный стол…

– Неунывающий у нас народ, – заметила сида, устроившись на уцелевшем трехногом стуле, – война войной, а пиво пивом! Кто пьяный на работу покажется – велю гнать в три шеи, за день не платить… И городским властям так же поступать посоветую.

Хозяин заведения потрогал кэдмановскую ленточку. Мол, я твой родич и коллега, потому прислушайся.

– У меня люди спокойные, – сообщил, – гильдия корабельных плотников. Мои с утра не надираются. Которые мастера, чтоб звание не позорить, которые подмастерья, чтоб науку не пропить, а ученикам и работникам я сам до вечера пиво не выставляю. Такой уговор…

– Тогда что произошло?

Немайн знала – сейчас начнется История. Камбриец, даже если не бард и не песню исполняет, а болтает по–житейски, любую житейскую мелочь превратит в эпос почище «Илиады» и «Одиссеи». Только дай! Но время как будто есть. В городе тихо. Даже птицы на побережье отчего–то заткнулись. Трактирщик чуть прищурился. Понял: дозволено! Махнул рукой – и вот в руке у маленькой высокой гостьи дымится пинтовая кружка с отваром цикория. Самому хозяину и пива не надо: пьянеет уже оттого, что, наконец, почувствовал себя на отведенном легендами месте. И к нему волшебное существо заглянуло!

– Квартал мой, хранительница, чуток беспокойный, но не так, чтобы уж. Те же корабелы, работники лесопилок… Кто не мастера – младшие сыновья в роду. Сама знаешь, земли теперь много – спасибо тебе и славным героям Британии! Только земля за холмами, за реками… А здесь всякий род получил столько, сколько всегда. Стали делить между своих – ну, младшим дальние земли и отвели. Так не у каждого сердце лежит родную землю покинуть. Вот и подаются в город. Кер–Сиди хорош: воздух здоровый, морской, чистенько, порядок. Главное, можно на дом заработать. В Кер–Мирддине, например, внутри стен строиться негде, а у нас простор!

На слове «нас» улыбка Немайн стала шире. Трактирщик сразу спину выпрямил. Значит, правильно сказал. В Кер–Сиди не королевская власть! И если собрания по городу и республике хранительнице созывать, то на этой улице правит народное собрание, что собирается здесь, в «Сосне над морем». Значит, город и его чуточку.

Рассказ ровно льется дальше. Вот речь зашла о десси – их наехало много… как бы не всеми тремя королевствами перебираются с зеленого Острова.

– Беспокоят ирландцы? – уточнила Немайн, отхлебывая поддельный кофе. Хотя почему поддельный? Похоже, в этой истории именно цикориевому считаться настоящим… Эфиопы–то свой еще не распробовали!

– Как можно? Что такое заезжий дом, понимают. Удивляются, что их у нас много, и только. Пожалуй, тем и отличаются, что норовят селиться вблизи заведений, где получше темное угольное. Да и какие из десси ирландцы? Там они числятся народцем дрянным, перестоявшим – потомки не Миля, а ранних поселенцев. Здесь – хороший клан, королевский. И так приезжали, а теперь, когда клану достались новые земли, а в городе полно места и работы… Все тут будут!

Немайн кивнула. Втянула ароматный запах. Нет, если сделать еще несколько глотков, в Башне за завтраком ничего не влезет, обижать же поварих донжона не хочется. Они стараются!

– А кто тогда бузил? Что Монтови или Кэдманы вот так, с утра… не верю!

– Правильно не веришь, леди сида… Это горцы. Им в город спуститься – уже праздник! Продали сыр на рынке и веселятся, а у дикого народа и радости простые. Например, проверить на крепость черепушку ближнего. Им что, у них там сплошная кость. Татлум сделать не из чего! note 19

Сказал один камбриец о других… Немайн вздохнула. Аромат защекотал ноздри. Глоток получился непроизвольно. Да, такая страна. Кельты! Шотландцев пока нет, так здесь лоулендеры с хайлендерами грызутся. Впрочем, у русских лучше? Если у деревни два конца, так парни с одного будут добираться до морд парней с другого… Только здесь, бывает, доходит до крови.

– Кровь?

– Капля–другая из разбитого носа…

Выдох! В заезжем доме – можно! Та же капля, упавшая на мостовую, запустит месть, на нее ответят мечом и стрелой. Снаружи у всякого под рукой оружие. Здесь… ну, ножи для еды. Но ими в драке не пользуются. Стулья и столы – другое дело!

– Ущерб велик? Много чего сломали?

– Нет… Мебель у нас прочная, – у хозяина вокруг глаз собрались насмешливые морщинки, – топорной работы. Ты же знаешь, отчего в Кер–Сиди почти все стулья треногие?

– Чтобы ножки не подпиливать… Почтенный, стишок «подлиннее эта ножка, подпилю ее немножко…» я и запустила. Только работа тут не топорная, машинная. Лекала грубы, и четырехногий стул нужно доводить руками, а треног и так устойчив. Но мы не о стульях, а о тех, кто ими дерется. Окрестным жителям сильно досталось?

– Ничуть не досталось, леди сида. Горцы между собой сварились. Шума много, вреда никакого.

– Ааа. Ну, будем надеяться, что они не вздумают у тебя шуметь каждое утро!

С сожалением, нарочито медленным движением, отставила кружку. И – только хранительницу и видели – словно сидевший в засаде зверь промелькнул по направлению к двери. Все! У сиды есть и другие дела. Не везде же все хорошо – где–то будет и плохо!

Ее вырвали с судебного заседания. Все тот же круглый зал, трон, в котором только и сидеть, что на пятках. Важная тяжба. Стороны, перемолачивающие в сотый раз все те же аргументы – пока хранительница думу думает. Крепко думает, аж ушами шевелит, словно мысли в голове помешивает.

Вопрос–то сложный. Не в том, чтобы его разрешить, а в том, чтобы никого не обидеть. Благословенна скука! Минуту назад казалось – есть время спокойно распутать гордиев узел спора трех кланов за виноградник, единственный уцелевший на освобожденной от варваров–хвикке земле. Лоза одичала, но немного ухода – и будет свое вино… На троих не делится, компенсацию кланы брать не желают. Зато ирландцы уверяют, что в зимнюю кампанию понесли больше всех потерь. Легкая пехота! Начинали бой первыми, дрались до победы – без доспехов, защищенные только ловкостью и воинским умением. И намекают, заразы, что Немайн–де тоже ирландка! Невдомек им, что этим только вредят делу. Хранительница не имеет права быть пристрастной!

Монтови упирают на то, что они в поход людей выставили больше всех, вооруженных лучше всех. Уверяют, что в них есть капля италийской крови – значит, лучше них никто с лозой не управится. Есть и свойство – через зятя. А главное, большая часть населения маленькой республики – они, потомки римских гарнизонных солдат. Обидь их – обидишь четыре пятых собственного народа.

Кэдманы в который раз припоминают родство и свойство. И в дружине большинство рыцарей – из них. Эти люди сейчас где–то в Уэссексе, под Тинтагелем, ставят жизнь на кон… Неужели сида пожалеет их клану какого–то виноградника?

Но – позвали. Вскочила… Оказалась стоймя – в кресле. Пришлось с трона спрыгивать, а там – раз простилась с величественной неподвижностью, подбежать к дверям. Выслушать. Вот и все… нет времени гордиев узел распутывать, рубить с плеча тоже нельзя. Но лучше так, чем затягивать дело, просить: подождите, потерпите… А вдруг войдет в привычку?

Кер–Сиди болен. И ведь могла с утра прихватить, как простуду, по первым симптомам! Нет, просмотрела… Что ж, теперь у города под изумрудными крышами жар. Не сбить до обеда – будет кризис.

И вот – за спиной почти вся оставшаяся в городе охрана. Вокруг – посланцы районов и гильдий. Галдят наперебой:

– Невозможно терпеть! Шум, гам… да и за целость шкуры несколько сомневаешься.

– Ткачихам тоже нужно где–то обедать… но теперь мы боимся зайти в заезжий дом без оружия!

– Я и сам работаю, и жена… Обед готовить ей некогда. Что до завтрака и ужина, то это – долго! Она, бедная, даже не позволит мне помочь, нанять кухарку нам денег не хватит… И я не один такой, такова вся западная пятина!

Пятинами в Кер–Сиди зовут четыре больших района: западный, восточный, северный и южный. Четыре. Так же именно на четыре пятины делятся Ирландия, Британия, и Камбрия, которая и сама – одна из пятин Британии.

Пятая пятина тоже как бы есть. Даже две: одна – небольшая область в середине страны. В Ирландии – Мит, в Камбрии – гора Ар Витва. Чужая память услужливо напоминает английское название: Сноудон. Другая пятая пятина – не от мира сего. В Ирландии – второй Мунстер. В Камбрии – Аннон, страна–под–озерами.

В городе середина совпадает с волшебной страной. Это донжон, Жилая башня. Немайн–то разом и правительница, и волшебное существо. Удобно. По крайней мере, пятин получается не четыре и не шесть, а именно пять: четыре больших и одна маленькая.

А за спиной уже покашливает старшина лучших кланов: самых верных, самых спокойных, но и самых влиятельных. Мол, вернись, хранительница. Рассуди! Одно хорошо – никому не надо успокаиваться, говорить в очередь… Треугольные сидовы уши и так все разберут!

– Я понимаю, – сказала Немайн, – горцев с утра прибавилось. Кричат, дерутся, хотят чего–то… пока не важно, чего. Важно, что обедать в заведении становится невозможно. Особенно женщинам или семьям. Так?

Кивают.

– Тогда так. Сегодня обед всем заказывать на вынос. Много лишней работы, но я не могу отменить судебный день. А вот завтра, с самого утра… Уж пожертвую шахматной игрой!

Улыбнулась – как самой показалось, многообещающе. Показала зубы – острые, хищные. Не человеческие!

Новое утро началось весело.

Немайн по городу не бежит – идет. С такой уже запросто не раскланяешься: не своя девчонка в зелененьком с цветочками, не горняя владычица в белоснежном – медноголовая растрепа в багряной броне. За спиной – рыцари и оруженосцы, почти все, кто остался в городе. Башне сама отмахнула – закрывай двери, опускай решетку! Теперь в донжон без тарана ни войти, ни выйти. Кто к такой подойдет? Разве тот, кому нужна защита… Сегодня их много!

– «Три цвета», горцы требуют пива с утра! А у нас не принято…

– «Шесть колес», хотят мяса бесплатно!

– «Дракон и орел», вламываются, а им не положено…

Значит, заведение ткаческой гильдии, главное в северном квартале: там совет пятины собирается, и рекомендованное для важных переговоров, с римской кухней. Пожалуй, стоит начать с «Шести колес». Ткачихам завтраки разнесут, в «Драконе» вышибалы сами управятся – там сильные ребята, немногим хуже охраны Хранилища. Купцы и послы вполне заслуживают спокойствия, а желание иных людишек побеспокоить богатых гостей Немайн предусмотрела. Зато дать кому попало сорвать работу местной власти – верный путь и свою потерять.

И вот – трактир. На вывеске тяжелая колесница, ниже набор значков: кого здесь обслужат. Дом – ни постоянный, ни временный, серединка–наполовинку. Крыша сверкает сланцевой черепицей, но ниже – не кладка плитками поверх серого камня, побелка по влажной глине. Поверх торчат деревянные балки, старательно выкрашенные в зеленый цвет. Верхние этажи нависают над нижними, и не потому, что хозяину жалко платить налог на землю, нет в Кер–Сиди такого налога. Сама учила: чтобы дерево не сгнило, нужно, чтобы дождь, стекая с верхнего этажа, не попадал на балки нижнего. Балки дом и держат. Стены – всего–навсего обмазанные глиной ивовые плетенки, между для тепла набит торф. Хороший дом. Состарится – на его месте встанет каменный, только чужая память говорит, что такие хоромы и по четыреста лет служивали…

– Входим…

Внутри привычные уже треноги, круглые столы с жаровнями посередине. Пахнет углями, мясом жареным – и дракой. Хозяева заезжих домов – народ не настолько мирный, как можно предположить по статусу. В легендарные времена, бывало, выставляли сотни полторы тяжелой пехоты, не считая щитоносцев, пращников и дротикометателей. Отец, вон, и вовсе первой линией в Рождественском сражении командовал.

Здешний хозяин в зимнюю кампанию стал десятником, на учениях ополчения водит сотню. Каково ему – слушать насмешки? А перед стойкой водрузилось с полдюжины фигур в пестрых пледах.

– Гыыы, – тянет один, – что это за заезжий дом, в котором не кормят любого странника? Это против щедрости! А кто не щедр – как может быть Хозяином заезжего дома?

Они еще не видят, кто вошел. А вот хозяин видит. Потому отвечает резче, чем положено:

– Это камбрийский заезжий дом… Дом в доброй стране, где нет нищих бродяг, где всякий может заплатить за свое мясо и пиво! А если вам по нраву давняя старина, так советую вспомнить: в те века любой, кто не выставлял копье за местного короля, именовался «серой собакой», и цену чести имел не дороже пса приблудного! Верно ли я говорю, леди Немайн?

Вот тут горцы и обернулись… Немайн ждала чего угодно – только не радости. Неподдельной, умной, озорной. Блеснуло – и исчезло под злыми и тупыми личинами.

– Ага, пришла… Ну и пусть пьет свое цветочное варево… или пиво, как хочет. Это заезжий дом, и любой вольный человек тут равен хоть королю, а хоть и хранительнице! И всякий имеет право сказать, что этот вот заезжий дом – не дом, а хижина… А его хозяин – не щедр, а значит, и не хозяин вовсе!

А ведь они хотели, чтобы сида пришла! И что? Какой слепень под хвост укусит, прямо не говорят. Считают, древняя сида сама догадается? Зря. И это их беда.

– Это мой город, – по складам выговорила Немайн. – Здесь любой дом под моей защитой. Заезжий или простой, дворец или лачуга. Город сиды на холме сиды – а раз так, наружные обычаи тут не действуют. Только те, что приняты гражданами Кер–Сиди. Вы же, благородные воины, пока не граждане…

Хорошо говорила, гладко. Сама не заметила, где ошиблась, но слово за слово, и началось. Сперва один из горцев назвал рыцарей истуканами – верно, за дисциплину – и вот мускулистое тело отлетает назад от могучего удара… И пошло – стенка на стенку, только сиде противника не нашлось. За стойкой хозяин засучил рукава, но он–то на ее стороне!

– Ущерб заведению на мой счет, – заявила Немайн, – так что… не стесняйтесь. Проучите грубиянов хорошенько.

Хозяин кивнул и метнулся в бурю. Из–за столов поднимались немногие утренние посетители. Показать себя на глазах хранительницы возжелалось многим. И как ни тяжелы круглые столы – один своротили набок. Из жаровни на пол посыпались угли – черные, алые, малиновые, подернутые белой пленкой…

Немайн оглянулась в поисках воды, но не нашла ничего лучше недопитой одним из добровольных помощников кружки кофе. Судя по запаху, ячменного. Прижала уши от грохота: чьей–то головой пробили стенку. Если рыцарской – переживет, в шлеме. Если горца – так ему и надо. Но, кажется, пострадал «доброволец». Вокруг сыплется побелка, с хрустом ломается мебель. Вот цветастый плед вылетает в окно: тонкие рейки переплета не выдерживают, разноцветные стекла разлетаются мелкими осколками.

Плохо: поди докажи, что субъект порезался еще внутри, а не снаружи! Другое окно без стекла, прикрыто деревянным ставнем – буйный гость вылетает вместе со ставнем. Вот это – хорошо! Немайн стоит и смотрит: самой драться не по чину, петь – как бы весь город не разбежался с перепугу. Зато на нее не бросятся – репутация! Руки разведены в стороны: отгородила часть залы, куда хаос битвы не должен прорваться. За спиной – беспокойные лица тех, кому в побоище встревать рано или не положено. Женщины и дети, верно, хозяйские. Дети не уходят: интересно, а за спиной сиды – безопасно. А вот и хозяйка: отложила ухват – оружие! – коротко уточнила:

– Дом устоит?

Немайн кивнула. Несущим балкам разрушение что окон, что легких стен никак не мешает. Потом – поняла, протараторила поспешно:

– Мужчины уже заканчивают.

– Без меня?!

Ну да, обидно ей. Пропорции у дамы совершенно вагнеровские. Вспомнилось из записок Цезаря: «Если галлу на помощь пришла жена, легионеры кабацкую драку слили. Даже если весь манипул набежит!»

Кончено. Победа!

Немайн больше не изображает наседку. Обходит поверженных. Да, крепеньки: синяки, ссадины, кровь из носа – не больше.

– Ну, – спросила Немайн, – понравилось? В старые времена такое в заезжих домах каждый день случалось. Еще, бывало, татлумами бросались – но это, я думаю, лишнее.

Цементным шаром и убить можно.

Один из горцев сплюнул кровь из разбитой губы:

– Добрая забава. Завтра повторим…

Сида вздохнула. Самое простое и быстрое решение не сработало. Что ж, никто не запретил искать иных путей. Короткий взгляд на пледы побежденных, но не смирившихся с поражением: черно–красная клетка – поношенная кажется серо–оранжевой, соломенно–желтая диагональ. Иниры… А чем за последние дни Плант Инир прославились? Верно, продажей многоэтажных ценных бумаг.

Немайн уперла руки в бока, как положено сварливой хозяйке.

– Злитесь, что грамотки продавать запретила? – поинтересовалась.

– Мы мяса хотели…

Какая разница, что говорит горец? Большие глаза без белков видят, насколько расширились ноздри, как на виске чуть заметно дернулась жилка, стоячие треугольники ушей ловят удары чужого сердца. Стали ли чаще? Или – замерли?

Вопросы сыплются один за другим, ответов сида не ждет. Изредка кивает – сама себе. Еще говорит – не «та самая»! Весь город видит: самая та! Нет, она еще не разобралась что к чему, времени нет. К тому же боится ошибиться. Чужая память подсказывает ответы: верные, проверенные опытом, только относящиеся к людям иной эпохи. Полторы тысячи лет – срок достаточный, чтобы рефлексы немного изменились.

Все. Вопросы закончились, ответы еще не выведены. На слухи пока наплевать. У хранительницы срочное дело! Развернулась, руку подняла: за мной! Нужно спешить: дипломатам и купцам следует видеть силу и заботу власти… А горожанам – задание. Как передать – всем, всем, всем? Проще простого. Поманить раскрасневшуюся хозяйку «Шести колес», шепнуть несколько слов на ухо… Самый быстрый способ! Граждане республики Глентуи, хоть и не сиды, а все же немножко холмовые: ох, и ушасты. Слух по городу летит, как верховой пожар по лесу – так отчего не использовать это свойство? Главное, поставить рамки, за которыми обычное привирание превратится в опасную ложь. Говорить сурово, не забыть брови к переносице сдвинуть… И – вперед, к новой битве! Где Немайн, там победа.

Возле «Дракона и Орла» – другое упражнение. Хоромина серого камня выстояла: горцы внутрь так и не попали. Здесь носы и челюсти не посворачиваешь! Капля крови обернется реками… Так уж повелось: против саксов верхние кланы выставляют сотни, против соседей – тысячи. Одно хорошо – усобицу полагают не доблестью, бедствием. Потому вышибалы и держатся: стоят грудь в грудь, дышат в чужие усы чесноком и луком. Тут паритет: воины кланов благоухают не меньше. Зато запах соленых кабачков да огурчиков – это равнинное. Наверху не вызревают: холодно…

Несколько минут напряженного топтания – и в дверь уже может проскользнуть небольшое существо. Сида, например… Осмотрит залу.

– Почтенные купцы, благородные господа! Приношу извинения за возможные неудобства. Прошу всех, кто посетил мой город по торговым делам, обратить внимание, как одеты возмутители спокойствия. Пледы в клетку, да… Если вы отдадите распоряжение своим приказчикам не продавать некоторые товары людям, на которых хоть ленточка этих цветов, полагаю, грубияны с гор сообразят, что не следует беспокоить торговое сословие!

Дальше – добрые драки и игра в подземку по–очереди. Потери: рыцари еще на ногах, но двое оруженосцев остались залечивать раны в освобожденных от варваров заведениях. Liberar Caer Sidhi di barbari! Голос сзади:

– Леди Немайн, может, петь рано? Мы и кулаками управимся! А что несколько синяков получили, не беда.

– Не беда, – соглашается сида. – Но, пусть защита желудков наших граждан дело нужное, пора задуматься и о наполненности своих. Да и спать мне пора, солнце уже высоко. Гейс!

Вот и донжон отворили, на пороге что–то тараторит Луковка. Немайн вникать не стала. Разобраться можно и выспавшись. Теперь важней, чтобы Нион разослала по городу своих девочек: болтать, прицениваться, тратить медяки на всевозможные мелочи. За побитыми проследить: куда пойдут, что скажут. Поскрипывание лифта. Навстречу – два чудовища в стеганых поддоспешниках, набитых конским волосом, лица из стали, в руках – тускло поблескивают кривые клинки… Толстой кожи перчатки вскидывают личины, под которыми – милые личики. Сестры, камбрийка и римлянка! Учебное оружие для Анастасии тяжеловато, приходится учиться с затупленным боевым, отсюда и защита. Говорят, вечером нужно устроить церемонию признания базилиссы: в соборе, с патриархом, иноземными послами и мерсийским королем инкогнито… Надо – значит, надо.

– Отлично. Подробностей не нужно, я вам доверяю полностью, – зевок удалось подавить. А что спать сестре–сиде хочется, поймут по свисшим ушам. – Успехи как?

Девушки переглянулись. Ответили – хором:

– Учусь…

Смеются. Уточняют:

– Я у святой и вечной – греческому!

– Я у великолепной – фехтованию!

Смеются! А ей, Немайн, сейчас нужен кусок мяса – вот такущий! – и постель…

Будит, как всегда, Луковка. Светило еще высоко, но сон слетает, едва ладонь пробегает по изрезанной огамическими буквами дощечке.

– На порог подбросили, – сообщает, – девочки заметили кто. Следим…

В записке значится: верни клану деньги, которые Плант Инир потратил на пергамент и чернила для запрещенных тобой грамоток. Не согласишься – дороже выйдет. Все заезжие дома станут очень шумными и неспокойными местами. В тех, куда горцев пускают, будут драки меж посетителями. В тех, куда не пускают, Иниры перекроют входы и выходы. Горожанам станет негде столоваться!

Подписи нет.

Кулаки сами сжимаются. А Нион улыбается:

‑ Глупые они, – говорит, – знают же: сида Немайн никому дани не платила и не будет.

Права. И все–таки – что–то тут не так. Проскочил какой–то оттенок на лицах во время безответного вопроса… Немайн вздохнула.

– Пошли за Анной и Эйрой. Сама приходи. И базилиссу Анастасию пригласи. Мне совет нужен. Может, я что–то неправильно поняла, не по–камбрийски. И… кто из рыцарских жен родом с холмов?

Кто лучше женщин умеет читать чувства по лицам?

Немайн снова бежит – не давят к земле доспехи, и меча на поясе нет, вместо него в руке привычная тяжесть ивового посоха. И одета, как обычно – в любимое, дареное, зеленое. По пустякам все равно не стоит останавливать, но если дело не пустяк? Сида останавливается в ответ на окрик. Дергает ухом.

‑ Смотритель ветряка? Помню тебя. Слушаю, но недолго: тороплюсь.

Значит, обычное нытье пожилого человека придется отложить пока в сторонку. Сказать главное.

‑ Мне на рынке отрез ткани не продали. Сказали, твой приказ… За что? Я хороший…

Уверенно говорит. И совсем не прячет от лишенных белков глаз прижатую деревянной фибулой ленту в красно–желто–черную клетку.

– Хороший? А вот девушка идет – она плохая?

– Да я вообще этой девицы не знаю, леди сида.

Действительно, удивлен.

– Зато она знает, что люди в такой же, как у тебя на плече, клетке заставили ее мать встать на два часа раньше и лечь на два часа позже, чтобы приготовить пищу ее отцу, братьям и ей с сестрой. А потом бегать по городу, разносить обед каждой из кровинок. Зато она как раз в суконной лавке первую половину дня работает! Вторую – учится. Твой клан ее обидел – тебе и отвечать.

– Но я–то хороший…

– Ты хороший. Так сними ленту. Все тебе продадут. Не хочешь? А ведь если твои горожане–соседи поссорятся с твоей горной родней, тебе придется выбирать. Если ты, конечно, их не помиришь.

– Но старшина…

– Я сказала. А старшина служит клану, не клан старшине. Или у верховских уже не так?

Перехватила посох поудобнее и побежала дальше. Смотритель ветряка глядел вслед, пока сида не завернула с прямой улицы на круговую, потом вздохнул. Потрогал пальцами ленту. Потеребил. И решительно зашагал в сторону рынка.

Новый день, заведение старое. Стены потрепаны, внутри из горожан лишь крепкий народ, что не опасается горских кулаков. Ни пледов, ни клановых лент: под булавками и фибулами цвета города – как на знамени баталии во время учений. Белый – цвет друидов и сиды. Небесный – цвет Богородицы. Купола над собором еще не поднялись, но будут как вечерняя синева. С золотыми звездами, не иначе!

Почему одели городские цвета? Никто не желает впутывать родной клан в возможную кровную месть. Да и не у каждого горожанина за спиной клан. У греков, например, пока нет.

Лица суровы, из кружек тянет горечью паленого ячменя. Если горцы обидят хоть кого… Если произнесут хоть какое поношение в адрес заведения или его хозяина… Увы. Иниры осмотрелись. Сникли – ненадолго. И ну свариться между собой! В воздухе такие речения повисли, что детей и девок – долой! А там и кулаки пошли в ход. Друг друга волтузят, но мебель трещит, и пол, того и гляди, подломится. В такой притон с семьей не заглянешь, да и спокойному ремесленнику обедать с оглядкой неловко. А придраться не к чему!

Но вот одна из трех дверей трактира распахивается. Да, из трех, не из пяти – так и заведение поменьше рангом, чем «Голова Грифона», в которой до зимнего похода хозяином был Дэффид ап Ллиувеллин. Отец сиды! На пороге – сама.

– Мяса мне, жареного, – Немайн говорит громче обычного, но вовсе не кричит. А слышно отлично. – Свининки, пожалуй.

– Окорок, леди сида? Долю героя?

– Нет. Мне еще не хватало тут всех изобидеть или, хуже того, поубивать… Давай ребрышки!

И вкусно, и сакрального смысла никакого. Впрочем, и доля героя вряд ли вызвала бы возражения. Никто не усомнился, что маленькая сида способна уложить хоть всех богатырей Британии. Считают великой и ужасной – это хорошо, и почти правда. Но считают и древней богиней. Не тобой. Раньше, когда главным было – выжить, в глаза не бросалось, слух не резало… Теперь против шерсти, или словно уши надрали как следует. И неприятно, и стыдно, и неловко как–то!

Немайн хмыкнула, снова прищелкнула пальцами. На сей раз ее почтил вниманием уже не хозяин – ему нельзя, он и других уважить обязан – девчонка. Видимо, дочь. Платье с карманами – «как у сиды», только белое. По рукавам и подолу – узкая полоска местного нестойкого пурпура.

– Пока заказ готов будет, принеси мне кофе и сыра с гренками, – сказала сида, – в Башне сегодня ужинать не буду. Сама видишь, какое зрелище. Лучше, чем в Колизее…

Подняла руку, кисть в воздухе крутнулась: гулять, так гулять! Ноги – со стороны жест залихватский, на деле точно выверенный, чтобы ничего, кроме ткани шоссов, не показать – на стол. Острые зубы хрустят горячими гренками. Уши чуть поджаты: все же горцы так шумят, что побелка с потолка сыплется. В остальном – безразлична. Видно, в древней Ирландии в заезжих домах такая гульба была обычным делом. А захочет что сказать – ее голос сквозь любой гам проходит, как нож сквозь масло.

‑ Ставлю милиарисий против истертого медяка, что здоровый и рыжий устоит на ногах до конца!

Но даже один к десяти – кто будет спорить с богиней, пусть и крещеной? Нет, навстречу – голос из–за стойки. Расцеловала бы!

– Держу, великолепная! Если стараться, любую скалу можно оглоушить!

Хозяин – молодец. Действительно, римлянин. Понял… А сама – не сразу додумалась. Смех и грех – когда стало ясно, что происходит, самый умный совет дала Анастасия, которую никто не учил править – и вообще не учил целых четыре года. Девочка осталась умницей, римлянкой и христианкой. Сказала:

– А как в таких случая поступали Отцы Церкви или старые императоры?

Так Немайн и припомнила одну из первых историй, которую ей довелось услышать в Камбрии. О том, как римляне с поединками почти покончили. Нет, запрещать не стали. Поняли: вредные бритты назло оккупантам друг дружку перережут. А кто налог в казну уплатит? Кто воинов выставит в лучшие легионы Империи? Что было делать?

Наместник додумался. Полного запрета на поединки устанавливать не стал. Наоборот, драться разрешил – на арене ипподрома, в назначенное время. Ослушникам – такой штраф, что семьи по миру пойдут.

И вот выходят поединщики биться насмерть, до отрезанной головы и приготовления татлума… а на трибунах солдаты и горожане. Пришли на кровушку полюбоваться. Жрут лепешки, прихватили кувшины с вином и пивом. Пальцами тычут, гогочут, подначивают. Да, безымянный наместник из старой байки куда мудрей хитроумного кардинала Ришелье!

Вот и все. Дело сделано, теперь горцы – не помеха, а развлечение. Посетители не к драке готовятся, а обсуждают, как ловчей сцену для драк выгородить, чтобы всем видно было, чтобы мест в зале не стало меньше, и что придется повысить оплату вышибалам – за верховскую вредность…

Клановые воины еще не поняли, что превратились в ярмарочных шутов. Мельтешат кулаки, тяжелое дыхание, хэканье, боевые кличи возносятся к потолку… Долго это не продлится. Продолжать веселье Инирам не позволит их же хваленая гордость. Это понял и неприметный человечек, что забился в самый уголок. Откидывает капюшон… Да он рыжее сиды: голова словно пламенем охвачена. Шаги не слышны в гаме. Встал. Смотрит… Немайн ноги со стола скинула. Снова не скучающая патрицианка, следящая за гладиаторским боем – правительница.

– Назовись.

В ответ – пожатие плеч. Да он думает, что знаком! Считает ясновидящей? Или себя – знаменитостью?

– Робин Тот Самый к твоим услугам… Великая, чем тебе Добрый Малый–то не угодил? В прошлый раз, признаю, дурака свалял: мешал воинской забаве. Но что теперь тебе не по нраву? Или из Глентуи должно уйти веселье фэйри?

«Веселье фэйри». Вот как теперь, оказывается, называют торговлю деривативами…

Немайн с интересом рассматривает гения. Человека, в седьмом веке додумавшегося до ценных бумаг, обеспеченных другими ценными бумагами. Совершившего при их выпуске ошибку, которую охотно совершали и в двадцать первом: забывшего, что от количества выпущенных бумаг денег не прибавится. А значит, обиженные явятся за его мордой – если найдут или поймают. Глаза честные–честные… Какими и должны быть у величайшего мошенника столетия!

– Рада приветствовать тебя. Я не великая, да и ты не столь уж мал: я тебе макушкой только до подмышки достану.

Вокруг – тишина. Никто не хихикнет, даже обидно. Драка закончилась. Зрители перестали делать ставки… что будет, когда о них вспомнят? Что сида смухлевала при помощи древних сил? Немайн полезла в карман. На стол лег серебристый кружок.

– Почтенный хозяин, я сорвала игру, извини. Вот мой проигрыш. Появилось занятие важней и дороже. Теперь, Робин, по твоему делу. Я не из тех сидов, что, забавляясь, приносят людям беду. А ты?

– Мои шутки бывают злыми, – сообщил тот, – но я никогда никого со света не сживал.

«В отличие от некоторых». Не сказал – намекнул.

– Я, бывало, убивала, – призналась Немайн, – должность такая. Не из забавы, по необходимости. Иногда следует остановить зло сталью.

– Или песней.

– Способов много.

– И почему я – зло? Ты ведь меня остановила.

– Остановила, как мастер – неумелого ученика. Чтобы каменной дробью глаза не выбило. Чтобы не вдохнул раскаленный воздух через стеклодувную трубку. Чтобы пилой не отхватило пальцы. Чтобы…

Она замолчала, как молчал весь трактир. Люди смотрели, силясь навечно запечатлеть редчайшее – нет, невозможное зрелище: растерянного Робина Доброго Малого. Мгновение… Потом – сарказм:

– Так ты обо мне заботилась?

– Нет. Недоучка или, как в твоем случае, самоучка может повредить не только себе. Кстати, поздравляю: мне пришлось озаботиться.

Робин кивнул. Есть с чем поздравлять, есть! Какой–то полукровка достиг силы, беспокоящей старых богов. Это лестно – и страшно. Прежняя, беззаботная, жизнь закончилась. Сам не заметил, как шагнул из деревенских побасенок в героическую легенду. А какая легенда ясна до конца, что ее героям, что слушающему старинные стихи? И какая заканчивается хорошо? Стал вспоминать… Вспомнил!

Снова встал. Поклонился.

– Здравствуйте, – сказал, – пустите меня в свою прекрасную Тару, о народ Дон! Я сын сида, вот только мать мне не сказала, которого…

Улыбнулся. Когда–то так попросился в поселение сидов Ллуд, отец Немайн. И со временем стал королем богов! Правда, Ллуд знал имя своего отца.

Эту легенду Немайн знала. Сама, отложив перевод Ветхого Завета на неопределенный срок, занялась сбором и – куда без того – правкой камбрийских и ирландских старин. Церкви пришлось принять как аргумент дохристианские кельтские кресты, что некогда стояли по всей Британии. Мол, древние евреи, избранный народ, и те не получали в древности подобных откровений… И если Ветхий Завет записан и переписан множество раз, не пропадет, то местные откровения следует перевести на пергамент раньше, чем прервется изустная традиция. Возражений особых не было: монастыри увлеченно занимались тем же самым и с удовольствием приняли заказы на копирование плодов своей работы.

Немайн решила, что история отечества должна проходить через весь курс обучения – от начальной школы до диплома о высшей квалификации, в последнем случае обретая черты теории государства и права или философии истории… Университетский курс еще не готов, а уже пригодился! Теперь ясно, как следует ответить. Сида раскрыла ладонь.

– Ворота Кер–Сиди не замкнуты, странник. Никаких споров и испытаний, как в старину, но умелые люди нам нужны не меньше, а больше. Вот только дело и шутки придется различать, – ухо Немайн дернулось. Да, шаги: давешняя девчушка тащит поднос с заказом. – Спасибо. Молодец, маленькая! Политика политикой, интерес интересом, а долг долгом…

– Какая же я маленькая! Тебя переросла!

Вот так. Тебя твоим же доводом! Робин хохочет. Немайн с удовольствием присоединяется. Следом за ней весь пиршественный зал взрывается весельем. Симфония, сквозь которую все равно слышен тоненький колокольчик сидовского хихиканья. Вот – смолк. Веселые слезы с глаз смахивает платочком уже хранительница. Истинная хозяйка холма!

– Робин, ребрышки будешь? На мой желудок тут многовато…

– Буду… Увы, серьезного человека из меня не выйдет. Я состою из шуток, – полуфэйри разводит руки в покаянии, полушутовском–полусерьезном. – И что делать с деньгами, что клан по моему совету извел на пергамент?

Немайн вздыхает. Вот он, знаменитый «вздох жадной росомахи».

– Сколько?

Услышав число, отмахнулась.

– Заработаешь и отдашь. А вот как заработать… Есть на примете персона, которую стоит как следует разыграть. И богата, и освинела последнее время так, что резать пора…

Робин аж недоглоданное ребрышко отложил.

– Резать – не ко мне.

– Сама бы справилась. Но, вот беда, иных лиц убивать не с руки, хотя заслужили трижды. Я тебе все расскажу – с глазу на глаз. Решишь сам. Хорошо?

Из трактира Защитница и Озорник ушли под руку, словно парочка. А как поладили – никто до поры не узнал… Торговлю с горцами город восстановил назавтра же. Правда, цены взлетели – специально для них – на десятую часть. И в церковный суд на лихву не пожалуешься: себе Немайн не берет ни медяка. Половина пострадавшим трактирам, другая – на постройку собора. И так – пока горцы весь ущерб от своих выходок не покроют!

Триада Четвертая

1

Переговоры идут, по старинной традиции, в заезжем доме. Комната особая, разговор в ней не подслушать: сама озаботилась. Рыцарь с оруженосцем и двое авар остались подпирать двери. Внутри – только двое.

Мебель низкая, так и степнякам почет, и древний британский обычай соблюден, и Немайн удобней сидеть на циновке или подушке – всю жизнь, хотя чужая память и пытается ввести в заблуждение. Авары не удивились. Шашку видели, у самих оружие такое же, разве с крестовиной. Их сильней впечатлила их же родная речь, льющаяся из уст хранительницы. Немайн уже жалеет, что потратила эффект при встрече во время высадки парка. Несколько слов – заверение в расположении, время и место встречи – а теперь приходится говорить с людьми весьма изворотливого ума, уже не смущенного ни неожиданной внешностью сиды, ни другими сюрпризами.

– Официальное признание будет носить формальный характер, – начала Немайн, – Анастасию я узнала. Потому теперь мы можем разговаривать так, как если бы церемония уже состоялась…

Баян слушает. Сидит по–степному, по–турецки. Так тоже можно, но даже в голову не пришло: Немайн переняла старобританскую манеру от Луковки, а та схожа с японской или китайской. Интересно, аварин заметил? Его народ сидит на шелковом пути и до распада тюркского каганата был частью державы, раскинувшейся от Черного моря до Амура.

А если нет – чему он про себя улыбается? Серьезен, но не от сидовых глаз спрятать иронию, что рвется изнутри наружу.

Просчитал, что скажет странная правительница города с зелеными крышами? Мог, еще как. У Немайн владение небольшое, но крепкое, с хорошими союзами, с молодой, но грозной славой. Главное, свое, неоспоренное! А у авар все женихи лишь претенденты на власть, не правители. В чужую свару ей лезть не хочется. Потому рыжая римлянка – или камбрийка, гречанка, армянка, персиянка даже, не угадать, как правильней! – предлагает то, что выгодно всему каганату. Например, отмену пошлин для аварских товаров, что пойдут вверх по рекам Камбрии, на местных кораблях, разумеется. И – ни слова о замужестве сестры. На прямой вопрос отвечает прямо и необидно:

– Рано. Анастасия потеряла четыре года обучения. Сейчас она августа только по крови. Я не желаю, чтобы она стала лишь животом для вынашивания родовитых наследников. Потому ответ вы получите через четыре года, и не от меня, а от взрослой девушки, полностью приготовленной к принятию власти, которую означает императорский венец. От взрослой: по римскому закону именно с двадцати лет начинается полное гражданство. Что до моей личной благодарности за ее спасение… Скажи, что я могу сделать для твоей страны, не ввязываясь в междоусобицу?

Улыбка, наконец, вылезла на лицо аварина. Точно, просчитал… Ответ приготовил загодя: на низкий стол ложится стопка папирусных листов. И лица он читает немногим хуже!

– Старые запасы, – пояснил, – сделаны еще до падения Египта. Купил на нужды посольства: загодя и много. Ты права. Кто бы ни победил в борьбе за право называться ханом, ему стоит дружить с Римом, а не ссориться. Исходя из этого наше предложение и составлено…

Немайн успела подумать, что «дружба с Римом» в понимании авар означает дань с империи, либо прямую, либо замаскированную под обмен подарками или военную помощь. Потянулась к поясу, за чернильницей–непроливашкой – и тут обитые синей шерстью стены исчезли, как и сложный собеседник.

Огляделась – вокруг сплошные стены без окон и дверей. Ни мебели, ни светильников, сам резной камень просвечивает жидким золотистым огнем. Как раз, чтобы красиво подсветить два туманных облачка и три человеческих фигуры. Или не совсем человеческих? Гигант в лазоревом, с серебряной вышивкой, халате для разнообразия не при оружии. На широкоскулом лице только торчащие наружу клыки мешают разглядеть природное добродушие. Крутит в руках какую–то рыжеватую вещицу. Человечек в половину великанского роста – карликом не назвать, сложен пропорционально – затянут в изящно изрезанный фламандский бархат по моде пятнадцатого века. Щекочет элегантную бородку гусиным перышком, а чернильницы нет, не перенеслась. Зато развалился не на тонкой подушечке для сидения на пятках, в мягком полукресле с высокой спинкой. С достоинством встал, уступил сиденье даме – блондинке в синем вечернем платье. Красивом, и ни капельки не средневековом! Та устроилась не сразу – сперва закинула левую ногу на правую, потом наоборот… Поправила платье.

– Да, – сказала, – это девка. Вот вы, мальчики, смόтрите на ноги, как вам и следует… А рыжее чудище вышивку изучает. Кстати, ручную.

Нашла чем удивить средневековую сиду… Немайн чихнула.

– Затхло тут, – сказала, – пыль облаками висит… Как у вас всех дела?

– Хорошо, – первым откликнулось одно из облачков голосом громким, разборчивым, но слишком уж ровным. Можно сказать, механическим. – Окаменелости в культурные и геологические слои внесены – не только под твой вид. Например, в горных районах Поднебесной найдут некоторое количество клыкастых скелетов значительного роста… Мы даже терракотовую армию немного пополнили. Две сотни гвардейцев с алебардами–гэ, лица выкрашены толченым жадеитом на яичном белке. До археологов точно продержится. Так что Воин, а что важней, его потомство, смогут гордиться своими предками. Это важно: он ведь основал династию. Кстати, у Воина сорок шесть процентов свершений для возвращения. Ровно!

Второе облачко отчетливо хихикнуло.

– Потомства у него уже довольно много, так что мы сочли геологическое обоснование совсем нелишним. Что до Вора, – коротышка насторожился, – то он так старательно бреет ноги, что его все считают попросту недоростком. Кстати, у него шестнадцать и три десятых процента. Большую часть заработал за последний час…

– Это как? – спросил Воин.

Облака молчали. Вор погладил мефистофельскую бородку:

– Ну, над нами очередные тучки сгустились: императору стало неудобно дальше поддерживать притязания моего приятеля Балтасара Коссы на папский престол. Его святейшество по старой пиратской привычке потащил меня в кабак, я прихватил с собой Яна Гуса – помните, я этого чеха неуемного от костра отмазал? Застрял доктор Гус в Констанце, психоанализ у меня изучает. Ну, мы даже не набрались как следует, а разговоры пошли… Я говорю: друзья, люди за вас не держатся потому, что вы не умеете стать нужными. И стали мы думать: как сделать так, чтобы никакой другой Папа кроме моего протеже императора уже не устраивал – и чтобы из учения Гуса следовало не «бей немцев», а – profit! Доход для всех, немцев и чехов. А обидеть можно, скажем, двух антипап. Ну и придумали… Такое, что кайзер Зиги сам прибежал к нам в кабак и мы с ним дальше песни орали! Похабные.

Воин кивнул. Ему такая картина казалась совершенно нормальной. Папа, кайзер, доктор теологии и авантюрист–попаданец… Считай, те же клирик, паладин, монах и вор. Нормальная ролевая партия, только очень прокачанная!

Немайн сощурилась.

– Кажется, догадываюсь. Лютеранство?

– Тут все будет иначе. Сам Лютер предпочел бы остаться католиком, да и ереси в его учении особой не было. Зато было главное: секуляризация! Гус бессребреник, Косса – он же Иоанн Двадцать Третий – уже терять нечего. Согласились. Зато всем светским государям возможность наложить лапу на богатство Церкви придется по вкусу. Так что кайзер к утру проспится, обратится к Собору – и они все утвердят. Осмелятся перечить – в городе полно солдат, готовых секуляризовать богатеньких прелатов, под отпущение от славного папы–рубаки… А как дела у рыжуни? А, Сущности?

– У лунной эльфийки семь целых, три десятых процента в пользу Клирика, – сообщило облако. – Хотя я по–прежнему полагаю, что все это притворство. В конце концов, это мне пришлось заниматься изготовлением тела лунной эльфийки, одновременно являющейся римской императрицей. На какие хитрости приходилось идти! Например, вырастить из зародыша было нельзя – вопрос же не в генах, в миропомазании. Пришлось изменять уже имевшееся. Все равно могила базилиссы должна быть пуста… Я взял оригинал в момент биологической смерти мозга, именно для того, чтобы проблем со старой личностью не возникло. Представляешь, каково – менять генетическую структуру уже имеющегося организма? Править ядро в каждой клетке? Вырастить и имплантировать органы взамен умерших или те, которых у людей не существует, было куда проще… А теперь мне говорят, что в абсолютно чистом мозгу могла зародиться новая личность… Ты отчего посинела?

Немайн зажала ладонью рот. Глаза, и без того на половину лица, казалось, растеклись вширь.

– Ой, – сказала она, – ой.

Снова замолчала. Потом улыбнулась.

– Значит, Анастасия права – я действительно могу быть ее потерявшей память сестрой. Могу быть и новой личностью, только собой. Несмотря на все ваши расчеты, могущественные Сущности! И я не верю, что я Клирик. Ведь это будет означать, что я сошла с ума…

– Моя точка зрения такова, – сухо заметила та Сущность, что до этого молчала, – что ты, вероятно, новая личность. Вариант «безумный Клирик» мне не нравится. И я подозреваю, что ответить тебе точно, кто ты теперь есть, не сможет и мой гениальный и эксцентричный друг. Даже если разберет тебя до молекул. Принцип неопределенности, знаешь ли. Может быть, со временем мы узнаем правду… Для меня главное, что ты желаешь, чтобы Клирик вернулся на Землю двадцать первого века и продолжаешь участие в эксперименте. На этом – все. Старые знакомые могут поговорить минут десять. Что до Немайн…

– Я их тоже знаю! – сида говорила быстро–быстро, чтобы успеть до того, как ее отправят обратно на ее Землю, в Камбрию седьмого века, – и это единственные люди двадцать первого века, которых я сама помню! Видела мельком на прошлой встрече, а вы и поговорить не дали. Ну пожалуйста!

Сущности молчали… но перед глазами маячили именно они, а не аварский посол. Немайн постаралась придать лицу умильное выражение, уши к плечам свесила. В ход пошел последний, самый главный аргумент – для камбрийки.

– Мне же интересно!

– Ладно, – проскрипела одна из Сущностей. – Общайся…

Серебристые облачка, по краям прихваченные золотом, исчезли. Странные могущественные существа, устроившие не менее странный эксперимент, ради которого создали четыре копии Земли разных времен, четыре планеты – по одной для каждого из невольных подопытных, что когда–то были стандартной ролевой командой. Теперь у них под ногами настоящие средневековые миры с настоящей смертью вокруг, с живыми друзьями и врагами.

У всех, кроме бывшей Колдуньи. На копиях Земли нет магии, да и на костер ей не захотелось. Она живет на копии Земли двадцать первого века – только там нет остальных троих…

Для Воина и Вора – испытание, с которого нужно суметь вернуться. Да и подругу вытащить! Для Немайн – родной дом и возможность расплатиться за память с человеком, которого она знает куда лучше себя самой…

Она смотрит на тех, кого знает чужой памятью – хотя вживе представляет только Колдунью. Воин… Большой зеленый полуорк, отправившийся в тринадцатый век – отражать Батыя под Рязанью. Успел пережить и плен, и партизанскую войну где–то в северном Китае. Интересно, захочет ли он возвращаться? Блага цивилизации – это здорово, но вряд ли в двадцатом веке ему пришлют сотню наложниц для основания царского рода. А тут – еще извиняются, что мало! Где еще он сможет командовать, деля войско – как в читанной в детстве книге – не на полки и дивизии, а на «круги желтого неба». Его подчиненные видят в желтом цвете образ справедливости, он – цвет кожи подданных. Сам вылетает впереди полков с кавалерийской алебардой наперевес. Позволяет себе искупаться в реке прямо на глазах изготовившейся к переправе монгольской орды – и выловить какую–то безделушку. Мелочь, но войско убедилось: удача правителя беспредельна, небеса благосклонны… Снова победа! Но и у него не все гладко. Вот, уговаривает Вора:

– Друг, подари перышко. У тебя в Европах полно, а мне приходится кисточкой писать. Представь, научил своих соратников писать по–человечески, буквами, а не китайскими значками… Попросил бы ручку у чароплетки, но не пропустят. Не средневеково!

– Иероглифами, – вставляет колдунья.

– … да хоть картинками! Мне их учить и запоминать лень, это раз. Во–вторых, если будем так писать, то сами не заметим, как станем китайцами… К нам теперь много китайцев прибегает. Есть важные. Иной завернут в драную дерюгу, не жрал неделю, но смотрит на крестьян, как на грязь: ученый! Вот такие и давай квакать: мол, писать нужно только значками… Знаки несут смысл! И от того, как они нарисованы, смысл может меняться! Я и говорю: значит, вы, крысы тушечные, будете менять мои слова? Мои, первого вана царства Хрень?

Немайн хрюкнула в ладошку. Вор захохотал, запрокинул голову.

– Что, так и назвал?

– Ага. А что? Янь было, Инь было. Ну и всякое звонкое: Цинь там, Цзинь. Мои парни как раз считают себя западным Инь, но на нынешнем китайском это знаете как говорится? Си–Ся! Это мне основывать сисю, да еще позднюю? Не дождутся. Будет Хрень. Умные люди, которые объяснят, что кроме двух элементов всегда есть третий, и он главней, найдутся… уже нашлись. Сказали, что им нравится вкус моего уксуса, и против русских букв ничего не имеют. Одно плохо: кисточкой писать! Эти кисточки для меня что спички… Да и тушь растирать… Сам тру – пачкаюсь, другие трут – засыхает раньше, чем слово допишу… Дай перо – покажу, пусть мне так же затачивают.

– На, – коротышка вручил Воину желанную письменную принадлежность, – а вот с чернилами не помогу.

– С чернилами, – сказала Немайн, – помогу я. Вот!

Отцепила с пояса невыливашку. Пришлось объяснять, что это такое, потом – как делать чернила из узелков на дубовых листьях или гнилых желудей. А потом времени осталось мало, и гигант в небесном и серебряном протянул на необъятной ладони вещицу из оранжевой, как апельсин, яшмы.

– Тебе. Отдарок! Минь–я научили… У них все по понятиям – правильным, да. Та самая штука, что я в реке нашел!

Еле успела сесть на подушку – мир снова мигнул – и вот перед глазами аварский посол, для которого и мгновения не прошло. Только чернила и перо пришлось попросить новые. Пока же хранительница раздобывала письменные принадлежности, Баян подробно рассмотрел вещь, вдруг возникшую в руках у странной римлянки – из ничего!

Узнал, как не узнать. И рисунок запомнил. Настолько, что смог его набросать.

Увы, ни в составе посольства, ни даже на Дунае знатоков китайского цветочного письма не найдется. Придется рисунку проделать долгий, полный опасностей путь по северному отрогу Шелкового пути, чтобы в торговом городе на границе молодой империи Тан аварский купец задал вопрос местному каллиграфу.

– Что значит эта надпись? Одному из наших людей довелось ее увидеть на печати. У себя, на западе.

– Написано: «Великий западный князь». Кажется, у вас завелся хоть один вменяемый варвар… Только почему, если он столь мудр, что принял символ власти, достойный цивилизованного человека, он не склонился перед императором?

Всякому известно, что ответом на дань мелкого князька следует подарок, куда как превышающий ценностью варварское подношение.

– Не он, – скажет купец. – Она. В надписи же упомянута женщина?

Каллиграф объяснит, что женщина, осуществляющая правление, должна писать о себе как о мужчине, ибо это функция князя, не княгини. Потом будет расспрашивать, как выглядит правительница далекой страны. Когда же довольный гость уйдет, на лице ученого заиграет неверящее озарение человека, попавшего в сказку.

– Живет на острове посреди западного моря, в городе на горе, в башне из многих этажей, выше которой не бывает и в Поднебесной… Рыжая, и уши у нее звериные, значит, оборотень. Неужели кто–то из варваров удостоился чести видеть хотя бы оттиск печати самой Си Ванму? note 20

2

Кажется, еще вчера лучшая часть дружины растаяла вместе с парусом ушедшей к югу яхты – сегодня над городом ликующе захлебывается фанфара. Ясный звук не может выгнать с улиц висячую весеннюю морось, что обустроилась над городом с самого утра, дождь попросту перестают замечать. Любопытство гонит на улицу всякого, кто может бросить работу хоть на минуту. Толпа возникает мгновенно – и что за толпа! В Камбрии не любят тусклых цветов. В других городах мешает клетка – яркие вблизи, нити, сплетенные в клановый узор, издали сливаются в единый серо–буро–малиновый цвет, но Кер–Сиди завел иную моду. Кланам остались лишь пристегнутые к плащу ленты, зато остальное… Выставка цеха красильщиков, не иначе. И это на пользу городу! Пусть все видят – здесь на лен и шерсть не жалеют ни квасцов, ни красок. Даже таких, о которых за темный век, прошедший после гибели короля Артура, почти позабыли.

В одном наряде под широкими верхними рукавами – малиновый сафлор из Африки – скрывается стянутая рядом меленьких пуговиц местная синь, вайда. Рыжая марена – фризы уверяют, что ради красильщиков Кер–Сиди будут собирать в год два урожая – на плащ, яркая желтизна шафрана – из королевства вестготов – на тунику. Зелень встречается куда реже – желтый и так дорог, а тут его приходится тратить на уже выкрашенную в синий цвет ткань. Или гнать из яблочного уксуса злую ярь–медянку, которая больше годится для дерева и камня, а ткань разъедает в считанные месяцы. Можно вещь спасти, добавив в краску привозной шафран. И так, и так выходит, что щеголяющие в зеленом фэйри из сказок – транжиры почище тех, что носят белое.

Увы кошелям – когда Немайн возвращалась с войны, ей по дороге зеленое платье подарили. Теперь любимое. У нее и у всей прекрасной половины Кер–Сиди. «Как у хранительницы» – достаточный повод потрепать мошну, мужнину или родительскую, а то и самой, вздохнув по–сидовски, отложить лишний милиарисий на обновку.

Вот и сида показалась. Выскочила из Башни, торопится встречать войско. За ней сестра. Немайн сдергивает с плеч пелерину, протягивает Эйре:

– Прикрой голову. Это я не простужусь…

– Нет! Сейчас я ригдамна и воин, а не просто твоя сестра и ученица… Мне что – сдавая командование ополчением, косы от дождя прятать?

В ответ лишь подергивание треугольного уха.

Фанфары все ближе. Немайн улыбается. Мелодия знакома. Как ни прячься, в Камбрии песню в подземелье не удержишь. Вот и рыцарский марш появился словно сам собой, только до ноты схож с маршем Домбровского. Да и слова… Когда–то пришлось вмешаться. Сказать, что петь о живой, пусть и прижатой к западному морю стране «не погибла» – неправильно. Как разборчиво ни выводи слова, ветер и версты съедят отрицание, и над холмами пролетит – «Камбрия – погибла». О таком не только петь, и думать грешно, как о могиле Артура!

Ярость некогда разбитого и разделенного, но не смирившегося с позором польского народа передается другому, тоже некогда преданному и проданному собственным правителем Вортигерном. Летит над улицами песнь мужества и отчаяния, нечаянно напоминает: могло быть хуже. И будет – если забудете доблесть, если сцепитесь в междоусобице, клановой или сословной. Явно не сказано, спрятано между строк и слов. Тем верней пронимает души.

Жить Британии вовеки,

Пока Туи льется!

Пока воин за Отчизну

И за веру бьется!

Припев специально поправили:

Веди, на помощь!

Через море – корнцам!

Под твоим началом

Саксов разметаем!

Немайн нахмурилась. С Уэссексом война, но так широко задачу своему воинству она не ставила… Если рыцари подняли восстание – это ошибка и преступление разом. Кер–Сиди еще не оправился от зимнего похода… Рад бы помочь, да нечем!

А на словах врага уже добивают. Всем городом.

Снова выйдем к белым скалам,

Свидимся с волнами:

Все, что отнял враг обманом,

Мы вернем мечами!

На мгновение показалась себе оперной героиней. Народ обернулся хором, брусчатка – сценой. Летят по улицам быстрые слова, и когда выучили? А в груди у сиды сердце… если греческое, почему сжимается? Почему хочется подхватить припев?

Едва сдержалась, а тут и воины показались. Фанфары смолкли, утихла песня. Лошадей нет, значит, для отряда война закончилась: мирные люди входят в мирный город. Значит, задача выполнена. В Корнуолле сгорела древняя роща, почитаемая священной, в Кер–Сиди высажена другая. Все хорошо. Главное, чтобы без потерь! Взгляд торопливо обегает лица. Все на месте! Все целы? Не совсем. Вот у оруженосца рука в лубке зажата, вот рыцарь на каждом шаге морщится, а некстати распахнувшийся плащ открывает повязку. Но – кулак к виску. Нужно принять доклад…

– Задача выполнена. Священной рощи в Тинтагеле больше нет. Раненых четверо, все легко, – опережает сэр Ллойд приказ о немедленной отправке раненых к врачу. И – уточняет. – Задача выполнена не нами, леди сида. У нас очень интересные вести. Очень!

Немайн кивает. Оглядывается на громкий чих за спиной. Дергает обоими ушами. Щурится, хотя небо пасмурно и в том нет никакой нужды.

– Благодарю за службу, добрые сэры. А теперь… В Жилой, верно, уже горяченькое громоздят. После стылого моря в самый раз! Заодно все расскажете подробно.

На сей раз за круглым столом – локоть к локтю. Содружество равных, в котором можно преспокойно залезть товарищу в тарелку… для того и вилки придуманы! Руками, действительно, нехорошо.

В середине стола исходит жаром противень, шкворчит духмяное мясо – трех видов, как и положено в хорошем заезжем доме. Вот мудрость старого обычая: негоже, вернувшись с промозглого холода, вкушать остывающую пищу! А вот пиво должно быть холодным. Увы, лишь на следующий год в пещерах под башней заведется снег, а то и лед – если Туи все–таки попробует встать. Теперь приходится обходиться холодом текучей воды. Не так уж и плохо!

Большая часть рыцарей до поступления в дружину и такого не видела. Республика Глентуи молода, а рыцаря нужно учить смолоду – потому мало за столом гордости камбрийских дружин, конных лучников. Впрочем, теперь, когда – спасибо Немайн! – появились стремена да сидовское седло с высокой задней лукой, копья и мечи изрядно прибавили в силе. А стрелы… у саксов такие луки, что добрая кольчуга выдержит. Вот живой пример – сэр Кей, уж такой кровоподтек заработал… Но поддоспешник смягчил удар, ребра остались целы. Остальное скоро пройдет. Главное – не жалеть ведьминских снадобий – снаружи, а пива и мяса – внутрь.

Хранительница послеживает за Эйрой. Чихает – значит, пиво получит теплое. Не хочет? Немайн сегодня добренькая: значит, сестра пива не получит вообще. Будет сидеть на кофе, его теплым пить не противно. Голову ей вскружит и без хмеля – от рассказов. Не о бое и походе, сама не одного врага колесничным копьем подцепила, но – о чуде. К которому явно приложила руку – а скорее, голос – та, что сидит рядом, чья вилка норовит выхватить из–под носа кусок позажаристей, а уши мечутся синичьими крыльями, пытаясь поймать каждое слово. Вдруг – важное?

Пока, скорее, интересное: про фонтан серого кита, например. Встретили по дороге! Чужая память подсказывает: истреблен к семнадцатому веку. А здесь – чудище, всего в два раза поменьше корабля. Потом – о том, как вышли к берегу, как искали место для скрытой высадки – кругом скалы, высокие, белые с рыжей прожилкой. Как ударил в ноздри горьковатый, сухой запах верхового пожара, так не похожий на кисловатый оттенок угольного духа, доносящегося от печных труб. Как кружили голову слова, вырванные из пленных саксов, услышанные от корнцев. Сэр Ллойд не торопился, смакуя добрые вести.

– Мы опоздали, – сказал. – Мы видели пепел древней ольхи, политую кровью траву, опрокинутый жертвенник. Мы разбрасывали настороженные разъезды… Уэссекс получил изрядную трепку – от одного рыцаря! Он и выполнил нашу работу. Саксы успели подготовить церемонию раньше, хранительница, пусть и наскоро. Собрали вождей, привезли Мэйрион – в жертву приносить. Только когда начали камлание и зажгли священное дерево, из–за горящей ольхи выскочил рыцарь–бритт – со стрелой на тетиве и полным колчаном. Все говорят, возник из пламени, но я думаю, что молодец попросту прошел оцепление… Многие роды Уэссекса осиротели от его точных стрел. А рыцарь бросил нашу Мэй поперек седла и был таков.

По слухам, их потом не раз видели – скачут бок о бок, и рыцарь сеет смерти, а ведьма будит души корнцев, напоминает об утраченной воле. Край гудит, как растревоженное осиное гнездо. Потому и встретится с героем не удалось. Молва разносит небылицы: проснувшийся рыцарь короля Артура, влюбленный в госпожу озера, Нимуэ… То есть, Немайн. То есть – в тебя! Потому ответь, если нам знать положено: ты никого в последние дни не будила?

Немайн аж куском поперхнулась. Старательно замотала головой.

‑ Никого… Даже сестер. Даже маленький не просыпался!

Зато Луковка довольна.

– Мэйрион хорошая, – говорит, – умная. Пусть работает… А как с ней связаться, это уже мое дело!

Рыцари кивают, льют в утробы пиво. Ведьма ведьму услышит! А Британия–то – шевелится! В прошлом году пришла Немайн. В этом явился артуровский рыцарь. Глядишь, и сам король от ран на днях восстанет! Что рыцарь не поддельный, вернейшее свидетельство – стальной наконечник, вырезанный в оскверненной роще из раненого дерева. Сталь! Такая же, как та, которую научила делать Немайн. А сида и при Артуре состояла в советчицах, пока не рассорились.

Улыбается Нион, ведьма и чиновница. Сиды лгать не умеют, но выученные ими ведьмы – еще как! Если самозванец оттянет у врага часть силы – слава ему. Только Мэй жалко… Раз начала игру – не уйдет. Она верная. Погибни Луковка – никто не имеет большего права сказать богине: «Я – это ты!»

Немайн с сожалением отставляет пивную кружку. Голова ей нужна ясной. Церемония признания базилиссы Анастасии будет сегодня. Скоро позовут… Вот и дежурный рыцарь. Только слова – не те, что ждала. Какой–то граф просит разговора. Стоп! Это же Мерсиец, Пенда! Что ж, круглый стол занят дружиной.

– Хорошо. Проводите ко мне, наверх… Добрые сэры, я вас покину – дела. Пируйте!

Признание на носу, но обрядом есть кому заняться. Эйра, что два часа тому сдала командование ополчением, сама Анастасия, Пирр. Неужели не справятся с организацией редкой, но хорошо известной им церемонии?

Их снова трое: король, наследник, посол, а вот Немайн одна. Стульев нет – приходится стоять, только посох хранительницы после приветствия можно отложить на стол. Рядом ложится второй – Пенды. Тоже регальный – король на него не опирался, в руках крутил. Вот оно что! Решил сделать камбрийский символ власти. Для новых подданных, что вперемешку с его англами заселяют земли близ Северна и для старых – таких, как жители Роксетера. Теперь советуется: нужно ли вырезать на посохе крест, ведь большинство камбрийцев – христиане. С другой стороны, сам король продолжает исповедовать старую германскую веру в Тора, Тиу и Вотана.

Ну, этот вопрос простой. Той, которая перевела на камбрийский язык весь Новый Завет, недолго поднять из памяти нужные строки из апостольского послания к римлянам. Произнести нараспев:

– Нет власти, что не от Бога, и неважно, во что веришь ты, пока правишь людям на добро и не напрасно носишь меч, пока ты – мститель делающему злое.

– Значит, крест будет. Хорошо… – заготовка второго в Британии скипетра перекочевала в руки принца Пеады. – Теперь о твоей загадке, которую ты мне загадала, когда высаживали твою, хоть и благословленную христианами, рощу. Я выбрал, но не то, что ты предложила. Нужен ли тебе мой ответ?

Немайн вздохнула. Плохо считаться древней. Во всем, что ни скажешь, ищут второе дно – а найдя, начинают докапываться до третьего. Ответила просто:

– Услышу – скажу.

Король держит паузу. Ему тоже нелегко. Ведет себя как с равной по чести, но он и с Тором–Громовиком разговаривал бы так же.

– Я выбрал, – объявил, наконец, – Ни зерно, ни оружие, ни машины Мерсии не нужны! Зерно у нас растет, оружие мы можем выковать на машинах не хуже, чем в Кер–Сиди. Машины прослужат лишь небольшой срок, потом сломаются, и понадобятся новые… Потому мне нужны не зерно, не оружие и не машины – а люди, выученные у тебя сидовским наукам. За это я готов платить. За это… и еще за то, чтобы кто–то в следующую зиму удержал Нортумбрию от удара мне в спину. Каждое из этих двух дел для меня равно важно, другие не интересны. Будем ли говорить о цене?

Смолк – а Немайн и сказать нечего. Образ средневекового короля–воителя, сложившийся в голове, рухнул – ярко и звонко, словно свежеостекленное окно, в которое по неосторожности заехали будущей потолочной балкой соседнего дома. Следует что–то ответить… что? Кто еще мог дать такой ответ – в этом времени? Да и в другом? Кажется, ближайший случай в будущем – Наполеон с его «гибель армии – беда, гибель науки – катастрофа», а в прошлом – Аэций, «последний римлянин», спокойно сообщающий поэту, завершающему перевод Гомера на латынь: «Постарайся закончить за год. Столько мы еще выстоим…»

Оказывается, такой король был и в разгар темных веков. Что от него осталось в истории? Чужая память молчит. Видимо, «известен специалистам». Но вот он здесь, живой, во плоти и крови, ждет ответа. Что ж, если король Пенда способен идти в ногу с грядущим – Немайн готова шагнуть навстречу и вспомнить старину, несмотря на то, что прилипчивая маска древней богини от этого пристанет прочней.

Сида сложила руки на груди. Чуть поспешно, чтобы король не успел понять неправильно – поклонилась. В пояс, так, что лоб чуть в столешницу не врезался.

– Спасибо, король, за решение, которого я не ожидала. А теперь… Будем торговаться!

Выпрямилась – скала, за каждую монетку готова биться, как голодная росомаха. Невдомек ей, что у короля всех англов камень с души свалился, и никакой торговли не выйдет. Ей теперь из мерсийца впору веревки вить. У него в голове крутится одно: ученик – не слуга. Ученик, если не глуп, со временем станет мастером! А казна… а что казна? Серебряные рудники еще не истощились!

3

Анастасия в платье выглядит непривычно. До сих пор ее приходилось видеть только в степном наряде, или вообще в поддоспешнике. А теперь… Суровая рамка, беспоясной негнущийся футляр из африканской парчи, алый военный плащ с поспешно нашитой шелковой вставкой. Что осталось от девчонки, которая пляшет с учебной саблей, аж башня вслед приплясывает, словно сама фехтование осваивает? Той, которая взахлеб читает все, что в детстве не успела – а здесь, на краю земли, оказывается, нашлось? Голова. Волосы. Непристойно обнаженные для гречанки черные струи оттеняет огневая шерсть плаща. Даже странно, как спокойно она приняла местную манеру.

– Теперь ты мне не только сестра, но и дочь! Только не говори, что я теперь старше!

Немайн молчит. Одно дело покровительствовать вере, спорить с церковными иерархами. Другое – объявить символ православной и кафолической веры как свое исповедание. Громко. Публично. Устами, которые, по поверью, не лгут. Врать бесчестно. Изворачиваться некуда. Хорошо тем, кого младенцами крестят! Насколько у них потом веры набирается, настолько и хорошо. А тут… Сказала было, что чувствует сомнение. Так не Пирр, не святая и вечная, что в крепости четыре года провела – Эйра отрезала:

– Сомнение есть всегда.

Вот так. Летом веселая, хоть и чуточку вредная девчушка, что не знает разницы между верить и дышать, получает сестру–сиду. Года не прошло – и кто стоит рядом? Суровое лицо, зрелые мысли. И – воля. Случись что, она ведь действительно удержит маленькую республику в кулаке, привычном к мечу и ложу ручной баллисты.

Потом была купель… Патриарх, помнится, предлагал поступить наоборот: сначала признать сестру, потом креститься.

– Я уже признала Анастасию, – сообщила Немайн, – церемония проводится для сильных людей Камбрии и послов. Так какая разница, что раньше?

И вот теперь – вторая часть церемонии. Белые одежды новокрещеной становятся облачением хранительницы. Немайн всю подготовку пробегала по трактирам, пропировала с дружиной, проговорила с королями–соседями. Теперь должна слушаться подсказок: встань здесь, повернись туда… Вот тащат в алтарь: когда–нибудь его покроет роспись, но теперь храм в храме сверкает белизной. Патриарх в алых праздничных одеждах уже отслужил обедню. Сегодня для Немайн совершается все разом: крещение, миропомазание, потом будет и причастие. Мягкая масляная кисточка в руках Пирра ловко выписывает кресты – на лбу, потом – на глазах.

– Печать дара Духа Святого. Аминь.

Теперь – причастие. Сегодня никакой ложечки. Чаша. Обеими руками, прямо с престола… Точно можно? Да? Горячий дух вина – или крови Господней? Такова ты, мастерица говорить правильные слова. Дошло до веры – пуста, как выеденная скорлупа. Хорошо, протестантов, исповедающих очищение одной верой, на Британских островах еще не водится. Есть пелагиане, но эти считают, что, кроме веры, человеку для спасения важны дела и свершения. С такими можно и сговориться!

Долгий глоток. Плоть просфоры. Ухо ловит голос короля Пенды:

– Вот это глоток!

Язычника позвали, и с обедни не вытурили. У языческих королей, добросердечных по отношению к христианам, свои привилегии. Церковь помнит, что участие нехристя–Константина в Соборах завершилось возникновением царства христиан.

Голова кружится. Вино? Вера? Стыд? Совесть? Теперь неважно. Теперь осталось просто стоять – как повернули, лицом к западу, стороне дьявола. Встречать зло с открытыми глазами, а освященное миро и молитва священников должны открыть зло, если оно попробует пробраться в императорскую фамилию под личиной сестры.

Анастасию подводят, медленно, так, чтобы свет непременно падал на лицо. Символизм? Практичность? Все перемешано, не различить. Вдруг стало скучно. Стоять, ждать сигнала, когда можно будет сказать сестре, что она – это она… Вот для чего хороша репутация древней сиды. Никто в Камбрии и спрашивать не будет, почему римскую императрицу должна опознавать именно гленская хранительница. Остается стоять и рассматривать ту, которая может оказаться настоящей сестрой. Сущности не рассчитывали на то, что Немайн появится. Задание – в ее теле – должен был выполнить другой. А что взяло свое? Безумие? Не хочется верить. Древние легенды? Глупости! Теплящаяся в теле базилиссы Августины жизнь могла прорваться сквозь любую инженерию. Такое случается. То трубы на атомной станции ракушки забьют, то железобетонный свод в подземном туннеле продырявят крохотные существа, похожие на комочки слизи. Да и хочется верить именно в это! Только менее приятные версии со счетов сбрасывать тоже не стоит…

Глаза в глаза.

У нее тоже серые – и кажутся большими. Небольшой, резко очерченный рот – а ведь не пудрится и не мажется, тоже не по–гречески – старательно выговаривает слова. Язык империи – латынь. Смысл – молитва. Знакомая! Немайн потревожила память, свою, непристойно нищую, и чужую – обильную. Нет, слышать такого не приходилось. Тогда читать?

Воспоминание оказалось цветным, солнечным: комната в трактире «Голова Грифона» – верховном заезжем доме королевства Дивед. Мешок – ох, и тяжелый! Грамоты, которыми Сущности подменили положенные игровой священнице свитки с заклинаниями. Заголовки: «О здравии», «В морскую бурю», «Во одоление неприятеля». И – «Признание»! Все запоминающий взгляд, еще не принадлежащий нынешней Немайн, скользит по строкам. Вот эти значки… ударения? То–то у Анастасии выговор странный, эту молитву следует читать особенным образом. А ну как собьется? У нее–то память не абсолютная!

Когда губы сестры шевельнулись, Анастасия не удивилась. Голос базилиссы, в одиночестве бившийся о стены собора, затерялся в звенящем металлом сопрано. «Голос–нож», – слышала она от учениц Августины. «Голос–меч», – с почтением говорили рыцари, ходившие в зимний поход. Но здесь, под сводами, назначенными для чтения и песнопений, это был голос–столп. К беленому своду вознеслась колонна булатной стали, и речь самой римлянки превратилась всего лишь в одну из деталей узора. Красивую и органичную, если продолжать говорить без запинок и по–особому произносить слова.

Так, как учили с детства.

«Вдруг потеряешься». «Так тебя не подменят на двойника». Позже прибавились объяснения: «У любого эпарха будут первые строки. У экзархов и патриархов – весь текст. Но как его проговорить, знаем только мы!»

«Мы» – это родители. Братья. Сестра. Пирр, которого она тогда считала мудрецом и не числила трусом. Половина семьи – отец Константа и его жена знали почти все… но – почти. Его боязливое святейшество удивлен. Думал, ему доверили все? Нет, и правильно поступили. Теперь звучат слова, которые во всем мире теперь известны лишь двоим. Главное – не сбиться, и все будет хорошо. Потому что сестра – вспомнила!

Странный ритм, смещенные ударения… Немайн поняла – она почти поет. На людях! Никто не боится, никто не одергивает. Чудеса! Последнее слово. Неужели все? Еще хочется! Но теперь не следует ничего говорить, только выйти из алтаря и обнять Анастасию.

Обнять… Снова реветь? Такое у Немайн свойство. Побочный эффект чего–то, который Сущности не потрудились устранить. Стоит обняться с женщиной, как из глаз слезы ручьем, да желание взять под крыло еще одну сестру. Уходят гнев, злоба, зависть. С другой стороны то же самое. Женской дружбы не бывает? С сидой и после обнимок – еще как!

Пореветь подруге в плечико дело приятное. Другое дело, что высшее должностное лицо республики, на людях разводящее слезы и сопли – непристойность. Не двадцать первый век, когда власти предержащие из кожи вон лезли, чтобы показать: они тоже люди. Здесь и сейчас – все наоборот. Правитель немного не от мира сего.

Что делать? А взять сестру за плечи. Осторожно, боясь прикоснуться тяжелыми складками белых одежд к алой шерсти военного плаща базилиссы, наклониться. Прижаться щекой к щеке, хотя хочется чмокнуть в кончик носа или слизнуть набежавшую в угол глаза капельку. Три раза. Вот и все. Обряд окончен. Или нет?

– Дщери мои, – возглашает Пирр, – теперь я могу вернуть вам ваше. Аки диакон, что помогает облачиться епископу… Примите!

На вытянутых руках патриарха – две полоски полотна. Пурпурные! Императорское достоинство создает не золото и сверкающие камни венца. Достаточно повязки на лоб – пурпурной, в римской традиции, или белой – в греческой. С этого и начались слухи об императрице – с ушей, которые захотелось прижать, чтобы больше походить на человека. Если бы тогда под руки попалось не белое полотно!

Анастасия принимает скромный венец. Теперь не видно, что у нее уши круглые. Годы в башне никак не способствовали румянцу и загару. И если прикроет веки, чтобы не было видно белков… Как в зеркало смотреться! А она так и улыбается, с прищуром.

– Ты вспомнила! Я рада. Нет! Я счастлива.

Сил оттолкнуть руки, прячущие неправильные уши, не находится. А слова…

– Я только хранительница Республики!

Спасли ли они Цезаря от кинжалов?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КЕР–МИРДДИН

Триада первая

1

Палуба достаточно велика, чтобы не терять времени. Сестер нужно учить бою. Приемам, которыми ее наделили Сущности – просто за то, что игровой эльфийке положено владеть мечом. Год назад толку от этого было немного: сил не хватало. Сида и теперь не слишком сильна, несмотря на все благочестивые тренировки. Ежедневное потение на лично сконструированном тренажере в седьмом веке никто не воспринимает иначе как умерщвление плоти. Какая разница? Подражатели появились. Глядишь, появится новый вид аскета–христианина, здорового разом и телом, и духом. Что, если припомнить поговорку полностью, большая редкость.

Сейчас Анастасия только смотрит, Эйра и Немайн показывают.

Сида застыла: одна рука за спиной, в другой меч. Не любимая шашка – тупая железка в два раза тяжелей. Не на весу, слишком тяжело держать, рука устанет. Клинок удобно расположился на плече, тускло поблескивает – словно высматривает мгновение, когда следует сорваться с места навстречу другому железу. Не враждебному – парному. Сопернику в состязании, другу по пахнущему сосной ящику, партнеру в лицедействе – наглядном представлении науки смертоубийства.

Эйра нападает первой.

– Хха! – на выдохе. Нанесенный всерьез и настоящим оружием, удар развалил бы сиду пополам – правда, в сече на ней была бы покрытая алым лаком броня. Может, и спасла бы. А может, и нет… От удара тупой железякой у Немайн, несмотря на поддоспешник, ключица бы хрустнула. Но учебный клинок замер – в пяди от увечья.

Эйра отбрасывает со лба светло–русую прядь. Выбиваются волосы, не слушаются – с тех самых пор, как девушка укоротила косу в знак траура по отцу.

– Понятно? Три раза показали.

– Да…

– Повтори.

Анастасия вовсе не уверена, что ей понятно.

– Я боюсь, что не удержу руку… И – мы же на воде. Корабль покачивает…

– Ничего страшного, Майни ловкая… А чтобы тебя успокоить… Смотри! Хха!

Снова удар. Эйра быстра, как тигрица, но сида в последнее мгновение отшатнулась, ее рука выпрямилась – чуть быстрей, и глазом не поймать! – и вот учебный меч навис над спиной не успевшей выпрямиться противницы.

– А зачем тогда?

– Не всякий сможет уклониться. И не всякий будет ждать – от римлянки. Так, стоишь уже правильно. Ну!

Самое трудное – удержать разбежавшееся оружие. У Насти получается. Хорошо, значит, можно показать, как защитить себя в случае, если удар не достиг цели. Только – позже… От обеих сестер валит жар, еле дышат. У самой ноги гудят. Так что желающие задать вопрос только кстати.

– Перерыв. Могущественный Эмилий, у тебя ко мне разговор?

Быстрый взгляд Анастасии – искоса, из–под ресниц. С этим тоже нужно что–то делать. Девочке шестнадцать лет, но впервые за четыре года она чувствует себя защищенной. Оттаивают, поднимаются из глубины сердца чувства – и те, каких прежде не было. Что ж, если это первая любовь – счастливой ей не быть. То–то римлянин, заметив девичий взгляд, деревенеет. Превращается в уставного истукана.

– Святые и вечные, радуйтесь! Будет ли мне дозволено поговорить с хранительницей Республики?

Он всегда говорит – «Республики» и никогда – «республики Глентуи». Не оставляет надежды, что Немайн однажды сорвет воск с рубина на пальце, сожмет кулачок и скажет: «Римом правлю я!»

Не дождется. Пусть она допустила оплошность, ненароком превратив признание Анастасии в двойное признание, империя ей совсем не нужна. Немайн хочется жить – удобно, так, как ей нравится. Уютный и безопасный дом для себя и сына, любимая работа – крупномасштабное строительство, хорошие люди вокруг… Хорошие в ее понимании, а не по понятиям седьмого века. Этого хватит. А для этого хватит хорошего, сильного города. И никаких империй!

Впрочем, это вовсе не означает, что римлянин в ее мире – лишний. Наоборот. Один из тех, кого она рада видеть рядом.

Сейчас Эмилий вытянулся в струнку… а ее ноги еле держат. Приходится опереться на фальшборт. Сделать вид, что ползущий мимо берег – очень интересен.

– Слушаю тебя.

– Почему ты учишь святую и вечную именно так?

Немайн разглядывает ползущую мимо сетку из полей. Здесь, в низине, все уже боронованы и засеяны. В иные семена легли по старинке, разбросанные рукой. По иным прошли сеялки. В другое время кланы отвергли бы новизну, но теперь рвут сеялки и жатки из рук – за серебро, за расписки, в долг под будущий урожай.

После зимнего похода за Северном их ждет общая земля. Земля, которая, по традиции, станет чьей–то, только разрыхленная бороной и зазеленевшая всходами. Каждому клану хочется ухватить побольше! Особая сладость – сделать это из–под носа у переселенцев, даже у родичей–бриттов из Бретани, Думнонии и Стратклайда, или ирландцев–десси.

Последних больше всего: на родине их считают за народ второго сорта, потомков побежденных, здесь, в Камбрии, за королевский клан. Оттого первое, что делает десси, переселившись на новые земли – шьет себе штаны, чтобы показать: он камбриец, пускай и ирландских кровей…

Немало приплывает и римлян из Африки. Эмилий тому примером. Год назад явился как товарищ купца. Потом – взялся помочь со снабжением армии в походе и скупкой трофеев. Когда он прирос к холмам? Скорее всего, в тот день, когда не смог отдать врагу мост, на котором лежала искалеченная камбрийка. Эйлет, сестра Немайн. Тогда маска купца слетела, и рыцарей Уэссекса встретил разведчик–трапезит. Воин, сотня которых приравнивалась по силе к ополчению крупной провинции. Лучший из таких воинов. Как раз – сотник, жалованием и положением равный легату в обычном войске.

Он пытался спасти легенду – потом. Сочинил байку: мол, это сестра древней сиды – героиня, а я так, раны ей перевязал. Обманул всякого, кто верит в древнюю сиду. А значит, не Немайн!

И не ее сестер. Эйлет рассказала все, как было. А о чем промолчала, сказали глаза и жесты, напряженная спина и внезапная рассеянность. Признаться любимому не решилась, а тот взял и уплыл. Прощался холодно, как с чужой, будто и не стояли рядом – сперва в одном строю, потом спина к спине, потом – он над ней, как утес, укрывший застигнутую грозой странницу. Слез не было, только тихая скорбь: «Кому я нужна, однорукая?»

Немайн, которую римский разведчик уже тогда счел за базилиссу Августину, он говорил иное.

– Я не уверен, что вернусь, но поступить иначе – не могу. Не могу жить под личиной – с единственной, которой готов доверить спину. Не могу нарушить присягу и служить тебе, притворяясь, что верен другому императору. Потому явлюсь в Карфаген, скажу, что мне нужна отставка, и будь, что будет. И если от прежней службы меня избавит железо – скажи сестре, что бессердечный чужак из Африки не стоит ее слез…

Возвратился. Живой, веселый, свободный – радостной и пьянящей волей, которая не от чего, а для чего. Сейчас от этой воли осталась половина. Эмилий снова на службе. У маленькой республики теперь есть магистр оффиций, который настолько ошалел от появления второй императрицы и признания первой, что безропотно присягнул обеим. Теперь вот смотрит, как две коронованные особы размахивают тяжелым и тупым с тем, чтобы научиться владеть изящным и острым. Солдатский способ! Но почему девушку в пурпуре следует учить, как рекрута?

На лбу учительницы повязка белая. Как говорит сида – теперь, после нового крещения, даже для римлян – Немайн: «Жадная я». Британский пурпур дешевле средиземноморского, но на унцию краски все равно приходится извести тысячи моллюсков. Уши прижаты, глаза прищурены – обычный человек. И слова – обычные для правительницы. Разве что мудрые не по возрасту…

– Человекоубийство, – говорит Немайн, – не должно стать для моей сестры любимым занятием, а искусство фехтования способно увлечь. Отвлечь от куда более важных и интересных наук. Так пусть останется скучной рутиной, набором повторяющихся изо дня в день приемов. Императрице стоит понимать простого воина, натасканного без изысков. Таких в любой армии – большинство… Ой, смотри! Подарки разбежались!

Дверь, ведущая к устроенным в кормовой надстройке каютам, с тихим скрипом приотворилась. В щелку показалась черная точка носа, за ней последовала острая мордочка, покрытая короткой палевой шерстью, черные бусинки глаз. И, наконец, уши. Всем ушам уши! Мягкие, приминающиеся о препятствия – зато каждое с голову зверька. На их фоне и обычная лисья гордость, хвост, кажется малозначительной деталью.

Зверек сел. Зевнул, показав набор острых белых зубов… почти как у сиды. Хищник, хоть и меньше кошки. Поворот, взмах пушистого хвоста – и вот игрушечный лис выволакивает на палубу то, что сразу через дверь протащить не сумел – крысу. Здоровенную, едва не больше его самого.

– Не разбежались, – поправилась Немайн, – начали службу. Спасибо тебе за них, Эмилий! Лучше всяких кошек… А уж миленькие…

Улыбнулась – так, что вся взрослость и серьезность осыпались, как акация в мороз.

Новоиспеченный магистр оффиций пожал плечами. Немайн просила именно котов. Говорила, что камбрийская манера отпугивать диких крыс домашними очень повредила во время последней чумы. Ей лучше знать, но кошку в Африке оказалось не отыскать и днем с огнем. Египетская животина, а в Египте уже пять лет, как арабы хозяйничают. Эмилий справедливо рассудил, что пустынная лисичка, фенек, которую жители Карфагена держали как крысолова, подойдет не хуже. Не ошибся.

Когда он поставил перед Немайн большую корзину с фенеками, та с минуту молчала, глядела, как ушастые лисята возятся друг с другом. Только руки на груди в замочек сложила.

– Каваааиий…

На почтительный вопрос, что значит это слово – не славянское, не аварское, не арабское, не персидское, выдала прищур и «понятный» ответ:

– Ня!

– А что такое «ня»?

– Ня – это каваий…

То, что местные жители называют сидовским объяснением. Фенеков немедленно окрестили «холмовыми лисами». За то, что такие же, как Немайн, ушастые! Здесь, на корабле, их почти половина – нужно раздаривать, парами. Глядишь, успеют размножиться до следующей большой эпидемии. Тогда зараза ударит по Камбрии и Мерсии гораздо слабее, чем по крысолюбивым народам.

Лис может быть доволен: подвиг оценили. Серое–кровавое за бортом, зато охотника гладят в четыре девичьи руки. Уже не дети – те бы затискали до полусмерти. А так – всего лишь повод распахнуть пасть и лизнуть в нос черноволосый и круглоухий вариант святой и вечной.

– Не забудь подарить пару лисичек моей старшей сестре.

Эмилий кивает.

Для него это означает – построй дом, который нужно было бы защищать от крыс. Введи в него хозяйку. И – будь счастлив! О которой сестре идет речь, переспрашивать не нужно. Ну, разве, чуть заметно мотнуть головой в сторону, откуда раздается веселое воркование.

– Поговорю, – соглашается Немайн. Жест она поняла верно. – Не будет святая и вечная пытаться отбить тебя у той, что доброго мужа на поле боя выслужила. Просто… пойми ее. Ты – первый встреченный ею за годы верный римлянин. Не тюремщик, не предатель. Ты тоже выбрал нашу Камбрию. Общность судьбы. Любовь нам тут не нужна, а вот дружбу стоит вырастить!

Резко повернулась, кричит:

– Кто играет с лисятами, те не устали! Продолжаем занятия! Удар и уход усвоили, можно двигаться дальше.

– А как можно… дальше?

– По–разному. Мы женщины, потому для нас правильнее выбирать вариант, требующий скорее ловкости, обращающий силу врага – в свою. Вот, например… Эйра, играем?

В ответ – тяжелый выдох и резкое движение меча. Снова мимо! Раз! Немайн уклонилась, бросила вперед руку с оружием – два! – но соперница на сей раз оказалась достаточно быстра, и клинок сиды с режущим ухо лязгом ушел к доскам палубы. Эйра развернулась – коса тяжело хлещет по плечам, острое жало, сбросив с себя чужую силу, рванулось к шее сестры – и замерло лишь тогда, когда Анастасия была готова кричать от ужаса. Три!

– Рассмотрела?

Кивок. На лице ни кровинки… Что, похоже на настоящий бой? Поняла, что им – обеим, лишь немного старшим – приходилось убивать, и не раз? Этого и тебе не избежать. Не сталью убьешь, так чернилами. Не чернилами, так словом. И – смотри. Все то же самое, только быстрей! Теперь острие отвернет, сбитое с пути рукой Немайн. Вот почему на боевые перчатки идет такая толстая кожа.

Сида вскинула оружие. Вновь – несостоявшаяся угроза, остановленная смерть. Четыре!

– Хорошо видно? Танцуем еще раз, сначала!

Теперь продолжение – ближний бой. Захват, лезвие, подведенное под высокую грудь… Анастасия вспомнила – сестра кормит, хоть и не рожала. Пять! И, если начать сначала, а под захват нырнуть – уже другой меч окажется у иного горла. Шесть! Кажется, они могут продолжать бесконечно – пока хватит сил и воздуха в легких.

Вот так же схватились Анна с Эйрой, когда пришло время решать – на кого оставить город, пока Немайн будет навещать в Кер–Мирддине родню и гулять аж на двух королевских свадьбах. Тогда вместо железа поединок шел на словах. И Эйре удалось провести атаку – правильную, но половинчатую. Уже теперь ей горько: только и удастся, что повидаться с мамой и сестрами да на свадьбах попировать. А потом – обратно в город, не стоит ему оставаться без принадлежащих к семье глаз. Немайн же еще погостит – ради политики и торговли, и тут к ней присоединится Анна. Поможет, а заодно и продолжит ненадолго прерванную учебу.

Над рекой Туи стоит немелодичный лязг. Вокруг лежит мир – почти первозданный, почти не преобразованный. Опасный, и потому – нужно учиться убивать, а не красиво играть со сталью. На палубе – пока учеба. Здесь – безопасно, здесь кусочек Кер–Сиди и кусочек Камбрии. Впрочем, Камбрия следит за поднимающимся вверх по течению кораблем – странным кораблем без парусов и весел. Глаза передают странное сооружение, как эстафетную палочку – один оторвался, другой захватил.

И не все взгляды – доброжелательны.

2

Добрый месяц Глэдис глушила горе хлопотами – и ничего, кроме хозяйства, видеть не видела. И все приговаривала, мол, хозяйство для семьи – главное. Но вот оглянулась – а семьи–то нет. Так, осколки, как от разбившейся чашки.

Шесть дочерей – а толку? У стойки торчит непонятная чужая рожа. Муж Гвен… А свадьбу и не вспомнить. Просуетилась. И в зале, будто, все чинно, но кресло у огня стоит пустое, а старая ветеранская компания словно усохла вполовину, да двадцать лет накинула. Сидят, перебрасывают слова про болячки. Взгляды в кружках ковыряются. Вот один, отведя глаза от «угольного», сообщит негромко, мол, Кадуаллон был голова. Тут с кружек схлебнут пену. И другой старый воин напомнит: старый Мейриг тоже был голова, хоть и ошибся разок. Тут делают по долгому глотку. И кто–нибудь напустит суровый вид, и скажет, что Дэффид был всем головам голова, хоть и не король. Старину вернул, и битву выиграл. И тут–то пьют до дна.

Потом берутся за молодежь. Первым поминают Кейра. Славный был парень, вежество имел, солидное общество почитал. А вот годовое колесо разок провернулось – и что? Это – Хозяин заезжего дома? Тогда кто за стойкой? Говорят, занят важными делами в Сенате. А по чести сказать – штаны протирает. Потому как все по–настоящему солидные люди собираются тут, у огонька. А никак не в деревянном строении с колоннами. Там – отребье. Гонцы. Которые послушают важничающего Кейра, послушают, да пошлют к старейшинам кланов. Чтоб те указали, соглашаться с очередной идейкой, или нет. А старейшины серьезный вопрос тоже не вдруг решат, с правильными людьми посоветуются. Вот как раз с теми, что греют немолодые кости у камина в «Голове Грифона».

Так что, подопри Кейр стену рядышком с ними – пользы было б больше. Конечно, здесь он был бы не «сиятельный принцепс», а мальчишка, до времени занявший место убитого тестя. Да власти, настоящей, у него прибавится.

А новенький за стойкой… Перво–наперво – гвентец. Гнется перед каждой серебрушкой, словно деревенский корчмарь. Купец заезжий ему важней правильного человека. Вот с ними он разговаривает. Разок–другой даже Сиан прислуживать посылал. Да, а она его в ответ. По–гречески, по–латински да по–ирландски. Ну и Неметониной дорожкой – полем, лесом, холмами да торфяником. А чего тот хотел? Кер–Мирддин не Кер–Вент. Порт! Тут дите и не такого нахватается. Так что подхватила девочка поднос, да отправилась честь оказывать тем, кого и отец обихаживал.

Может, только ради этой белой головки компания еще и собирается. Была б парнем, не посмотрели бы, что лет мало. Обронили бы по вескому слову – один в долине, иной в холмах, третий у моря. И был бы к исходу месяца у заезжего дома настоящий Хозяин. Ничего толком не умеющий, да. Но способный учиться.

А так есть два дурака: один в Сенате, один за стойкой. И кого из них меньше переучить встанет, неясно.

Вторая дочь, которой бы по старшинству мужа искать, рядом сидит. В огонь смотрит. Руку искалеченную баюкает. Словно ей не двадцать, а все сорок лет война накинула.

А Глэдис все суетится. Ну, горе у нее. Иные вовсе рассудка лишаются. Но сегодня – она идет к огню. Кланяется–здоровается, словно в былые времена. Будто и не случилось ничего, только седины в волосах прибавилось!

– Простите, люди добрые, что почет вам долго не оказывала, – говорит, – да и вы меня поймите – надо ж бабе вдовство свое оплакать. Горевать по мужу я не перестану, ясно, но вида больше не подам. На людях – отвыла.

Дождалась степенных кивков. Опустилась в кресло Немайн. Она мать, ей можно. Продолжила.

– Меня тут, почитай, не было. Потому хочу вашего слова – есть ли у моего дома теперь Хозяин?

– Нет, – отвечали ей.

Вздохнула. Но лицом посветлела.

– Не совсем, значит, слезы мне глаза занавесили. А вот скажите – если я на недельку–другую в Кер–Сиди отлучусь, королевство устоит?

Про хозяйство слова не сказала. Вспомнила – пока Хозяин заезжего дома дело делает, кланы любой убыток покроют.

– Так стоит же, – ей ответили, – а к Ушастой тебе съездить не можно, а нужно. Грех дочерей не проведать.

Сиан, что с подносом примчалась, сразу закричала:

– И я к Майни поеду! Возьми меня с собой.

– И меня.

Эйлет встала – и все годы, что ей война на плечи, как плед, набросила, вдруг на пол опали. Хватит. Набегалась! Вот посмотрит милому в глаза последний раз. И снова в бой, очертя голову. Правая рука цела, голова цела, клановая колесница ждет на ипподроме. Врагов – половина острова Придайн, пусть и меньшая теперь. А горе забудется, когда Майни на ее плечи сотую часть своих забот навесит.

– Возьму, – согласилась Глэдис, – а больше и некого. У Кейра этот, как его, регламент. Тулла без него не поедет. На хозяйстве останется Гвен.

– А за стойкой – невежа с востока… – буркнул один из старожилов. – Нет, Глэдис, зря вы с Дэффидом меньшую свою отделили. Земля землей, честь честью, но за стойкой рыжая сида смотрелась недурно. И с ушами весело выходило. И заведенный отцом порядок понимала.

– Верно, – откликнулся другой, и почесал лысину, – я вот с первого дня, как Немайнин к нам заявилась, понял – приживется. Да, именно как она Туллу от любви лечила… Потом, правда, когда дошло, кого вы в клан затащили, чуть штаны не испачкал. Но вот уже скучаю.

– Так навести ее на новом месте. От твоих земель до Кер–Сиди, наверное, ближе выйдет, чем досюда.

– Твоя правда, хозяйка. Вот именно так и поступлю!

Отсалютовал кружкой, принял ответный поклон. И, обождав, пока легкие, несмотря на возраст и горе, шаги затихнут, заметил:

– Глэдис дело сказала. Немайн – голова. Нельзя королевой зваться, стала хранительницей. Глядишь, и с заезжим домом матери чего насоветует.

Другой завсегдатай откликнется:

– А Глэдис сама – голова.

Третий возразит:

– Но две головы – лучше…

Вокруг – довольные кивки. Раз Глэдис сидит с ними у огня в кресле Немайн, значит, она и есть всему голова. Женщине нельзя зваться Хозяйкой заезжего дома, но дело не в названии, верно? А в том, кто по–доброму да по–умному поговорит с правильными людьми! Вот они – солидные, исполненные достоинства… А в те ворота, что повернуты к реке, уже вбегает – не человек, новость о двух ногах. Первым принести историю – не единственное счастье камбрийца, зато ценное: подворачивается не так уж часто. А больше всего оценят вести именно в «Голове». Даже если звучат они глупо…

– По реке мельница плывет! Против течения. Сама. Ей–богу, не вру…

Другая компания не поверила бы. Другая компания отправилась бы смотреть. Но здесь собрались люди мыслящие.

– Если против течения, – говорит один, – значит, снизу.

– Если снизу, – прибавляет другой, – значит, от Кер–Сиди.

– А раз от города Немайн, – завершает третий, – то удивляться нечему.

Лишь один прихватит кружку зубами – да так, что придется белые осколки сплевывать. Не зубы, те у камбрийцев, сыр любящих, крепкие. Куски покалеченной кружки. Когда–то ее слепили из лучшей белой глины, даже не местной – привезенной с юга, из Корнуолла. Хорошо хоть, там саксы не все завоевали. Получается, что испорчена хорошая вещь, но легко заменимая.

От этой мысли владельцу пяти барок, что ходят по реке, доставляя товар, легче не стало. Значит, Ушастая не просто торговалась… Предлагала: новые корабли, больше товаров для перевозки, больше денег. Только умные люди от добра добра не ищут, и если ремесло сытно кормит – чего еще надо? Водиться со старыми богами, искать славы и величия? Гордыня. Язычество. А еще – верный шанс оставить жену вдовой, а детей сиротами. Тот же Дэффид… хороший был человек. И с сидой породнился вовсе не из желания прыгнуть выше головы. Однако – нет его на свете, а победы и песни плохая замена мужу и отцу.

Вот возчики и сговорились: и корабли, и цены оставить прежними. А если сиде нужно дешевле за тонну и больше тонн, чем могут поднять все барки, что ходят по Туи – ее беда. Теперь вышло – не только ее!

3

Вот и Кер–Мирддин! Все, кто не занят работой – наверху, высматривают знакомых и родных. Корабль ползет медленно, слух должен был опередить махину. Немайн и Эйра своих уже увидели, ладошками машут. Эмилий улыбается… значит, его воительница тоже пришла. Только как угадать в цветастой, машущей руками толпе встречающих – которая. Однорукую еще можно приметить, так у этой рука всего лишь сохнет. Интересно, будет ли она считать такой размен – руку на мужа – горем или удачей?

Анастасия отвернулась, чтобы не смотреть на римлянина. Решено – чужой, значит, чужой. Базилиссы не волчицы, добычу из чужого рта не рвут. Даже сестра… хотя зверь, что сидит в навершии ее штандарта, не брезгует ни отобранным, ни недоеденным. Зато, говорят, походкой на нее похож!

Сама Августина – нет, уже Немайн! – уши торчком, привстала на цыпочки – вперилась в берег. Кричит–поет:

– Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте!

Сердце кольнула зависть. У сестры еще кто–то на свете есть, Анастасии же Немайн – свет в окошке. На радость ее смотреть больно, и за боль эту стыдно. Что ж, можно не смотреть. Найти для глаз иное зрелище, чуть приевшееся, но по–прежнему интересное. На то, как работают другие люди, смотреть можно вечно!

Перед носом корабля крутятся лодки – не очень большие. Вот одна подошла к борту, сверху спустили якорь. За якорем тянется канат, толще чем в руку. Все, лодка торопится вперед – сколько бечевы хватит. Завозит якорь. Ударили весла… Страшно подумать, как маленькая блестящая штуковина удержит огромный корабль. Да, греки умеют строить большие корабли. В любой из зерновозов, что заходят в гавань Родоса, влезет три–четыре расшивы! Но уже военного корабля больших размеров не назовешь. Главное – на тех кораблях служат сотни людей. А здесь… три лодки, на каждую три смены. Три смены к вороту–кабестану. Капитан. И, конечно, машинная ведьма с подручными. Если говорить по–гречески – механики!

Якорь упал в воду. Над кораблем, носящим странное название «расшива», прозвучало:

– Носовые колеса – СТОП!

Колеса, которые вращает речная вода, с недовольным скрипом останавливаются. Останавливается барабан, на который наматывается бечева, подтягивающая корабль вверх по течению. Корабль тоже приостанавливается.

– Средние колеса – ХОД!

Колеса начинают крутиться. Первые обороты даются легко, но вот только что заведенная бечева натягивается стрункой. Корабль вздрагивает… и начинает новое движение вперед. Ровно до тех пор, пока не поравняется с тем якорем, который завезли раньше. Снова остановка. Команда:

– Носовой якорь – поднять!

Люди налегают на кабестан. Оборот за оборотом – и вот острая стальная игрушка, больше похожая на оружие великана, чем на якорь, пойманной на крючок рыбой повисла возле борта. Ненадолго. К борту опять подходит лодка – за носовым якорем. Забирает. А вода вновь крутит колеса, наматывается бечева на барабан. Двое суток нелегкого труда – и экипаж, числом не больший, чем на обычной гребной барке, поднял вверх по реке груз, который не утащить и полусотне местных суденышек.

Анастасия оглядывается на сестру, что размахивает руками и радостно вопит. Недостойно императрицы? Какая ей разница! Ее империя у нее под ногами. Отобрали одну – построит новую!

Для такого корабля и причала не нашлось. Так расшива и встала – завела все четыре якоря, три рабочих и запасной, вцепилась в дно речное, замерла напротив низкого берега. Дальше – лодки, и для людей, и для грузов. Сначала – личные вещи пассажиров, потом – товар. И тот, что в республике сделан, и тот, что из Африки привезли. Выйдет – как меньшая ярмарка. Даже хорошо, что до настоящей недолго осталось – многим уже невтерпеж, а тут на прилавках появятся новые яркие ткани,

Все, чего в Кер–Сиди много и что идет задешево, здесь можно сбыть по выгодной цене. Например, африканскую пшеничку. В столице Диведа наверняка распробуют «гербовый» хлеб, пышную белую буханку со знаком циркуля на поджаристой корочке. Впрочем, здесь циркуля не будет, его заменит вздыбленный медведь Диведа – если керамические формочки для теста не разобьют при выгрузке.

Меркантильным мыслям недолго держаться в рыжей голове – в Немайн врезается вопль:

– Майни!!!

А вслед за ним и младшая из старших сестер. Сиан. Ух, как выросла! И в носу щиплет…

– Майни, ты чего плачешь?

– От радости…

И от эффекта обнимок заодно. Впрочем, самый сладкий рев впереди. У Немайн еще три сестры, и если с Туллой можно вежливо потереться щеками, с Эйлет и Гвен этот номер не пройдет. Все, до утра нет ни базилиссы, ни богини, ни хранительницы. Никого нет. Только счастье…

И цепляющий спину горький взгляд. Анастасия! Разглядывает Глэдис. Шепчет:

– Не похожа…

Ну да. В глубине души, наверное, надеялась увидеть маму. Свою, базилиссу Мартину, пусть покалеченную почти до неузнаваемости. Надо что–то ей сказать… А что? Улучить мгновенье, подобраться, шепнуть:

– У тебя есть я! А еще постарайся выспаться. С утра нужно к королю Гулидиену, иначе обидим. А вот до него – к тому, кто важней короля, весточку я уже отправила… Так что и встать до утра придется!

Пусть гадает. Пусть помогает разобраться с грузом – хлопот хватит до вечера. Потом, за столом, она распробует стряпню Гвен… в Жилой повара хорошие, но не настолько. Понаслаждается вниманием – в узком кругу. Шестерых разом она переносит уже легко. Расскажет, как правильней распорядиться африканским шелком… А потом будет предутренняя тьма, распахнутое – снаружи – окно. Немайн, помогающая одеться, по очереди поторапливает и шикает. Почти побег. Для девушки, недополучившей четыре года детства – самое то!

Черное небо без звезд. Луна с вечера была – закатилась. Все, что направляет в темноте – горячая ладонь сестры. Августина – нет, теперь Немайн – шагает медленно, словно ощупью, но уверенно. На взволнованный шепот ответила:

– Я дорогу помню. Боюсь споткнуться или врезаться. Вдруг на пути что–нибудь положили?

Остается верить. Глаза понемногу привыкают к темноте, но не видят ничего, кроме смутных теней, которые днем превратятся в деревья и дома предместья.

Потом – косогор под ногами, сбившиеся полукругом острые колья, выхваченная рыжим факелом из тьмы каменная кладка. Ворота город ночью не откроет, но калитка для вылазок всегда готова принять человека, знающего верное слово.

Гулкие шаги, ведущая со стен лестница…

– Хорошо, – говорит сестра и повторяет: – Хорошо, что в этом городе я – своя. Хотя и строю новый…

Внутри кольца стен – шаг шире. Сюда не пускают скот, здесь не держат кур, коз и свиней. Собаки, и те не всем позволены. Зато, не вступишь в нехорошее, и в городе будет меньше заразы. Здесь все еще помнят последнюю чуму, потому не ворчат. Считают, что заразу разносит дурной воздух. Сестра уверяет, что все зло от блох, но канализацию в своем городе провела и тоже не пускает на улицы живые инструменты. Права – пусть мудрецы спорят, какая зараза опасней, а ей, Анастасии, не по душе ни вонь, ни мелкие кусачие твари.

Впереди крылом бабочки колеблется огонек. Потайной фонарь! Простенький: пять стенок и сальная свеча. А позади – мрак, который возле огня всегда гуще.

– Привет, Тристан, – говорит сестра. В темноте не видно, но уши наверняка дернулись вперед. Теперь кажется, что они у нее всегда были, настолько подходят. – Вижу, мои рассказы пригодились.

– Привет, Майни, – откликается темнота ломающимся голосом, – это что за взрослая с тобой?

– Моя сестра, моя крестная, моя подруга… И она не настолько взрослая, чтобы с ней было неинтересно. Кстати, раз я здесь – приходи завтра на ипподром к третьему часу первой стражи. Буду учить бою тебя, ну и дружину заодно. Не передумал быть рыцарем?

– Нет. Но отец все равно учит меня хирургии. Все время, что не ходит по вызовам и не корпит вместе с Брианой над книгой о тебе. Говорит, ты отличаешься – но не настолько, чтобы от этого не вышло пользы остальным.

– Это хорошо… Дай–ка фонарь!

Мерцающий и тихонько шипящий свет упал на мальчишку.

– Возмужал, – констатировала Немайн, – в плечах прибавил. Пора браться за утяжеленный меч. Мулинеты освоил?

– Ага. Показать?

Свист рассекающей воздух палки. Быстрые удары в пустоту – туда, где могла бы быть голова противника, предплечья, сжимающие оружие кисти… Удары сверху, сбоку, снизу – градом. Вспомнилось, как на расшиве сестра уклонилась от удара Эйры. Но как уклониться от такого?

– А еще я могу вот что!

Палка перелетает в другую руку. И – то же самое, но левой! Дождался одобрения. Улыбнулся.

– А ты тоже стала на взрослую похожа. Ну… статью.

Не видно, но наверняка покраснел, как вчерашняя запеченная форель!

– У меня сын.

– Ага… А почему не подросла?

– Я взрослая, Тристан. Вот такая маленькая, но взрослая…

Дети – даже прошедшие войну и работу в полевом госпитале, неуверенность чуют за милю. Если это Тристан… Сестра рассказывала. Сын врача, желает быть воином, в прошлом походе помогал отцу. Теперь его учат на хирурга.

– Совсем взрослая? Не верю!

В ответ – печальный вздох. Августине до двадцати лет, полного совершеннолетия по римским законам, несколько месяцев. Что хуже – потерять в тюрьме годы детства или раннюю юность?

– Взрослая. Но – сида! Кстати, отчего ты решил, что быть врачом и воином разом нельзя? Учебы больше, служба тяжелей… но ведь и чести больше!

– Но ведь врачи не воюют…

– Старый обычай. Времен, когда племена бриттов воевали между собой. Когда пленных щадили, а лекарь перевязывал раны чужим так же, как и своим… Теперь не так. При Честере с камбрийским войском было больше тысячи монахов. Братья собирались молиться за свое войско и помогать страждущим. Их пощадили? Сумело бежать не больше пяти десятков. Наступили иные времена, и врач на поле беспощадного боя будет выглядеть совсем иначе. Так, как бывало в иные времена…

И полилась – сказка. Страшная! В ней поднимались к небесам кручи горных твердынь, шли в бой стрелки с самострелами, выпускающими десятки пуль в мгновение ока, ползали оснащенные баллистами чудища, ничуть не напоминающие слонов Ганнибала. Драконы со всадниками на них поливали землю огнем… Анастасия сначала испугалась, потом развеселилась. Это же сказка! В таком пекле не то что человек не выживет, черт окочурится.

– Выживет, – сказала Немайн.

Спокойно, буднично – словно не только по местным суевериям она холмовая сида, разменявшая четвертую тысячу лет. Словно видела и светило ярче тысячи солнц, и громовых птиц, взлетающих выше неба голубого – в небо черное!

– Выживет, – повторила сестра, – но не всегда останется цел. Тогда и приходит время тех, о ком я и хотела рассказать. Врачей и воинов разом!

Слова. Всего лишь слова, но глаза видят сквозь темень предутреннего часа. Пали с затянутых дымом небес винтокрылые – как это? – стрекозы. Враги, обступившие последнюю позицию израненных героев, отброшены пылающими стрелами.

Сквозь гром, по трясущейся земле, спешат воины в шлемах с опущенными личинами. На черных одеждах – багряные кресты. Там, где они проходят, враг бежит. Тогда их ждет новая работа: тащить раненых к стрекозам. Чтобы вывезти из ада. Доставить в госпиталь… А чтобы дожили, в ход идут сталь хирургов, снадобья травников, ведьминские зелья.

Госпиталь! Латинское слово! Значит, все–таки выдумка, вроде книги, в которой римская галера заплыла на небо и принимала участие в битве флотов Луны и Солнца. Можно выдохнуть… Хочется смеяться, но Тристан – серьезен.

– Для меня было бы честью принять одежду с красным крестом. Эти воины – монахи?

– Нет, – сказала Немайн, – многих дома ждали семьи. Но возвращались не все… И не всегда было, куда возвращаться.

– Понимаю. Война.

Тристан повернул фонарь к девушкам. Серьезный, недетский взгляд скользнул по лицу Анастасии. Потом огонек прикрыла заслонка, и будущий рыцарь превратился в тень на фоне сереющего неба. Проговорили, сказки прослушали – рассвет на носу, за городской стеной прячется!

– Я понял, – сказал Тристан, – и я постараюсь. Когда–нибудь, Майни, я тебя вытащу.

Хихикнул, совершенно мальчишески, и прибавил:

– Или Анастасию. У нее тоже меч на поясе, пусть она и не воительница…

С тем и разошлись. Надо успеть разойтись по домам и сделать вид, что выспалась. Сестре спать всю ночь нельзя, глупое местное суеверие, но она изобразит перебирание бумаг. Короля тоже ни к чему обижать.

– Сам Гулидиен поймет, – нашептывала Немайн, – а вот его невеста… Очень самолюбивая и обидчивая особа! Хоть и воительница.

– А как это быстро определить, воительница ты или нет?

– По прическе. У воительницы – коса. Часто вплетают наконечник стрелы, но и самой косы достаточно. А ведьмы ходят с неприбранными…

– Значит, косу мне нельзя. Ведьмой тоже быть не хочу. А что значат сложные прически?

– Ничего не значат, кроме того, что женщина ничего, кроме прически, из себя и не представляет… Ах, да: в Кер–Сиди чиновницы–не–ведьмы повадились собирать волосы в хвост. Мол, служим Республике, но пером, а не мечом.

– Ясно, – сказала Анастасия. – Значит, хвост – это чиновница? Пожалуй, самое то… Ленточка у тебя найдется? Волосы перехватить?

В комнате почти светло – для больших глаз сиды. Прыжок, недовольное шуршание тюфяка… Все, врать не нужно, все сами увидят – спала! Ни мама, ни сестры ворчать не будут. Можно пристроиться на пятках у большого ларя, раскрыть чернильницу, обмакнуть перо… Но не начать работу: дверь осторожно скрипнула, приоткрылась…

Что нужно, чтобы узнать ту, с кем делила комнату? Ту, которая когда–то схватила тебя за шкирку и заставила читать переведенный на камбрийский язык Новый завет горожанам – и они слушали, отставив кружки, ушастое большеглазое чудище – нечисть холмовую и проповедницу разом? Ту, которая была готова умереть на недостроенном мосту – ради того, чтобы к кому–то пораньше подошло подкрепление? Достаточно услышать один шаг и один вдох…

– Эйлет, заходи. Я не сплю. Мне больше нельзя. Гейс.

– Майни… Я не знаю, как так вышло, что ты оказалась римской базилиссой, с вами, ушастыми, всегда непросто… но это хорошо! Не смей отказываться!

Немайн вздохнула. Если бы это сказала Настя, можно было бы понять… Но сестре–римлянке как раз все равно. Ей нужен родной человек, и только. Эйлет нужна императрица. И муж. А сиду можно спросить:

– Ты мне сестра?

Не боится, что в ответ прозвучит: «нет». Права. Странно, что вообще спрашивает!

– Сестра.

– Хорошо… Тогда слушай еще раз. Говорим серьезно, как ты учила.

Значит, по–мужски. Не учитывая жестов и тона, не читая между слов недосказанное. Только смысл – четкий. Не допускающий толкования на двенадцать сторон.

Села на пятки – так, что колени в колени, глаза в глаза.

– Эмилий для меня – жизнь. Уйдет, руки на себя не наложу, не надо будет. Так засохну… как моя левая. Веришь?

Голос спокойный, ровный. Рукав с парализованной рукой пристегнут к поясу, оттого кажется, будто сестра подперла бок и желает поскандалить. Правая, здоровая, рука поглаживает переброшенную через плечо соломенную косу. Медленно, размеренно. Словно успокаивает.

– Верю. Но он не уйдет. Не теперь.

– Теперь – не уйдет… Но жизнь долгая! А еще я лучше убью себя, чем сделаю его несчастным. Он счастлив, только служа Империи. Покажи ему, что ты и твой Кер–Сиди – и есть Империя. Это все, большего не надо.

– Я с ним уже говорила. Он вполне доволен. Республика для него это я и Анастасия. Но я буду только хранительницей Глентуи, а не императрицей Рима. Я не хочу тащить на горбу все! Анастасия вырастет – решит сама. Захочет быть императрицей – станет.

– Вот именно… Выйдет замуж, уедет куда–нибудь на континент! А Эмилий за ней… Я не хочу на чужбину, Майни. Даже в Константинополь.

– Так и я не хочу, – сказала Немайн. – Видишь, как мы похожи? Сестры!

– Значит, ты меня понимаешь. Вот и придумай что–нибудь. Ты умная.

– Хорошо. Подумаю…

Эйлет улыбается. Забывает, что сестра – сида. А к обещаниям холмового народа следует относиться осторожно. Исполнят неукоснительно, до словечка – а дальше, как сами поймут. Значит, думать будет. Вопрос – что ей в голову придет!

Дверь снова распахивается. Быстро, широко… но грохота нет. Ручка зажата в крепких пальцах Гвен.

– Ты не спишь, сестрица? Нам нужно поговорить. С глазу на глаз!

Потом – все девичьи подробности: как живется с мужем, как хочется пожить для себя и не обзавестись сперва животом, а потом ребенком…

– Как можно – маленького не хотеть? Тебе ведь помогут, не хуже, чем мне! Я ж не знала, с какой стороны за пеленки браться…

Гвен отмахнулась.

– Годик бы… Больше не надо, начнут говорить про бесплодную утробу, муж забеспокоится. А так… Я лентяйка! Во всем, что не касается готовки. Хорошо, все остальное любимый мой тянет, и в охотку. Только вот народ в зале все унылей, да и поредел. Что он делает не так – не знаю. Мама молчит. Я так думаю: раньше у огня сида сиживала. По вечерам Книгу читала. Так?

– Было, – Немайн кивнула. – Я и сейчас у камина просушиться не против. А Книгу пусть кто–нибудь другой читает. Я свое дело сделала. Перевела. Дальше – другим подхватывать. Так что, если не пожалеешь сестре темного угольного…

И шутка, и напоминание: хозяйство, не считая матери, на тебе. Ушастой–глазастой своих хлопот довольно… Висение на шее. Слезы.

– Ты хорошая!

Вот как мало надо для счастья! Так что ж ты, родная, еще горку наваливаешь да доливаешь – с мениском? Говоришь:

– А еще устрой что–нибудь, чтоб они вспомнили, что ты – та самая Древняя! И что дела нужно решать у нас… а не в глупом новоделе, Сенате!

И надо бы отказать, да не получается. А горло перехвачено, а из глаз – слезы. Не всегда «обнимки» – хорошо! Приходится Немайн самой себе напоминать: ты умная, это раз. Ты сида, пусть и не древняя, это два. Ты Немайн, это три! Значит, выкрутишься! Но стоит Гвен выскочить, взмахнув на прощанье золотистой гривой, как ей на место заступает следующее явление.

Вместо старшей из камбрийских сестер – зять. Кейр ап Вэйлин, принцепс Сената и первый человек, проявивший к ушастому и глазастому существу хоть какое–то участие. Тогда, когда у сиды не было ни власти, ни родни, ни славы, а пожитки, не считая прикопанных в лесу золота и оружия, умещались в заплечном мешке. Теперь взлетел высоко… а наверху холодно, и ветер зол, и воздуха не хватает.

Вот и получается – просит не о том, чего хочет на самом деле. Того, чего желать положено по мнению клана, семьи, жены. Почему сам? Не сошлась Немайн с самой старшей сестрой характером! Вот мужу и отдуваться… И сиде.

Невелика шутка – непременно явиться в Сенат, и о делах разговаривать только там… или на пирах у короля, но уж никак не в заезжем доме. То есть – поступайте, соседи, не так, как я делаю, а как говорю. В Кер–Сиди–то все наоборот! В трактирах и есть средоточие дел, да и к сиде в башню последнее время вызывают «к завтраку» – как в ином мире и времени «на ковер». Даже шутка ходит: «За обедом и ужином Немайн людей не ест…» Иные иноземцы понимают буквально, им страх, горожанам веселье.

Обычай завести пришлось. Человек, которому с порога вручают чашку кофе, может быть спокоен: разнос не перерастет рамок, которые дозволяет обычай по отношению к человеку, принявшему из рук хозяйки хлеб и питье. Не съедят, не заколдуют, не бросят в подземелье. Вот если чашку не предложат… тогда плохо. Но такое случалось редко, и наказанные были рады–радешеньки, что отделались штрафом или смещением с должности.

И что теперь отвечать? Кейр уловил заминку, бормочет:

– Если нельзя… Я понимаю… Жена же…

Этот парень в Рождественском сражении командовал лучниками. Хорошо командовал. Потом – хорошо резался врукопашную. На войне выстоял. А дома?

– Я обязательно загляну в Сенат, – сказала сида, – внесу вопрос, и дождусь решения…

Зато какой вопрос задать, подскажут в пиршественной зале «Головы Грифона», у огонька. Принятие решения и его официальное оформление – вещи разные, но нужны обе. Не всегда хорошо, когда они совпадают. Не в Камбрии, которая разом неприступная для варваров крепость и уютный дом! Наружу должно сквозить имперской помпой, внутрь пусть идет домашнее тепло и вкусные запахи. Только…

– А еще жена очень просит тебя показаться… как базилисса! Во всей славе. Мы с Туллой до сих пор не понимаем, как вышло, что ты оказалась девочкой с картины. Мы–то знаем, ты до фанфар не жадная. Я вот думаю: может, ты так желала, чтобы девочки спаслись с острова, что прошлое подстроилось? Но, как бы ни было, это очень нам поможет!

Вот не сидела бы на пятках – со стула бы свалилась. Есть достоинства в обычаях времен, когда для бритта сохранить лицо важней, чем сохранить жизнь. Весь день ждала вопросов – никаких! Ни при встрече, ни за ужином. Оказывается – все решили за нее.

– В Сенат, я, конечно, оденусь как римлянка.

Вышитого шелка привезла достаточно, чтобы наспех с иголками не возиться. Драгоценная ткань ляжет старинными складками, соединив традиции Республики и Империи… Вот только на голове не будет ни платка, ни шапки: не столько ради местного обычая, сколько для того, чтобы всякий видел – на лбу сиды нет венца! Хорошо бы в приветственной речи Сенату напомнить легендарное происхождение бриттов. Хорошая шутка: «В стране потомков Брута нет места Цезарю!» Жаль, главный титул так называемого короля Артура звучит не иначе чем Imperator Britannia, да и Настю не хочется подставлять.

Кейр то ли понял, что большего не выжать, то ли решил, что жене хватит, а самому не особо и надо. Торопливо распрощался. Дверь даже не скрипнула, так аккуратно притворил. Немайн взялась за пергамент, перо ловко выводит кружки и закорючки. Проблема волков и овец куда сложней задачи про волка, козу и капусту. Чем больше сторон, желающих разного, тем проще все сделать по–своему и никого всерьез не обидеть. Куда сложней решить, чего желаешь именно ты…

Когда дверь обиженно крикнула, сида посадила кляксу – не на разрисованный лист, на платье Сиан. Самой младшей из старших сестер!

– Застала врасплох! Ух ты! Вот тебе проигрыш: уши давай.

Когда уши мнут и гладят, это неприятно. Как Немайн надеялась, что эту чашу до дна осушат фенеки… Увы, сестре сестру мучить слаще. Сначала мучить. Потом – радовать. Когда за ушами чешут – совсем другое дело! Умом можно понимать, что сладкое место за ушком досталась в наследство от четвероногой когтистой твари, которой самой толком его от блох не вычесать. А толку? Разомлела, веревки можно вить. Сестренка тоже сияет. Наверное, часть радости ей передается. Хорошая она, хоть и маленькая пока. Беречь надо!

Сиан пытается что–то сказать, но у сиды не то настроение, чтобы слушать. Из ларя появляются подарки, что ждали позднего времени. Сюрприза не выйдет? Выйдет, сейчас. А предвкушение – тоже радость!

– Секретом поделюсь. Вот, смотри! Это тебе, к королевской свадьбе. Не с моего плеча обносок – новенькое, по твоей мерке, но кроено как мое серое… Сейчас примеришь… а вот перед подругами похвастать не дам, не то запачкаешь до срока. А вот и серое! Тоже тебе… Это хоть каждый день носи.

Приходится зажечь свет, чтобы сестра рассмотрела подарки. Она рада, очень рада. Вздыхает и ахает, с зеркальцами крутится, пытается поймать одним картинку из другого, чтобы хоть представить, как вся красота смотрится сзади. Немайн суетится вокруг, споро застегивает ряды крохотных пуговок, что таинственно перемигиваются со свечами.

– Ну?

В ответ – восторженный выдох:

– Как взрослая…

А раз взрослая – Сиан вздыхает и переходит к делу. Да, и она туда же!

– У меня к тебе просьба, Майни. Очень серьезная. И не заглядывай мне в глаза снизу вверх! Тебя в городе опять… ну, не то что боятся, но как относиться – не знают. Ты уже была просто холмовой сидой, потом оказалась сидой древней, потом ригдамной, потом сразу хранительницей. Теперь ты еще и августа… Все сестры до хрипоты спорят, кем тебе быть правильнее – по их хотению! Так вот, Майни, кто бы ты ни была… ты мне сестра?

– Да.

Тихое. Обреченное. Но дети таких глупостей не замечают!

– А раз – да, так вот тебе маленькая просьба: не мельтеши. Стань какой–нибудь одной тобой, не всеми вместе. Ненадолго: лет на семьдесят. Мне почти наверняка хватит.

Немайн дернула ушами. По очереди их провернула: вперед–назад, вверх–вниз. Левое, правое.

– Видишь? – спросила. – Помнишь, как мне их трудно все время прижатыми держать? Боюсь, и с «мельтешением» так же выйдет…

Сиан встряхивает головой. Ответ не принят.

– Майни, не увиливай. Реши. Выбери – кем тебе быть удобней. И будь ею! А я тебя какую угодно любить буду…

Сида снова одна, снова на коленях распяленный на писчей доске пергамент, в руках перо. Замерло! Все силы, что сошлись вокруг в несогласованном хоре, учтены, расписаны, взвешены. Можно вычислить равнодействующую – и воздействие, которое приведет ее в желаемую сторону. Осталось провести одну черту.

Кончик пера тихо стучит о донышко чернильницы. Вот на пергаменте появился значок – пара ушей–треугольников. Но вместо решающей стрелки–воздействия уверенная рука Немайн выводит… знак вопроса?

Триада вторая

1

Заявиться к королю запросто, с пустыми руками, могут разве подданные. С соседей иной спрос: без подарка приходить неловко. Вручать дар следует сразу же, чтобы у хозяина было время точно подобрать ответный – в ту же цену, да еще и со смыслом. Ошибиться в цене нельзя: кто подарил меньше, тот считается младше. Потому гость не должен дарить слишком много, могут понять как намек – если не как оскорбление. В Камбрии немало королей, чья честь куда как превосходит состояние.

Королевство Дивед – одно из немногих исключений: на плодородные долины, богатые рыбные угодья, изобильные зверем леса опирается один из немногих римских городов, чьи стены за последние два с половиной столетия не одолел ни один враг, кроме чумы. И все–таки заставлять короля ломать голову – нехорошо. Способ улучшить отношения действительно ценным подношением еще представится: королевская свадьба. Даже две!

Тогда можно будет дарить от души, сколько угодно, а в первое утро по приезде изволь представить нечто небольшое, недорогое, но почетное. Как решат привычную задачку сида и гречанка, многие судачили заранее, но тем горожанам, кому довелось оказаться возле ворот, ведущих в западное предместье, гадать не приходится.

День задался славный с самого утра, теплый южный ветерок разогнал туман. Город блестит свежими красками – зелень травы, желтизна присыпанных песком дорожек, ненавязчивое тепло деревянных мостовых. Всем хорошо, одна сида щурится на слишком яркий свет, бурчит, что туман красивее… что с нее взять, с холмовой? У нее глаза другие!

Рядом с Немайн шагает черноволосая девица, о которой горожане много слышали, кое–кто и рассмотреть успел – мельком. Кто не успел, может убедиться – то же лицо, только человеческое. И глаза у нее серые… и даже большие! Волосы не спрятаны под покрывалом, прихвачены пурпурной лентой. Диадема! У Немайн лоб открыт, зато в руках ивовая палка с крестообразным навершием. Регалия, а выглядит – будто дрючок прихватила, от королевских собак отбиваться.

У Анастасии руки пусты. Обе одеты по старине, только не местной, а римской: белая шерсть, под ней – выбеленный лен. Шелк на обеих есть, только вовсе снизу, но женщины и это примечают – по тому, как лежат верхние одежды, как и то, что рубах, какими бы тонкими ни были, не больше трех. Меньше нельзя, а больше – жарко. Май, как–никак.

Рыцари, почетная охрана, торжественны и сосредоточены. Подарки тащат оруженосцы. Один вышагивает гордо и важно, задрал подбородок так, что под ноги приходится коситься. На вытянутых руках обшитый шелком футляр. Не приходится гадать, что внутри – форма выдает. Лук! Не ополченский, буковый – клееный, рыцарский. И размеры выдают, да и простой лук – не королевский подарок.

Второй оруженосец вовсе не так почтительно тащит корзину, неплотно укрытую наброшенным поверх полотном. Вот в щелку показался черный нос… выскочило здоровенное, почти как у сиды, ухо. Только у фенеков уши в шерсти, а у Немайн – голые, почти прозрачные. Осталось угадать, какой подарок вручат от хранительницы, а какой от императрицы!

Перед королевским подворьем – встреча. Сида пришла вечером, по реке. Зато ночью, по римской дороге, явились мерсийцы. Вот незадача! Люди смотрят, спорят: кого Гулидиен МакДесси примет первым?

Короля Пенду обижать никак нельзя! Сильнейший союзник, в ближайшем будущем родственник.

Попросить подождать двух римских императриц? В стране, жители которой до сих пор считают себя римлянами? Проще объявить им войну. В конце концов, мятеж – дело обычное…

Граф Окта Роксетерский с наслаждением ловит настороженные, едва не испуганные взгляды. Сегодня мерсийцы выглядят вовсе не так, как в Кер–Сиди. Сегодня прибывает великое посольство и свадебный поезд разом. Сегодня день старых традиций, потому соседи–диведцы с настороженностью и недоумением видят вместо привычных союзников – сущих варваров… которыми, увы, многие англы и являются до сих пор. Да, король читает Цезаря в подлиннике, ремесленники и земледельцы перенимают бриттскую сноровку… вот и с сидой договорились насчет учебы. Англы – жадные варвары, но сегодня они жадны до знаний и цивилизации. Сегодня они предлагают дружбу и совражество, и смешение крови – на брачных ложах и бранных полях.

Увы, слишком цивилизованные камбрийцы не умеют читать знаки. Для них мерсийцы сегодня выглядят чужаками. Никто здесь не оценит беличий плащ на плечах короля, как и старинную фибулу в виде кабаньей головы. Вот разве ушастая! Эта должна знать. Помнить беличью мантию Аттилы, волчьи одежки готов, медвежьи накидки норманнов… Белка и вепрь – звери Тора. Знаки чести и власти отца богов. Сегодня король Пенда показывает – он ни перед кем не склонит головы, но будет прям и честен, как Тор, которому кладет жертвы.

Когда–то вожди–иклинги предпочитали родство с медведем. Книжникам великий зверь нередко кажется неуклюжим недалеким увальнем… сильней не ошибиться! Хитер, непредсказуем, любознателен. Таков его бог – Вотан, таковы поэты и вожди грабительских походов, таковы дружины саксов и норманнов. Они придут, снесут все до основания и перепоют мир наново, под себя.

Перепоют… уже доводилось слышать, как Тора называют сыном Вотана, что вепря отдали Фрейру, словно домашнюю свинью!

Снесут – если не встать у них на пути. Человек трудящийся равно презренен для разбойника и поэта. Они любят повторять, что пот льет лишь тот, кто слишком труслив, чтобы взять чужое, а потому будет принужден отдать все, что пожелают храбрецы. Не понимают, насколько доставшееся тяжко дороже доставшегося легко, оттого так удивляются, когда клыки вепря вспарывают им брюхо. Мало кто из зверей может посмотреть в глаза медведю и сказать: «Ты не пройдешь к моим детям… в крайнем случае мы умрем вместе. Понял? Теперь посмотрим, не тонка ли твоя кишка!» Яростный вепрь, да. Но и росомаха, у которой голова никогда не идет кругом, тоже. А в этом краю одна есть – легка на помине!

Немайн не нуждается в шкуре на плечах, чтобы разглядеть ее зверя – с белого лба отброшена темно–медная ость, треугольные уши приподняты кверху. Она христианка, а потому рядится в шерсть, выбеленную Солнцем, как оголенные кости. Росомаха в овечьей шкуре… ей нравятся такие шутки.

– Привет, – говорит, будто расстались час назад, – мы с сестрой к королю идем. Вместе – уместно?

Что решит король? Выход неплохой, никому не обидный, но тоже значащий. Если явиться не просто одновременно, а вместе, как одно – выйдет, что Камбрия и Мерсия уже перемешались: город сиды, как ни крути, часть Камбрии. Но если Немайн придет вместе с англами, получится, что мерсийцев от бриттов она не отличает… Это мысли посла. Что думает король?

– Друг рядом уместен всегда, – говорит Пенда.

Вот так. Просто, без рассуждений о богах и королевствах…

И пусть у встречающих голова болит о том, как и сколько раз дуть в фанфары, тем более, их тоже – двое. Рядом с Гулидиеном его будущий тесть, король Риваллон, отец храброй и своевольной Кейндрих. Грузно развалился в кресле, на плечах – радуга, как положено местным королям: в одежде не меньше семи цветов. Встанет ли навстречу? Последние годы ноги плохо служат королю, хотя править ему это не мешает. Седина и морщины оправдывают носилки, и неправду Риваллон высматривает прямо с мягкого кресла. На пирах его под руки не водят, да когда пенятся полные пивом чаши всегда можно сказать, что в ноги ударил хмель. В ноги – не в голову!

Теперь дело иное. Каждый шаг определяет будущее королевства. Пошатнешься – все королевство закачается. Обопрешься на посох – порадуешь дружину, но обидишь ополчение. Позволишь вести себя под руки – покажешь, что уже не с тобой и говорить… Проще – сидеть, а гости – пусть обижаются, если посмеют. Сами пришли! Иные из прежних королей так и умирали – выпрямившись на троне, с мечом, привязанным к руке.

Но Риваллон – встал. Тяжело навалился на плечо дочери. И так, с отстраненным лицом человека, терпящего острую боль на каждом шаге, идет навстречу гостям. И в этом нет слабости.

Есть – завещание.

Пусть дальняя родня видит: без толку бунтовать королевство, кричать, что мужчина справится лучше. Кейндрих уже правит. Она водила армию в победоносный поход, и даже если где–то ошиблась по свойственной молодости горячности – не важно. Главное, земли приросли, верные награждены, соседи дружественны. Что дочь сама справится с правлением, без помощи мужа–диведца. Теперь этого хватит, а на то, чтобы смириться с грядущим объединением, понадобятся годы. На худой конец, Дивед и Брихейниог вновь разойдутся, поделенные между отпрысками единого королевского рода МакДесси. Теперь – единого.

Немайн пожалела, что решила идти вместе с англами. Могла бы и подождать! Одна – заявилась бы простецки, по старой дружбе. Позволила бы себя за уши потягать, устроила бы сеанс одновременного рева с Кейндрих. Глядишь, лесная ревнивица и решила бы, что с ушастым ужасом можно ужиться – пока живет в другом городе, а заглядывает только мать проведать да подарки передать. Увы, королевская дружина выстроена, словно для смотра, слух терзают фанфары. Под ногами пружинит покрытая холстами трава. Рвет глотку глашатай. Первой, по чину, должны поименовать Анастасию, но звучат два имени, и уши, как ни держи, сами прижимаются к голове.

– Немайн и Анастасия, Святые и Вечные, верные Христу Господу, Самодержицы, Августы и Великие императрицы римлян!

Известие о взаимном признании август до Кер–Мирддина добралось всего за несколько дней до корабля. Гулидиен МакДесси тогда едва успел поприветствовать невесту… и наблюдал, как любимая из голубки обращается соколицей: яростной и мало соображающей. Сразу брякнула:

– Заколдовала ушастая римлянку! Берегись ее, любимый мой! Она же до тебя добирается!

Никакие резоны не доходили. Да, и римлянку заколдовала, и в соборе Кер–Сиди у всех был морок… даже у патриарха, в алтаре!

– Ты ирландка, – напомнил Гулидиен, – ну, вспомни, чему тебя в детстве учили. В «Разрушении дома Да Дерга» было что? Немайн, когда ее попросили имя назвать, соврать не смогла. Спрятала настоящее среди трех десятков поэтических. Зато со временем они забавляться умеют… И любят.

Достаточно немного подумать – и станет ясно, как трехтысячелетняя сида, не умеющая лгать, превратилась в девятнадцатилетнюю римскую августу. Если она может сделать так, что человек попросту не родился… не могла ли и подкинуть себя саму? Скажем, вместо мертворожденного младенчика. Это в Камбрии любой умеет опознать подкидыша! А тут и уши прятать не пришлось…

Римляне не приняли слишком странную, решили заточить. Выбралась. Вернулась. Нашла новую семью. Тут ее догнало измененное прошлое. Может, и отыграла бы назад, но то ли не получается пока, то ли Анастасию не желает бросать одну. Ее–то ведь тоже вытащила! Как? Спросить легко, понять ответ – трудно.

Но как же ей не нравится титул! На каждом слове уши сердито прижимаются, потом падают к плечам. Недовольна, но молчит! Дает возможность исправить ошибку… Что не так? Глашатай неделю старался, зубрил императорский титул. Ни в словечке не ошибся… Что ж не так? Стоп! Точно, летая в небесах, забыли про кочку под ногами. Единственную землю, на которой рыжая и ушастая властвует не на словах. Родителей – приемных и родных в Камбрии не различают. Старинное правило – не могут быть королями да королевами те, кому за ними положено присматривать! И что делать принимающей стороне? Разве что – самому исправить:

– Немайн, хранительница правды Республики Глентуи.

На сей раз уши не упали – взлетели торчком, расправились… Это уже нарочно. Довольна! Можно выждать, пока зачитают титулы Пенды Мерсийского, подняться навстречу. Приходится сдерживать шаг – рядом, опираясь на дочь, медленно и важно выступает король Риваллон. Тяжело дышит, каждое движение дается с болью, а ведь моложе Мерсийца лет на десять. Трудное у соседа выдалось царствование… Сперва вражеское нашествие, что захлестнуло королевство, как прилив – до самых верхушек холмов. Жители ушли в круглые крепости–убежища, подрезали чужой армии тылы, и неприятель схлынул так же споро, как и накатился. Жители лесного королевства не боялись разорения полей – урожай был собран, и следующий должен был успеть вызреть. А что? Лес не вырубили, с пашен почву не увезли… Солнце в небе осталось. Так казалось. До тех пор, пока поднявшаяся по весне вода не захотела уходить обратно с разбухших земель.

Уходящая армия разрушила то, до чего добрались руки – построенные при империи каналы и запруды. Камбрийцы за два с половиной века независимости позабыли римскую премудрость – но не то, для чего прорыты в земле каналы. Король велел копать землю, народ явился на службу от мала до велика… Не помогло. Мало было знать, что потеряно, нужно было знать, где рыть, как и сколько. Кое–где почва оказалась слишком топкой, где–то воды – хватит покрыть человека с головой. Королевство потеряло треть полей, и осенью пришло недоедание. Не голод, но пояса пришлось подтянуть.

До травы дожили – казалось, будет проще. Только вместе с зеленью в королевство явилась болотная лихорадка и уже не ушла. Врачи говорили о дурном воздухе – на латыни «malus aeris», пробовали снадобье за снадобьем – люди умирали. Не все, многие. Она не пощадила королевскую семью, оставив от крепкой ветви восточных МакДесси один–единственный побег. Лихорадка зла… только и милует, что озерных фэйри, которые, бывает, замуж за земных людей выходят, да и к потомству их зачастую благосклонна. Что с них взять – они не совсем люди…

Люди потянулись на более здоровые земли, что освободились после пожравшей прибрежные королевства чумы, но там мор пришел и ушел, родились новые дети, выросли – идти стало некуда. Пришлось жить – с болотной лихорадкой, которая лиходействовала, как в старых, доримских, легендах.

Войны, заботы, дурная сырость… Когда приехал будущий тесть, Гулидиен озаботился, оторвал мэтра Амвросия от его штудий. Как раз ради того, чтобы лучший целитель взглянул – нет ли возможности как–то помочь? Прежде было нельзя, но с тех пор, как мэтр начал перевод книги о недугах холмового народа, он узнал много нового.

Так вышло – да только не в радостную сторону. Врачу хватило одного взгляда. Не сказал, отрезал:

– Поздно. Твоя невеста до осени станет сиротой – и правящей королевой!

То, что Кейндрих – единственная дочь, ни при чем. Род на ней не заканчивается, а камбрийский закон: старшинство – старшему, власть – лучшему, никто не отменял. Она не просто годится для власти. Для ее страны, ее народа – она лучшая, и характер тут не помеха, подспорье. Люди любят королевну, дружина верна, ее рука привычна к луку и мечу. Даже лихорадка не смогла взять девочку – упрямица уцепилась за жизнь слишком крепко. Так же крепко, как теперь поддерживает готового рухнуть Риваллона.

Помочь нельзя – выйдет политический жест, подчинение Диведа Брихейниогу. Остается проклинать связывающие королей сети обычаев и радоваться, когда боль хорошего человека облегчают другие.

Немайн скосила глаза вбок. Сестра–римлянка все еще не любит больших и шумных сборищ, а тут на небольшом пятачке столпилось никак не меньше сотни человек. Так и есть – побледнела, лицо на гипсовую маску похоже, прикусила… не губу, это было бы слишком явно – щеку изнутри. Сделать шаг не только вперед, вбок? Прикоснуться плечом, тыльной стороной кисти… Пусть вспомнит, что сестра рядом, и не смотрит под ноги.

А Настя и не опускала глаза! Вперилась во что–то впереди себя. Нет, это не боязнь толпы. Да она не может смотреть, как старик мучается! Хорошая, добрая девочка. Даже тюрьма не озлобила… Зато нарушать правила ее не научили, а Немайн положено! Лучший способ всем показать – она не императрица, а всего лишь «некоролева», которой не обидно пройти большую часть пути навстречу человеку с больными ногами. Довольно и того, что старик встал и двинулся навстречу…

Сида прибавила шаг – сначала немного, затем перешла почти на бег – и тут ее руку стиснула ладонь сестры… И Анастасия потащила сиду за собой! Быстро, еще быстрей! Длинноногая! Кто думал, что она не умеет нарушать правила? Еще как, только – за компанию. Это плохо. Императрица должна уметь принимать решения первой, даже при хорошем муже.

Сестра так торопилась, что сделала лишний шаг. Пенда и Гулидиен еще идут навстречу друг другу, а Немайн стоит нос к носу с королем в радужной накидке, так близко, что глаза уже не видят лица, только выхватывают черты – прямую бровь, нос–набалдашник, желтоватые белки глаз. Увы, отвлеклась на чужое лицо – правая рука расшалилась. Чужая память подсказывает: одна из шуток инженера. Протянуть руку так, чтобы визави пришлось пожимать ее снизу вверх, по–подхалимьи.

Со своими подчиненными он так не шутил, а вот иных напыщенных господ лавливать приходилось. Особенно тех, кто любил сжать чужую ладонь до боли, поиграться силой – и рассчитывал развернуть кисть наглеца. Не выходило, и теперь не выйдет. Тренировки придали рукам сиды достаточную крепость, чтобы дальше играло уже умение… вот только не с больным человеком забавляться глупостями! Можно надеяться, мелкая оплошность пройдет незамеченной – ладонь уже прямая, словно по отвесу. Крупную не спрятать.

Пожимать руку – обычай римский, бритты больше привыкли кивать да кланяться, и у Немайн получалось хорошо. Перемену заметят, уже заметили! Риваллон руку принял, стиснул точно в меру.

– Рад тебя видеть. С моей дочерью Кейндрих вы вместе воевали – но ухитрились разминуться.

Еще одно рукопожатие – чуть более крепкое. Перекрестие взглядов – один словно копье ударил, другой, как кривой клинок, отвел острие в сторону.

– Святая и вечная… вот ты какая. Думаешь, можешь позволить себе милосердие?

Тут встряла Анастасия. Еще бы, сестру обижают! Отрезала:

– Милосердие – императорская привилегия.

Вот тут сидовские уши взметнулись! Мгновение – и сида снова спокойна.

– Не только, сестра.

– Да. Не только… Главное – ты помнишь. Даже если сама не подозреваешь об этом!

Римлянка разглядывает сиду словно золотник, который прямо на ладони превратился в отшлифованный рубин. Точно, околдована. Или… Кейндрих вспомнила – и похолодела. Все верно: девочке, которой предстояло водить армию, рассказывали не об одном Артуре и его рыцарях. Среди героев ее детства был и император Ираклий. Герой, принявший царство христиан разрушенным почти до основания – и победивший. Он не искал Грааль, но вырвал из рук неверных Истинный Крест. Только Артур, хоть и родился неподалеку, ушел в холмы ожидать своего часа, а Ираклий – жил и воевал пусть и далеко, но теперь. Казалось, прищурь глаза – и увидишь, как постаревший герой вновь ведет непобедимые фемы и меры на агарян и филистимлян…

Увы, когда нахлынули магометане, император уже не мог подняться в седло. Как и ее отец! Ушастое чудовище ухватилось за святое. Приняла облик невесть где сгинувшей августы, заколдовала вторую. Зачем? Неужели все это нужно против наследницы малярийного королевства?

Тогда почему синерылая не торжествует? Как же, еще одно «доказательство» – снизошла к человеку, больному той же болезнью, что и великий Ираклий. Первой, настоящая дочь императора выскочила уже за ней… Но Немайн смотрит в землю, полиловела – будь человеком, была б красней сапожек из греческой кожи. То ли совесть, то ли стыд… Раньше казалось, у нее ни того, ни того.

Потом были подарки. Лисята – миленькие, но не более того. Сида долго нахваливала зверей: как они ловят крыс и тем ослабляют чуму. Хорошо, но полезно именно диведцам, и особенно – горожанам. В болотах на холмах лекарство от малярии нужней, чем средство от чумы! Впрочем, подарок делают Гулидиену. Но вот дело дошло до оружия. С лука слетает чехол…

Лука?

Лежащее на руках святой и вечной Анастасии оружие если и напоминает привычный лук – так изогнутой формой и тетивой. Остальное… Вместо дерева – маслянистый блеск лакированной стали. Тетива натянута на колесики блоков. Обтянутая серым рукоять – и еще одна отдельно! Зацеп с крючком–спуском, чтобы злой шелк не ударил по руке. Вот как бывает – одни учатся годами, как пускать стрелу ровней, а другие приспосабливают штуковину… И вряд ли это римляне! У тех все большое, грубое, уже с вида мощное. Пожалуй, внешне более грозное, чем на деле. Здесь иной подход, и тянет от него не сухим теплом Африки, а стылым ветром с вершины сидовского холма. Того самого, что вдруг обернулся человеческим городом.

В том же чехле, что и оружие – футляр со стрелами. Снарядов не больше десятка, все тяжелые, наконечники в человеческую кисть длиной. Две – широкие и тупые. Учебные! Верно, новое оружие сначала нужно освоить. Остальные – отточены до бритвенной остроты и вышлифованы до звездного сверкания. Ох, не римская это работа! Римляне любят машины, но не путают их с привычным оружием. Здесь – помесь, ублюдок, урод… Которого так хочется взять в руки, испробовать холмовую волшбу в деле.

Кейндрих решила: и свадьбы ждать не будет, выпросит у жениха подарок – побаловаться. Потому первые слова, сопровождающие дар, прослушала. Вторым – едва поверила!

– Я, Анастасия Аршакуни – законная императрица Рима, но я пока не правлю – последние годы меня ничему не учили, да и годы еще не подошли. Потому я не могу как равная вручить подарок тому, чья власть и чей империум признаны уже столь многими владыками этого острова. Сочтешь ли ты уместным, если я вручу приветственный дар твоей невесте? Она ведь тоже будущая правительница!

Гулидиен принялся отвечать, говорить так же неторопливо и напыщенно. Кейндрих не слушает. Главное различила: согласен! Остальное неважно, мишура. Сейчас королевна видит только новое оружие, предвкушает миг, когда шершавая даже на взгляд рукоять ляжет в руку, когда точные стрелы пойдут в цель – сперва в кругляк–деревяшку, потом в оленей да волков. А там и до двуногих мишеней дойдет – найдутся!

Думать, считать Кейндрих станет после. Задохнется от зависти – столько вошло в короткую речь!

Римлянка укусила племянника–узурпатора – сидящему в Константинополе царю еще нет двадцати, и по законам империи он не в состоянии распоряжаться наследством. Заранее отказала всем, кто пожелает признания со стороны Рима: я только учусь, приходите через четыре года! Камбрия до сих пор часть Рима, пусть и оставшаяся без единого правителя. Западные императоры отказались от власти над Британией, восточные промолчали, но никто не отменил права войска – поднять на щит собственного императора, а Церкви – помазать на царство!

Императором Британии был слизняк Вортигерн, пригласивший для защиты острова саксов… На деле его звали иначе, но весь народ дружно решил забыть позорное имя, и человека, из лености погубившего страну, в летописи внести под кличкой, гласящей: «Надменный тиран».

Императором Британии был король Артур. Он почти исправил ошибку и почти спас Британию – помешали усобицы и чума.

И вот две девушки принесли простенькие подарки.

Римлянка очарованная – надежду на верность. Если она признает избранного императора – никто спорить уже не посмеет. Что видит Гулидиена равным – не намекнула, сказала прямо… Приложить к таким словам золотую буллу с государственной печатью империи – и кончено! У дальней родни не станет надежды, нового правителя будут выбирать из его с Кейндрих детей. Только вот признание, выходит, случится не скоро. Не раньше, чем через четыре года. Все это время нельзя ссориться ни с Анастасией, ни с колдуньей из холмов. Императрица смотрит на сиду, как дите на маму – пока действует заклятие.

Волшба умирает с наложившим ее колдуном… Убить бы разлучницу ушастую! И Мерлин бы на волю вышел – именно Немайн, Дева Озера, его когда–то завлекла и заточила… Или все–таки убила? За последние месяцы много страшных сказок прибавилось – и одна из самых жутких – про артурова чародея, колодец и маятник. Хороший рассказчик сможет отсмаковать каждое мгновение приближения тяжелого ножа, жар раскаленных железных стен, холод ямы с ядовитыми гадами, а в полушаге от воли, когда расправляет крылья надежда на счастливый исход – хитрая половица, спускающая самострел. Последняя ловушка, которую не обойти!

Впрочем, и с живого Мерлина толку немного. Юстинианову чуму он остановить не смог, а сида – принесла средство. Неожиданное, наверняка с подвохом: у лисят настолько хитрые морды, что поневоле вспомнишь ушастую.

Жениху подарок, Кейндрих – лишь обещание подарка. Вдруг Немайн и лекарство от малярии знает? Знает, но не говорит. Не верит сида людям! Выдаст секрет – станет не нужна, примутся, взвешивая риски, примерять ей к шее веревку, к сердцу меч, к спине кинжал, а к утробе яд. За себя королевна почти уверена: не будь сида нужна как союзница, не было бы риска для всего королевства – постаралась бы соперницу извести, разве что не в гостях. Гостеприимство – свято.

При мысли о соперничестве Кейндрих тяжко вздохнет. Холмовая умна, отчего же не видит: долг в королевне выше чувства. Предложи Немайн поменять любовь на жизни ее людей, дать лекарство и забрать жениха… пришлось бы согласиться. Таков долг правящей королевы! А может, все она видит? Просто ждет! Вот выждет, когда патриарх спросит: известно ли кому–нибудь, почему этот брак не может быть заключен? Выскочит, уши прижмет, да и крикнет: «Мне!»

Страшно.

Куда страшней саксонских клинков… Может, и оружие для того подарила? Как намек? Мол, умри в бою, не то хуже будет?

Станет зябко. Королевна охватит себя руками, пристроится поближе к огню. Только кто ее поймет среди предвкушения веселья? Отец? Нет, даже он поймет не так!

– Зря грустишь, доченька, – скажет Риваллон, – Свадьба уже скоро!

Кейндрих промолчит, будет смотреть, как у нее в ногах возятся сидовы лисята. То ли тепло любят, то ли чуют, кто должен стать в этом доме хозяйкой. То ли на холмовую шпионят. Последнее – вряд ли. Все–таки они, хоть и ушастые, на Немайн не во всем похожи. На огонь смотрят – и не щурятся!

2

На ипподром в белых одеждах заявляться глупо, особенно если ты не зрительница. Немайн заскочила в «Голову», сбросила, что луковица, лишние слои, скользнула в шкурку, какую не слишком жалко. На пояс – шашку и кинжал, отросшую челку – со лба долой! Готова.

Немайн ухмыльнулась, показав родным стенам островатые клычки. Сегодня придется туго. Не сестер гонять, не мальчишку–Тристана учить… Ну, мальчишка он по меркам чужой памяти, здесь – вот–вот станет оруженосцем. Значит, полноправным воином, защитником семьи, города, клана и королевства. Сегодня бой кривым клинком будут осваивать рыцари. Придется не учить, переучивать – да еще людей куда более опытных в практическом смертоубийстве, чем полугодовалая сида. Что ж, Немайн работы не боится. Да у нее и для дружины припасен подарочек! Очередное разорение, самые трудные части которого только–только принесли от мастера Лорна. Осталось собрать и испытать. Но это – вдали от чужих глаз.

Собиралась провести занятия дома – двор у «Головы Грифона» просторный, хватило бы места и с Эйрой клинок против клинка размяться, и за тренировкой Анастасии присмотреть, и полюбоваться, каких успехов достиг Тристан. Мальчишка собирался явиться с сестрой Альмой – значит, есть чем хвастаться. Не вышло. Дружина возмутилась, громко и именно что дружно. Искривленными мечами, оказывается, авары пользуются! Значит, людям такое оружие тоже подходит, не хуже, чем сидам. Значит – учи, рыжая. Интересно!

«Интересно» – значит, своего добьются, не мытьем, так катаньем, и правильно сделают. Шашка – оружие легкой кавалерии, а камбрийские рыцари, как ни крути, кавалерия именно легкая. Ипподром для их упражнений – самое место. Правда, самой наставнице ездить верхом – ни–ни. Гейс! Стоит прокатиться на спине у лошадки, как в республике случится недород, засуха, пожар или еще какая–нибудь напасть. Для этого и нужна «некоролева»: пока она ведет себя правильно, все будет в порядке. Для Немайн правильно – поднимать пыль столбом в колеснице, а не на горячем скакуне. Спать поровну днем и ночью, соблюдать судебные, пиршественные, шахматные и пивные дни…

Внутрь городских стен заезжать не стали – к чему зря беспокоить охрану? Колесница, полтора десятка рыцарей, столько же оруженосцев – уже небольшая армия. А ведь есть еще и герои! Эйлет верх Дэффид, однорукая Дева Моста – одна стоит дружины. Так и есть, если рядом – Эмилий, еще недавно – центенарий трапезитов Африканского экзархата. Тайный агент, дипломат и воин разом. Что ж, теперь он магистр оффиций – пусть и в небольшой городской республике.

Доволен. Для него главное то, что Кер–Сиди – часть Рима. Империи, притворяющейся республикой – или наоборот? И ему все равно, кого Немайн зовет сестрой и матерью. Ее поведение лишний раз доказало: когда–то ее звали Августиной Аршакуни, и она – коронованная императрица Рима. Два патриарха, африканский в Карфагене и константинопольский в Кер–Сиди, подтвердили, что ни усыновление, ни повторное крещение после обмирания помазания на царство не отменяет. Значит, он верен присяге, просто перешел из одного административного подчинения в другое. Что Немайн предпочитает называться хранительницей правды, а не августой или базилиссой, ему безразлично. Римские императоры, бывало, совмещали десяток разных должностей и титулов. Тот же Октавиан Август именовал себя всего лишь первым гражданином отечества…

Эмилий скачет у борта колесницы, как некогда норманны–телохранители, негромко говорит по–гречески, улыбается, косится на пристроившуюся с другой стороны Эйлет. Со стороны посмотреть – два «Э» обсуждают свадьбу. На деле – тайный разговор, который никому и в голову не придет подслушивать.

– Ты уже думала, что ответить базилевсу Григорию Африканскому? Раз уж сестра признала твою опеку… Те предложения, что я передал, касались именно тебя: признание твоего империума над Кер–Сиди, как частью римской провинции Британия и право распорядиться империумом над остальными ее частями по твоему усмотрению. Теперь же твоему дяде придется что–то передать и Анастасии… и, право, я за нее боюсь. Твои уши – лучший залог семейной дружбы. Ни одна часть империи, кроме Британии, тебя не примет. Потому от тебя твой дядя неприятностей не ждет. С другой стороны, тебя здесь считают своей, а чужака в правители не примут. Сковырнуть родственницу ради варварского королька? Тоже глупо. Вы с Григорием были идеальными союзниками – до появления и признания святой и вечной Анастасии. Теперь…

Он отвесил сидящей вместо снятого стреломета Анастасии настолько низкий поклон, насколько смог, не покидая седла. Замолчал, предоставив сестрам самим домыслить очевидное. Теперь у Немайн есть более близкая римская родственница, чем Григорий Африканский. У Анастасии уши нормальные, и она – точней, ее возможный муж – вполне может претендовать на власть по всей империи. Отныне никакие обещания не истребят неизбежной опаски. «А вдруг?»

– Вдруг, – сказала хранительница, – только лисята родятся. Нужно придумать решение, которое исключит любое «вдруг» раз и навсегда. Время есть: сейчас у Григория все мысли об арабском вторжении. Потом начнем разговор о восстановлении законной власти во всех провинциях и о новом разделе империи – не на восточную и западную, иначе. Так, чтобы Григорий и его наследники и мыслить не могли захватить долю Насти, и не боялись, что их обидит она. Как именно, я пока не знаю.

«Настя!» Эмилий слышал это чуднОе слово уже не в первый раз. Хорошее греческое имя Немайн превратила в славянское прозвище. Зачем? Почему приемыша Владимиром назвала? Аварский посол говорит – имя не просто славянское – княжеское! Кажется, идет игра, которую начали без Эмилия, но в которую ему придется влезть по должности. Намеки, полутона… Будь Августина–Немайн действительно гинекейной девушкой, можно было бы предположить интригу ради интриги, попытку заставить чужие мысли бегать по ложному следу. Но у хранительницы правды – характерный титул! – иная натура. Ненавидит лишнюю работу, ей нужной хватает.

Улыбается Эйлет. Высохшую руку привязала за спину, словно перед судебным поединком с заведомо слабейшей. Так и есть: получат ли свое другие сестры, еще неизвестно, а ее добыча – рядом и уже никуда не уйдет. Сида исполнила пожелание: показалась так, что у римлянина отпали последние сомнения в том, что Немайн была дочерью императора Ираклия. Эмилий говорит, что, даже приняв должность, сомневался. Даже после двойного признания взвешивал возможности двойного самозванства в сговоре с патриархом. И, видимо, с Господом! Признание–то в алтаре было.

Эйлет хихикнула, ладонью рот прикрыла. Со стороны глянуть – дите малое. Но ведь, правда, смешно! А что поделать, если любимый человек – римлянин? Они такие. А греки и того хуже. Для них человек всегда впереди Бога, и Эмилий до конца поверил Майни с Анастасией не перед лицом Бога, а тогда, когда две девчушки, забыв про императорское достоинство, бросились помогать человеку, больному той же хворью, что и Ираклий.

Гвен и Тулле – хуже. Их желания противоречат друг другу. Вылезло, когда до «Головы» подробности королевского приветствия добрались – а слухи бегают быстрей колесниц. Вот и гадают: кого сестра–сида предпочтет? Или ухитрится затравить и того зайца, что в горы побежал, и того, что в болоте укрылся? Сидят злые, а Сиан их отчитывает: мол, зачем младшенькую мельтешить заставляете? Нехорошо это!

Вот и угловая башня, навстречу выросли стены вытянутого цирка. Сестра–сида хмурится. Что не так? Тристан опоздал… На него не похоже, обычно является загодя. Но – семеро одного не ждут!

Возле маленького, всего в три этажа, колизея пристроились колесничные конюшни. Запахи обычные – навоз, конский пот, смазка. Вот одну вывели на песок – перетягивают веревочный торсион, осматривают ободы. Интересно, сколько боевых колесниц в Диведе теперь, после зимнего похода? Благодаря подвеске из скрученных веревок и малой баллисте колесница снова стала оружием, грозным, но ох и дорогим!

А еще – вызывающим ревность у рыцарей, полгода тому назад бывших самым дорогим и боеспособным родом войск. Вот и теперь сэр Ллойд не преминул заметить:

– В бою их защищать приходится. Нам!

– Так у нас, в Кер–Сиди, колесничие – дамы, – откликнулась Немайн, – не грех и прикрыть. Или скажешь, что болты, бьющие в два раза дальше луков, на поле боя – лишние?

– Нет. Но я предпочел бы прибавить к дружине четырех таких девочек, как Вивиан, а не колесницу! Одна нам нужна, тебе же нельзя ездить верхом. Гейс. А больше – излишество.

Слово произнесено, сида замолкает, вступает Эйра.

– Не излишество! Колесница живучее! У нее можно двух лошадей убить, борта стрелами утыкать, а она будет воевать!

Вечный спор правителей. Как строить армию? На что тратить средства? На колесницы, которые скоро появятся и у врага, веревочный торсион – штука нехитрая? Здесь Камбрия вырвалась вперед и может свое превосходство закрепить. Так говорит Эйра, душа колесничная.

Сэр Ллойд почитает костяком армии дружину, составленную из привычных рыцарей. Это практично: рыцарь – не только воин, но и администратор. Два «Э» только перемигиваются. Пехота, колесницы, рыцари… Главное – снабжение!

Немайн быстро и меленько шевелит ушами, разрываясь между несколькими собеседниками. Спор старый, но могут и новые аргументы проскочить! Жаль, норманн Эгиль ушел в поход на Оркнейские острова, как в воду канул – в целый океан, Атлантический. Второй месяц ни слуху ни духу… Впору начинать беспокоиться: Колумб за такое время до Америки добрался, а тут всех дел – два раза измерить в длину Британские острова.

Беспокойство беспокойством, а сегодня его точку зрения озвучивать приходится самой хранительнице. Осторожно – так, чтобы не объявить своим мнением. Сама Немайн еще не решила! Потому и приходится уточнять: «Эгиль сказал бы… А вот комес Южного берега уверяет… Зато Эгиль Создатель Машин полагает…»

Полагает он, что без судовой рати – чужая память говорит: морской пехоты – никуда. Камбрия на три четверти окружена водой, изрезана реками. К чему дорогая конница, когда есть морская пехота… Которой, правда, нужно более тяжелое оснащение, чем рыцарям, да и стоят морские кони дороже обычных. Правда, седоков поднимают куда побольше. Теперь он в плавании, а то бы встрял и принялся бы нахваливать колесницу. Еще и назвал бы замысловато, например, вепрем волн полей. Сухопутным кораблем, только маленьким очень. Двухосная, боевая ему напоминает снаккар, шестиосная – транспорт вроде кнорра…

Есть и сторонники ополчения, причем разного. Горожанам нравится идея тяжелой пехоты, фермеры уверяют, что камбрийцы всегда славились подвижностью, а вот пехотным луком стоит владеть вообще всем. Анастасия, и та наслушалась. Сказала:

– Это разные темы. Нужно их разделить.

Немайн тогда удивилась. В чужой памяти – никаких упоминаний об организации военной науки в восточной римской империи. Да и метод разделения умственного труда возник значительно поздней, еще в эпоху Возрождения образованный человек был специалистом во всем разом… Увы, та же память связывала восточный Рим с обидной кличкой «Византия». Павшей стране и имени не оставили: забрали, как трофей. Может и достижение – было, но забыто прочно, как имперский – среднегреческий – язык.

Немайн хотела переспросить, но только язык произнес – «тема», как все стало на свои места. Со средних веков язык изменил звучание. Даже буква «тета» превратилась в «фиту», а «тема» – в «фему». Форму военной организации, введенную в середине седьмого столетия…

Раздумья Немайн прервал еле слышимый, но знакомый звук. Сида вскинула руку – ладонью вперед. Стой! Насторожила уши.

– Так, – сказала, – мы не одни решили сегодня попробовать новое оружие. На ипподроме Кейндрих тренируется! Посмотрим. А там, глядишь, и сами что–нибудь покажем…

Чуть погодя прибавила:

– Но, что Тристана нет, мне решительно не нравится!

Оглянулась на оруженосцев.

– Эйлог, Ритерх – навестите дом мэтра Амвросия. Вдруг что–то случилось и нужна помощь?

Скорее всего, ничего. Но вежливый вопрос не повредит.

На трибуну забрались тихонько – даже шумные обычно оруженосцы. Об особом луке были наслышаны все, теперь доведется увидеть его в действии, и не в худших руках.

Внизу, по гоночной дорожке, летит девица на вороном скакуне. Сегодня не время для церемоний, и наследница четвертого по величине королевства Камбрии одета – словно торфяники свои объезжает. Штаны и высокие сапоги со шнуровкой обычны для благородной всадницы. Широкая рубаха, черная, как лоснящиеся пОтом бока жеребца – сколько раз ее красили в разные цвета, пока не вышел устойчивый цвет южной ночи? На спине безвкусными переливами сверкает герб Брихана Мак Кормака – ирландского героя, именем которого и зовется королевство. Все–таки ирландец был варваром: классической геральдики, запрещающей накладывать металл на металл и финифть на финифть, еще не существует, но составить личную эмблему из трех цветов: яркого серебра, тусклого серебра и золота – надо додуматься!

Хорошо хоть, ирландские «варвары» отличались совсем не саксонским подходом к римским землям. Отец Брихана, например, высмотрел королевство с единственной наследницей и предложил – руку, сердце, дружину и флот, не первый год несущий римскую патрульную службу… Это вам не Конан, что, несмотря на ирландское по звучанию имя, мечтал королевство завоевать! Пожалуй, всего–то «варварского» и было в человеке, что незнание латыни да сорочья любовь к блестящему. Таков был первый в роду, такова и последняя. Глядишь, потомству передастся, и будут дети Гулидиена носить вышитые золотистым по серебристому гербы.

Королевна накладывает стрелу, вскидывает лук. Мгновенная задержка…

– Промах! – выдыхает один из оруженосцев. Да, хорошо их натаскивают добрые сэры. В каждого вбили, прочней, чем латинское «Pater Noster» или переведенное сидой на камбрийский, но еще не признанное каноническим «Отче наш»: целиться нужно сначала, тянуть тетиву – потом. Не в человеческих силах держать рыцарский лук натянутым, не сбивая прицел.

Тяжелая медленная стрела устремляется к мишени – и впивается в яблочко, в самую середку! За ней – вторая, древко к древку! Неужели стрелы ищут цель сами? Если вспомнить, чьи руки собирали оружие, неудивительно. Древнее колдовство? Дружина молчит, и только сэр Ллойд, как начальник и старший товарищ, высказывает общее сомнение:

– Леди сида, эта волшба точно разрешенная?

– Механика, – говорит Немайн.

Большего не надо. Механику Церковь дозволяет, это знает уже вся Камбрия!

Механика – значит то же самое, что и ставшие привычными малые баллисты на колесницах, требюше и перрье. То же, что и плывущий вверх по реке корабль или размахивающие крыльями ветряки. Зная это, можно просто смотреть и разбираться, что к чему. Колдовство Немайн ясное и понятное… пока пользуешься готовым. Кейндрих хватило часа и писаной инструкции. Рыцарям – нескольких минут наблюдения за воительницей.

Она все–таки целится! Против правил, когда лук натянут до уха, и рука должна дрогнуть от напряжения. Учетверенная тетива и кругляхи блоков как–то увеличивают силу стрелка. Жаль, только при удержании – дальность у лука обычная. Ну, тут у камбрийцев свой секрет, общий с аварами и всяким скифским народом от задунайской пушты до границ Поднебесной. Этот секрет и делал конных лучников самой дальнобойной силой войска вплоть до появления стрелометных колесниц.

Кейндрих приняла учебные стрелы от мальчишки–служителя – их у нее всего две. Или целых две, если учесть холмовую поговорку, вскользь брошенную сидой на одном из учений дружины. «Обучающийся стрельбе не должен иметь двух стрел». Чтобы лень было каждый раз бегать при промахе, чтобы не надеялся: «уж второй–то попаду». Правда, это сказано об оруженосцах, которым слуг не положено, а королевне так и так еще стрел принесут!

Золотые шпоры королевны–рыцаря аккуратно, плашмя трогают вороные бока, жеребец начинает очередной круг. Меняются аллюры – от медленных к быстрым. Шаг, быстрый шаг – и, минуя рысь, галоп. То ли лошадь и правда в галоп легче поднимается с шага, то ли – остаток прошлой эпохи. Для всадника без стремян рысь – ненужная трясучка. И вот – грива и хвост вьются по поднятому самим скакуном ветру, ноги словно и не касаются земли, оскаленная пасть жадно хватает воздух. Вот с кого драконов–то рисуют!

– Плоховато дышит, – говорит Ллойд, – привереда. Ипподром ему не нравится…

На носу праздник, ристалище уже начали украшать, ветхий камень укрыт белеными щитами, поверху вьются «драконы». Знамена в виде круглой пасти, за которой прицеплена труба из ткани – на самом слабом ветерке колеблются и пляшут, словно ожили. Но праздники жеребец наверняка видывал.

Скорее, ему не нравится запах города. В Брихейниоге вообще городов нет, а прошлые гостевания не в счет: дух Кер–Мирддина за последний год сильно переменился. Был бы вовсе смрад, обычный спутник крупного варварского поселения, но в Камбрии не случайно запрещены всякие животные в городских стенах. Исключение – только для собак короля и королевы, да хозяин с хозяйкой заезжего дома имеют право явиться в город с четвероногой компанией – не охотничьей собакой, а маленьким любимцем. Сам трактир, у которого на заднем дворе вечно кто–то хрюкает, мычит и гогочет – вынесен в предместье.

У предместий иной плюс – их стены не теснят, можно строиться просторно. Вот и выходит – от клановых крепостей и королевских усадеб воздух города отличает только угольный дым, и теперь – его много. Даже в мае! Углежоги, пивовары, стеклодувы, кузнецы, гончары… Все заняты, и то, что вниз по течению еще старательней дымит добрым угольком из долины Ронды изумрудно–сланцевый Кер–Сиди, здешних ремесленников не беспокоит. После пришествия сиды работы хватит на годы: железо в сталь перековывать, выдувать через трубку – еще новшество! – большие пузыри, резать их – нужны стальные ножницы! – и получать отменно прозрачное оконное стекло. Стеклянные листы, старательно переложенные соломой, стиснутые мягким деревом упаковки, ждут скорой ярмарки, чтобы, пережив опасное путешествие по морю, украсить собой дома в королевствах франков и вестготов. Прежние мутноватые стекляшки вынут из рам… а то и вместе с рамами перенесут в подсобки и коровники. Иные переживут все невзгоды бурной европейской истории… Их много, все не переколотишь! Перекочуют в музеи, где их и будут показывать как ценнейшие свидетельства сравнительно высокого уровня развития Европы до технического переворота пятнадцатого века от основания Города.

Плата за переворот – дымок, от которого морщат нос горцы и раздувают ноздри вороные жеребцы из пасторальных королевств.

Пасторальных, но сильных. Болота, малярия, нет городов… Но главная слава Камбрии – родом именно из тех краев. Что Немайн прошепчет чужая память о Камбрии–Уэльсе, если вычеркнуть профессиональное знание о полезных ископаемых, водных путях и портах? Валлийские стрелки! А еще раньше – валлийские лучники, собственно, и создавшие грозную славу «английского» длинного лука на полях столетней войны.

Валлийские–камбрийские… Все камбрийцы неплохо стреляют из лука, но Гвинед больше славен копейщиками. Диведцы знамениты билами в руках ополчения и моряками–десси. Лучниками знамениты края лесные, горные, болотистые. То есть – как раз Брихейниог!

Потому Кейндрих лук и получила, что в глазах ее народа это подарок разом и ценный, и обыденный… Вещь, которую нельзя обозвать ни ненужной дешевкой, ни чрезмерной роскошью.

Сверху кажется, что ноги коня то вылетают параллельно земле, то прячутся под брюхом. Быстрей, быстрей! Поворот. Разумеется, у нее и спереди серебро с золотом! Но никакая безвкусица не в состоянии испортить зрелище – ловкая наездница на могучем коне, кажется, летит над песком. Мужские взгляды цепляет высокая грудь, женские – разрезы на рукавах, что демонстрируют тончайший лен нижних рубах. Наряд без слов говорит: «Приличия? Три одежки? Вот вам, кумушки – и отстаньте!» Ворот зашнурован под горло узорной тесьмой. Все приличия соблюдены, и никакой сидовщины вроде пуговиц!

Немайн разглядывает лицо. Красивое, когда на нем ни ревности, ни тщеславия. Сейчас для Кейндрих есть только ветер в лицо, цель впереди, новое мощное оружие в руках… Верно, Гулидиен как–то увидал ее в учении или на охоте. Полюбил. Такую не полюбить – невозможно!

Прямая к мишеням. Стрела наложена на тетиву, лук поднят. Не рано ли? Не дострелить! Но учебная смерть уходит в полет – неожиданно быстрый. За ней, сразу – вторая!

Немайн вскочила – и замерла на полувдохе. Стрелы не просто достигли мишени – ударили мощно, впились, несмотря на тупые наконечники, глубоко. Будь на их месте бронебойные… Любая кольчуга – насквозь, причем два раза. Но как?!

На мгновение мелькнуло недоверие – вдруг Сущности, несмотря на все обещания, засунули на планету какой–нибудь двухламповый автоматический исполнитель заклинаний, и теперь стрелы толкает вперед невидимая гадость, вероятно, радиоактивная? С них станется…

Осознание пришло постепенно. Тогда широко распахнутые глаза сузились в щелку, приоткрытый рот весело показал клычки – всякая улыбка немножко оскал. Дыхание тоже вернулось…

– Вот у лошади так же сбивается, если ее шпорой ткнуть или плеткой огреть, – уточнил Ллойд. – Что тебе не по нраву, леди сида?

– Почему вы мне такого не показывали? – спросила Немайн. – почему на учениях не отрабатываем?! Вот так, строем… С галопа… Стрелы тяжелые, медленные, и разгон коней прибавится к скорости, сообщенной луком. Или треть к дальности, или к убойной силе. Сущая вражья погибель! Пешему лучнику на такое ответить нечем.

Сэр Ллойд заглянул в лукавые щелки – и не увидел древней воительницы. Только восторженное существо, вроде оруженосца, впервые узнавшего, что, оказывается, и так можно! Видимо, в артуровских войнах она не участвовала. Тогда только такими атаками и держались. Редкий случай: деды говорили, что молодежь выросла крепкая. У прежних изнеженных бриттов один герой приходился на сотню робких, в Камбрии же один трус приходится на сотню храбрецов! Увы, мужество не означает умения. Когда рыцарей кормили рабы, колоны и клиенты, можно было собрать довольно большое войско, умеющее согласованно стрелять с галопа или строить кантабрийский круг. Если землю пашут воины – королям едва удается наскрести на малую дружину. У Немайн, например, пятнадцать человек, но выучены сызмальства – не все. Кто с детства тетиву не дергал, лучник наполовину!

– У нас в дружине настоящих лучников…

Старый рыцарь поднял два кулака. Один сразу раскрыл, на втором выставил один палец. Шестеро. Немного подумал, разогнул еще один. Пояснил:

– Седьмая – Вивиан. Хорошо лук натягивает, но все–таки не мужчина. Дюймовый дубовый щит пробьет только с такими вот хитростями.

Кивнул в сторону арены, на которой воительнице поднесли колчан с собранными стрелами. На этот раз всадница слегка тронула переднюю ногу скакуна тупым концом стрелы – и конь подогнул передние ноги у самой мишени. Короткий высверк бронебойного наконечника – в упор. Да, насквозь!

– Показуха, – откомментировал сэр Ллойд, – в настоящем бою на изыски не хватает времени. Проще выхватить меч и рубануть.

Немайн отчего–то захотелось спорить. Потом – подалась вперед, глаза расширились, уши навострились.

– Сколько нужно готовить лошадь… для такого?

Рыцарь пожал плечами.

– Под рыцаря? Меньше, чем под колесницу. Сам трюк? Недолго. Но зачем?

Ответом стал прищур.

– Скоро узнаешь. Только я сначала те штуковины, что от Лорна привезли, сложу с теми, что с собой взяла. В одну!

– Опять холмовые премудрости? Лучше бы на дружину таких луков… Как ты говорила, блочных?

– Тебе – да, – согласилась Немайн, – и всем твоим пальцам незагнутым. Зато остальным… Ладно. Сейчас время шашек! И – дружиться с будущей соседкой. Сейчас она должна быть доброй.

Настроение у королевны, и верно, неплохое. Если точней – стремительно ухудшающееся. Не дура, понимает, что позволила себе лишку, не сдержалась. Нельзя было так явно подарку радоваться! Вот и ушастая торопится, добрых слов ждет. Что ж, подарок поднесла базилисса, а ее не грех и поблагодарить. Девочка не виновата, что попалась в сети холмовой. Даже одета не пойми как: штаны и сапоги как на рыцаре, платье короткое, как на саксонке, а сверху и вовсе диковинная одежда – длинная, яркая, и держит ее только пояс. На котором пристегнут удивительно подходящий к наряду кривой, как у сиды, клинок.

Конечно, пришлось пройти половину пути – до невысокой, ушастой по пояс, каменной стены, что делит вытянутый круг ипподрома пополам. Потом – кланяться, и низко.

– Благодарю тебя за дар, святая и вечная, – сказала Кейндрих, – он принесет горе моим врагам…

– Лук сестра собрала, – сообщила Анастасия, – хваля оружие, ты и ее радуешь.

Пришлось притворяться дурой.

– Так это не греческая работа?

– Работа – здешняя, а кто это придумал… Августина многое знает.

Сида дернула ухом, и римская императрица, святая и вечная августа, поспешно поправилась:

– То есть, Немайн. Я к ее новому имени еще не привыкла.

Сида вздохнула и принялась втираться в доверие. Разливалась про то, как восхищена меткой стрельбой, хвалила отца, воспитавшего храбрую и мудрую наследницу… Между славословиями несколько раз – как бы ненароком – пожелала семейного счастья. В глаза при этом почти не смотрела. Вот и верь, что сиды не врут!

Ради королевства приходилось слушать, отвечать малозначащими словами. Немного скучно, немного противно, и все сильней злость берет. Прежде всего – на себя. Не могла вытерпеть, новую игрушку после отъезда красноволосого чудища опробовать? Теперь терпи, смотри, как та врет и глаза под ноги прячет… Нет, не прячет!

Пялится на грудь, как безусый оруженосец!

Было мгновение, в которое Кейндрих почти поверила, что Немайн – кровосмесительное отродье, армянка и гречанка разом. Настоящая римская императрица… вроде Мессалины. Извращенная и развратная.

Потом – поймала смущенный взгляд. Поняла: изучает. Скопирует и жениха уведет! А уши ее кошмарные Гулидиену и так нравятся. Сам рассказывал…

Тут и пожалела, что обычай о трех одежках блюла «для кумушек», не стала потеть в плаще и куртке. Сейчас бы запахнуть полы, и кончено – ни любви ущерба, ни державе. С другой стороны… Союз союзом, а гадить хозяйке, пусть и будущей, в ее же доме – нельзя! Так и сказала.

Сида уши прижала и в долгу не осталась.

– Нужны мне твои прелести, у меня свои есть, покрасивей! И король мне твой не нужен.

Тут–то и попалась!

– Докажи.

Немайн фыркнула… но задумалась, вот удивительно. На грудь, правда, все равно зыркает.

– Скажи, как доказать.

– Сама замуж выйди!

Сида засмеялась. Тихонько, невесело, но до чего обидно!

– Во–первых, – сказала, – не хочу. То, что мне не нужен твой жених – еще не значит, что я себе другого насмотрела. Приглядываюсь пока. Я жизнь портить не намерена даже ради твоей дружбы. Во–вторых, это ничего не докажет. Я замуж выйду, а ты вспомнишь историю Гвиневры!

Жены, наставившей рога королю Артуру – который, хоть и герой, и сам был не без греха. Двух супружеских измен хватило, чтобы прежняя Британия рухнула.

– Тогда – сама придумывай. Не я к тебе в подруги набиваюсь.

– Меня обвиняют, и я же – ищи доказательства? Женская логика…

– А у тебя – мужская?

В ответ получила растерянное, почти обиженное:

– Дааа…

И полиловение до кончиков ушей! Словно ее поймали… ну, не под кустом с добрым молодцем, но, по меньшей мере, зацепившей на пиру под столом башмак рыцаря – своим. Или – не рыцаря. Дамы… Тут и у Кейндрих щеки вспыхнули. Сколько упреков жениху бросала, а чудище завидущее, оказывается, к чужим невестам тоже неровно дышит. Еле отогнала дурные мысли. Отрезала:

– Вот и думай. Веди себя, как подобает гостье… и я тебя до срока снесу. Время пока терпит.

Сида расправила уши. Глаза, несмотря на яркий день, приоткрылись во всю ширь, сверкнули озорством. Выскалились хищные зубы. Какие сомнения? Точно – сида, и никаких римлян!

– Почему пока, великолепная? Время просто терпит.

Кейндрих не нашла ответа. Отмахнула рукой конец разговора, вместо прощания спиной повернулась. Ушла к конюшням – проследить, чтоб вороного устроили хорошенько, да и успокоиться хоть немного. Вороной жеребец норовист да сердит, но от него всегда знаешь, чего ждать. Не то, что от волшебного народа!

На половине дороги оглянулась – сида стоит на прежнем месте, уперлась кулаками в камень, глазищи оловянными блюдцами вытаращила. Только смотрит не вслед. Внутрь…

Камня на ипподром римляне не пожалели – ледникового гранита, розового со слюдяной искрой. Шершавый на ощупь, по–утреннему ласковый на поверхности, но тянущий тепло внутрь, в холод. Так ее душу внутрь тянет страх. Чужая память? А вдруг своя? Вдруг нет никакой Немайн, а есть человек, которого Сущности сунули в женское, да еще нечеловеческое, тело? Вот и сошел с ума… Сами экспериментаторы, чтоб им ни дна, ни покрышки, уверяют, что согласно приборам по Камбрии именно владелец этой памяти и ходит. На чужих невест засматривается!

Немайн помотала головой. Нашла время и место психоанализом заниматься! Сейчас – шашка. А психология… Вместо дневного сна – в подушку! Все равно в уголках глаз щиплет. Хорошо, сиды косметикой не пользуются – провела по морде рукавом, и порядок. Можно повернуться к своим людям – неласковой, но деловитой.

– Добрые сэры, приступим к занятиям. Позвольте продемонстрировать вам новейший ведовской клинок: шашку. Волшба в ней разрешенная, называется геометрия. Заклинаний два: степень изгиба и наклон рукояти по отношению к лезвию…

Эмилию по прежней должности доводилось читать отчеты о грозных аварских клинках – но это были высушенные чернилами и пергаментом солдатские рассказы. «Оружием этим авары владеют весьма ловко». «Иные из наших испробовали и нашли, что для кавалерийского боя изогнутое оружие довольно удобно». И, разумеется: «Не подобает прямому христианину пользоваться кривым мечом. Меч – душа воина!»

Теперь, под майским солнцем, сверкают новенькие клинки, уже прозванные «рыбками» за блеск, сходный с рыбьей чешуей. Рыцари ждут пояснений. Кривизна может быть позволена хитрой правительнице, пусть и носящей титул хранительницы правды, но не защитникам народа и веры! Этот вопрос не мог не прозвучать, а Немайн не могла не заготовить ответ. Может быть, даже подговорила кого–нибудь из рыцарей задать его сразу, чтобы сомнения никому учебу не портили.

Она шагнула к соломенному чучелу, ее рука взлетела – не с оружием, с простой прямой палкой. Опустилась – медленно, так, чтобы всякий мог рассмотреть подробности.

– Вот, – сказала, – самый простой удар. Вы, добрые сэры, за такой долго ругали бы ученика–оруженосца – я ударила без «потяга», да и прикрыться от такого легче легкого. Но это – удар, просто удар – сам по себе. Что в нем прямого? Мое плечо неподвижно, кисть проходит заметный путь, клинок близ рукояти – немногим больший, а клинок вдали от рукояти – очень большой. Разный путь, разная скорость. Вы должны были заметить – при ударе меч словно оживает, желает выпрыгнуть из руки назад, давит на кисть в области мизинца. Почему? Он желает уравновесить скорости. Не очень–то ему нравится – рубить. Он создан для укола. Удар сам по себе крив, и, хочешь не хочешь, приходится «кривить» прямое оружие. Увы, на это приходится тратить силы и время. При рубке бегущих это не столь уж важно, а во встречном бою? Ударить первым значит выжить и победить. Получается: рубить прямым мечом – обманывать собственное оружие, а обман ослабляет. Потому более верный путь – взять в руки искривленное оружие. Не сильно искривленное – ровно настолько, чтобы само хотело рубить! Вот так!

Разжала кисть – и, не успела палка упасть на землю, дернула из ножен шашку. Проблеск клинка – чучело развалено пополам все тем же простым ударом.

– Меч бы завяз.

Обнаженный клинок отблескивает розовым, словно помнит, что закален в крови – хозяйки, двух ее учениц и кузнеца, создавшего шедевр.

Это и было главное. Приемы рыцари знают сами. Сумеют – упростить, приспособить, приноровить. Немайн будет только давать советы.

– Скорость для шашки важней силы. Неужели, сэр Кей, ты не чувствуешь, как оружие идет за рукой?

Есть и недовольные.

– Это оружие годится только для рубки…

И те, кто их опровергает:

– Острие хорошо заточено, вес – прямо перед рукой… Нет, сэр Берен. Колоть тоже можно, хотя и хуже, чем добрым мечом.

– Зато оно в защите ловче!

Скажи это мужчина, быть может, кто и постарался бы высмеять. Но острой сталью прикрывается Вивиан.

– Доблестные сэры, а ведь рубка – важней всего со стременами. Надо бы верхами попробовать. А?

Основной рыцарский бой – конный, и тут спешенная гейсами сида не советчица. Эмилий тоже взлетел на коня – проверять, как работает кривой клинок с приемами трапезитов. Зато у Немайн нашлась другая работа… и римлянин все оглядывается на невесту, что расцветает на глазах – с каждым новым движением. У нее клинок, чуть отличающийся от прочих – такой же искривленный, но рука словно спрятана в корзинку из стального кружева. Верно, однорукой щита не носить, но новое оружие позволяет защитить себя почти так же надежно. Это не значит, что Эйлет придется снова ходить в походы, найдется служба и дома. Но никто не посмеет сказать, что однорукая числится полноправной лишь в память о былой доблести!

Сида разрывается на части. Рыцари и оруженосцы – один коллективный ученик, весьма умелый, но любознательный, как три десятка камбрийцев. Эйлет умеет рубить и колоть, но ей нужно ставить защиту: здесь удары парируют щитом, на худой конец – умбоном щита или кинжалом. Анастасии нужны азы. А Эмилию интересно все вместе, и в первую очередь то, как императрица–хранительница учит людей.

Немайн не подозревает: только что она переменила классификацию холодного оружия. Пусть ее любимица, Рут, и снабжена хваткой, но лишенной гарды рукоятью наподобие шашки – в покинутом ею мире специалист, изучив клинок, вынес бы вердикт: «типичная ранняя сабля». Мог бы объяснить, что отличия в балансе – с шашкой можно вокруг себя круги писать и рубит она – сильно, страшно, почти как топор… зато при неудаче не развернуть, не закрыться. Сабля ударит слабей, зато позволяет закрыться. Так получилось: кузнец желал сделать хороший рыцарский меч–спату, но судьба и горячий металл распорядились иначе, и клинок вышел изогнутым. Верно, так и аварская сабля родилась! Получилось оружие с изгибом русской шашки, с рукоятью шашки кавказской, но с балансом сабли. В руках у рыцарей сверкает оружие попроще, но баланс у него тот же, привычный местным кузнецам. Так что здесь и отныне шашка – всего лишь слабо изогнутая сабля с особой рукоятью. Как назовут настоящую – неизвестно, да и будет ли она?

Рыцари изучают новое для себя оружие, обсуждают, как его следует применять, стоит ли заменять им привычный прямой меч. А в «Голове Грифона», ничуть не прячась, лежат детали – одни прихвачены из Кер–Сиди, другие – изготовлены мастером Лорном. Нужно – собрать, подогнать их друг к другу… и на свет появится оружие, не уступающее блочному луку. Даже превосходящее – в том, что стрелка не нужно готовить с детства. Правда, дорогущее! Потому – только для своей дружины.

Все опыты Немайн проведет тихонько–тихонько. И, если характеристики окажутся слишком хорошими, придумает, как их занизить. Чтобы рыцари не хвалились до поры…

Шашка с тихим шепотом утонула в деревянных ножнах. Ладони горят… Интересно, сестра права и перчатки спасут – или у Рима будет вторая августа с мозолями? Зато, когда правая рука ложится на рукоять, так и хочется зацепить ребром ладони навершие, шашка сама в руку прыгнет, хлестнуть наотмашь. Анастасия понимает: против настоящего бойца ей и трех вздохов не устоять. Если враг успеет сделать первый!

Бей первая – закон слабой. Бей быстро, сильно, без сомнения, без жалости. Руби бездоспешного, коли окольчуженного – и вперед! Повезет – прорубишься, нет – падешь со славой. С лозой уже получается… почти. С живыми врагами, наверное, не выйдет. Для этого нужна отчаянная, безоглядная наглость. Такая, как у сестры! Надо – с палкой на меч бросится и победит. Недаром сравнивают с неукротимым зверем… Кто бы еще рассказал римлянке–гречанке–армянке–персиянке как росомаха выглядит! В навершии штандарта скорее, хорь лесной – только большой. Выгнутая спина, выскаленная пасть, когти–ножи…

Сестра в ответ на прямой вопрос сказала:

– Сказки… А росомаха и есть хорек, только раз в двадцать больше! Характер – тоже… в двадцать раз. Если верить охотничьим россказням.

Щурится на солнце, которое и закончило занятия. Пока дружина устраивает лошадей, рыцарь просто обязан присмотреть, как его боевой конь устроен, Августина – нет, теперь Немайн – ворчит на светило. Говорит, обязательно закажет ювелиру золотое седло на нос, чтоб в нем сидели, прямо перед глазами, два темных стеклышка. Мол, сойдут самые простые, бурые или зеленые, лишь бы сквозь них мир не таким ярким казался. Ей немедля сообщили, что кое–кому ярким днем спать положено. Гейс! Недодремлет минутку, с городом на холме случится что–нибудь нехорошее. Суеверие, с которым, ничего не поделать.

– Все равно нужно. Будет нужно – вечером досплю. Или утром, заранее! Ох ты, Тристан! Не один…

Точно, у выхода арены встречают двое: взрослый в тоге и мальчишка, с которым Немайн ночью познакомила. Тристан! Точно, как и обещали вернувшиеся гонцы: будет, но опоздает. С семьей все хорошо, за беспокойство благодарят. Выходит, и отец с ним явился – благодарность засвидетельствовать? Анастасия еще раз, при свете, рассмотрела мальчишку. Или уже юношу? Посередине… Примерно таким был старший брат, Ираклион. Тот, что был крестным отцом Константа, тот, что сам короновал племянника. Не верил в подлость человеческую. Как и мама…

Похож – не внешностью, но и не одним возрастом да пушком на верхней губе. У него тот же упрямый наклон головы, та же способность выслушать родителей, но настоять на своем. Только Ираклион все старался победить словами – почти сумел, увы, почти – этот же выбрал меч. Что ж, когда законного государя не слушают подобру – нужно оружие, и кривое подойдет отлично. Сестра права, таким и следует рубить кривду! От прямого клинка, глядишь, увернется.

Немайн между тем обсуждает давешнюю страшную сказку. И то, что, оказывается, многие ждут новой, и не в пересказе лекарского сына.

– Я бы, как раньше, приходила, рассказывала. Увы, теперь я не только своя, на мне городские дела, времени очень мало. Приходите вы ко мне, в «Голову». Скажем, последний час перед закрытием ворот. Как раз успею историю выложить, а все, кто слушает – домой успеть. Подойдет?

Тристан кивает. Потом переходит к делу.

– Ты знаешь: я хочу быть рыцарем. Ты же мне для того и сказку рассказала, чтобы я понял: можно быть врачом и рыцарем одновременно. Так вот – я понял. Так отцу и сказал: пора меня учить воинскому делу всерьез. Иначе будет поздно.

Мэтр Амвросий развел руками.

– Я уговаривал сына. Даже припомнил, что в старые времена два учителя одного ученика пополам разрубили. Думаю, за то, что посмел приравнять их науки…

– У него есть отец–врач, – отозвалась Немайн, – и братья–рыцари. Неужели в семье будет усобица?

– Будет, – сказал Тристан. Та, кого он уже определил в Учителя, щурится, якобы на солнце. На деле – забавляется разговором. Все понимают, чем дело закончится, но играют в слова. Зачем? Нужно спросить при случае, Немайн объяснит. Не прямо, так в очередной истории.

– Хитрый, – Немайн ткнула ему кулаком под бочок. Не то сестра брата, не то зазноба ухажера. Не то вообще товарищ по проказам! Анастасия округлила глаза. Когда это базилиссам разрешалось так себя вести? Вокруг – все тихо. Это Камбрия. Тоже Рим, но иного норова.

Потом, не на людях, сразу две сестры–камбрийки ухватят сиду – каждая за свое ухо – и строго спросят: «Так ты еще маленькая или уже взрослая?» На что получат раздумчивое: «Немайн–хранительница – взрослая. А Майни – младше Сиан…» И вместо тягания придется им рыжую–хитрую за ушами чесать.

Тристан обвинением в хитрости – горд.

– А как без хитрости приплыть на двух лодках в два разных места?

– Немайн, ты видишь? Вот так он дома разговаривает! Скоро уши заострятся!Еще немного, и мать решит – подменыш.

– Угу, и три лишних позвонка у него тоже вырастут… Ладно, уговорили. Будем делить ученика. Тебе, мэтр, какую половину сына оставить? Левую или правую? Бородатая шутка – подсунуть фэйри голову, и пусть они ее кормят – не пройдет!

Лучший врач Британии молчит. То ли, как книжник, не знает народных сказаний, то ли у бриттов расхожий сюжет не встречается.

– Разделим, как Эмилий Павел и Теренций Варрон – войско.

– Вспомни: это закончилось Каннами! Нет уж, я, подобно Фабию Медлителю, требую не половину дней, а половину воинов! Так что… давай делить. Кому, как не тебе, знать, что левая и правая половина неравнозначны. Какую предпочитаешь – ту, что с сердцем, или ту, что с печенью?

Врач молчит. Не знает, как на шутку отвечать? Мальчишка – знает.

– Учитель?

– А?

– Пока вы с отцом не решили, на какие половинки меня рубить, может, расскажешь историю про голову, которую кормили?

– Кормили фэйри? Не забывай слов, не то услышишь не то, чего желаешь. Да вот, так уж вышло – горе побежденным. Даже лучшие из сидов для людей – Добрые соседи лишь до тех пор, пока разговоры подслушивают, и каверзы творят за всякую обиду. Стоит позабыть – жди неприятностей. С чего тогда началось? А, вот…

Новая история! Или, скорее, притча…

Построил себе один человек домик на самой вершине холма. Против обычая, да уж больно земля вокруг жирная, в ладони разотрешь – словно просит: «Расчеши меня легкой бороной, одари семенами – в десять крат отблагодарю!»

Так и вышло… если не считать мелочи.

В холме жили… ну, сиды, не сиды, но остроухая семейка из волшебного народца.

Поначалу знака никакого не подавал. Что он вообще есть, узнали, когда по случайности бочку воды на дворе опрокинули. Назавтра к хозяину, что высокородно поднимал поле – плед через плечо, меч на бедре – подошел высокий и ладный молодец в наряде цвета майских трав.

– Сосед, – сказал, – ты мне потолок залил. Нехорошо это…

Семья, что на холме поселилась, перепугалась. Если фэйри возьмутся проказничать… не всегда и переезд спасет. А бывает и хуже: соберешь урожай, а тот волшебным образом в чужой амбар перенесется – всего лишь оттого, что кто–то сидам несколько жмень овсяной муки ссудил…

Тут Немайн приостановилась, огляделась – вокруг уже вся дружина! Уточнила поспешно:

– Нет, сама я овсянку не люблю. Даже с плодами или ягодами… В детстве перекормили!

Овсяное печенье и лепешки, правда, ест охотно. Аж уши к макушке сдвигаются. Зато народ, к которому она, как верят местные жители, принадлежит – терпеть не может перловку. А пшеница в холодной и влажной Камбрии растет плохо.

Вот скот у холмовых, по поверьям, хороший. Так что при следующей встрече с молодцом в зеленом зашел разговор о мене овса на отменнейший холмовой сыр – и дело сладилось.

Шли месяцы, и люди привыкали, что соседи снизу – народ незлой, пользы от них немало, а случись что, достаточно извиниться. До «извиниться и продолжать», правда, не дошло. Не успело.

Зрители разулыбались. История про Славных соседей шла к ожидаемому завершению. Анастасия уже успела наслушаться таких сказок… Хорошие для людей с поверхности концы водились только в героических песнях о битвах. Правда, сиды обычно оказывались хотя бы отчасти правы. Может, поэтому Немайн такие байки не то что терпит – сама рассказывать принялась?

Как–то по весне молодец в зеленом явился в домик на холме, да предложил хозяину выгодное дело: засеять весь холм овсом, а собрав урожай – поменять у сидов на ячмень. Известно, холмовой народ за овес ячменя предлагает вдвое… а цены на ярмарке различаются совсем не в два раза. Выгода!

– Столько земли поднять один не смогу, – пригорюнился хозяин, – разве вы, холмовые, поможете еще вола купить?

Холмовому, надо сказать, от мены тоже получалась изрядная выгода. Ну любят мамы–холмовые детей овсянкой пичкать! Наверное, полезно это… Стали торговаться. Решили: вола купят вскладчину, половина будет числиться за живущим на холме, другая – за живущим в холме. Присмотрели скотинку, купили. Вот вол уже в стойле, а хозяева обсуждают приобретение за кружкой пива… Тут тот, живет на холме, и спроси:

– Добрый сосед, мы купили вола пополам, но так и не решили, которая половина чья. Тебе какая больше нравится? Та, что с рогами, или та, что с хвостом?

– Та, что с рогами, конечно, – ответил холмовой. Попался!

Поутру верхний хозяин почистил хлев, собрал навоз, вынес на поле. Потом постучал вниз, в холм. Сказал выглянувшему молодцу в зеленом:

– Вот, соседушка, со своей половиной я закончил. А теперь корми свою! Сено и репа с тебя…

Кто–то хохочет, кто–то, как Эмилий, ограничился ироничной улыбкой. Потом магистр оффиций расскажет, что знает эту сказку. В Карфагене у нее уже борода отросла, только герои – не сид и камбрийский горец, а пуниец и грек.

Тристан тоже улыбается сдержанно. Ждет, пока все успокоятся. Говорит:

– Продолжай.

– Что?

– Историю. Этим ведь не закончилось! Не верю.

Немайн приложила указательный палец к подбородку. Задумалась. Сочиняет! Правда, это понимают только Анастасия и Эмилий. Может, и Тристан – даром голову чуть склонил набок? Для прочих – сида роется в тысячелетних воспоминаниях. И верно, тысячелетних – свитки и кодексы императорской библиотеки бережно хранят древнюю мудрость. Даже языческую. Вдруг пригодится? Вот сестрино личико посветлело. Придумала!

– Закончилось, – говорит, – холмовой, он любил добрую шутку. Ну, пошутил маленько в ответ, и все.

Улыбается. Молчит. Ждет, пока спросят:

– Как?

– А просто. Приходит поутру верхний хозяин вола запрягать – глянь, а рога у того сзади, а хвост спереди, по носу хлопает. Пришлось скотину кормить, а потом с нижним хозяином спорить. Как–то договорились…

– Чистюля–сид взялся хлев чистить? – поинтересовался кто–то. Немайн поморщилась.

– Не сид, – сказала. – Если уж я говорю – фэйри, значит, народец был проще простого… А подробности оставьте навозному чиновнику! У нас разговор серьезный. Так вот, мэтр Амвросий, ты и правда пытался отдать мне голову, а себе взять хвост. Учителей с маленькой буквы у всякого человека может быть много. С большой – один. Если это буду я – мне и делить дни и часы этого молодого человека. По усмотрению! Мне просить специалистов – не одного и не двух – передать юноше те или иные умения. Которые выберу я. Тогда, когда скажу я, и столько, сколько отмерю я же. Ясно? Теперь решай. Говорят, одним топором не рубить вдвоем. По дереву. А скальпелем – по телу? Ты врач, вот и ответь. А учением – по душе?

Немайн смолкла. Вперилась в будущего ученика… а куда лекарю деваться, если так решили и его сын, и Немайн разом?

– Кстати, если… мне нужно будет очень подробно пообщаться с твоим духовником. Не подойдет – поменяю! А сейчас…

Зевнула. Всем телом, от кончиков сапог до кончиков ушей.

– … мне спать пора! Гейс!

3

Беспокойная компания разбежалась по домам, Сиан нашлось дело по хозяйству. Сида нежится в любимом кресле близ камина: в одной руке кружка с пенной шапкой, в другой – книга. Не для дела, для души, нет нужды поспешно перелистывать страницы, запоминая мгновенно и намертво. Вообще смотреть не надо: пальцы неторопливо скользят по пергаменту, и неровности засохших добрые полвека назад чернил сливаются в чеканные строки Вергилия… Языческая поэзия, одобренная Церковью – в одном из стихотворений предсказано процветание мира и рождение человека, что изменит течение земной жизни.

Волхв, предчувствовавший рождение Христа – говорит Пирр. Немайн не помнит дат жизни поэта, но подозревает, что Публий Вергилий Марон попросту излил на бумагу веру всякого толкового писателя и поэта в то, что даже одиночка может изменить мир. А уж кого имел при этом в виду… Поди, угадай!

Тогда к ней и подошел посетитель. Не завсегдатай ветеранского клуба, отнюдь. Старик, что сидел среди небогатой компании за столом в углу, шептался – так тихо, что даже всеслышащие уши Немайн не уловили, о чем.

Добротная, но тронутая непогодой одежда, новенькие сапоги с широкой подошвой… Почти как…

– Да, как у тебя, леди сида. За это тебе спасибо. И не только за это…

Голос старика оказался чуть хриплым, но вполне приятным баритоном. Таким только байки и травить! Наверняка недурной рассказчик. Сейчас, вот, завел целую величальную речь. Впрочем, любые уши похвала радует, а уж если без особой лести – вовсе приятно. Итак, перед Немайн стоит не кто иной, как старейший в вездесущей гильдии бродячих торговцев, кто еще таскает по холмам тяжеленный плетеный короб.

– Мы, леди, действительно старые. Даже древние – куда там ткачихам! Они гордятся грамотой от цезарей, а мы… Мы и до римлян были! Только на моей памяти никогда дела не шли так весело, как теперь. И все из–за тебя, юная леди.

Строго погрозил пальцем, словно и верно пытался усовестить девушку, которая – как молодежь вообще – не такая, как было принято в старые времена. Немайн сообразила: лесть! На этот раз – почти грубая. Не ей, хозяйке холма и хранительнице города. Вечно юной старухе из легенд, которым перевалило за три тысячи лет. Начала подниматься злость, пришлось потушить. Что толку спорить? Мироздание, которое когда–то запомнили молодые глаза, не изменишь. Зато можно поискать выгоду… даже несколько рейсов водохода вверх по реке с лучшим товаром не окупят войны. А трогать неприкосновенное золото в подземелье башни ей не хочется! Потому сида молчит. Слушает – в оба уха. А седой коробейник заметил внимание, знай, разливается.

– Вот пуговица… ты ее, наверно, выдумала – и не заметила, ерунда вещь, но идет ходко, дюжинами, а то и гроссами!

Гросс – дюжина дюжин. У иной городской модницы столько на один наряд уходит! Камбрийки словно с ума сошли – застегивают, расстегивают… одно и то же платье может выглядеть как совершенно другое! Узкий рукав превращается в широкий – да еще и с контрастной отделкой. Верхняя юбка становится то узкой, то широкой, то раздается разрезом. И, глядя по погоде за окном, появляется и исчезает капюшон. Преосвященный Пирр уже собирается прочесть проповедь о греховности расстегивания верхних пуговок на вороте…

– Правда, фибулы брать почти перестали, зато керсидская брошь, штампованная бронза, вот как! – просто разлетается. Железные иголки теперь всякому бедняку по карману – ну и берут. Даже сукно… в холмах не покрасить ни так ярко, ни так ровно, как в городе. Горные кланы, правда, берут краски для шерсти. Так не поверишь – у иных пледы и не узнать. Цвета как бы и те же, просто чище, а глядеть приятно! Мы теперь даже шелком торгуем.

Сида подняла брови. Коробейник выпятил грудь, но честно прибавил:

– В основном, лентами.

Потом опустил голос до заговорщического шепота:

– Но белых или пурпурных – ни–ни!

Бедные камбрийские девушки! Не вплетать им в косы императорские регалии… Но вот дошло и до дела. В ладонь Немайн лег тонко вырезанный костяной знак. Как раз фибула, не пользующаяся спросом!

– Это тебе, леди сида.

Немайн молчит. Наверняка у подарка есть история или объяснение. Как и у того, что в одной голове уживаются древняя сида и римская августа. Впрочем… Для него это наверняка существа одного порядка. Далеко – не доедешь, высоко – точкой в небе не различишь. И почему им не быть едиными в одном глазастом лице?

– Честь, конечно, невелика, да и власти никакой. Наш глава не может требовать ни денег, ни службы, потому мы никого и не избирали. Долго… Ну, теперь это ты. У нас ведь девки тоже есть – такие, что и короб тянут, и с копьем управляются. С волками и разбойниками иначе никак! Ты ведь тоже ходить умеешь, слышали… Вот и решили – подойдешь.

Смолк. Ждет ответа, а Немайн только глазами хлопает. Обалдение и восхищение! С одной стороны, хитрюги только что обеспечили действительность гильдии на гленской земле. С другой – производителю всегда полезно дружить с розничной сетью, потому – не отказаться.

– Ни денег, ни службы , – сказала Немайн, – а ну как костяную безделушку в речку закину?

– Не обижай нас, – попросил старик, – не принимаешь, верни добром.

Не тут–то было. Отобрать у ребенка сладости, стянуть с жены одеяло… у сиды новую игрушку. Что город, что фибулу костяную… не отдаст! Прищурится, ухом дернет, бровь выгнет, плечом поведет:

– Я еще не решила, принимаю или нет! Ни денег, ни службы. Ни стричь, ни доить! Да… А отчет?

– Что?

– Отчет. Глава гильдии должна знать, как идут дела! Какой товар берут и насколько хватко, и почему. Скажем, деревянные пуговицы ломче, костяные дороже – что лучше берут? Или лучше идет литое олово? Если я это буду знать, польза выйдет не только мне…

Коробейник задумался.

– Ну, мы сходимся временами, – сказал, – говорим. Можно и записать… А лучше, конечно, если ты, по старине, запоминателя пришлешь и он тебе перескажет. Надежней. Человек, он всегда верней чернил, ведь так?

Немайн улыбнулась, кивнула. Старик прав, но и ошибается – ровно пополам. Чернила, в отличие от человека, ничего не забудут… но ничего и не прочувствуют. Поэтому на всякое дело лучше всего смотреть двояко: и через бездушные цифры, и через пристрастное сердце.

Сейчас хранительница отставит недопитое пиво. Широкий подол поднимет маленькую бурю, простучат по лестнице барабанной тревогой широкие подошвы сапог. Все, она наверху, в своей комнате, снова тихая и неподвижная. Сидит на пятках, крючком склонилась перед ею же порожденным божком – правительственной бюрократией Республики Глентуи. Дела – скобленый пергамент в свитках, кодексы из иссеченных огамой деревянных дощечек… Так пока проще, чем бумажную фабрику ставить! Специально прихватила с собой самое сложное да каверзное. Может быть, не видя сквозь окно изумрудных крыш, она увидит город четче. Без романтической дымки…

На сладкое, перед коротким ночным сном – механика! Новенькая сталь и кожа, сверкающие от льняного масла, подогнанные и притертые друг к другу внимательными подмастерьями. Лакированное дерево, даже на вид теплое. Если все получится… Хорошо будет!

Триада третья

1

С утра – снова ипподром, снова тренировки. Немайн разрывается между учениками, среди которых теперь и Тристан – на сей раз законно и официально. Анастасия, уже ничему не удивляясь, слушает, как сестра перескакивает с языка на язык. Команда, личное обращение к Эмилию – латынь. Хочет, чтобы поняли все – переходит на камбрийский, то и дело вставляет словечко по–ирландски, да еще не забывает греческий – для сестры. Учит, подбадривает.

– Помни – твой противник будет сильней, и руки у него длинней. Зато ты должна лучше чувствовать время, ритм… Сабельный бой – это танец, просто самый жестокий! А танцы – женское искусство.

Только всех заняла – новость. Приехал епископ Дионисий Пемброукский. Немайн побежала встречать, как была, с рукавами поддоспешника, торчащими из–под верхнего платья. И точно, епископ перед службой переоблачался, а потому перехватить – успела.

Пока с губ слетало приветствие, руки протянули корзинку. Что–что, а плести из ивняка красивые вещицы в Камбрии умеют. Еще и выбирают лозу разных оттенков, чтобы узор вышел…

Епископ подарок принял, заглянул внутрь. Улыбнулся.

– Ушастые. Чтобы я помнил о великолепной и в разлуке?

– Чтобы мышей и крыс ловили, – сказала Немайн, – чтобы чумы не было.

Попалась!

– Крысы и мыши – понятно, но чума тут при чем? Как может животное помочь от дурного воздуха?

Немайн дернула ухом. Заложила руки за спину, выпрямилась.

– От дурного воздуха может произойти много хворей, но чуму переносят блохи, а блох – крысы… И зараженные люди – если болезнь поражает легкие.

Слово за слово…

Немайн сама не заметила, как помянула о микробах, но раз уж добралась – красок не пожалела. Маленькие. Невидимые. Часто – злокозненные. Часто – опасные.

– Все разумные люди знают, что моровые поветрия проистекают от дурного воздуха, – сказал епископ. – Безусловно, без попущения Господня и лист с дерева не упадет, но вот так, напрямую приписывать болезни бесам… Это, дочь моя, мракобесием и называется! От кого, но от тебя такого не ждал. Чем занят его святейшество? Теперь ведь он твой духовник.

– Книги читает, – сказала Немайн.

– У него же глаза…

Сида только улыбнулась. К островатым клычкам Дионисий за год жизни в Камбрии уже привык и полагал их приложением к происхождению базилиссы Августины от брака дяди с племянницей. Этакая форма неудовольствия свыше, причем в высшей степени справедливая. Родителям наверняка больно смотреть было, а девочка вполне собой довольна. Не тогда, так сейчас.

– Меня тоже беспокоят глаза его святейшества. Я понимаю, он обрадовался… но как бы не испортил их еще сильней. Ему нельзя читать слишком долго. Эх, был бы он камбрийцем, я могла бы сказать, что это такой гейс. А так он в гейсы не верит.

– Болезни, происходящие от бесов, гейсы… еще недавно ты боролась с пережитками язычества. А теперь?

– А что теперь? Нет в ограничении нагрузки на больной орган ничего, кроме житейского здравого смысла, – сказала Немайн. И все же огненные вихры покаянно склонились, – но гейсом именовать, согласна, нехорошо. Виновата. Больше не буду.

– А уверение, что все болезни от бесов?

– Я, преосвященный Дионисий, мельчайшие существа бесами не именовала. Маленькие паразиты… Крысы невелики, блохи совсем малы, а эти совсем крохотные. В том, что они существуют, можешь убедиться. Они малы, но увидеть их можно, хотя для этого и потребуется инструмент…

Если бы разговор шел внутри. Если бы не сбежались люди. Если бы добрая половина горожан не знала греческий…

Теперь пути назад не было. Весь город знает – сида собирается показывать нечистую силу. Служба прошла скомкано. Люди молились искренней, чем обычно, но того, что будет дальше, ждали еще сильней. Наконец, явились носилки со святейшим Пирром – и устройством.

Друиды уплыли в Ирландию, но всякий, кто видел в руках патриаршего секретаря блестящее стекло на бронзовых ножках, с винтами, вспомнил: у друидов и ведьм побогаче бывают иногда шары из прозрачного камня, которые они используют для снятия проклятий. Обычно – маленькие. Здесь – не шар целиком, только часть. Зато – большой!

В нефе уже подвинули скамьи. Посередине, под пересекающимся светом из витражей – стол. Ушастая сида, что пристроила под лупой образец, и разводит руками.

– У меня другие глаза… Святейший Пирр, твой секретарь умеет пользоваться большой лупой?

Секретарь Пирра – свой, гленский, из вновь рукоположенных белых священников. Еще зимой был воин как воин, в общем строю стоял с копьем. Таким и остался, только сменил копье и топор на слово, и стеганую куртку – на сутану. Да жена–попадья окончательно перестала бояться развода… Оглядывается на патриарха.

– Начинай, сын мой. Мне тоже интересно.

Секретарь взялся за ручку маленького ворота. Принялся поворачивать – чуть заметно. Множество глаз – самых влиятельных глаз Британии, что уставились на него со всех сторон, не заставили руку ни дрогнуть, ни дернуться. Второго такого прибора нет. Оставить его святейшество с маленькой лупой из бесцветного камня, который сида называет «силикат бериллия»? Простить, пожалуй, простит. А совесть? Новый прибор – простому священнику заказать не по худому кошелю. У патриарха константинопольского денег тоже немного. Есть десятина – которая, на деле, куда меньше десятой части дохода гленцев, и так вся уходит на подготовку новых священников. Есть назначенное Римом и Карфагеном вспомоществование, но его хватит лишь на прожитие самому иерарху и скромному штату, никак не на скупку драгоценностей. Вот и смотрит патриарх на прибор для чтения так, словно это его глаз вынули и приспособили к делу.

Пирр камбрийскому любопытству отказать не смог – не теперь и не в том, что оно же и принесло, опередив греческую мудрость. Стоит, раздумывает над иронией бытия: у Августины–Немайн в голове вся императорская библиотека, да и своих мыслей немало, но и ее обходят, словно легкая квадрига тяжелую трехосную колесницу в смешанной гонке в честь королевских свадеб… Так же ловко – на повороте, на разгоне. Так же временно – потому, что трехосная без груза немногим тяжелей, а тянет ее аж шестерка.

Не зря украшали ипподром! Ристалища вышли славными, а зрители орали так, что вспомнился Константинополь. Какая разница, что вместо ипподромных партий своих во всю глотку поддерживали кланы? Та, что до поножовщины не дошло – на трибунах ипподрома нередко лилась кровь. Не все плохо в обычае кровной мести – иногда он придает людям должную сдержанность. Кстати, Кэдманы взяли немало призов, и искренне считают, что успехом обязаны своей сиде.

Правы. Как только местная изобретательность повисает в воздухе, теряет нить – как и что искать, бегут за советом к Немайн. Без могучей основы, без греческого знания, у местных никаких открытий бы не было.

Увы, она всего лишь девушка, пусть и касалась ее лба и рук душистое миро помазания. У нее не тысяча рук, и голова одна – приходится ставить на службу природную любознательность граждан. По Кер–Сиди объявлено – всякий хитрый опыт с новой механикой – разрешен, но за линией городских стен. Место надлежит огородить, на ограждение повесить красный флажок. Трижды громко объявить о возможной опасности…

Все для того, чтобы зрители собрались! Бывало, иных потом для похорон по кусочкам собирали – все равно красная тряпица действует, как приглашение на состязание бардов или рыцарский турнир. Что ни день – то эксперимент, что ни неделя – удачный. И никогда не угадаешь, что следующим придет в голову пытливому камбрийскому разуму.

Два месяца назад стекольщик был в гостях у гончара – тот хвастал новым гончарным кругом с водяным приводом. Мастерская стояла в предместье, красная лента нашлась в косе у дочери стекольщика, три раза проорать: «Берегись, колдуем!» – недолго…

Так на гончарный круг легла не глина, а стеклянный расплав. Жертв не было, зато мастера приметили: куски стекла, отогнанные внутри быстро крутящегося горшка, получаются ясными, без пузырьков. В окно это не вставишь, зато можно отшлифовать и продать, как поддельный хрусталь. Тускловатый, зато большой. И разных цветов. И дешевый.

Работа ювелира встала святой и вечной куда дороже стекла. А еще кто–то выковал четвероногую подставку, пристроил упругие зажимы, вороты – как в баллисте, только маленькие, клинья. Немайн говорит, ничего бы не вышло, если бы не новый инструмент, который – десятками! – выходит из–под ветряных и водяных молотов.

Напильник.

Маленькая полоска закаленной стали, покрытая сотнями насечек – каждая нанесена с силой полусотни молотобойцев. Благодаря ей получилось сделать то, что прежде получалось слишком большим. Благодаря ей Пирр может проводить больше времени со старыми друзьями – теми, встречи с которыми прежде были недолгими и оканчивались резью в усталых глазах.

С каким трепетом он ревниво – привычка, въевшаяся за годы – выбирал самое светлое место в комнате. Как ставил поверх знакомых даже на ощупь страниц тяжелое устройство! Секретарю не доверил. Как туго шел ворот, а покрутить его пришлось изрядно, пока пальцы не освоили новую науку. Поиск того, что Немайн называет фокусом. Зато, какая была радость, когда перед глазами впервые за долгие годы поплыли не отдельные буковки – слова! Сквозь стекло они казались большими, словно переписанными специально под слабое зрение патриарха константинопольского. Чуть искривленные, чуть расплывчатые – какая разница? Он может их различить, легко, не напрягая зрение, и этого довольно!

Руки секретаря прекратили двигаться. Он даже дышать перестал. Значит… Пирр хотел задать вопрос. Не успел. Камбриец так же медленно и основательно, как наводил резкость, произнес:

– Я их вижу.

Неф выдохнул вместе с ним.

Священник продолжил, сквозь тишину:

– Они не похожи ни на что, мне известное. Их… множество. Они быстро двигаются. Они пожирают друг друга!

Вторым в микромир заглянул епископ. Винты трогать не пришлось, глаза у прелата оказались настолько же здоровыми. Около лупы столпотворение, новые и новые желающие взглянуть – быстренько, одним глазком – торопят тех, кто только–только уловил зрелище, и не спешит отрываться. Когда еще увидишь такое? Восторг и ужас! Истинное окно в иной мир, в преисподнюю, творящуюся в единой капле воды из сточной канавы…

Секретарь Пирра раздобыл пергаментный лист и перо, торопливо делает наброски. Вокруг них – тоже споры. Кто–то еще не смотрел на страшных крохотулек, кто–то – иначе видит. Кто–то торопливо крестится – иные на манер сиды, тремя пальцами, но саму Немайн никто не слушает, а она уже почти голосит:

– Это животные. Всего лишь животные. Такие же твари, как звери, птицы, рыбы!

Ее слышат, но не слушают. Короли, рыцари и рыцарственные дамы искренне возмущены подлостью зла: если существо большое, дракона, например, победить можно, были б мужество и умение, то что делать с малявками, для которых острие меча – дурно мощеная улица?

Впрочем, ушастая – ответ знает.

Церковь тоже – веками.

Вернейшее средство – огонь.

– Вы видели загрязненную воду, – объявила Немайн, – теперь увидите очищенную дистилляцией…

Новый образец. В котором – ничего!

– Так вот она, кипяченая вода Нерона! – святейший Пирр потирает руки. – Кое–что знали и древние, несмотря на язычество. Дурной воздух, дурная вода, дурные животные… На деле – то, что они не могли увидеть. Правильно, что первой разглядела козни – христианская правительница, врага – священник. А люди… когда они понимали все? Мало ты проповедовала, великолепная! Не уяснила еще, как трудно заронить в головы паствы верное слово. Короткое, хлесткое, точное. Его надо найти. Иначе вредных малявок запишут в бесы, а проповеди пойдут меж ушей…

А кругом – разговоры про шары друидов, и многие ворчат, что слишком уж много магии развелось последнее время. Даже если Церковь дозволяет механику и оптику – не попросить ли Немайн всем миром немного угомониться? Просто, по–соседски?

Но у Диведа есть король, и он опускает кулак на широкую ладонь:

– Открыть дорогу мору? Нет. Нам с братьями пришлось расти без родителей… может быть, из–за того, что в амбаре завелась лишняя крыса! И крысиное проклятие. С сего дня – для сидовых лис исключение. Да будет дозволено всякому жителю города держать их столько, сколько прокормит!

Спину Немайн словно бурав крутит. Обернулась – злой взгляд королевны. А как иначе, если любимый с чужих слов поет! Осталось только руками развести. Мол, я этого не хотела, случайно вышло. И не бесов в лупу прихожане видят, не демонов – маленьких, но вполне земных тварей. Сколько же проблем из–за этих гадов… Гадов.

Слово найдено.

Осталось произнести.

Немайн набрала в рот побольше воздуха… и выдохнула. Обещала Кейндрих вести себя прилично? Обещала младшей из старших сестер хоть постараться «не мельтешить»? Тогда зачем лезть в середину бури? Есть иные люди, которые куда лучше владеют словом. Например, Пирр и Дионисий…

2

Лица, лица… Большинство Немайн впервые увидела на неделе, что прошла от ее появления в Кер–Мирддине до двойной свадьбы. Соседи, союзники и свидетели союза, невиданного со времен короля Артура. Раз король Диведа женится на наследнице Брихейниога, раз его сестра выходит замуж за наследника Мерсии – значит, остров рассечен от моря до моря. Этакая ось, на которую и нанизаны союзники помельче, в том числе и маленькая республика в устье реки Туи.

Немайн улыбнулась. Хозяйку Кер–Сиди пристроили почетно и осторожно – между патриархом и Пендой Мерсийским. Властитель англов немолод, влюблен в молодую еще жену, ко всему язычник… Совсем не годится в мужья римской императрице. И вообще, у него по левую руку королева Киневиса, пусть сама за мужем и присматривает!

Явно невеста постаралась. Логика–то – собаки на сене, да еще и с косточкой в зубах. Чувство велит не подпускать близко к кости–жениху. Политический расчет требует и в сене отказать, не дать новой и немалой силе соединиться с кем–нибудь из соседей… Вот и получается: ни кости сиде, ни травки. Так пока и не надо!

Сида довольна. Собеседники неплохие, у Пирра отменные манеры, так что его компания была бы вполне уместна, даже если бы обычай пить вдвоем из одного кубка здесь и сейчас не отошел в прошлое. Так королевская свадьба славит стекольщиков и гончаров! Белая керамика с синей росписью уместна на любом столе, от королевского до крестьянского – разница только в тонкости кисти да искусности художника. Впрочем, из бело–синего пьют на дворе, под навесами – дружинники, крепкие хозяева, важные в городе люди, гости не великого значения. Здесь, в пиршественной зале, хватило места лишь лучшим из лучших. На длинных столах вдоль стен стекло звенит о серебро, за круглым – золото о золото. Вот она, кельтская вселенная в миниатюре – в виде правильного застолья.

Западная сторона – стол мудрецов. Чиновники и священство, филиды–запоминатели, иноземные послы. Здесь – сестра Тулла и зять Кейр. Сам принцепс Сената – как был своим парнем, так и остался. Зато жена… Сущая римлянка, и платьем, и прической, а уж достоинства во взгляде столько, что хватит на пятерых сановников. Здесь, против общего ожидания, оказался Эмилий – по гражданской должности магистра оффиций, и Эйлет притащил – не как довесок к себе, а как помощницу в Зимнем походе. Интересно, насколько неуютно чувствуют себя чернильные души, сидя рядом с прославленными головорезами?

На Западе сидеть бы и Анне, не будь она нужна в Кер–Сиди. Уж Немайн бы ученицу пристроила. Но… обойдется. У нее вся ведьминская карьера впереди. Ректор второго в Европе, после Константинополя, университета – это много, но ведь когда–то и до Академии Наук дойдет? А еще на закатной стороне сидят врачи. Мало ли что случится?

Север – сторона воинов. Начальники дружин, вожди ополчений – те, кто не занят по службе прямо сейчас. Почти все женщины – на правах жен и дочерей. Но то–то, что почти. Начальница дружины Клидога Кередигионского – была, наверно, когда–то красива. Смоляные волосы хороши и сейчас, зато на лице – глубокий шрам, от высокого лба к шее через прикрытую повязкой глазницу. Как на нее смотрела Настя… Руку опустила на рукоять шашки. Шепнула: «Лучше так, чем в темницу». На севере – большая часть родни королей, что не влезла за главный стол. Достойные места, да за столом тесно.

На востоке – те, кто создает богатство государства. Не больно почетные места. Здесь, например, сидит навозный чиновник, который уже знает, что в Кер–Сиди его должность называется «чиновник по плодородию почв». Единственный из всей невеликой администрации короля! Говорят, когда–то первого «навозника» попросту не пустили за свой стол ни мудрецы, ни вояки. Не пустили бы, верно, и барды: мол, вонюч – да кто пойдет проситься за пятый по статусу стол, когда за четвертый приняли? Ремесленники и купцы «навозника» приняли. У иных ремесло куда пахучей. Взять те же дубильни… Зато уголь здесь уже считают чище навоза. Может быть, зря. От навоза кровавый кашель не приключается, а вот от угольной пыли…

Здесь – ниже, но по собственному чину – жена мэтра Амвросия, глава гильдии ткачих. Мужу с дочерью подмигивает, они–то ровно напротив. Одета… Ювелирши, нацепи они все содержимое своих лавок, не сумели бы превзойти! Синей шерсти на ней – десятки локтей, а из–под них, сквозь безжалостные – от плеча до запястья, от пояса до пола – разрезы, тончайший лен выглядывает. В волосах – серебряный обруч. Был бы золотой, да в дальние походы Элейн не хаживала, родной город сторожила. Оттого довольствуется серебром, как и большинство ремесленниц.

Лишь за южным столом, среди королевских бардов и людей свиты, которых выгнать наружу нельзя, а за другие столы – не уместить, нашлось место остатку сидовой семьи. Тех, кто вкусно кормит людей, приравняли к развлекателям. Пятый стол – низший… и выше самого высокого. Именно барды могут напеть обид, от которых не отмоешься – или вознести до небес. Именно свитские играют королей. Люди же, которые кормят других людей да слушают их разговоры, могут прокормить и народное собрание, которое отрешит одного властителя и возвысит другого.

Такого не случалось веками – но вдруг? А потому и к южному столу не проявят неуважения – ни те, кому достались более почетные стороны света, ни даже те, что восседают в середине залы за столом, круглым, как окоем. Все сошлось – и традиция, и кухня, и политический расчет. Как рассадить за стол две дюжины гостей державного достоинства и никого не обидеть? За длинным столом задача нерешаема. За круглым всего лишь трудна. Всего–то и нужно, подобрать соседей. И хозяева справились!

Праздник получается веселый и сытный. Жаль, варварские пляски уже почитаются неприличными, а высоких придворных танцев пока не изобрели. Ввести бы торжественные шествия вроде полонеза или хотя бы паваны… Только это, наверное, тоже «мельтешение». А Немайн не отказалась бы посмотреть, как прошлись бы те же Пенда с Киневисой. Вот уж в ком и достоинства, и чувства меры – хоть отбавляй.

Немайн никак не может себе признаться: самой плясать охота! Протяни ей кто руку – в хоровод затянуть – никак не устояла бы. А так… Короли едят – а Немайн уже сыта, проголодалась и снова сыта. Короли пьют, а ей уже некуда. Правда, и яства из трех видов мяса, и блюда из трех видов рыбы, и трех гадов морских, и трех птиц – испробовала по крошке. Откусишь чуть больше – другое не влезет, а попробовать всего хочется: ароматы щекочут ноздри, каждое блюдо словно кричит: съешь меня! Или хоть с краешка отведай…

А еще сыры! Их трижды девять видов, и коровьи, и овечьи, и козьи, и смешанные… Красуются как есть – твердые, красивые, в плетеных из ивовой лозы корзинках. В других странах, быть может, сыр – пища бедняка, но в Камбрии – общая гордость и общее удовольствие.

Самый частый напиток в кубке сиды – вода из холмовых родников. В Кер–Сиди такую по реке привозят, в огромных кувшинах – человеку и не поднять. Что ни говори горожанам – верят, что хрустальная вода из ручья вкусней и безопасней очищенной речной. Улицы сбрасываются – и водоносы каждое утро торопятся разнести по домам сладкую влагу холмов.

Зря.

Если там нет никакой заразы – значит, может быть слишком много железа или марганца. Обычная для Камбрии беда. Но горожане пьют воду природную, оставив речной–водопроводной хозяйственные дела, и только Жилая башня сохраняет верность фильтрованной.

Вода отмывает язык, разделяет вкус от вкуса. Не только кушанья. Немайн собирается все перепробовать: и пиво, и сидр, и вина, от лучших греческих до местных плодовых. Так, чтобы влезло – по половине наперстка.

Что еще делать? Слушать всех королевских бардов и арфисток по–очереди? Нельзя. Не потому, что поют плохо… хорошо поют, так ведь самой подать голос захочется! И что выйдет из двойной королевской свадьбы? Очередное сказание о разрушении. Когда гости разбегаться примутся – снесут стены, и крыша рухнет…

Разглядывать зал? Так резиденция у Гулидиена новенькая, срублена при его же отце. Предыдущая сгорела дотла, так что строить пришлось наново – для деревянной постройки неудивительно. Стоило раз войти, чтобы глаз подметил небольшие отличия от римских домов: стены из деревянного бруса не прячутся стыдливо за штукатуркой и побелкой – ярко раскрашены. Толстые балки, что держат плоскую крышу – покрыты резьбой. Медведи Диведа, драконы Камбрии, травяная вязь… Красиво, но в «Голове Грифона» немногим хуже. Обычный камбрийский стиль – ни тебе римских древностей, ни британских.

Зато пол чисто выметен, и вместо травы, в которой блохи прыгают – под ногами гладкая плитка. Хорошо! А как по ней звенят шпоры рыцарей и кованые сапоги ездящей пехоты!

Остается языком чесать, да погромче, чтобы – не слышать. Всю ночь, пока молодые из спален не явятся! Хорошо, Пенда на вечер и ночь отложил дипломатию, и совершенно не мешает болтать с его женой. Киневиса, оказывается, про самые простые вещи умеет рассказать интересно. Как союзники–англы живут, что делают, когда им хорошо – и когда плохо. Как ссорятся, как дружат, как трудятся и веселятся. Что носят!

Сама разодета в греческий шелк, сегодня на ней все, что не упрятано в сундуки для дочерей. Вся блестит – и парчой, и тяжелым ожерельем, и быстрыми, веселыми и меткими словами, которым сперва улыбаешься, потом начинаешь размышлять – иной раз и слеза навернется. Чужая память подкидывает сравнения – насколько англы отличаются от англичан грядущего, и сравнение выходит в пользу народа средневекового. Народа, которому не переломило хребет норманнское завоевание. Захватчики стали тем же народом, но создали верхний класс, который помнил – от низов следует отличаться! И чем более английскими становились верхи, тем меньше человеческого позволяли они себе в отношениях с низшими… Не справедливого или, тем более, честного – искреннего и свойского.

Всякая прослойка общества принялась играть в ту же игру, и даже последний бродяга мог быть уверен: он – не самый низкий класс. Он выше многих, и если не будет вести себя как должно на его месте – скатится ниже.

Отсюда вышли сословная честь и бремя белых. Отсюда – «Азия начинается за Каналом» и толпы цветного народа в городах бывшей метрополии. Кастовая система нуждается в париях, и даже готова им приплачивать – за то, чтоб они были. Отсюда – одиночество среди своего же народа, города, семьи, любовь к организациям социально равных – клубам, студенческим братствам… Здесь этого пока нет!

У нынешних англов король и знать – плоть от плоти народа. Не от мира сего – да, сколько угодно. Именно потому, что не знают – чувствуют, чего им нельзя, а что можно. Вот и не приходится играть в божков с каменными лицами! Если Пенда будет счастлив и весел – захохочет, запрокинув голову, а королеву не то, что обнимет – на руки подхватит, и прилюдно. Кого стесняться? Своего народа? Это на чужбине, да при иноземных послах…

Король немедля обнял Киневису за плечи. Зашептал на ухо – Немайн свое навела поточней:

– Старшего сына женили, пора еще одного сделать. А?

Королева краснеет, хотя из гостей подслушала только сида. А Пенда уже грохочет на всю залу, да еще по–латински:

– А тебе, святая и вечная, замуж не пора?

Кровь сама приливает к щекам, ресницы опускаются, отсекая назойливые взгляды.

– Мне рано.

На лицах греков – понимание. Для них Немайн – девица девятнадцати с небольшим лет. Замуж можно и раньше, по воле родителей или опекунов. Но если желает выбирать сама, и брачный контракт подписывать сама – еще полгода ждать. До гражданского совершеннолетия!

То, что несовершеннолетняя правит пусть маленьким, но государством – не в счет. То, что узурпатор–племянник еще моложе – тоже. Государственные и частные дела в империи различать умеют.

Камбрийцы – моргают, икают, подавившись куском, таращат глаза. Что за люди эти сиды, если для них на четвертой тысяче лет – замуж рано? И никак не вколотить в упрямые головы, что город на холме строит не медноволосая Немайн, а другая сида с тем же именем!

Только король Пенда спокойно кивает, и его спокойное принятие дает силы пожать плечами и как ни в чем не бывало болтать с Киневисой, да по сторонам ушами покручивать, следить, как хмель понемногу туманит головы, несмотря на обильную закуску. Поймать в дрожащем от тепла жаровни воздухе сочувственный взгляд. Вторая совершенно трезвая за круглым столом – Гваллен, жена принца Риса, невестка Гулидиена. Ей хмельного нельзя, у нее скоро маленький наружу запросится. А на Немайн просто не действует! Точнее, действует, но не так, как на прочих. Для ее организма спирт – топливо. Устала под вечер, а дел невпроворот – влей в себя полпинты «угольного» портера. Сил достанет, чтобы еще разок город обежать, зато с утра будет болеть каждая мышца.

Сейчас у нее в желудке плещется едва ли больше – правда, всего по капле. А другие гости еще и не начинали по–настоящему веселиться!

Единой застольной беседы не сложилось, но разговоры становятся все громче. Разобрать можно, если постоянно шевелить ушами… а это, наверное, тоже «мельтешить». Но уж на сестру–римлянку навести ухо просто положено!

О чем говорит ее сосед? Катен ап Ноуи, известный книжник и брат свежеженатого короля, подсажен к базилиссе явно не без брачного умысла. Что в Камбрии обычен брак с женским старшинством, Настя уже знает. Что сестра–наставница видит ее не супругой императора, а самовластной правительницей, поперек римских привычек – тоже. Так вот, святая и вечная Анастасия, знакомься – в роду, который взлетает к власти над Британией, есть неженатый принц…

А еще он симпатичный! Высокий лоб окружен каштановыми кудрями, глаза синие, нос точеный, губы тонкие, да улыбчивые. Погибель девичья! Сам об этом то ли не подозревает, то ли не заботится: волосы обрезаны неровно, скорее всего, просто кинжалом отхвачены, чтоб под шлемом не мешали, одет, будто не на свадьбе гуляет, а объезжает владения: белая туника длиной до колен, штаны заправлены в сапоги… Всей роскоши – выбеленный лен, да багряный плащ на плечах. Наряд, говорящий: я считаю себя не вассальным корольком, а дружинником брата.

В зимний поход этот воин не ходил – стерег от соседей северную границу. Именно потому, что не стал спорить, не требовал долю славы… Просто выполнил работу, за которую другие не желали браться!

Так почему около Анастасии непробивной скромник? Потому что согласится стать всего лишь мужем императрицы, и не потребует большего. А еще он бегло говорит по–гречески, да как! Даже воинские россказни в его устах звучат не камбрийской байкой, а цитатой из Ксенофонта.

– …и вот Клидог переходит уже нашу границу! Коровы ему более не интересны, он пылает желанием со мной расплатиться. Собирался грабить нашу сторону, а тут на нем самом взяли добычу! Всю границу обскакал, столько скота мог взять – отказался. Одного хотел: нагнать Катена, вернуть свое. Невзятое чужое не так жалко! Только не сыскал никого и ничего. Я в это самое время снова ушел на его земли, развернул дружину частым гребнем. Хорошо мы шли, не обижали никого, кто не поднимал на нас копье, да и тогда старались обойтись стрелами без наконечников. Соседи есть соседи, и если им не будет хватать до весны, мы сами им поможем. Мне нужно было проучить Клидога, а не озлить кланы… так и вышло. Вернулся король кередигионский домой – а ему на два десятка миль от границы и сыра сварить не из чего, и на закуску разве дичину стрелять. Так волк и пожил в оленьей шкуре! Не понравилось. На три года набеги как отрезало, потом память у соседа прохудилась. Жаль, умен Клидог – второй раз ту же шутку с ним не сыграть…

Анастасия смеется – медью, колокольчиком. Все, кто на нее не смотрел – обернулись, уставились. Не замечает! Ей все равно – в первый раз за долгие годы она не считает людей, веселится. Кажется, убедила себя, что есть только епископ справа, принц слева да сестра – через исходящую дымом жаровню, а прочие гости – морок, можно не считать. Это хорошо, так хорошо, что сердце в груди начинает быстрей колотиться. И все–таки в радости – немного отравы. Что не так?

О том, что веселье принимает политическую окраску, можно не беспокоиться. Здесь пиршественная зала, не Сенат. Действуют правила заезжего дома, и даже разбитая в кровавые лохмы морда еще не значит ни поединка между благородными, ни войны между королями. Тогда – почему радость хорошей девочки отзывается в сердце фальшивой нотой? Когда Настя смеялась над ее историями, такого не было…

Подпереть бы подбородок кулаком да подумать хорошенько, но ноги рвутся в пляс, а по голове, как пыльным мешком – громкий голос. Клидог Кередигионский! Неужели расслышал? Да еще и греческий разобрал?

– Мудро сделал король Гулидиен, что заключил союз, – возгласил самый беспокойный сосед диведцев, – особенно со мной. Хорошо иметь добрых союзников!

Можно выдохнуть. Просто похвальба… Сколько с ним торговались – кошмар. Да и выторговал Клидог немало: право на вторжение в Гвинед, единственное королевство Камбрии, у которого на троне вместо законного монарха нортумбрийская марионетка. Не заселенные врагом земли будет отвоевывать – явится освободителем к своим же братьям. В разы меньше послевоенных хлопот! Но – к чему перечить? Вот и принц Рис, самый младший из братьев диведского короля, согласен.

– Хорошо… – говорит, – Но отчего твой разум остановился на этой мысли?

– Оттого, – отвечает Клидог, – что от союза со мной Дивед получает многократную выгоду. Во–первых, забывает про возможное нападение из Гвинеда. Общей границы у вас нет, но кроме горных перевалов и прибрежных долин есть и общий путь – море. Во–вторых, доказывает, что вы все–таки на этой земле не чужаки. Ваш клан давно в Камбрии обитает, но вы – десси, ирландцы. А вот я, или, скажем, Артуис ап Мейриг – исконные жители…

– То есть, – продолжил за него Рис ап Ноуи, – бритты.

И, словно самого неприятного имени было мало, прибавил:

– Трусы и бездари, отдавшие свою землю саксам!

Зал, словно получив команду, вспыхивает злым шумом. Каждый стол – и каждый по–своему.

– Верно! – гремит север, – Мы – не бритты. Мы – камбрийцы! Вот я зимой четыре головы Хвикке взял… Да если бы каждый бритт артуровских времен взял по одной голове – никаких саксов на нашей земле б не осталось!

– Зато я первый в их лагерь ворвался!

– Ну, я–то на стене стояла… Зато муж! Он у меня скромный, сам не скажет, но даже не смотрит, что там с врагом после удара делается… Нет нужды… Хотите – щит кулаком проломит? Без всяких копий?

– На заклад? Без заклада не то веселье!

Щит не меч, в пиршественную залу вхож. И куда деваться ему, крепкому, беленому, когда его держат в восемь рук, чтоб не увернулся? Щепки летят! В бою все не так, удар редко приходится прямо, и ловкий часто берет верх над сильным…

Чиновный стол превратился в мечту разведчика. Не крапивное семя, брызжа в ярости слюной, мелочный сор под ноги королям метет – филиды, живые архивы британских держав, выбрасывают крючки и зацепы. У Эмилия память покороче, но до пергамента он все донесет, не расплескает. И начнет медленную и верную работу, именно что крапивную – из крапивных веревок рыболовные сети делают!

Врачи сварятся громко, выразительно и совершенно непонятно. Латынь Немайн знает, но названия хворей переменились, и все богатство сравнений и пожеланий благополучно ускользает даже от треугольных ушей.

У бардов слова понятны и сильны, но через меру обильны. Песни перепевают и выворачивают, стихи разбирают построчно, пословно и посложно. И как ловко друг друга поносят: иная хула на соперника выглядит как славословие своему королю… и, увы, не только королю. Каждый второй рискнул восхвалить римскую императрицу. И каждый четвертый – великую сиду. Так старались угодить, что в красавице, умнице да богатырше сиду можно было узнать только по имени. Что древнюю, что – настоящую.

Немайн патока приелась быстро. Повернула голову, брови сдвинула – не притихли, но дружно вернулись к славным королям, да друг к другу. Выходит, хорошо, что по Камбрии ходят сказки о бардах, вдруг седеющих от одного взгляда Неметоны… Может, не так уж плохо – быть древней сидой? Такой, которой все по плечу, и ума особого не надо, пока есть сила и пророческий дар. Сила, которая уже дрожит в мускулах, и дар, который требует обернуться к восточному столу, за которым вот–вот случится страшное.

Стол ремесленников. Оружейники, самые почтенные из всех, хвалятся умением и бьются об заклад – и добро, не здесь, на пиру, будут плавить и ковать! Потом. Получится соревнование в мастерстве… что плохого? Тем более, мастер Лорн, которому действительно есть чем хвастаться, молча ухмыляется в усы. Умеет ждать, а не умел бы – не выплавил бы первый в этом мире булат. Это было в прошлом году, а в этом… А в этом он пока молчит, и правильно делает!

Разве то, что все чаще звучит имя Немайн, как судьи, да все громче нарастает уверенное:

– Она наша! И сидит верно…

Да. Немайн сидит на восточной стороне королевского круга. И это плохо, потому что столы вот–вот начнут делить королей. Но это и вполовину не так плохо как то, что развели ювелиры и ткачи. Гильдии, женская наполовину и женская поголовно!

Голоса громкие, иные с тем серебром, что любой гам прошьет навылет. Немайн мгновение назад жалела, что сестра–римлянка плохо понимает по–камбрийски – теперь радуется. На востоке нарастает стремительный, неизобретательный, но ох и злой бабий лай. Хмель выплеснул то, что камбрийки привыкли прятать за достоинством воительниц, кровью и жизнью отвечающих за единое слово.

Начиналось с обычного – про руки, глаза да мозги, мол, такой не то, что уток сидовского станка – иглу костяную не доверить.

Выскочило – лютое, древнее. Времен, когда женщина была слишком слаба и слишком плохо вооружена, чтобы быть в состоянии убить другую. Дикое. И – римское! Изо ртов льется самое грязное и самое страшное, что только можно измыслить для поношения другой женщины – той, что назначена быть опорой дому, мужу и детям, хребтом семьи.

– Заткнись, порожний мех! Двоих мужей со света сжила – так и от третьего приплода нет… Тут не быки виноваты, коровенку надо под нож!

– Кто б говорил! Для меня без венчания и солененькое не в радость, а ты, сука течная, за труса вышла, что от походов под кровать хоронится – в которой ты с ухажерами кувыркаешься… И я–то не вру, примета есть: двойня от одного мужчины не урождается! А ты по зиме как раз двойню…

Немайн захотелось встать, пригрозить… Еще чуть – и перейдут грань, за которой неважно – действуют ли на пиру правила заезжего дома. Довольно одной вспомнить, что она не говорящий скот, а человек. Значит, воин, а всякий воин Камбрии знает слова, что на любом пиру, в важнейшем из заезжих домов не оставляют обидчику выхода и означают одно.

Поединок.

Не до победы, не до первой крови – до отрезанной головы побежденного!

Впрочем, лишь мужчины ограничиваются головой. Женщинам мало убить соперницу. Их обычай требует опозорить убитую – задрать платье, отрезать груди… Трофеи. В языческие времена их хранили – вместе с головой.

Немайн вспомнилась Анна. Теперь ученица, а когда–то чуть–чуть до взятия трофеев не дошло. Немайн скосила глаза вниз, на собственные прелести. Когда–то были бугорки, теперь холмы. Урок: иногда стоит меньше восторгаться чужим, которого себе не желаешь. А то можно и подарок получить. Трофей, который ни у кого отрезать не пришлось, но которым ученица и подруга гордится куда больше обладательницы.

Если бы в поединке всегда побеждал правый… но какая правда может быть в пьяной перебранке?

В рыжей голове мелькают варианты приказов. Свару можно прекратить… Но у гильдии есть глава. Лекарева Элейн. Славная женщина, с которой хорошо вести дела – и которая в состоянии держать в кулаке склочный длинноволосый народ.

И это она спокойно произносит половину роковой формулы – ровно до места, где должно стоять имя вызванной! За столом – тишина.

– Веселитесь, девочки, – голос ласков, взгляд холоден. – Веселитесь. Но каждая, кого я окликну по–имени до утра…

Вот именно поэтому глава гильдии – она. Последняя женская дуэль случилась в Диведе почти два десятка лет назад – и кто, думаете, на ней победил? Деловая хватка, ловко подвешенный язык, хорошие связи – все это влияет на выбор. Но власть, не способная при нужде опереться на страх – власть только по имени.

И все–таки самая опасная свара – за своим столом, за круглым. Короли не будут резать друг другу головы, ни прямо теперь, ни через неделю, на формальном поединке. Попросту – затаят.

Вот принц Рис мертвой хваткой вцепился в короля кередигионского, и считает уже не коров, коз и овец – каждую потоптанную травинку, каждый потравленный колосок. Клидог чует засаду… но не может отказаться от почести – признать славу. Но вот – финал:

– Так вы на соседей ходите оттого, что у вас флота нет. А флота у вас нет потому, что вы боитесь ирландцев!

Враг, которого принц думал втоптать в землю, довольно улыбнулся.

– Мы–то в состоянии защитить свой урожай и на земле. А вот вы… Плохо держитесь за землю, плохо. Ей, пожалуй, хозяин получше нужен.

– Уж не ты ли?

– Сказал бы я, что с ней лучше вашего управлюсь… Но – не буду. Обещал вести полки на север, и так тому и быть. Дивед мне не особо и нужен. Южная пятина Камбрии! Женская. Вот и прятаться вам, как малышне, за женские юбки. А будут они римлянки, сиды или жены Мерсийца – сами выбирайте!

Рис замялся… но спор подхватила жена, Гваллен. Улыбнулась. Погладила округлый живот, укрытый складками расставленного платья.

– Повеселил ты нас, сосед, – сказала. – Ох, и повеселил. Значит, ты не ирландцев, ты женских юбок боишься. Так может и мои сойдут? А то воительницы частенько в штанах…

Рис захохотал. Так, что Анастасия обернулась! Так, что слезы вытирать пришлось. Потом резко смолк.

– Нравится тебе наша земля, сосед. Нравится больше холодных гор Гвинеда. И пугают тебя не прекрасные дамы Юга и не жены наших друзей. Тебя пугает наша сталь. Та, что блестит, вынутая из ножен, перед геройским ударом! Поэтому я буду рекомендовать брату не двигаться в поход, пока ты не снимешься и не пройдешь хотя бы половину дороги до Гвинеда!

Немайн едва подавила улыбку. Рис говорил по–камбрийски, но слова и образы выбирает – то словно из легенд Зеленого острова, то – словно в римском Сенате. А вот Клидог осклабился – только не в веселье, в насмешке.

– Тогда вы не пойдете в поход никогда, – сказал, – ибо если я чему и учен, так это тому, что не следует заключать договоров, если союзник во мне нуждается меньше, чем я в нем.

Король Пенда размял не слишком внушительный кулак. Всегда брал другим, даже в рукопашной.

– Гниль, – сказал, – нам не нужна. Только знай: предашь – станешь добычей.

– И диведцы будут помогать саксу резать камбрийцев? – протянул кередигионец. – Славные времена.

– Англу, – сказал Пенда, – англу, друг.

Немайн уже не замечает, как ногти скребут стол. Союз, надежда на годы спокойной жизни, расползается по швам из–за нескольких кружек пива! Легкие хватают воздух – не быстро, не медленно – глубоко и размеренно. Англу, саксу… Для большинства камбрийцев разницы никакой. И для Немайн не было, еще недавно. Теперь – есть.

Мнение менялось постепенно. Последней каплей, пожалуй стали разговоры с иными рыцарями Пенды. Окольчуженные всадники, внешне неотличимые от остальных мерсийцев, изъяснялись на бриттском – и не с лающим германским акцентом, а с певучим северным выговором. Еще, пожалуй, непринужденно вставляли в речь английские слова – зато латинские корни проскакивали куда реже. Как и положено воякам, они интересовались саблями и голосом – как оружием, Немайн – ими самими. Рассказанное породило короткий визит к филидам–летописцам, а на пиру – вопросы к Киневисе, которой здесь не с кем и поговорить – латынь и британскую речь она знает плохо.

Рассказ королевы совпал и с оговорками рыцарей, и изустной хроникой. Сида не спрашивала напрямую – интересовалась освоением бывших земель Хвикке. Да, большая часть переселенцев – белоголовые англы, куда без них. Место оставили и для немногих саксов–хвикке, что рискнули испытать милость короля Мерсийского. Худшие земли, на которых с двупольной системой протянешь ноги, работная повинность вместо воинской, запрет на ношение оружия… И – в качестве соседей, советчиков и надсмотрщиков – элметцы. Шестьсот семей, переживших падение небольшого королевства, пожранного Нортумбрией. Эти не успели спрятаться под могучую руку Мерсийца – зато знамя «легиона сирот» наводит ужас на его врагов. Этих – не подкупить, не смирить, не запугать. Истинные бритты, но не трусы и не бездари. Люди, которым не повезло со своими королями, и теперь приходится служить чужому…

Так что англ и сакс – вовсе не одно и то же, и знакомому по чужой памяти человечеству очень и очень повезло, что история создала на Британских островах Англию, а не Саксонию.

Но для Артуиса Гвентского – разницы нет. Кого он видит перед собой? Не владыку в регальном плаще – дикого варвара в звериной шкуре!

Его род десятилетиями держал границу. Королевство Гвент, словно щит в сече, принимало на себя удары все новых и новых пришельцев, перемалывало, убивало – защищая не только себя, но и сварливых соседей с тыла. Гвентцы даже сумели понять, что пришлых дикарей – именно сбрасывают. Только следствия не вывели. А вышло так, что англы–мерсийцы, что поколение назад признали бриттов за людей, отчего–то перестали числиться за людей у недавней родни. Артуис этого не заметил. Никакой вины на нем нет – сам Пенда узнал об этом, когда король Уэссекса объявил ему войну слишком уж экстравагантным способом. Отослав обратно сестру Пенды, свою бывшую королеву назад – без носа и ушей.

Только каково теперь королю мерсийскому слышать, как его именуют саксом? Вот вызывающий взгляд и дерзкий тон – вынесет. Но слова…

– Через мои земли не пройдет ни один сакс…

Закончить он не успел. У Пенды – губы сжаты, но ни мускул на лице не дернулся. Зато старик Риваллон – сказал. Припомнил, что его кровинке пришлось вести армию – а самой лететь впереди – лишь бы успеть. Лишь бы встретить врага на чужой земле!

– Тысячи. В прошлом году. Помнишь?

– Это вы их сговорили!

– В поход на нас же?

– Да!

А дальше… Говорят все. Быстро, громко, взахлеб. Друг друга не слушают – слышат лишь злость и несогласие, да видят рожи перекошенные… Громче, в ярости, в самозабвении, пока стол, неподъемный, круглый и плоский, словно сама земля – не прыгнул вверх! Покатились чаши, среди блюд–островов расплескалось море вина! Зло зашипели угли, воздух наполнился хмельным духом. Немайн, маленькая да умильная, вскочила, руки уперты в столешницу, головой тряхнула – разметала прическу, что с таким трудом из ее коротких волос ради праздника соорудили. Ноздрями трепещет в гневе! Уши прижала!

Кто был пьян – протрезвел, на сиду уставился. Кто был трезв, чуть–чуть не оглох. Роста ни на палец не прибавила. Но – была ушастая девчушка, стала – кому августа, а кому и богиня!

– Бахвалитесь? – голос – мертвый услышит. – Грызться начали! Мужья жен, как собак и лошадей закладывают, жены – мужей! Артура на вас нет! Или Ираклия! Тот последнюю медь заложил – не на спор, на битву, когда Константинов град с двух концов штурмовали… Не он – не было б теперь империи, и Истинный Крест был бы теперь в руках персов–огнепоклонников. Стыда у вас нет!

И хотя от чиновного стола несется:

– Свадьба – такое дело… А короли, леди сида, опять сговорятся. Не впервой…

И замолкает. Взгляд, стать, голос… Барды за южным столом уже поняли – как и отчего поседел коллега! А ведь это еще тучка. Без грома. Без молнии!

– У нас война! И свадьбы наши – для нее! Во хмелю и усобицах победить – не надейтесь. Война не та. Враг – не тот! Не нам – выиграть битву и успокоиться! Наш бой до последнего воина, до последнего берега. И пока на этом, последнем берегу, последний враг не сложит к нашим ногам последнее свое поганое знамя – раздоры не для вас! И не для меня…

Круглые, словно удивленные человеческой мелочностью глаза обходят королей, королев да наследников, заглядывают в души. Совесть – есть ли?

– Не для меня… – повторяет Немайн. Пальцы сжали край столешницы – мореный дуб промялся, словно последняя гниль. Острый зуб впился в губу.

– Не сдержусь, – сказала сида, – Кто считает, что моей песни не вынесет – уходите. Скорей! Вы… короли… Здесь еще? Не трусы… Тогда – слушайте. В поход пойдут все. Когда скажу – Я. И последней двинусь тоже Я. Мне ваши коровы, земли… Вот. А теперь – петь буду!

Ни у камбрийцев, ни у греков мысли не возникло – что можно хотя бы попытаться заставить Немайн замолчать. Когда у драконицы из ноздрей бьет дым – благодари, что она сумела придержать пламя! Когда святая и вечная ведет себя, как и подобает святой и вечной – как ей сопротивляться?

Три стола – чиновный, ремесленный и поэтический – куда как поредели! Воинский и королевский – самую чуть. Кому нужен воин–трус? Королю, да и правящей королеве уйти – проститься с властью, она назначена лучшему в роду. Выслушать песню Немайн – вызов и проверка! Да вон и греки сидят, не двигаются! Только принц Рис поспешно выводит беременную жену, Гваллен оглядывается со страхом и сожалением. Кто в зале жив останется – тот не трус. Была бы с пустым животом, осталась бы рядом с мужем.

Лебедью плывет к выходу Киневиса. Ей чего бояться? Ее муж – герой, и с ушастой дружен, а та верить и быть верной умеет. Сам Пенда не беспокоится, подпер рукой подбородок. Готов слушать! То, что пальцы до серебряного молоточка, что на шее висит, дотянулись – ни жене, ни гостям, ни богине–императрице знать ни к чему…

– Все? – у сиды по подбородку – алое. Клыком располосовала!

Немайн не слушает ответа. В зале звучит неизвестный никому язык. Звучит – песня!

– Не для меня… придет весна.

Не для меня Дон разольется.

И сердце трепетно забьется

В восторге чувств не у меня…

Голос вновь вырос – под крышей тесно. Немайн подняла взгляд – выше глаз, выше голов. Через нее идет сила, сила выше ее самой. На глазах у всей Британии, иначе и не сказать.

Печальные, отчаянные, неукротимые слова льются сквозь грудь, сквозь горло. Печаль и ликование разом. Сида оплакивает себя, мечту о спокойной жизни, ликует – от пения, от того, что лица вокруг вновь стали хорошими, хоть и бледными малость. Слов не понимают? Почувствуют душу. Поймут грусть, вызов, спокойное принятие долга и судьбы. Нет иного пути – значит, этот!

– Не для меня журчат ручьи,

Текут алмазными струями,

Там дева с черными бровями,

Она растет не для меня.

Ни Луковка. Ни Настя.

Сами пришли, да поздненько – так, что придется отдать, выпустить, как птичку с руки. Замужняя – останется другом, будет верна, да будет сначала мужнина, потом немайнина – а там и дети сиду подвинут. Это правильно, но больно.

– Не для меня цветут сады,

В долине роща расцветает,

Там соловей весну встречает,

Он будет петь не для меня.

Немайн раньше приходилось петь эту песню, но не чувствовать. Не так…

– Не для меня весной родня,

В кругу домашнем соберется,

«Христос воскрес!» – из уст польется,

В пасхальный день не для меня.

Люди – шевельнулись, узнали имя Господне. Узнала бы сида – в чужом языке, в песне? Веры той нет, наивной, наполовину языческой, но истовой. Да и война будет – между христианами. Враги–язычники на островах закончились, те староверы, что остались – будут драться в одном строю с камбрийцами, даже если на другом направлении.

– Не для меня споют друзья

И вся казачия краина…

И на коня однажды сына

Другой подсадит, но не я…

Сида ослепла – от слез. Сын у нее есть – ее радость, ее сокровище. А что еще может сделать смерть за Отечество не только почетной, но и сладкой – как не сознание того, что враг не посмеет и не сможет обидеть твою кровинку?

Она не видит, как принц Катен внимательно вглядывается в замершие лица гостей, что Мерсиец давно отпустил серебряный молот, что у аварского посла рука на сабле, и слезы в уголках глаз. Язык он узнал – отчасти, по знакомым славянским корням, но он узнал и степную волю, и слова, похожие на тюркские. Гадать будет – потом. Теперь ему попросту хочется – чтобы не стало непорядка в каганате, да чтобы авары перестали жить данью, а вместо того развернули коней на восток и вновь, как в былые времена, зачерпнули в шлемы воды великих Дона и Идела…

А для меня кусок свинца –

Он в тело белое вопьётся,

И кровь горячая прольется –

Вот это, братцы, для меня!

Немайн смолкла – словно хребет вытащили. Согнулась, оперлась о край стола – не пошатнулся. Вытерла подбородок. Недоуменно уставилась на окрашенную кармином ладонь.

– Кажется, – сказала, – я испортила праздник. Простите, если можете. Если больше не позовете – не обижусь, а позовете – вина мне не наливать! Но назад – ни единого слова не беру. Точка.

Покаянно–мятежная речь споткнулась о смеющиеся глаза светловолосой сестры.

– А Луковка–то права, – сказала Эйра.

– В чем?

– Когда говорит, что она – это ты. Сама же велела ей не наливать!

Что творится с Луковкой, если ей поднести наперсток ягодного вина, все слышали. Тогда ее устами говорит Немайн. Но, оказывается, и самой сиде не стоит наливать лишнего. Пела – не как всегда. Песня знакомая, в песенном подземелье не раз слышанная, сегодня звучала страшно. Вдруг сбудется? Ничего в ней хорошего нет!

О своем беспокойстве Эйра молчит. Зачем слова, когда есть разум и острая сталь? Нужно поговорить с Эмилием, с рыцарями. Чтобы поняли: сиду нужно беречь пуще глаза. В конце концов, нехорошо жить рыцарю, потерявшему вождя. Неправильно! А у большинства – жены, дети. Умирать не захотят. Будут во все глаза за ней присматривать.

– Что ты испортила? – удивляется Мерсиец, – Мы теперь знаем главное: трусов здесь нет. Это стоит беспорядка на столе!

Те, кто был бледен, те, кто только что собирался дождаться, пока сида выйдет, да громко выдохнуть – смеются. Искренне, залихватски. Прав мерсиец – теперь то, что случилось на двойной свадьбе, само превратится в песню. Барды будут поименно перечислять всех, кто уж точно – не трус. И королю Клидогу Кередигионскому теперь куда как легче будет унять желающих добычи с соседских земель.

«Принц Рис и брат его Катен со мной сиду слушали…»

Артуис Гвентский развернул плечи, словно с них вериги спали. Так и есть – зимой он не решился встать с малой дружиной против саксонских полчищ, лечь костьми, покупая для соседей дни ценой жизни своего народа. Укрыл людей за стенами городов и холмовых фортов. Переждал.

Сколькие были бы рады бросить первому рыцарю Камбрии обвинение в трусости – не в лицо, в спину. Не громким голосом – шепотком. Теперь навет встретит лишь недоверчивый смешок. «Ты что, считаешь трусом короля, что Немайн слушал? Шутник. Да ты б не то, что штаны перепачкал – ноги бы протянул!»

Благодарность – чувство короткое. Короли и принцы Камбрии, увы, политики, но – и рыцари. А потому обдумывать последствия король Артуис будет потом. Сейчас он спокойно заявляет:

– Я полагаю, нам и правда следует назначить кого–то одного, чтобы проследил за должным соблюдением договоренностей. Чтобы нам воевать без оглядки, знать, что спина прикрыта. И я думаю, что хранительница Республики Глентуи для этого подойдет лучше всех. У нее войско самое маленькое, зато самое быстрое. А значит – не только проследит, но и к битве успеет. Верно я говорю?

– Решать будем не на пиру, – буркнул Клидог, – но лучше сида, чем ирландец или сакс! Хотя я предпочел бы тебя, Артуис ап Мейриг…

Гульба закончилась. Начинался новый торг меж союзников. Пожалуй, чуточку более доверительный – даже в том, чтобы, пользуясь статусом пиршественной залы, выдержать взгляд соседа и открыто заявить:

– Я тебе не верю!

Утром выглянули молодожены. К удивлению своему, застали всех гостей за столом – трезвыми и задумчивыми. Немайн, которую никто никуда не прогнал, мило беседует с женой Пенды – тот сидит между, но сам только улыбается в усы и изредка подбрасывает дров в очаг беседы… Увидев сына с молодой женой, король сообщил:

– Вы самое интересное пропустили. Жаль вас разочаровывать, но это так…

Риваллон, встретив взглядом дочь, которую все–таки успел передать в руки достойного мужа, такого, что смягчит неуемный норов и позволит достойной соправительнице отца стать хорошей правящей королевой, поманил пальцем. Когда подбежала и склонилась, прошептал в ухо:

– А твой отец все–таки совершил еще один подвиг.

Королевна, обратившаяся королевой, ни слова не говоря, обойдет вокруг круглого стола. Встанет напротив рыжей и ушастой. Посмотрит, как та пунцовеет, поднимет руку для пощечины… И опустит. Потому как отец коротко выдохнет:

– Не сметь.

А муж, только что глядевший сытым котом, вперит в нее взгляд, обещающий первую семейную сцену. С глазу на глаз… жаль, слышно будет до предместий! Ирландец да ирландка. Воевать, пировать, петь да ругаться – без удержу!

3

Домой, в «Голову», сида ногами не дошла – пришлось одолжить у его святейшества носилки, и восьмерых дюжих молодцов к ним заодно. Болело все – даже уши. Даже голос!

Немайн отпаивали теплым молоком – да со сливочным маслом. Правую руку, несмотря на ломоту в каждом пальце, удалось заставить нацарапать перевод песни. Дословный подстрочник, нескладный, но точный. Иначе пришлось бы говорить – с каждым гостем по отдельности. А так… Немайн приболела, текст перевела – понимайте, как хотите! И все равно – в «Голову Грифона» то и дело заглядывают люди. Трех приколоченных к стене грамот – на латыни, камбрийском–латиннице и камбрийском–огаме – им мало. Непременно нужно уточнить у сидовской родни: а меня сида в песне не поминала? А ближних родичей? А клан мой? А соседей? А точно? Точно–точно? Гость успокаивается, лишь получив отрицательный ответ на все вопросы.

На улице во всяком разговоре преувеличенно громко помянут, что никакое это было не пророчество, просто песня. Потом начинается спор о том, которую из множества текущих по Британии и Ирландии рек, названных именем своей матери–сиды, помянула Немайн. Аварскому послу, что рассказывает о великой реке далеко на востоке, никто не верит. Какое отношение та, степная река имеет к матери Немайн?

Между тем аварин прав, и знает это! Только Немайн слишком устала, чтобы просчитывать всех, а говорить вообще не смеет. За голос боится! Тем, кому знать – невтерпеж, или действительно срочно надо, принуждены Баяну кланяться. Расспрашивать – что он услышал в песне?

А он рассказывает истинно по–посольски. Правду – всем, только понемногу и разную, много интересного – тому, кто предложит что–то полезное для его истерзанной междоусобицами страны, а все до донышка – в обмен на прямую помощь его стороне. Не обязательно военную.

Такой человек во всей Британии нашелся один – король Гулидиен. Призвал пред очи, встретил – не в зале, в малой комнате, один, без жены, без советников. Сам дверь затворил плотней, сам в окно выглянул – не подсматривает ли кто. Осторожно выложил на стол сверток. Развернул – блеснуло. Слиток! Не золотой, дороже!

Сталь, подернутая прожилками. Аварин булат узнал – редко–редко, втридорога, доводилось покупать у персидских купцов. До тех пор, пока страна огнепоклонников не пала под нашествием с юга. С тех пор – как отрезало. Потому даже один слиток – драгоценен. Если и есть в степи подарок, способный перевесить императорский шелк, так это клинок из стали с древовидным узором. Или сам слиток – придать металлу форму оружия, привычного руке степняка, есть немало умельцев и в пуште. Это – возможность купить чью–то дружбу. Перетянуть на свою сторону колеблющегося, смягчить сердце противника.

Баян почувствовал себя как записной игрок в кости, которому предложили волшебство: один раз выпадет то, что он пожелает. Всего один раз…. или?

– Это, – сказал король, – подарок. За честную цену, если пожелаешь, сможешь взять пять, десять… даже двадцать, но не сразу.

Посол протянул руку, взял тяжелый слиток. Даже простой брусок, казалось, наливал руку силой…

– Я слышал, – сказал он, – что красная сабля Немайн закалена в ее священной крови, и не был удивлен. Но это – персидская работа! Тайное умение.

– Это британская работа, – сообщил король, – диведская. Даже в Кер–Сиди еще нет мастеров, способных на такое… хотя будут, конечно.

Аварин кивнул.

Источник умения сомнения не вызывал. Больше того, доказывал, верно и окончательно, что Немайн – не самозванка. Церемонию в храме, признание божеством, при желании можно и подделать – жрецы всегда и везде хитрей паствы. Но как подделать секрет, уже утерянный в далекой Индии, а в Персии, быть может, вырубленный мечами арабов – взятыми, между прочим, с тел римских и персидских воинов? Колесницы, булат… Последние козыри древней династии. Тогда объяснима и песня – возможно, старинные связи, сохранившиеся с тех пор, когда всесильные персидские цари сажали родственников на соседние престолы. Сохранилась только младшая линия… у которой все равно больше прав на персидский престол, чем у нынешних шахов. И, между прочим, куда больше, чем на римский! Одна из причин, почему, потеряв всего лишь город – пусть и столицу, персы, по сути, вернули Ираклию империю – которую завоевали практически полностью. Династия зашаталась! Дехкане могли и вспомнить, кто именно вошел в Ксетифон. Махнуть, не глядя, зороастрийское царство на христианское шах–зороастриец не пожелал. Пришлось подписывать мир.

– А розовые слитки будут? – спросил аварин.

Гулидиен удивился, но вида не подал. Британские легенды породили веру в то, что розовый цвет сидовского оружия – знак того, что сталь впитала нечеловеческую кровь. Сиды – не боги… но не демоны и не совсем люди. Римские священники – молчат или напоминают, что форма ушей и глаз для спасения души так же несущественна, как цвет кожи. Есть, например, христианское Аксумское царство – люди черны, но души у них белые… Камбрийские говорят, что, когда Сатана восстал против Господа, его поддержала треть ангелов – вот это демоны и есть! Верные остались на небесах – это рать архангела Михаила. Но были и те, что растерялись и не выбрали сторону. Вот и пришлось им отправляться на землю – грешную, но не безнадежную. Жить вместе с людьми. Выбирать…

Таковы Дон и Ллуд, сиды–родители Немайн. Сама она рождена на Земле. Странно рождена: вот, ухитрилась оказаться еще и римской императрицей в бегах. Только у сидов свои отношения со временем: оно у них то стоит, как в болоте, то журчит ручьем, то прет назад – как вода вверх. Не бывает? Еще как бывает – в водоподъемных колесах сиды!

Король Пенда, пожалуй, прав, когда на все рассказы о связанных с сидой странностях отвечает двумя короткими фразами:

– Много удивительного сотворили асы. И ваны, вижу, ничем не проще…

Вот и еще сюрприз – оказывается, не кровь волшебного существа придает розовый цвет древесной стали. Что–то иное… Навряд ли сиды водятся в дальнем краю, именуемом Хорасан! А аварин знай, нахваливает розовые слитки… мол, хорошие.

– Что сделано раз, можно повторить, – осторожно говорит король, – но скоро не будет. В лучшем случае – к осени.

Позже король поговорит с мастером Лорном. Тот согласится – не кровь. Сама Немайн говорит, небольшое количество особой рудной примеси. Припомнит даже слово. «Никель». Но сидова шашка, Рут, все равно одна на свете! Дальше Гулидиен сам додумает, по–британски. Один меч – кривой. Один лук, странный. На него и тетиву натягивать – замучаешься, зато натянутая – не так устает. И бьет на диво точно, хоть песни слагай. Барды, правда, пока не торопятся. Ждут. Два – число несовершенное. Скорее всего, Немайн завершит триаду. Будет третье оружие освобождения Британии от варваров. Интересно знать – какое?

Впрочем, для разговора с аварином это неважно. Важно, что он принял цену. Простую: отныне такие слитки из авар сможет купить сам Баян, или человек, показавший грамоту с его отпечатком пальца. Сидовский способ растекается по миру, и немудрено – работу самого искусного ювелира проще подделать, чем тонкие линии печати, данной человеку от рождения! И кто после этого скажет, что Адам и Ева не сотворены благородными?

Итак, уста посла разверзлись. Аварин выложил на стол свой подарок – все ту же грамоту с текстом песни, только под каждым словом – подписано – на каком языке есть похожее слово, что, он, аварин, узнал о сиде–императрице из каждой строки. И о странностях, на которые у него нет ответа…

Песня – странней не придумать. Начать с того, что язык принадлежит народу, которого нет и никогда не было – не живут славяне по берегам Великого Дона, и не жили никогда! А тюркских слов в песне не так уж и много…

‑ Великой Дон, – уточнил король, – Дон – женское имя!

Аварин кивнул, переправил. Пояснил:

‑ По–нашему о мужском и женском говорят одинаково. Не различают… Греческие слова по роду различать научился, с вашими часто ошибаюсь.

Вторая странность: насколько язык славянский, настолько песня степная. Спето хорошо, широко. Спето о простых вещах, простыми словами – о том, что всякий видит. Так и поют в степи – что вижу, то и пою… Видит Немайн странно: не то, что есть – то, что было и то, что будет. Глаз в минувшее, глаз в грядущее, а в настоящем – как у зайца перед носом, темень.

‑ Я до тебя с англами говорил, – сказал Баян, – так вот: так видят их боги. Прошлое знают, будущее прозревают. А в настоящем – такие же слепцы, как и люди. Да и настрой там самый тот: судьба определена, судьба принята. Воин с честью идет навстречу Року. Причем воин не из тех, что живут битвой, и даже не из тех, что кормятся от руки властителя. Это песня ополченца, взявшего оружие по необходимости. Там такая тоска по спокойной жизни…

Гулидиен кивнул. Немайн такая.

Аварин продолжил:

‑ Пророчество – есть.

Король вздрогнул. Вслух он этого не сказал – вдруг жене перескажут, но ушастую было очень–очень жалко. Только привык к доброй соседке, и на тебе! «Кровь горячая польется…» Потом сам смеялся – но что поделать, первый день медового месяца. Настроение – лучше некуда, особенно после того, как жену переспорил и разутешил. Правда, спать хочется… Кейндрих, собственно, как раз отсыпается. Сказала только, что Немайн ей какое–то доказательство должна, и скоро.

‑ Есть, – повторил посол, – только хитрое. Не хорони святую и вечную раньше времени. О смерти в песне – ни слова, и еще неизвестно, кто выпустит свинец, а кто обольется кровью. Что–то саксы пращниками не славны, зато сиды… Да и у римлян во многих мерах вместо лучников – балеарцы. Ага, улыбаешься. Тоже рано. Может и Немайн достаться. Может и упадет с разбитой головой… но вряд ли. Может, и кровь наземь прольет – да не всякая рана насмерть! Временная боль – не то, что заставит храбрую воительницу печалиться. Просто ей хочется жить мирно… кто это поймет? Немайн любит города. Любит оружие, но не как воин, как мастер–оружейник. И уходя в поход, не радуется грядущей славе, а печалится о делах, что переделать не успела. А еще она умна. Нет лучшего способа проверить – кто в дружбе гнил, кто тверд, чем на время показать слабость. Мудрый каган после отлучки или болезни казнит больше изменщиков и воров, чем за десяток спокойных лет. Так что…

Баян развел руками. Выходило, что сида спела о многом – и ни о чем. Тоже странность, и не последняя. Вот еще одна:

– Песня у нее христианская. Насквозь. И языческая, причем на германский лад. Насквозь. Знаешь, мы с франками много торгуем, с иными дружим… У них не так. Человек может быть крещен, но держаться духа старой веры. И наоборот – еще не обратиться, но чувствовать по–христиански. А здесь… Христианское смирение доходит до божественной гордыни, и несокрушимая гордость – преисполнена христианского смирения. Как говорят греческие философы, – аварин улыбнулся – мол, поживешь в граде Константиновом с мое, не таких слов нахватаешься, – синтез. Слияние. Насколько совершенное – не мне судить.

Гулидиен знал, кому. Это означало еще два разговора. Первый – с Мерсийцем.

Король – глава самого сильного рода в народе англов, значит, заодно и верховный жрец Тора. Сила Немайн ему нужна – и уже потому интересна. У него жена–христианка, и сын, и подданные – пополам… Вот он и рассказал другу и союзнику, что нет у народов, верящих в Тора, сильней колдовства, чем женское. Обычно песенный сейд – дело злое, но Немайн и тут все наружу вывернула. Обидела себя, а союз сплавила намертво. Одно дело – знать, что святая и вечная с вами надолго, торопиться некуда. Совсем другое дело, когда судьба Британии – и твоего королевства! – должна решиться до зимы. А Тор–Громовик такое бы одобрил, несмотря на поминание христианского бога.

Пенда сказал, что уже велел скальдам переложить песнь Немайн по–английски. Торова песня! Христианская? Может быть, но и торова разом. Да и мать Немайн–Неметоны, Дон, помянута – хотя и как река ее имени. Оказывается, так тоже можно…

Во–вторых, следовало поговорить с патриархом или епископом – но Гулидиен не успел. Жена проснулась. Спустилась в опустевшую залу – в глазах остатки дневного сна, поверх рубашки плед болотных ее цветов намотан. Мягкий, уютный!

Сладко зевнула – и заразила. Так и пришлось пересказывать новости – позевывая.

– Врет холмовая, – сказала жена и королева. – Ты поверил ее пересказу? Ты не знаешь двуличности сидовских слов! Ей три тысячи лет. Она всю свою родню пережила, и нас переживет. А вот в то, что ей желается жалости твоей – еще как верю! Сам знаешь, как верней всего женщину утешить!

– Знаю, – согласился король, – а потому сейчас тебя еще разок разутешу. А там и договорим – поспокойнее…

За радостями семейной жизни побеседовать с Пирром Гулидиен забыл.

Потому с патриархом пришлось разговаривать Немайн – сразу, как перестала общаться записками. Его святейшество явился в ее комнату, пошарил взглядом в поисках стульев и уселся на подходящий по высоте ларь – как раз в ногах у кровати. А раз с аварином он уже говорил…

– И тут развела персидские древности, – сказал в качестве приветствия, – нехорошо. Христианам приличествуют стулья и скамьи, а не подушки и циновки.

– Обязательно заведу. Для гостей. А мне так удобней. Уютней.

Пирр повздыхал: мол, молодежь не понимает, что такое ломота в костях…

– Как раз сегодня понимаю, – сказала Немайн. – Хотя ноют и не кости. Ты тоже по поводу песни?

По тому как долго его святейшество молчал, Немайн поняла – разговор будет нелегким. Когда заговорил – удивилась. Говорил не духовник и не церковный иерарх. Сторонник партии Мартины мягко упрекал нынешнюю главу ветви династии в политической легкомысленности.

– Зачем ты это сделала? Спела… да еще на чужом языке. Славянскую речь я узнал… Каждый увидел свое. Римлянам ты показала силу и власть. Накричала на королей – ни один не пикнул. Значит, признают твое право. Бритты увидели колдовство ужасной холмовой сиды. Голос–то твой… взять пониже – иерихонская труба будет. И как потолок не рухнул!

Он остановился, перевел дух. Обнаружил рядом с собой кувшин да кружку.

– Вода, – пояснила Немайн, – кипяченая. Попросить, чтобы нам кофе принесли?

Пирр только рукой махнул. Налил полкружки, сделал глоток. Продолжил:

– Что о тебе поняли англы и авары, я судить не берусь. Могу только вспомнить, что именно теперь вдоль всего Дуная аварин убивает славянина, а славянин – аварина, и оба падают замертво – тлеть непогребенными, потому что хоронить их некому… А еще – было мгновение, когда я поверил, что тот язык для тебя родной. Ты хорошо притворилась. Но – зачем?

Сида дернула обеими ушами разом. Улыбнулась.

– Потому, святейший отец, что я не притворялась. Я действительно могу думать на том языке. Как и на греческом, камбрийском, латыни, армянском, фарси, английском. Что до тройного истолкования… Это случилось бы в любом случае, какой бы язык я ни выбрала. Да хоть и латынь! Люди видят то, что ожидают: римляне – августу, камбрийцы – сиду. Кого–то видят англы и авары… Кого–то, кого я напоминаю. Не меня. Это следствие того, что я ни к одному из этих образов не подхожу полностью, зато ко всем – слегка. А почему пела… Не смогла не запеть, вот и все.

– Но ты ведь и есть августа! Помазание на царство вторым крещением не смывается. А удочерение вообще процедура светская…

Немайн пожала плечами – и поморщилась. Неприятно!

– Ты лучше меня знаешь, что я по римским меркам не гожусь в августы. Уши, глаза… А кроме этого…

Пирр аргумент не принял. Раскрыл ладонь, собрал лодочкой.

– Тебе дано, – сказал жестко. – Царем Ираклием, Сенатом и Народом – но попущением свыше. Подходишь ты под суеверие толпы, не подходишь, неважно. Ты назначена. Тебе в руку хлеб положен, не камень – так ешь, а не бросай наземь…

‑ Я не знаю, к чему я назначена, – пожаловалась Немайн. – Я не знаю, кто и что я есть. Меня видят по–разному, меня видят с трех разных сторон… Можно сказать, что римляне, камбрийцы и все остальные видят трех разных Немайн. Живущий на равнине видит, что мир – плоский, как этот стол, а удаляющийся всадник просто становится меньше, пока не исчезнет в ковыле…

‑ Так видит аварин, – улыбнулся Пирр, – или перс. А камбриец?

‑ Камбриец – и, кстати, армянин – живет меж гор и холмов, и мир его напоминает дно вогнутой чаши – до тех пор, пока не доведется взойти на вершину. Почему я пускаю всех к себе на башню? Чтобы видели – мир не замыкается их двором, их семьей, их кланом. Говорят, с горы Сноудон видна вся Камбрия – так, как Глентуи с верхушки моей башни. И я буду говорить, петь, проповедовать – до тех пор, пока не возникнет обычай, по которому каждому камбрийцу нужно хотя бы раз в жизни взойти на Сноудон. В ясный день, когда под ним раскроется мир… Лучше всего – в самой ранней юности, когда он – или она, тут никаких послаблений! – сумеет понять единство Родины сердцем, и когда все дела и свершения будут еще впереди.

На вопрос о римлянах у святой и вечной тоже ответ нашелся.

‑ Рим, – сказала она, – это земли, собранные вокруг моря – Нашего моря, римского! Грек – всегда немного мореплаватель. Потому среди греков всегда найдется желающий спорить с Аристотелем и доказывать, что мир выпукл. Иные мудрецы уверяют, что Земля вообще шарообразна – всего лишь из–за того, что уходящие за горизонт корабли скрываются постепенно. Сначала корпус, потом паруса, потом верхушки мачт. Третьи умеют налить вино в кубок так, чтобы держалось в нем выпуклым холмом, и говорят, что мы точно узнаем, что земля плоская, лишь когда кто–то вернется от края – и расскажет. А что круглая – если будет плыть все время в одну сторону и вернется с другой… Надо бы такой поход собрать, но денег не хватает. А кроме того, мне куда важней знать какой формы я сама! И доказать остальным.

Пирр кивнул. Медленно. Когда поднял голову – перед сидой оказался не политик, а священник. Не патриарх, а исповедник – не императрицы. Странной девчушки с острыми ушами и глазами–плошками.

– Ты изменилась, – сказал он, – не только внешне. Но и сестра тебя узнала не только по внешности. Я не могу и не буду спрашивать тебя о том, что было до признания – грехи, если были, вода крещения унесла, а остальное ты вправе хранить в тайне. И тебе самой придется соизмерять то, что тебе даровано – с даром иных людей, и догадываться, насколько тяжел будет с тебя спрос. Я только помочь смогу – если попросишь, когда расскажешь. А сегодня – утешу. В песне своей ты ошиблась. Пасха всегда и для всех, и для убитых в той же мере, что для живых. Именно потому, что воскресением Господним смерть побеждена! Так что, дочь моя, не все так плохо, как ты пела.

Ушел, осторожно прикрыл дверь – и до ночного сна страждущая пребывала в покое. Последней, уже под вечер, заглянула Сиан. Посмотрела исподлобья. Сказала:

– Сегодня ты мельтешила даже больше, чем обычно.

И убежала раньше, чем Немайн успела рот открыть.

А ночью ударили колокола – так, что мертвый вскочит и бросится на порог – в одной рубашке, зато с шашкой наголо. Просто так набат не бьют!

Триада четвертая

1

Над портом колышется зарево, жар бьет в лицо.

– Эйра, назад! Вивиан, Кей, прикройте ее! Остальные – за мной!

Доля наследницы – если сида рискует, самой на рожон не лезть. Из–за рыцарских щитов смотреть, как гибнет республика… Стоп. А как же Рождественский бой? Тогда на кону было все. А теперь, значит, только многое! Есть для чего беречь сестру.

Кажется, только что Эйра была в постели – за окном ласковый, теплый без духоты вечер, речные тинные запахи, рутинная перекличка стражи. Мысли – свадьбу отгуляли, пора возвращаться в Кер–Сиди, к делам, среди которых интересных больше, чем скучных. Там хорошо, но привычно, оттого чуть скучно. И не хватает мамы. И Сиан, и других сестер, хотя как же от них устаешь!

Злой голос колокола, реакция тела опередила мысль – проснулась уже в штанах, сапогах и стеганой куртке. Поживешь у сиды в башне, приучишься одеваться по тревоге. Осталось затянуть пояс с оружием – и вперед! Хорошо, у «Головы грифона» есть охрана. Не придется выскакивать биться в рубахе и мече наголо, но торопиться нужно. Иногда не хватает шага, чтобы успеть спасти своего и убить врага.

Во дворе – голос, который не узнать нельзя, звон пожарных упряжек. Пожар не война, но бывает хуже войны! Здесь не Кер–Сиди, здесь в предместьях на крышах – солома. Если полыхнет…

Что именно горит, Эйра поняла, уже когда ее отвели в сторону. Рядом возник Эмилий.

– Святая и вечная пусть гасит пламя. У нас иная забота…

Проверить – нет ли злого умысла. Оторвать от неотложного дела, допросить – с оглядкой через плечо. Там – гул огня, крученый полог дыма прячет от звезд разверзшееся на земле пекло. В пекле место чертям – и чертей в избытке! И во главе – демон! Пламя и зола превратили белые одежды в наряд обитательницы ада, по лицу, наискось – черная полоса, видно, рукой пот смахнула, волосы – присыпанная пеплом лава, уши торчат, как рога.

Белого осталось – клыкастая ухмылка.

– Ничего, наша берет! А ну, навались, ребята. Еще воды!

Ребята – вигилы славного города Кер–Мирддин. Этим что враг под стенами, что пожар в ночи, все едино. Насос готов угостить любого неприятеля, багры – развалить высокий костер, растащить и добить головни поодиночке. Тут и народ поможет – ведра идут по цепочке, вода плещет не в огонь – на все, что нужно защитить от летящих с дымом искр. На земле побеждают люди. На воде торжествует огонь.

От носа до кормы, от борта до борта, от волн до верхушек мачт пылает водоходная расшива. К небу взлетают искры – уже почти безопасные. Ее оттолкнули от причала, направили к другому берегу. Предместья в безопасности, убытки горожан – бессонная ночь да испуг.

Убытки Немайн… Считать ей, не пересчитать! Вот и плечи опустила. А ведь сам пожар – не худшая новость!

Искать и спрашивать не пришлось. Римлянин ждал сложностей… он их и дальше ищет, проверяет. Пусть. Эйре достаточно того, что в толстую чушку, за которую корабли причаливают, по самую рукоять вогнан нож. Особый, со значком на рукояти. Такой клинок готовят специально, месяцами носят на поясе – чтоб все знали – не подделан. Им не убивают врагов, не едят, не точат перья. Он только и годится, чтобы всадить его в дерево – по рукоять.

Оставить знак.

«Это сделал я!»

Тогда – клан не виноват и не платит виру. Кровной мести это не отменяет… но крови как раз и не пролилось! Поджог тоже карается смертью, но законом, а не обычаем. Зато преступника можно ловить – и нельзя прятать. Значит, нельзя терять ни мгновения, ни удара сердца!

Кто именно – люди вспомнят. Сегодня – Эйлет. Приучилась такое замечать, еще в походе – вот и вгляделась чуть внимательней в усатую рожу, пьющую за здоровье молодых. Хорошо хоть не в зале – во дворе. Значит, не вождь клана, не филид, не вассальный принц… Хотелось за плечи схватить, вытрясти – но она назвала главное: цвета клетки!

Имя назвали корабельщики. Сьярл ап Ислин ап Леу ап… неважно! Пришел не один, притащил бочки с жиром и – даже! – жидким греческий маслом… Сказал, сида купила. Сказал, надо на палубе закрепить. Поверили, и даже помогать поленились. Прошло совсем немного времени – и полыхнуло!

– Фитиль, – сказал Эмилий, – чтобы загорелось не сразу. И еще что–то…

Помянул земляное масло, серу. Пришлось махнуть на него рукой – мол, узнать точный состав смеси, которой зажгли корабль интересно – но потом. Сейчас есть имя – и право.

Право, которое истекает, как вода из разбитого кувшина!

Надо спешить, но Майни молчит. Смотрит в огонь, руки сцепила… Только жар шевелит красные лохмы. Значит, нужно подменить. Времени терять нельзя, а если сестра–ученица и ошибется – сида поправит!

Эйра метнулась к дому. Скороговорка распоряжений – все слушаются. Даже мать. Даже короли! Долг хозяина, долг гостя… Деваться им некуда! И вот старик Пенда целует жену, что смотрит на мужа обеспокоенно и восторженно. Он ей что–то говорит… Некогда подслушивать, что! Наверняка успокаивает: «Это же не настоящий поход и даже не набег… Так, развлечение для гостей!»

У многих камбрийцев лица вытянуты, но коней седлают. Иные, как Артуис Гвентский или Клидог Кередигионский, ворчат. Что? Неважно, раз в броне и седлают коней. Но до ушей доносится…

– Мы получаемся вроде свиты… Королей много, Ушастая одна… Не специально ли подпалили?

Но стоит услышать, почем обошелся водоходный корабль, умолкают. Такое богатство никто в здравом уме палить не станет! На деле все гораздо хуже, но это здесь знают только Майни да ее наследница. Расшива должна была сходить наверх хотя бы три раза! Тогда дешевая доставка товара снизу окупила бы и корабль, и зимний поход разом. Поднимать грузы на веслах очень дорого! Насколько?

Два дня тяжелого труда крепкого мужчины – на каждую бочку! Вот и выходит – вверх по течению что есть река, что нет ее! Ничем не дешевле мулов с вьюками. А большие грузовые повозки могут ходить только по римским дорогам.

Немайн высчитала: сплав вниз по реке увеличивает цену товара на четверть, подъем вверх по реке – вчетверо. То же самое и для дорог – римской и обычной торговой тропы. Потом смеялась над людьми, которые полагали, что римские дороги – это для легионов. Или даже – в первую очередь для легионов.

Дудки! Это легионы – для дорог! Для того, чтобы ни разбойник, ни варвар не смели тронуть артерии и вены, по которым течет кровь империи. Товар!

Тогда она была очень похожа на римлянку: на лице самодовольство, на плечах белая палла, в руках исчерканный свиток… Анастасия сияла, а Эйре стало грустно… Но сейчас с сиды наносная шелуха облетела! Теперь, когда она смотрит, как пылает ее очередное чудо: корабль, превращающий Туи в римскую дорогу, а подъем против течения – в сплав, в ней нет ничего римского. Просто ведьма, столкнувшаяся с «тьмой египетской» и проигравшая. Самая сильная из ведьм, да и играла – крупней некуда…

На саму Эйру родные руки уже набросили яркую кольчугу, ржут запряженные в боевую колесницу лошади, в руке – копье. На острие насажен кусок торфа, на который щедро плеснули маслом… Дым и пламя. Знак, который на острове знает всякий.

Погоня!

Погоня по горячим следам!

Значит – есть ночь до утра и день до вечера, когда можно врываться на земли кланов, переходить границы соседних королевств, требовать у холмовых крепостей слова, что в них не дали убежища злоумышленнику – и горе клану, который поймают на лжи! Настанет вечер – их воля, но сейчас действует не право клана, а право погони, и горе тем, кто его нарушит!

Дружина седлает коней, на ипподроме готовят колесницу. Сейчас – не имя клана, не имя государства. Эйра зовет – все, кто друг Немайн – за ней! И друзей оказывается много. Куда больше, чем думала ригдамна. Пожалуй, больше, чем мечтала!

Брешут собаки – верно, у Гулидиена добрая свора. Наверняка уже взяли след… наверняка идет к воде! Ничего, найдут и на том берегу. Ах, какая сегодня будет погоня! Одних королей и королев почти десяток, а принцев, графов, клановых вождей – не счесть, и поведет их Майни. Кому еще? Уже за ней следом пойдут доблестный Артуис, хитрец из Кередигиона, великий Пенда, и, конечно, Гулидиен – будущий верховный король Британии. И его королева–гордячка – тоже!

Ах, хорошо! В такой погоне ригдамне Эйре совсем не стыдно стать колесничей при сестре. Только… править лошадьми и сжимать в руках символ погони разом – трудно. Нужно передать сестре. Вот и Майни… нет, Немайн… даже Неметона! Ноздри расширены, словно след чует не хуже собак… а может, и чует! В глазах – отражение сигнального пламени, на голове – кровавая шерсть отобедавшей хищницы, в улыбке – клыки.

Это древней ирландских старин… Древней людей – ангелы и звери сотворены раньше.

У сестры изо рта рвется гортанное рычание, рука стискивает древко с пылающим торфом. Теперь одно слово, и…

Копье ткнулось в воду. Брикет недоуменно зашипел. В порту, несмотря на затухающий пожар, словно темней стало. Казалось бы – какой свет от куска торфа? Да в камине горит десяток таких, и то трапезную не осветят, приходится жечь свечи или факелы, а тут в полусотне шагов догорает костер, для которого нужна бы печь размером со всю «Голову Грифона». И все–таки сумрак опустился. Стал громче треск, с которым умирает водоходная расшива, зато человеческие голоса смолкли.

– Много чести – цвету Британии охотиться за кучкой скаредной дряни! – объявила сида, – Не время во время войны лить кровь братьев. Убитых нет, потому… прощу. Господь велел подставить другую щеку. Но и речные перевозчики, и горные кланы пусть знают: человек сотворен лишь с двумя щеками. Третью при желании не подставишь! Остальное – утром. А теперь ночь, и даже мне спать хочется…

Ухватила за локоток и потащила домой.

Только дверь за спиной хлопнула – маленькая, но сильная рука ухватила Эйру за шиворот, наклонила. Да, умерщвление плоти в храме явно идет сиде на пользу. Вот и кольчугу с сестры сдернула, будто льняную рубаху. Только тяжелый удар об пол и напомнил – сколько доспех весит на самом деле.

– Никуда мы впопыхах не поедем, – сказала. – Ночь – это случайность, а сегодня нам случайности могли и приготовить…

Опасаться тьмы велит сида, что видит ночью, как днем, а по знакомой дороге и колесницу проведет, на слух… Кто, кроме холмового народа, умеет готовить случайности – не то как суп, не то – как оружие к бою? У Немайн немало врагов среди старых богов: и Гвин, у которого она холм отняла, и Вотан, у которого храм сперва обокрала, а потом, забрав у саксов город, взяла себе и отдала под школу.

Хорошо, Немайн хватило раз взглянуть на обеспокоенное лицо. Успокоила.

– Скорее всего, ничего нет… Но у меня только два глаза и два уха. На всех не хватит! Помнишь, как в прошлую ночную погоню сэр Кэррадок головой стукнулся? О ветку?

На деле, как раз не о ветку, а о сиду… Из сестры волховство летит, легко, как ветер с гор, даже когда она не колдует, но Немайн совсем не нравится вспоминать о неосторожном от любви рыцаре.

– Да, – сказала Эйра. – Сэр Кэррадок чуть жив остался.

Несчастливый влюбленный пережил крепкий удар веткой дуба по упрямому лбу, но в Зимний поход исчез из переклички. Судьба? Проклятие? Случай? Кто знает…

– А тут бы поскакало с десяток одних королей, и не все друг друга любят. Ну, подумай, что будет, если кто–нибудь шею свернет?

– Ой…

– Ты права. Именно ой. Потому – спим. А об остальном утром подумаем!

Опустилась в любимое кресло, зевнула, почти как фенек, свернулась калачиком и закрыла глазищи…

Остальным оказалось как–то не до сна. Эйра припомнила одно из определений классического ведовства: инерция. Погоня не началась, но в мыслях люди уже разогнались. Теперь не могут сразу успокоиться, ходят, натыкаются друг на друга, разговаривают – все тише и медленней.

Вот и Эйру нерастраченная энергия выбросила в порт – провожать великих мира сего к городским воротам, благодарить за готовность помочь. Друг познается в беде, и вдруг оказалось, что у Ушастой друзей больше, чем и представиться могло! Только останется ли хоть один после того, как она показала смирение? Эйра жалеет, что у нее уши круглые, не умеют ворочаться и ловить больше одного разговора за раз. Приходится довольствоваться обрывками.

Вот Артуис ап Мейриг – ворчит, что забава сорвалась, но отчего так добродушно? Эйра не может услышать того, о чем король молчит. Но он не безумец – говорить при мерсийцах, что ему видеть, как англы будут резать камбрийцев, пусть и сколько угодно раз заслуживающих смерти – кость в горле! И он действительно благодарен сиде… и недовольство в его ворчании обращено не на нее.

– Если кто–то… хоть пальцем… пламя до неба и никаких горячих следов! И по стылому пойду, пусть только позовет. Кто вздумает в кровную месть играть – до седьмого колена изведу. Слово короля!

А слово, произнесенное при таких свидетелях, крепче, чем грамота с золотой буллой.

Вот Кейндрих – только что была зла, теперь растеряна:

– Почему? Почему она отказалась от погони? – и мужу, сердито: – Я понимаю, чему ты улыбаешься! Но почему?

Эйра тоже понимает, почему император Британии доволен. Случись погоня, быть бы ему, несмотря на титул, подручным – то ли при богине, то ли при императрице. Как барды споют, а они споют, как в голову взбредет. Всех на жалованье не возьмешь. Может, поэтому Майни и отказалась ловить поджигателей? Ей города с лихвой хватает, а править всей Британией… Если старательно – поспать будет некогда. Если спустя рукава – зачем браться?

Потому Кейндрих и не понимает, что злючка она. Взъестся, так скорей себе плохо сделает, чем и себе и сопернице разом – хорошо. Потому и теребит мужа – он доволен, значит, понимает больше. А ему что, ему Немайн друг! Вот, шепчет что–то жене на ухо. Объясняет. Наверняка до утра будут подробности уточнять… Ну и хорошо, королевству нужен наследник!

Пенда Мерсийский, похоже, тоже не выспится. Жена смотрится в него, как в зеркало… Господи, и как она его каждый раз в поход провожает? Отпускает – понятно, такого удержать – потерять. Но сама–то как жива остается? Зато теперь счастье. Король вернулся, не уходя.

Голоса, голоса… Если не слова, то хоть тон уловить! Короли и рыцари, аббаты и монахи, горожане, пахари с равнин, иноземные купцы и даже горцы с холмов – довольны. Хотя некоторые довольны по–злому!

– Теперь – не расплатится. Не править ей больше городом–на–холме!

Эйра хихикает. Всем застит глаза Рождественская битва, да боевая песнь, да осада Глостера… Успехи, каких сотни лет не бывало. Но они не слышали, как Майни клянет войну, как ревет в палатке у сестры на груди – и с каким удовольствием роет землю или строит машины. И верно – если бодливой корове Бог рогов не дает, кому достанутся самые острые когти и самые длинные клыки?

Книжнице, рукодельнице, певунье.

Самой домашней девочке из всех!

И уж она никак не допустит, чтобы такое хозяйство, как Кер–Сиди, ушло из семьи.

Немайн уже не спит. Глаза открыты, изучают потолок. Прожилок на балках не разглядеть – самое темное время ночи, неуютное даже для сидов. Сон не идет… В голове пустота. Что там может быть, когда случилось совершенно невозможное? Запах огня и воды, жажда погони, жажда крови, желание даже не вешать, резать или жечь – грызть и рвать когтями. При совершенно отрешенном сознании. Рычание, и то вышло спокойным и чуть деловитым: мол, дело есть дело, надо порвать кое–кого на клочки… не обессудьте. Но главное – память. Чья? Огонь, уголь, дым – хочется бежать, голосить дурным голосом. А еще хочется гнать добычу – летящим шагом, босой по снегу! Когда жертва завязнет или упадет от изнеможения, не спеша подойти, без гнева и пристрастия превратить чужую жизнь в свою – и сородичей. И если их, проглотов, рядом нет – лишнее спрятать на черный день, а самый сытный кусок принести домой, где ждут… Не маленький, не сестры и мать – кто–то другой, сильный, родной, понимающий.

Почему хочется вести родичей за собой против великана, способного прихлопнуть тебя одним точным ударом – и знать, что он никогда не будет достаточно точен, ведь ты маленькая, но ловкая, а твое оружие острей?

И почему все это появилось только сейчас?

Неужели там, в темной глубине сознания, прячется дух божества, решивший занять неудобную оболочку, от которой отлетела человеческая душа?

Немайн встала. Распахнула окно – слабый ветер сгоняет туман к реке, и у терпкой гари пожарища не выходит заглушить ароматы майской ночи. Вечерняя Луна уже зашла, утренняя еще не встала, влажное марево спрятало половину звезд, а оставшиеся – только для нее! – кажутся расплывчатыми болотными огоньками.

Греческая императрица, возможно, нашла бы небо – свидетельством могущества и благости Господней, а темные очертания крыш и крепостных стен – мило провинциальными. Инженер двадцать первого века припомнил бы расстояния до нескольких звезд, и, быть может, порадовался бы, что сомнительное сидовское бессмертие дает ему шанс когда–нибудь взглянуть на них поближе – если работа будет выполнена верно. Древняя богиня с наслаждением втянула бы ноздрями запах своей земли, пусть не породившей ее, но признавшей, несмотря на все перемены. Слушала бы музыку шорохов, и ее вряд ли сильно бы волновало, кто там развесил звезды на небе – ей хотелось бы не летать, а петь!

Немайн поняла – ей хочется петь.

Петь навзрыд, плачем, разрывающим сердца, и при этом не испытывать ни ужаса, ни радости – только бесконечное уютное довольство плещущей через горло души.

Порыв пришлось задавить. На смену ожиданию радости явилось холодное рассуждение. Шепот – мыслям трудней ускользнуть, если их проговаривать вслух.

– Я – не главное, что у меня есть. Маленький – важней, да! Но я – мой главный инструмент.

– Я не могу нормально работать, не зная, кто я. Сущности, кто бы они ни были, сделали больше, чем хотели и получили результат, который не просчитали. Но их интересую не я, а история – вот историю они и получат. А я должна заняться исследованием себя! Научным методом.

Оперла подбородок на сцепленные в замок руки. А петь все равно хочется! Только… вдруг и правда выйдет вред родительскому дому?

Осталось уставиться на мерцающие звезды и продолжить рассуждения.

– Итак, вопрос сформулирован. Осталось установить методику и план исследования.

2

Притихла «Голова грифона», захлопнула все пять дверей, заслонила окна ставнями. В заезжем доме никто не спит, хотя многие делают вид. Немайн, например, и вернувшаяся из порта Эйра. Разве Анастасия задремала – но в глубокий сон забытье перейти не успело.

– Святая и вечная? – требовательный шепот. Рука на плече.

Эйлет, Дева Моста, невеста магистра оффиций… Сестра говорит, она верная и храбрая. Таких обижать нельзя, на них и стоят царства. Или республики! Республика или царство Рим – толком не разберешь. Глентуи – тоже. Царство, притворяющееся республикой, притворяющейся царством, притворяющимся республикой… Меняется количество одежек, названия должностей, даже язык: латынь вечна, но подпоркой ей может служить и греческий, и пунийский – в Карфагене, и камбрийский, и даже ирландский!

Сейчас разговор идет по–гречески, и хорошо: спросонья слова малознакомой камбрийской речи не подобрать даже для самых простых фраз.

– Что–то случилось?

Однорукая присаживается на постель.

– Нового ничего. Старого достаточно: пламя Луну задевало! Но… ты называешь себя сестрой Немайн. Потому тебе должно быть интересно поговорить с нами, ее семьей – о том, как твою и нашу сестру вытащить из неприятностей! Мы уже собрались: мама, сестры, зятья. Нет только Майни и Эйры, пусть отдыхают. И вообще, они сами попробуют выкрутиться, без помощи. Гордые… – вздохнула. Улыбнулась, – особенно Эйра.

– Хорошо, – сказала Анастасия, и принялась собираться.

Значит, набросить нижнее платье, застегнуть ворот, рукава. Быстро! Полезная штука пуговицы. Дальше – сложней, собрание тайное, от увечной воительницы особой помощи не дождешься. Раз парадное одеяние сшить не успели, придется в шелк заворачиваться. Вот тот, что надевала на королевскую свадьбу – четыре локтя в ширину, тридцать – в длину. Для начала – ровно разложить по постели. Все не войдет, но главное, чтобы в ширину влезло. Дальше…

– Ты что делаешь?

– Одеваюсь! Если я нужна для разговора о государственных делах, я и выглядеть должна императрицей. Так, здесь собираем в складки. Раз я тороплюсь, подойдут крупные, к тому же они лучше подчеркнут рисунок… Так! Пояс здесь. Хорошо. Теперь…

Самое приятное: плюхнуться на укрывающий постель шелк, прижать, где следует, резко перевернуться – раз, другой… Забыла! Ну, здесь и однорукая поможет.

– Пояс давай!

– А?

– Пояс давай, скорей. Я складки руками держу и спиной прижимаю. Ну!

Пряжка застегнута. Все, можно встать и заняться драпировкой выше пояса. Сложить вдвое, обернуть вокруг шеи – раз. Отпустить складки, тряхнуть, чтобы ткань расправилась. Пропустить полотнище за спиной, под правую руку, бросить через левое плечо. Все. Рисунок лег правильно? Вот и хорошо, а что сзади еще на добрый локоть волочится, это легко поправить, подняв лишнее и засунув за пояс.

Все. Готова! Можно идти – в ночь, в мельтешение теней. К прячущимся по углам призракам Анастасия привыкла еще на Родосе, но там их хоть по именам не знали. Стоит придержать шаг, ткнуть пальцем – сестра сестры отзывается:

– Наверное, брауни. По ночам в главный зал пробираются, пиво за постояльцами допивают. У нас их много развелось: мы угольное варим. А на портер, говорят, они даже днем приходят… А вот…

Эйра остановилась.

– Шелковинка… Пьет. Тсс! Не спугни!

Темнота зашевелилась. Неужели – шелковинки, о которых столько рассказывали? Как можно жить в доме с нечистью, с душами неупокоенными? Сестра говорила – суеверие, нет ничего. Но – вот! Как раз около миски со сливками, которую им на ночь поставили… И что толку от учебного клинка на поясе против бесплотных духов? Всего оружия – знак креста, пламя свечи да невидимый щит помазания. Шаг вперед – и тьма отступает, зато вместо чудовища от оловянной миски поднимает мордочку цвета пустынного песка фенек. Розовый язык смахивает молочные капли с блестящего носа.

Вот и все страхи. Лисичка! Ну–ка, иди сюда…

– Да, – соглашается Эйлет, глядя, как святая и вечная подхватывает мышелова на руки, – правильно. Нечего шелковинок грабить! Еще уйдут… Рыжему и другой кусок найдется, а миску придется ставить повыше, чтобы лисята не добрались!

Фенек щурится на факел, словно обещает: куда не ставь, все равно влезу! И вылакаю все до донышка! А вы, глупые, все будете верить в своих шелковинок…

Комната для семейного обеда – за главным залом, с другой стороны камина. Здесь тоже огонь, домашний и уютный. Кажется, совсем другое существо, от которого дикое пламя пожара никак не может родиться. Увы, они одного племени.

Так же разнятся и сидящие за столом.

Усталый и мудрый взгляд Глэдис. Сестра согласилась звать эту женщину матерью. Почти случайно, но согласилась. Теперь становится ясно – почему.

– Я не дочери моей и вашей сестре предлагаю помочь, – говорит Глэдис, – по мне, мы были счастливей до всякого величия, с Майни за стойкой… да и она как будто тоже. Только вот за счастливой жизнью дождались бы мы чужого войска к воротам – не я с Дэффидом, не вы – так дети ваши. Выходит, что ее дело – дело всей Камбрии. Непорядок, если ей придется вести нашу войну на деньги короля англов, как бы хорош Пенда ни был. Деваться ей некуда, кроме как брать мерсийское серебро… или наше! Предлагаю – собрать ей достаточно солидов, чтобы не наемницей Пенды в бой шла, не сестрой королей, а полководцем народа.

Она улыбнулась.

Народное собрание – сила, но на эту силу наложена узда. Принцепс Сената, хозяин заезжего дома. И та, кому люди верят! Другой должности вне семьи у Глэдис нет, но эта – куда весомей прочих, хотя не подтверждена ни законом, ни обычаем.

Говорили почти стражу – кто и что должен сделать, чтобы все вышло. Чтобы короли мошну растрясли, чтобы кланы кровное выложили, чтобы гильдии сочли поход – добрым вложением. Старшие дочери Глэдис и их мужья стали спорить: кто больше людей уговорит, больше средств соберет. Эйлет молчит, разглядывает здоровую руку. Повернулась, спросила:

– А что бы сказал Эмилий? Я ему была только подручная, но и то поняла: на войне идут не куда хочется, а куда надо…

– Вот именно. Куда надо. А надо, чтобы англы не слишком много о себе понимали! В конце концов, мы – римляне, а они варвары.

Анастасия сжала кулаки. Это не ее семья! Спасли Августину? Молодцы, и, в принципе, можете числиться родней… но не решать за нее, как вести войну.

– Вы – римляне? – встать оказалось тяжело, и первые слова пришлось сквозь горло проталкивать, – Тогда, как смеете вы решать государственные дела за спиной августы? В Империи бывает всякое, но это всякое именуется мятежом!

Если терпит поражение. А если побеждает…

– Она моя дочь, – сказала Глэдис, – а сида, августа или кто–то еще – мне все равно. И если бы деньги были у меня – вот, в кошеле – я бы ей их просто отдала. Не в долг, так. Но у меня нет, и я думаю, где достать.

Сердитые взгляды старших дочерей. Разводит руками Кейр – принцепс Сената.

– Мне нужен крючок, чтобы зацепить кланы. Назло Мерсийцу – это неплохо. Знаете, многим уже поперек горла: Пенда Великий, Пенда Непобедимый…

Анастасия промолчала, но отметила: таким и сестра скоро комом в горле станет. Империи нужно на кого–то опираться, но лучше никакого костыля, чем гнилье!

Хозяин заезжего дома приподнялся навстречу сопернику.

– А мне нужна приманка, и лучше – золотая! Каждый купец знает: дело с Немайн – дело золотое. Но на войне она не зарабатывает, и это тоже знают все. Мне нужна прибыль. Показать – торговые гости друг другу бока помнут, так сиде помогать заторопятся.

– Купцы–ы–ы, – тянет Сиан. До сих пор сидела тихо, как и положено маленькой. Спину тянула. Радовалась, что разрешили надеть шелковое платье – почти без вышивок, зато работа тонкая… Сестра подарила. Загадка! Здесь с шелком работать еще не умеют, да и для Африки, пожалуй, слишком хорошо. Надо спросить – потом. Пока – объяснить ребенку, что к чему. Если поймет.

– Торговля – одна из опор процветания страны, – сказала ей Анастасия, – кто не заботится о купцах и ремесленниках, будет беден. Потому лучшие из этих людей стоят близ императоров. Но денег просто так не дадут.

– Те, кто растит хлеб и разводит скот, важней, – отрезала малявка.

– И потому их место по другую руку императора. Или императрицы!

Анастасия знает: чтобы Римом правила женщина, не из за мужней спины, а прямо – не бывало. Но… нет, не будет – уже есть: как ни называй Немайн свою должность, суть одна. Глава республики. А скромность… Октавиан Август даже тогу носил белую, без сенаторского пурпура. Зато правил так, что само имя августа стало титулом!

Девочка кивает – важно. Чуточку слишком, как и положено, когда ребенок изображает взрослую. У Анастасии – она в этом не признается и самой себе! – эта манера тоже проскальзывает, хотя куда слабей. В чем–то родосский замок заставил ее повзрослеть быстрей, но в чем то – и медленней…

Так что – сама такая, а смешно. Хорошо, улыбку удается удержать. От веселья и следа не осталось, когда Анастасия поняла, что Сиан представляет кого–то вроде венетов, «синих». Ее мать говорит похоже, но должна стоять над семьей… не для того ли ребенок и сидит на совете – высказывать мысли взрослой, которая должна изображать беспристрастность? Что ж, если продолжать греческую аналогию, то муж Гвен – глава прасинов, «зеленых». Кейр – военная партия, Эйлет, по жениху – дворцовая бюрократия.

Выходит настоящий императорский совет. А если так…

– Наверное, – сказала Анастасия, – я погорячилась, говоря, что любое совещание за спиной августы – мятеж. Простите меня, я совсем не знаю местных обычаев. Но точно вам скажу: если вы будете решать за сестру, она крепко обидится.

Глэдис хлопнула ладонью по столу.

– Во всем ты права, святая и вечная. Одно забыла: на мать не обижаются. Мать слушают!

Анастасия молчит. Прижала ладонь ко лбу. Это было, было! Мама… «Ты только мать императоров, а не императрица!» – кричала толпа. «Император – я!» – ответил на уговоры брат Ираклион. Надеялся уговорить мятежников… С горожанами удалось, да и с солдатами тоже управился бы – не успел, начальники скрутили. Теперь его нет. Так, может…

– Может быть, ты права, а римский обычай – глуп. Сестра его уже нарушает: и ушами, и тем, что правит. Так что… Чем я могу помочь?

Оказалось – многим. Не только клан десси помнит, что римлянке скоро понадобится муж, и что выбор у нее, по уму, невелик: из всех камбрийцев да из всех ирландцев! У пиктов вообще жена всегда главней мужа, но их пока и не покрестили толком…

Утро началось со смотра погорельцев.

Место Немайн выбрала вполне подходящее – ворота заднего двора. Те, что на реку выходят. Пока в прошлом году трубы не проложила, сюда все нечистоты таскали выплескивать. Заезжий дом – лицо пятины, смердеть не должен!

И все–таки душок есть – от конюшни, от скотьих загонов. Хрюкающие и блеющие здесь живут недолго, самое большее – от одной поставки живого еще мяса до следующей. Мычащие – другое дело, молоко в трактирном деле вещь необходимая… Так что легкий запах навоза должен был послужить неплохим намеком для потерявшей корабль команды… Нет. Не заметили. Может быть оттого, что чутье отбил дым?

Сиде не забил, оттого левая рука старательно приподнимает подол верхнего платья. Самого дорогого! Нижнее да рубахи тоже недешевы, да у них судьба такая – пачкаться в грязи, блюдя приличия. В правой руке – нож. Тот самый, из причального кнехта. Еще один знак, чтобы виноватые лучше разнос прочувствовали. Одного взгляда на лица речников хватило, чтобы заподозрить: у них отказал не только нюх.

Немайн ожидала чего угодно: растерянности, смущения, подавленности, равнодушия. Ведь хорошие люди… хотя и не лучшие. У лучших речников собственные барки. Кстати, один из лучших и оставил на пристани приметный нож! Выбор у Немайн мал, людей не хватает – на тысячу дел разом! Вообще перебирать не приходится, но на большой корабль ухитрилась взять хотя бы не худших. Таких, которым, казалось будет стыдно за дурно исполненную службу, жалко хорошей вещи, обидно, что их провели.

Но нет! Все до единого, от капитана до последнего гребца – искренне возмущены поведением сиды. Они без кормления остались, а хранительница даже не попробовала поймать поджигателей! Непорядок… И не только потому, что хотелось бы посмотреть на полыхающий сруб с негодными человечишками внутри. Есть и высшие причины! Их и излагает капитан в посеревшем от копоти плаще. За его спиной – довольный гул. Зато за спиной Немайн – дружина. И все равно капитан говорит ровно и легко. Требует у сиды того, что она и должна хранить: правду!

– Если позволять подлость, люди перестанут доверять друг другу… Вот скажи, леди сида, неужели со знакомыми допустимо вести себя, как с чужими? А в своей стране, как в чужой? Бочки не чужаки безвестные принесли – уважаемые люди, имеющие цену чести, на реке известные… Кто мог ждать – такого?

– В Камбрии давно не случалось предательств? А если давно, так про последнюю битву короля Артура уже не поют? – спросила Немайн, – Эйра!

– Слушаю, хранительница.

Не сестра. Сейчас – по должности.

– Я забыла, капитан Мервин ап Андрас в ополчении состоит?

Капитану – словно хук справа влепили. От пощечины бычья шея не наклонится, а у этого и привычные к качке ноги чуть в пляс не пошли, так дернулся.

– Я воин! Если…

– Так воин – всегда помнит, что такое стражу нести. Лишь поэтому я не давала отдельных инструкций. Полагала, что они сами собой разумеются. Что ни ты, ни твои подчиненные в кошмарном сне не представят того, что совершенно посторонний человек будет говорить моим голосом!

Вот теперь – появилась растерянность. Капитан, кажется, уже понял, и попросту молчит, но здесь – Камбрия. Говорливые найдутся всегда.

– Как – твоим голосом? Своим голосом они говорили…

– Ты из тех, кто в карауле стоял?

– Я, леди сида.

На этом – вообще ничего, кроме волос до плеч, усов до подбородка да подвязанных ремешком коротких штанов. Рубахи нет, ноги босы. Почему нет? Тепло, палубу постоянно драят. Если и было что с собой в мешке или сундучке – пропало с кораблем. Осталось – могучие плечи и крепкие икры гребца, ясный лоб без морщинки. И – взгляд. Собака наоборот: «ничего не понимаю, но за словом в карман не лезу».

– Свои у них были голоса? Не мой? Не капитана? Ни слова тайного не говорили, ни грамоты не показывали с подписью и пальцем?

Качание головой. Спокойное:

– Нет. Зачем? Я их узнал, правильные люди… И почему не погнались?

Он не спрашивал, просто недоумевал.

– Правильные. Известные на реке. Отлично!

Немайн обошла моряка кругом. Да, и со спины вид рельефный, а уж когда шею поворачивает… Помотала головой. К делу, голубушка, к делу. Ни дать, ни взять, Екатерина Вторая к гвардейцу присматривается.

– И какое отношение имеет известность на реке к праву говорить моим голосом? Кстати, бывший капитан, вопрос и к тебе.

– Почему бывший?

– Командовать тебе уже нечем. Значит, вопрос – кто имеет право отдавать тебе приказы? Я. А прочей команде? Я и ты. Так почему какой–то известный на реке тип говорит от моего имени, и вы ему верите?

– Он не говорил от твоего имени, – сказал караульный, – он говорил, что ты купила груз.

– То есть передавал мои слова. Или, если я ему молча сунула деньги – действия. Отвечайте: имел ли поджигатель право взять мои слова или действия?

Караульный моргнул. Еще раз.

– Он не брал. Он сам сказал, своими словами. Басом!

– А почему ты его послушал? Или любой известный на реке человек может у тебя…

Немайн замолчала. Что можно взять с человека, у которого ничего, кроме штанов, нет? Да и штаны короткие. Вот!

– …ремень из штанов выдернуть и себе забрать?

– Так если бы забрать… А то же принес!

– Лучше бы чего забрал… – сказала Немайн. – Верно?

Вздохнула. Тем тяжелым, безнадежным вздохом, который жители Кер–Сиди переводят одним словом: «Убытки!» Корабль на нож – мена неравноценная.

До некоторых, кажется, дошло. Кто–то кивнул. Уши уловили несколько «Да», «Так», «Верно». Маловато, но сида запомнила – кто это сказал. Что ж, у этих людей будет шанс получить место на следующем корабле.

– Для того, – сообщила Немайн, – и существует такая штука, как устав. К примеру, римский устав гарнизонной службы, которым некоторые пользуются на суше… и отчего–то забывают, стоит ступить шаг на воду. А устав писан кровью, пожарами и прочими неприятностями, которые кто–то испытал до вас. Так что с сегодняшнего дня мои люди на реке будут служить, как на суше, и торговые – как военные. Кто позабыл, как это делается – не беспокойтесь. Вспомните. В Кер–Сиди, на Марсовом поле центурион вколотит. На этом – закончено. До свидания, добрые люди…

Опустила взгляд на руки, сжимающие улику. Дернула обоими ушами разом.

– Железо – дрянь. Не моя сталь…

Бросила наземь. Повернулась, зашагала к собственно «Голове». За ней потянулась дружина. Послышались незлые насмешки над ополчением, что забывает службу за полстражи после учения… Не то, что рыцари: всегда верны, всегда наготове! Морякам понятно – случись наоборот, и обратись сидово неудовольствие на дружину, сами бы не преминули подколоть рыцарство. Непонятно было другое: в чем оконфузились–то? Кто знал, что на мирной речке Туи нужно служить, как в походе или на страже стен?

Так задумались, что лишь один вспомнил о насущном и заорал в спину уходящей сиде:

– А жалованье?!

Немайн развернулась – вдруг, на месте, всем телом. Стало даже чуть страшно: люди так не могут. На лице заиграла улыбка. Ласковая. Почти…

– За то, что вы отслужили до пожара, все выплачу, за каждый день, за каждую вахту, и за тушение пожара тоже.

– Так это… а потом? Мы ведь не на срок наняты, а в кормление… Непрерывное!

Улыбка превратилась в оскал, показались клыки.

– В кормление от моего водохода. Как только вы займете на водоходе места по штатному расписанию, и жалование пойдет. Только – на этом самом водоходе! Другого у меня нет…

Снова – платье колоколом, башмачки – дробью. Словно и не было! Остается обсуждать свое невезение.

– Эх, друзья… Сида всегда сида. Своя, да чего у нее на уме – никак не поймешь!

И другое, пободрей.

– Ну, от этой вреда нет, только странности. Главное, денег до Кер–Сиди хватит, там всегда прокорм найдется.

– А был бы Кер–Сиди без сиды? То–то. Вреда нет, верно. Польза есть, а что странная… Чего вы хотите от женщины из холмов!

Моряки загомонили, принялись строить планы… Капитан молчал. Он понял – а толку? Поздно! Другого корабля у сиды нет, а и будет – доверит другому. Наверняка мальчишке, только отслушавшему книжную мудрость в Университете. Не нюхавшему речной тины годами, не знающему на Туи каждый плес, каждую отмель… И если молокосос погубит корабль – сида его, быть может, не простит – но поймет! Потому что молодые неумехи состоят сплошь из недостатков – и одного достоинства.

Умения рассуждать так же, как Немайн!

Эх, на их бы место человека с опытом да с тем же преимуществом… Какая бы перед ним открылась дорога почестей! Только сперва будут годы насмешек – кто пощадит солидного человека, усевшегося на одну скамью с юнцами, да еще, как правило, девчонками? Стоит ли оно того?

Днем собрали военный совет. Первый, на котором принялись не хвастаться количеством воинов, не делить будущую добычу – планировать войну. Настолько, насколько ее вообще возможно запланировать.

Здесь – те, кому решать главное.

Пенда. Гулидиен. Немайн.

Беличья накидка. Алый плащ. Белая пелерина.

Сила. Право. Мудрость.

Простой воин на месте короля мерсийского назвал бы собственную ванию – Удачей. Не всякому дано видеть, как счастливые случайности Немайн появляются на свет. Не выпадают, не рождаются, не призываются даже! Маленькая вания строит их, как корабли – в стуке топоров и визге пил, в поскрипывании гусиных перьев и плеске водяных колес, в грохоте механических молотов и жаре кузнечных горнов. Потом спускает на воду – и враг вдруг обнаруживает, что мимо камбрийского войска не пройти, в битве не одолеть, помощи не дождаться. Весь выбор – погибнуть со славой или сдаться на милость, которой у камбрийцев не так уж и много. Рабы им не нужны. Враги – тем более.

Король и сам владеет такой магией. Взять эту же зиму: армия Уэссекса была больше. Сам Уэссекс – больше! А еще он длинный. Выходит, ополчениям собираться дольше, тащиться навстречу друг другу по забитым дорогам, оставшимся еще от Рима… Дальше началась катастрофа, которую иные христианские клирики объясняют исключительно попущением язычнику за грехи саксонских христиан. Может, и так – потому, что это попущение и милость Тора дали королю Пенде способность сообразить: бить врага нужно быстро и по частям, пока все вместе не собрались. Сначала тех, что в центре, потом тех, что подходят с запада и востока… Чтобы все вышло еще быстрей, пришлось самому разделить войско на отряды поменьше. Так, чтобы могли пройти и по дорогам попроще римских – в одном направлении, так, чтобы каждая могла продержаться до подхода помощи…

Потом, когда враг пытался перекрыть поле ровной стеной щитов, английское войско просто и безыскусно било массой. Массой, выстроенной по наставлениям непобедимых римлян в «строй, подобный вертелу». Массой, привыкшей к победам, массой, чуть пьяной от сознания своей силы, своего превосходства. Один мощный удар обычно решает все. Если нет – вновь начинает играть составной характер мерсийского строя и численное превосходство. Пенда никогда не ставит все на один излюбленный маневр. Обычно, когда большая колонна под белыми драконами размеренно вышагивает навстречу врагу, отряд поменьше пробирается противнику в тыл. Часто – лесом, болотом, торфяником. Точно, как сида ругается! Тут большая сила не нужна. Бывали случаи, когда хватало знаменосца и хороших кустов, в которых могли бы быть мерсийские воины. Иногда не было, а враг бежал, как от настоящих. А время от времени бывали, и враг получал добрый удар в спину.

Для военной мудрости у римлян есть слова: планирование, сосредоточение, снабжение. В английском – слово одно – удача! Но сколько слов у Немайн…

Операционная линия, логистический узел, стратегическая тень, оперативный темп… Нет, она не только римлянка. И это хорошо – потому, что для врагов плохо. А еще потому, что новые слова превращают смутные тени, что иногда дарили короля неясными озарениями, в четко очерченные знаки, вроде рун. И хочется схватиться за голову: оказывается, ты это почти понимал. Но и сам для себя выразить не мог!

Нет, не римлянка. Несмотря на всю схожесть: «мулы Гая Мария», «любимое занятие воинов Цезаря? – Копать!» «Что делает базилевс Ираклий, когда враги осаждают его столицу? – Идет и берет вражескую!» Надо будет ей сказать… Немайн прядет очередную нить, новое заклинание, что выглядит – пока! – непонятной магией даже для короля мерсийского. Перед самым советом подскочила, попросила ухо. Мол, просьбу невеликую прошепчу. Действительно небольшую: выслушать ее речи, потом сказать, кого она больше напоминает, камбрийку или римлянку. Пенда спросил:

– Зачем?

Сида сощурилась.

– Для войны, конечно! Говорят, кто в совершенстве знает себя и противника, может сражаться в тысяче битв без страха – всегда победит. Кто не знает ни себя, ни противника вовсе, из тысячи битв не выиграет ни одной, даже если враг столь же туп – кровь будет, а победы не случится. Кто же знает только противника или только себя – тот и воюет так, как большинство полководцев – то победа, то поражение… Потому себя изучать ничуть не менее важно, чем врага!

И как ей отказать?

Приходиться слушать. Вникать. И… скрипеть зубами, а соглашаться. Действия полководца определяет не туманящая голову жажда мести, а целесообразность. Слова Немайн практичны, Пенда это понимает. Гулидиен… похоже, слушает голос богини, и слышит заклинание. Хорошо, его жены нет! У нее мысли потекли бы тореным руслом: мужа околдовывают… Но раз для короля слова сиды – волшебные звуки, значит, на деле совещаются двое.

Тем проще.

Есть стратегическая задача.

И есть условия, которые диктует не месть и не спокойный голос сиды – сама земля. Британия, такая, какова она есть!

Союз двух драконов, белого – Мерсии и красного – Камбрии, рассекает остров пополам. Посередине – свои, по краям – враги. Сида припечатывает одно слово, настолько точное, что хотел бы – от образа не избавишься.

Ось.

А раз Ось, хочешь, не хочешь, придется вертеться! Пользоваться тем, что врагам трудно соединиться. Бить их по одному, наваливаться всей силой. Хороший метод. Мерсийский. Здесь главное – не останавливаться.

Добивать!

Иначе – оправятся, ударят в спину. Добивать полностью, не ограничиваясь вассалитетом, договорами, обещаниями. Только – своя администрация, разоруженное местное население.

– Рабы? Нам не нужны рабы… Рабы не защитят страну! Смерть или изгнание!

Вот и от Гулидиена польза. Прав? Вряд ли. Он зол на саксов так же, как сам Пенда – лично на Кенвалха Уэссекского и его прихлебателей. Сида холодна. Ее ненависть лежит дальше к востоку. Как сказала перед песней – на последнем берегу.

– Резня? Потеря времени, – говорит. – Будут отчаянные бои до последнего человека. Селения, в которых приходится платить за каждую улицу, каждый дом. Кровью – ладно. Временем! Днями и часами до удара в спину! Саксов нужно брать в плен, обещать жизнь – и держать слово.

– Всех? – уточняет король Диведа, – И тех, что резали Честер?

Странные люди камбрийцы. Выручить соседа не всегда пошевелятся, а вот причиненное тому зло запомнят надолго. Тут Пенде, англу, приходится молчать, и радоваться, что есть другой голос.

– Если это принесет нам победу – и их. Если нет… – Немайн пожала плечами. – В плен можно брать не всех. Кадуаллон, например, вешал знать – тех, кто отдавал приказы резать камбрийцев. Могу только одобрить его подход.

Авторитет последнего верховного короля Британии в Камбрии высок. Это хорошо: тем внимательней будут слушать его свояка и соратника Пенду! Впрочем, Гулидиен теперь тоже свояк, и соображения у него те же. Словно полтора десятка лет назад ушло. Когда–то они точно так же сидели в поместье Кадуаллона, так же и о том же спорили… Только не стыли на столе кружки с цикорием, да не крутила ушами вания, которая, выходит, скорей камбрийка, чем римлянка!

А так… Кадуаллон тоже сначала желал резать всех. Потом передумал. Но у Гулидиена задача сложней. Его предшественник лишь наказывал. Он – придет на новые земли править.

– Взять в плен весь народ? Женщины у саксов не воюют. И крестьяне. И дети… Их тоже пленить? И чем это отличается от рабства?

– Тем, что это состояние временное, – сказала Немайн.

Пенда кивнул.

– Нам нужно лет пять спокойствия. Потом им можно предложить либо оружие и гражданство – если поверим, либо место на корабле. Не продавать. Просто – вывезти.

Гулидиен приложился к кружке с кофе. Пробормотал:

– Остыло варево.

Откинулся на спинку стула, тот обиженно скрипнул. Не помогло. Встал. Прошелся до стены и обратно. Уставился в переливчатые, морской синевы обои – в упор, словно на свете нет ничего интересней переплетения крашеных вайдой тканей. Наконец, отвернулся. Сел на место.

– Хорошо, – сказал. – Допустим, оставим мы саксов. Но даже проверенным в бою постоянно верить будет нельзя. Будут протаскивать на хлебные места родню, а там – бунтовать. Все саксонское завоевание началось с бунта наемников!

– У нас не будет наемников, – улыбнулся Пенда, – как и рабов. А людей на должности должен подбирать король. И те, кому он доверяет. Саксы они, англы или камбрийцы – не важно. И каков смысл бунтовать, если верных больше?

– Для того, чтобы поддержать иноземное вторжение. На континенте саксы еще остались! Да и кроме них есть кому… Да что там континент! Покажи слабину – и ирландцы полезут. Нет, я стою на своем. Высылка. Погрузить всех, отвезти на континент – и кончено!

Немайн морщится. Чуть заметно, но – есть. Да, она не только не римлянка, но и не камбрийка. Она била саксов–хвикке, и безжалостно гнала со своих земель – до тех пор, пока знала – побежденным есть куда идти. И без того потрепанный Уэссекс теперь вынужден кормить, кроме собственных жителей, еще и беженцев, среди которых женщин и детей куда больше, чем воинов. Расчет. Стратегема. Но и милость.

На такое способны римляне. Быть может, франки. И камбрийцы – только если враг не саксы!

– Если у нас будет пять лет, – говорит Немайн, – иноземное вторжение станет немыслимым. Если не займемся раздорами, а выстроим флот!

– Флот? – Гулидиен смеется, – Не здесь. Не в Океане! Поверь ирландцу, чей род сотни лет защищал земли Камбрии от пиратов. Океан – не река. Даже не ласковое море вроде Римского. Корабли не могут держаться в плавании в любую погоду и патрулировать – как всадники по суше, как корабли же – но по реке. Тот, кто желает сделать набег, всегда улучит момент! Мы чем держимся? Океанские пираты – как коршун, таскающий кур. Перехватить его нельзя. Отпугнуть – не всегда удается. Верней всего – добраться до гнезда, разорить притон.

– Ты прав. Но…

Немайн чуть прикрыла глаза. Явно читает с невидимого свитка.

«Надо сказать, что их собственные корабли были следующим образом построены и снаряжены: их киль был несколько более плоским, чтобы было легче справляться с мелями и отливами; носы, а равно и кормы были целиком сделаны из дуба, чтобы выносить какие угодно удары волн и повреждения; рёбра корабля были внизу связаны балками в фут толщиной и скреплены гвоздями в палец толщиной; якоря укреплялись не канатами, но железными цепями; вместо парусов была грубая или же тонкая дубленая кожа, может быть, по недостатку льна и неумению употреблять его в дело, а еще вероятнее потому, что полотняные паруса представлялись недостаточными для того, чтобы выдерживать сильные бури и порывистые ветры Океана и управлять такими тяжелыми кораблями. И вот когда наш флот сталкивался с этими судами, то он брал верх единственно быстротой хода и работой гребцов, а во всем остальном галльские корабли удобнее приспособлены к местным условиям и к борьбе с бурями. И действительно, наши суда не могли им вредить своими носами (до такой степени они были прочными); вследствие их высоты нелегко было их обстреливать; по той же причине не очень удобно было захватывать их баграми. Сверх того, когда начинал свирепеть ветер, и они все–таки пускались в море, им было легче переносить бурю и безопаснее держаться на мели, а когда их захватывал отлив, им нечего было бояться скал и рифов. Наоборот, все подобные неожиданности были очень опасны для наших судов…»

Гулидиен вскинул руки, словно прося пощады.

– Остановись, вечная. Что ты «Записки о галльской войне» на память знаешь, я понял. Но что ты хочешь этим сказать?

– Что если древние венеты могли построить корабли, способные держаться в океане при всякой погоде и биться с галерами, мы тем более на это способны. Флот станет деревянной стеной крепости Британия… Какое вторжение будет иметь успех, если в море ждет храбрый флот, а на берегу – сильное ополчение?

– Бывает все… Я предлагаю – выслать всех. Через пять лет, когда армия освободится.

– Нарушить слово? – спросила Немайн, – Предательства – без меня.

– Саксы дадут повод, – пожал плечами Гулидиен, – предательство в их натуре. Пенда, свояк мой, в этом уже вполне убедился. Ведь так?

Мерсиец вспомнил изуродованное лицо сестры – и чуть не сказал: «Да». Пришла пора и ему встать, измерить комнату шагами – от стола до стены и обратно. Облокотиться на спинку стула. И сказать – правду.

– Простые саксы умеют быть верными. В Мерсии треть народа – саксы! Я своими глазами видел, как саксы–дружинники искали смерти, потому что не желали жить после гибели вождя – англа или даже элметца. Я своими руками закрывал глаза тем, кто умер – закрыв меня собой. В битве, в которой за спиной у нас был населенный бриттами город. Город, которым теперь правит мой сын и муж твоей сестры… Племя саксов подгнило, но народы, как рыбины – гниют с головы. Мы снесем лососю голову. Этого хватит, даже в Уэссексе. В Нортумбрии вовсе англов больше, чем саксов. А я, если помнишь, англ.

– Но королям, элдорсменам, даже иным тенам… – Гулидиен угрожающе наклонил голову – а ведь уступил! Так же, как когда–то Кадуаллон. Что не помешало нортумбрийским монахам записать: «Пенда и Кадуаллон, язычник и полухристианин прошлись по земле, перебив всех людей… кроме подлых.» Для нортумбрийских королей и вельмож собственные крестьяне и ремесленники – люди подлые. Они это знают. Знают и то, что в Мерсии отношение иное… многие ли захотят отправиться в изгнание, а не купить верностью расположение новых королей?

Сида–августа кивает.

– Решили, – говорит, – идем дальше.

Дальше – выбор главного удара. На юг, в Уэссекс, топить горе Пенды в черной крови врагов? Жажда мести – дурной советчик. На север, в Нортумбрию, по стопам Кадуаллона? Увы, тот плохо кончил…

– Король Нортумбрии Освиу – англ, как и я, – сообщил Пенда, – и тоже умеет находить себе друзей. Только подобное тянет к подобному: я заключил союз с благородными людьми и сидами….

– Я – человек! – вставила Немайн.

Пенда не прервался.

– … он – с пиратами Улада и Дал–Риады. Женился, подписал договор… Немайн, что с тобой?

Чужая память… Порт Хейшем – как раз бывшая Нортумбрия, передышка после ликвидации крупного разлива нефти. Местный музей, чужая временная экспозиция. Пожелтевшая страница телячьей кожи. Почему она не забыта? У инженера из будущего абсолютной памяти не было! Но вот они, строки, перед глазами!

«Королевство Дал–Риада обязуется в случае войны выставить на помощь королевству Нортумбрии следующие силы:

клан Кенел–Энгус – 645 воинов, 28 боевых галер.

клан Кенел–Габрейн – 1490 воинов, 65 боевых галер.

клан Кенел–Лорн – 1120 воинов, 48 боевых галер.

Указанные силы не могут быть подняты во время сева и уборки урожая, а также на срок свыше девяноста дней в году. В свою очередь, королевство Нортумбрия…»

Там была и дата.

Двадцать лет назад!

Немайн помотала головой. Раз видение пришло – абсолютная память сиды уже не потеряет ценную информацию. Устаревшую, но полезную.

– Три тысячи воинов. Сто пятьдесят галер.

– Да, – согласился Пенда, – Ты верно вспомнила. Кадуаллон о них не знал. Они тогда и решили дело. Если не знаешь противника, может повезти, может и нет… Не повезло. Потому я и предлагаю начать с Уэссекса – не только из личных счетов. Этих я прижму к скалам Дувра года за два, а северян, как ни громи, замирить можно только большой армией. Только уйдешь – с грампианских гор спустятся голоногие головорезы, придет флот с островов, явятся родичи прежнего короля из Ольстера – и все, страна в огне, твои гарнизоны в осаде.

Немайн молчит. Тянет к себе лист пергамента. Единый взмах пера – грубый контур Британии. Еще грубей – границы союзов. Ось – одним куском, будто не из разных королевств и народов составлена. Противники, быть им отныне Ободом – два куска. Каждый поменьше среднего, а вместе – больше. Еще один остров рядом – Ирландия. Отчеркнула Ольстер.

– Не весь, – поправил Гулидиен, – только улады и Дал–Риада… вот так. Зато у Дал–Риады есть земли в Британии. Вот тут!

Кусок будущей Шотландии. Не вся, и даже не весь Хайленд. Другая половина гор занята Пиктавией, ниже будушие Мидленд и Лоуленд – Алт–Клуит, Галвидел… Северные бритты пока держатся. Все земли от Глазго до Карлайла! Здесь сложилась своя маленькая Ось из Пиктавии и бриттских королевств, и свой Обод – Нортумбрия и ирландские земли. И, между прочим, пару лет назад пикты и бритты неплохо поколотили ирландцев. Была великая битва, в которой за Дал–Риаду сражались и саксы: только принцев Нортумбрии пало двое.

– Угу… – Немайн рассматривает получившуюся картинку. Она ей не нравится. Более слабый противник может получать помощь из–за моря, потому нужно сперва вынести более сильного… которого, на деле, быстро из борьбы не выведешь. Отчего–то ситуация кажется до боли знакомой. И – неправильной! Будто – неправильная точка зрения. Немайн кажется, что это она должна придумывать, как согласовать несогласуемые из–за больших расстояний действия окраинных держав, перебрасывать подкрепления между театрами, помогая выстоять под сосредоточенным, почти смертельным ударом центральной коалиции?

Уже видно – если пойдет удар на юг, центр завязнет в Уэссексе. Тогда к драке подключится Кент, вспомнят о былой независимости сожранные Пендой мелкие английские королевства, начнется свара между камбрийскими королями… Выходит, как ты ни старалась, история течет по прежнему руслу!

В чужом будущем Великобритания выросла из Уэссекса. Здесь…

Палец Немайн шарит по карте, словно надеется зацепиться за шероховатость телячьей кожи. Уткнулся в Алт–Клуит. Гулидиен спешит объяснить:

– Северные бритты врагов не пропустят. Но сами за римские валы не полезут. Ни на север, ни на юг. То же и пикты. Устали.

– Угу…

– Улады и Дил–Риада морем поплывут.

– Морем…

Очередное путешествие пальца.

– Здесь? Узенько! И, помню, тут остров как раз напротив пролива. А на нем…

Чуть не сказала: порт. Нет там еще никаких городов! Но природные гавани никуда не делись. Росчерк пера. Узнали.

– Мэн, – говорит Гулидиен.

– Нортумбрийский, – уточняет Пенда, – Недавно.

– Да. Если на него базировать флот… То никаких войсковых перевозок мимо! Врага на севере можно добить в одну кампанию. И уж тогда, спокойно, неторопливо, неизбежно…

Король мерсийский улыбнулся. Все–таки в крещеной сиде остался старый вкус к отмщению, холодному, как северные волны. Норманны говорят: «только раб мстит сразу». Сегодня Немайн куда больше напоминает богиню, чем христианку и римлянку. Щель в чужой броне высмотрела – жаль, ударить нечем. Увы, сида противника знает куда лучше, чем союзников. Похоже, лучше, чем себя!

– Немайн, у меня флота нет.

– Что?

– Нет у меня флота. Есть несколько кораблей, чтобы враг не мог снять с побережий совсем всех. Но это против полутора сотен галер… Ничто.

Сида уперла вопросительный взгляд в Гулидиена, потом вздохнула. Если король некогда отдал низовья судоходной реки просто за то, чтобы морские разбойники вверх по течению не поднимались…

– У Катена три корабля, – сообщил король, – ну и у клана десси немало. На деле, много. Но это – не боевые галеры. Боевых…

Руками развел.

У Артуиса и Клидога державы тоже сухопутные. У Кейндрих–ревнивицы вообще выхода к морю нет. Даже теперь, после прирастания.

Значит, не получается. И цена всем ударам сидовского пальца…

Немайн встала. Пять шагов до окна. Снаружи – бегают друг за другом королевские собаки, солнце и весенний ветерок играют влажными листьями яблонь. Это Камбрия – если на улице не идет дождь, значит, только прошел – и скоро начнется. Дальше – частокол королевского подворья. Скучающий, но бдительный часовой. И, надо всем, далеко–далеко, белесым штрихпунктиром – профили далеких гор, что и дали имя стране.

Настоящий мир. А то уподобилась: «Вот в воинственном азарте воевода Пальмерстон поражает Русь на карте указательным перстом». Правда, у лорда флот как раз имелся.

– Для того, чтобы к осени иметь флот, мне нужны только деньги, – сказала сида, – Много денег. Как раз столько, сколько ты мне обещал за сдерживание Нортумбрии! Флот же все равно нужен.

Такой субсидии достаточно, чтобы к ярмарке покончить с долгами. Серебро – теперь, расходы на постройку и походы флота – потом, постепенно. Город уже встает на ноги. Дела, что принадлежат хранительнице, не только кормят граждан – приносят доход. Потому все, что уйдет на покрытие долга, город отдаст достаточно быстро, чтобы денег хватило и на новые походы. Золото, идущее в обеспечение расписок, трогать не придется.

– Допустим, – говорит Пенда, – ты закроешь море. Клидог займется Гвинедом… отлично. У Нортумбрии больше нет союзников. Один удар. И, если вспомнить, что мы, мерсийцы, с ними все же один народ – на следующий год ополчение северян будет воевать уже за нас.

Недоверчивые взгляды. А что тут сложного? В северном королевстве крестьянин больше не обязан военной службой, зато должен содержать рыцаря–всадника или пешего воина–тэна. Побор взимает сам владелец… пока только земель, не людей. Вопрос – если система действует лишь одно поколение, но целое поколение, сколько крестьян мечтает занять место начинающей задаваться аристократии? Сколькие мечтают вернуть дедовские времена, когда на битву звали не малых числом избранных, а всех свободных людей? Времена, в которые не облагодетельствованный властью над соплеменниками воин целовал руку государя, а вождь прислушивался к вооруженному народу.

В Мерсии до сих пор так. И что–то ни голода, ни чумы… Война есть, но война победная. Слава же штука притягательная.

– Погодите… Кто Уэссекс держать будет?

Гулидиен знает ответ, но ответ ему заранее не нравится. Так же, как королю мерсийскому – отложенная расправа над обидчиками сестры. Вот только Пенда понимает – если врагов можно выбивать по одному, их нужно выбивать по одному. Но с ответом не торопится. Изображает раздумье, даже обрамленную благородной сединой плешь чешет.

– Надо, – говорит, – их удержать. Сейчас в их западных землях разгорается восстание. Если не помочь, корнцев вырежут. Если помочь – освободитель получит верных людей и их землю, разом. Я бы занялся, я с вашим братом договариваться умею… но мы решили, что моим легионам лучше ударить на север. Кто остается?

Немайн, наконец, поняла. Не хочет англ решение ни подсказывать, ни навязывать. Желает, чтобы Гулидиен принял трудное дело сам.

Король Диведа встал, уперся кулаками в стол. Смотрит Немайн в глаза – не так глядел, когда за ушами чесал – на плацу, перед зимним походом. Тогда она принесла спасение. Что теперь? Выбора нет. Есть долг. Долг платят.

– А для меня, – пропел, припомнив сидовскую застольную, – поход на юг. Вместе с Артуисом ударим, тремя дружинами. Только боюсь, на такого врага, как на юге, мне не хватит ни дружин, ни ополчения, ни повстанцев.

– Прибавь к своим силам дружину князя Ронды, – сказала сида, – и добровольцев из кланов Глентуи – конница на море не нужна. Я жадная – отдаю лишь то, что самой не надо! Колесницы, например, пять боевых, сорок тяжелых, под груз. Всадников Ивор поведет. Помнишь его?

– Ап Итела? Из Монтови? Того, кто в Рождественском бою устоял на первой линии, да не один, со всей баталией? Такого забудешь!

Голос повеселел. Сил–то прибавилось!

– Колесницы и экспедиционный корпус вообще возглавит… – Немайн вздохнула. – Сестра моя и ученица, Эйра. Она, если что, и осадную машину построит. Береги ее! Не щади. Не прячь. Береги. Знай – в глаза тебе посмотрю. Не на этом свете, так на том.

Значит, ему придется беречь двоих – чужую сестру и свою жену. И ведь обе полезут в пекло – собственной властью. Обеих не удержишь… Такова судьба короля – мочь многое, но отвечать за куда большее.

Немайн – сказала. Умолкла – и великий Пенда раскрыл ладонь.

– От Мерсии с тобой пойдет Окта. Не с посольской охраной, как в прошлый раз, со всей силой графства. И – Пеада, мой сын, и отныне – твой брат. Вместе – десять легионов, три сотни конных, пеших тысячи четыре. Больше отдать не могу – если уж решили главный удар делать на севере…

Легионы у Мерсийца не те, что у прежних римлян. Были бы те – называл бы себя императором Британии и в подмоге не нуждался бы. Сейчас это отряды разной численности. Бывает, редко, тысяча воинов, чаще около пятисот, а иной раз и неполная сотня.

За сына не просит. Не девица и не дама, пусть и воительствующая. Но в глаза смотреть будет все равно. И он, и сестра. А враг таков, что вернуться всем – не то, что удивительно будет, а просто чудесно. Если случится – значит, промысел свыше, не иначе.

Мерсиец прочитал настроение короля первым.

– Сражение давать не вздумай, – сказал, – твое дело не перебить врагов, а занять.

– Именно! – подхватила Немайн. – В большую драку не лезть, играть в набеги и контрнабеги, защищать и осаждать города. Прикрываться от врага – рекой, валом, частоколом, лесом, болотом, городской стеной. Обходить по дорогам и без, бить фуражиров, палить обозы… Окта большой мастер, твой брат Рис – тоже. Тебе вовсе не нужно победить. Достаточно продержаться.

Ни много, ни мало – до следующей весны.

Великий полководец и вечная воительница смотрят в глаза. Скажи нет – найдется другой вождь. Но что проще? Вести, вместо Пенды, тридцать знамен на Нортумбрию? Там нужно к новой весне успеть взять все города, все холмовые форты и королевские замки. Поставить гарнизоны, назначить начальников. Устрашить, уговорить, улестить. Это – легче? Или, как сида, готовиться к морскому походу, из флота имея полдесятка парусников?

Гулидиен тянет с решением. Спрашивает:

– Где ты возьмешь столько моряков? На реке? Рыбаков–десси тебе не хватит!

Сида дергает ушами.

– Речные! Вот кого на флот если и допущу, так понемножку на каждый корабль, и чтобы за ними был присмотр! Сам видишь, как службу несут. А возьму…

Задумалась. Ненадолго.

– … горняков! Труд у них почти морской – тяжелый, опасный. Думаю, подойдут. А морской премудрости ирландцы научат! Но мне не случайно нужны именно деньги, и именно мерсийское серебро. Золото в Африке свое, довольно дешево, а вот серебра не хватает. Курс хороший. Флот же у императора Григория не слишком занят. Найму дромонов пять. Потом, кроме уладов и Дал–Риады, есть и другие ирландцы. В том числе и те, кто с ними в ссоре. С одной стороны – звон монет, с другой – шанс поколотить старого врага. Кто устоит?

Гулидиен кивнул.

– Вот это – мудрая мысль. Я напишу письма… десси по–прежнему считают нас родней, с О`Нейллами у нас мир и торговля. А корабли у них есть! Что ж: Немайн помогает Пенде, Пенда мне, я, чем могу – Немайн. Глядишь, и справимся. Значит, я иду на юг…

Детали обсуждали допоздна. Вышли на крыльцо – темень, звезды, цикады. Зато – решено. Записывать не стали. Доверие есть, а что до человеческой забывчивости, так она на Немайн не распространяется. Как и способность лгать.

3

Корабли Немайн, даже деревянные, целиком не горят.

Это открытие Мервин ап Андрас совершил сразу после пожара, еще до разговора с сидой – и ее решения. Наказанием назвать нельзя: сида ничего дурного команде не сделала. Просто оставила на прежней службе. При головешках? Ее право. Жалование отменила? Так работы нет, а довольствие оставила… А о нем поговорить капитан не успел, да и не особо торопился. Правильно делал!

Все–таки водяная магия – есть. А как иначе объяснить, что под слоем угля и золы обнаружилось дерево тронутое не огнем – водой! И камни. Балласт. Таков был приказ Немайн – выбросив груз, закладывать ближе к днищу такое же количество камней. Иначе, мол, колеса из воды высунутся, а от воздуха они отталкиваться не могут. Верно, Немайн всегда заведовала текущей водой, никак не ветрами. Оказалось, это и от огня помогает. На дым ушли надстройки, большой кусок борта, верхняя палуба. Огонь сожрал шлюпки и канаты, мачту, вороты–кабестаны. Не пощадил даже оси гребных колес – самое волшебное из всего! Но широкое крепкое днище осталось. Осталась часть борта. Нижняя палуба. Трюмы. Занятые отнюдь не только балластом.

Зерно. Солонина. Припасы на недалекое путешествие тронуты водой, но не испорчены! Поводи барки по реке хотя бы с год – поймешь, как хранить припасы на воде. Глиняный кувшин с зерном следует не только пробкой закрывать – забивать горлышко маслом. Даже прогорклое защитит от воды. Бочки – ну, тут нужно смотреть, чтобы сделаны были хорошо.

Так что обед команда получила из корабельных запасов. За ложки взялись скорей потому, что – бесплатно. Когда отложили, разговоров о том, как добираться до Кер–Сиди, уже не было. Дошло – служба продолжается. Если бы вчера были умными, как сегодня… Да если б их капитану не нужны были часы раздумий, чтобы перевести то, что случилось с сидовского на человечий… Но лучше поздно, чем никогда.

– Кто желает, может уходить, – говорил Мервин, – ни я, ни хранительница никого не держим. Думаю, и хлеб за вами останется. Приходите раз в месяц, забирайте… Только, думаете, сладко будет жить со славой команды корабля–головешки? Если бы сида нас выгнала и заплатила за отказ от кормления, другое дело – свободны. А так… У машин есть души, все слышали?

Слышали все.

– Расшива наша – именно машина. Значит, может обидеться, если мы ее бросим. Начнет мстить… Глядишь, скоро встречу на улице с одним из нас люди начнут считать за знак неудачи. Нам такое нужно?

Так и вышло, что команда, отложив ложки, взялась за топоры. Наращивать шпангоуты да поднимать борта – работа привычная. Запасные канаты уцелели. Дальше?

Как устроен кабестан, капитан не вспомнил – а зачем, если на корабле служат две ведьмы да ведьмак? Дал распоряжение, те посовещались голова к голове. Сказали: сделаем! Портовому начальству Кер–Мирддина машина понравитась понравилось, и обещания построить парочку хватило для того, чтобы нашелся лес, и хорошо просушенный. Запасные канаты сохранились – от воды лен только крепче становится.

Без ведьм, а может, и тайной помощи богини ничего бы не вышло. Со всеми добровольными помощниками, вырывать у донного ила почти триста тонн – зря надрываться. Но волшебники не подвели!

– У нас конспекты сгорели, – жаловались. И все равно – работали! Рисовали на песке и пергаменте подобия, вспоминали добрыми словами ректора – Анну. Признавались: во время учебы честили так, что услышь сиятельная – голову бы отрезала! После поединка по всем правилам, конечно. Или отчислила бы – с позором. Но ведь какое ретроградство – грамотным людям и христианам зубрить формулы и таблицы наизусть. Пусть большинство зарифмовано, все равно долго и скучно. Уверения его святейшества, что в университете Константинополя учат наизусть больше, и рифмами себе труд не облегчают, ничего не меняли. Прошел огонь, и пергамент пропал, а головы остались.

Достаточно умные, чтобы сделать «простые волшебные вещи», именуемые блоками, полиспастами, ременными и цепными передачами. Простое это было волшебство или нет, а разгруженный остов расшивы покряхтел, поскрипел – и двинулся! Шаг за шагом, оборот ворота за оборотом – огарок судна выполз на берег, не пробыв под водой и трех дней. Это было хорошо, проведи он в речной воде неделю, в дереве поселилась бы гниль. Тогда и все, что можно было бы сделать для машинной души – разобрать на дрова, чтоб не мучилась.

Пробегала сида, с ипподрома в «Голову», спать. Синее платье с цветочной вышивкой в пыли, на щеке свежая царапина, на локте – повязка. Там как раз новые колесницы собирают! Видно, испытывала, сверзилась. Цепкий взгляд обегает работы. Кажется – подойдет, скажет, что не так, как можно сделать лучше. Даже не хмыкнула! Только ухо дернулось, и широкие подошвы зашлепали – дальше. Сердце царапнуло – неужели все безнадежно?

Мервин оглянулся на ведьм с ведьмаком – те улыбаются.

– Видела, но молчит – значит, все правильно, капитан!

Так и оказалось. Спустя два дня, как раз, когда пришлось ломать голову, откуда взять строевой лес, в порту бросила якорь яхта под флагами республики Глентуи и клана Монтови. Командир, старый знакомец, по–камбрийски поклонился – совершенно обычно, ни легковесней, ни ниже, чем всегда. По–римски стиснул руку – ни слишком легко, ни слишком крепко. Добрый знак!

– Принимай груз, – сказал, – и подобия. Брусья для шпангоутов, доски для обшивки – в счет вашего жалования. Тубус с подобиями – вот. Распишись и палец припечатай. Лучше – большой.

Капитан расшивы кожаную трубу принял. На всякий случай сообщил:

– Я в подобиях не силен.

– При чем тут ты? Леди Анна говорит, если твои ведьмы не разберутся – они ее неприятно удивят.

Обоих капитанов передернуло.

Неприятно удивить Немайн плохо, но сида бывает доброй, временами – слишком. Ученицы строже. Нион Вахан была языческой жрицей, из краев, где человеческие жертвы кладут да мертвецов поднимают. Во крещении осталась беспощадной, но и злиться не умеет. Если накажет – ровно в меру, засомневается – чуток недодаст. Такое у нее понимание христианского милосердия. Эйра – та вовсе своя, сколько отмерить, душой чует. Другое дело Анна. Не зря великолепную зовут Ивановной! У леди ректора порядок ведьминский, и самые малые кары обрушиваются на повинную голову не скоро и не медленно, а точно тогда, когда жертва полней их прочувствует.

Только вот что–то в словах командира яхты не так.

– У меня две девицы и парень, – уточнил Мервин.

– Значит, две девки в юбках, одна в штанах. Колдовать – занятие женское.

Так же, как прясть, ткать и вышивать. Общий предрассудок Монтови. Римляне, да… Если на их землях мужчина возьмется за женское ремесло, дураки будут насмехаться, пока пару голов на поединках не отрежешь. Потом да, уважение. Женщину, занявшуюся мужским делом, на прочность проверяют по–другому. Такой приходится числиться в худших, пока не взлетит в мастерстве выше большинства мужчин. Чаще всего «пока» превращается в «если», а годы не прибавляют шансы, а уменьшают. Народ растет, людей становится больше, пирог гильдейского ремесла приходится резать на более узкие ломти.

Приходилось – пока не пришла сида. Только многие этого пока не поняли, и исключение делают только для города на холме – и для ремесел, традиционно общих – гончаров и ювелиров. Так сложился обычай, хотя мешать глину – труд нелегкий, а варить ювелирные клеи и подбирать сплавы – сущее колдовство!

В Кер–Сиди таково всякое ремесло. Везде рыжей рук не хватает, а уж голов…

Так что, не будь капитан расшивы погорельцем, он, пожалуй, напомнил бы доморощенному римлянину о Мерлине, да свел все к шутке. Теперь…

– Я ведьмаку передам, – сказал он, – и прикажу поддержать честь команды.

– Так я ему голову отрежу. И грудь волосатую, ха!

– Я не про поединок говорю. Он говорил, что самого Харальда слушал. О хульных нидах. Вот сложит – у тебя борода от огорчения вылезет. Посмотришь, кого бабой прозовут. Чье бы копье ни оказалось острей…

– Со смертью колдуна… – начал было капитан яхты. Потом сплюнул, – Пожалуй, возьму свои слова назад. Не думал, что ты такой щепетильный.

– Может, и не был бы щепетильным, – вздохнул капитан расшивы, – да получил дорогой урок насчет дотошности в отношениях с людьми.

– С сидами, – поправил Монтови.

Капитан–погорелец помотал головой.

– Нет, приятель. С людьми. Если ты не научишься считать Немайн человеком, рано или поздно тебе придется искать не только новую службу, но и новую страну для жительства. Она странная, очень – но с людьми старается вести себя по–людски…

О том, что получается не всегда, промолчал. Умный поймет. От погони хранительница правды отказалась – ладно. Пообещала бы отплатить поджигателям по–свойски, все бы поняли. Но нет. Простила, а угрозу направила тем, кто, по обычаю, в стороне.

В голове словно щелкнуло. В стороне – по обычаю. А по правде? Кто уважаемого на реке человека на сиду науськал? Кто решил во время войны развлечь холмы охотой братьев – на брата? Монтови говорят: сделал тот, кому выгодно. Немайн и назвала – получивших выгоду. Что до отступления от обычая, так если бы он всегда совпадал с правдой, не нужны были бы ни писаные законы, ни императоры, короли да хранительницы.

Мервин довольно потер руки – оказывается, и он кое–чего сообразить может. Вернулся к заботам, благо, стройка их подкидывает во множестве. Изменения, изображенные на подобиях, означают – прежняя расшива превратится в совсем иной корабль. Парень–ведьмак разобрался в смысле переделок первым.

– Борт высокий, сильно завален внутрь. Вместо колес – шверты, мачты высокие, с реями. Сдается мне, не судьба нам больше по реке ходить.

Девицы удивились.

– А что, по земле будем ползать?

– Или летать по воздуху?

Говорили совершенно серьезно. От сиды можно ждать и не такого!

– По воде, но не по реке, – улыбнулся тот, кто, наконец, снова стал капитаном в полном смысле слова, – Несмотря на недостроенный корабль, хранительница правды нам снова верит. Готовьтесь повидать мир. Нас ждет океан!

Триада четвертая

1

В «Голове» – перемены, для семьи чуточку грустные: Эйра уехала. На той же яхте, что привезла пиленые доски для перестройки расшивы в когг – и Луковку. Анна прислала пространный отчет, из которого следовало одно: ей не выбраться. Слишком много забот. Зато ученице магистра оффиций следует сделать начальству доклад, который ни коже, ни доске не доверить. Глэдис вышла, вместе с дочерьми, что от дел сумели оторваться, провожать–встречать. Сердце кольнула ревность, когда приблудница аннонская повисла у дочери на шее, причем не у ушастой.

– Прости меня, Эйра–ригдамна! Я тебя вредной числила, минуты числила, когда Немайн тобой, не мной занята. Но без тебя пусто! Без тебя грустно! Без тебя никак нельзя!

– А Немайн? – спросила Эйра.

Та, о которой речь, глаза распахнула пошире да уши расправила. Внимает.

– Как я могу быть без Немайн? Как могу быть не рядом? Но видеть ее глазами и слышать ушами – счастье! Здравствуй, Немайн! Я это ты.

Поклоны, обнимки, рев на троих. Фигурка в белом церемониальном платье, машущая с кормы – аж пока ветер и течение не уносят яхту за поворот. После этого приходится выделить совещательную комнату – небольшую, на троих – и оставить там дочь, ее жрицу и будущего зятя. Эйлет сунулась было к двери, но жених ее придержал.

– Должность, – сказал, – извини. Мы… ох, боюсь, долго проговорим. Но потом я снова весь твой.

Торопливо поцеловал в щеку. Вот как далеко могут позволить себе зайти два человека, убивших не по одному врагу, вошедшие в песни и легенды. Что позволено крестьянам – бык телочку проверил, будет ли приплод, чего тут такого? – не дано великим. На них страна смотрит пуще, чем на королей! После того, как римлянин официально, перед городом и девятью королями сделал предложение, а Глэдис позволила не достигшей двадцати лет героине согласиться, бой на мосту превратился в одну из трех великих легенд о любви. Эмилий с Эйлет – Тристан и Изольда сейчас. Барды поют… а Глэдис страшно. У таких историй не бывает счастливого конца. Хорошо, если судьбе хватит иссохшей левой руки, да не верится. Разве Немайн сестру длинным ухом прикроет! Может, уже и прикрыла. Может, этого прикрытия и не хватило – Дэффиду.

Стукнули два засова – обеих дверей. Тишина. Тоже Немайн придумала: через одну проще прослушать, зато если две, да обитые войлоком… В общем, обсуждать тайные дела серьезные люди ходят в «Голову». Лучшее место, разве что на королевском подворье не хуже… Глэдис смахнула слезу.

– Мама ты что? Хорошо все.

У Эйлет левый рукав так ловко привязан, что кажется – руку за спину заложила. Как Немайн, когда показывает приемы для одноруких – повернется боком, ловко, словно именно так и нужно драться, а левая рука вовсе не нужна. Правой хватает и на атаку, и на защиту. Глэдис шагнула к дочери, дернула узел… Эйлет повела плечом, скрывающий иссыхающую кисть рукав заколыхался.

– Мам, так некрасиво! Болтается!

– Ну и что? Зато видно, что ты свою долю горестей получила. А то вдруг судьба добавит?

Редкий случай: Эмилий ошибся. Немайн вылетела из переговорной едва не вместе с запорами. В три прыжка – к себе, в три прыжка – вниз. В руках ивовый посох, на лице – страх опоздания.

– Я в Сенат… Остановить! Магистр, легат – со мной! Дежурные – тоже. Сэр Ллойд… Спит? Будить, дружине тревога раз, всем к Сенату, форма парадно–боевая… Анастасию поднимите. Скажите, что ее сестра в Сенате, святую и вечную очень ждет!

Исчезла, домашних аж ветерком обдало. Эмилий и Луковка, аннонский ужас, вылетели следом – так их хоть глаз различил.

– Опять неприятности, – сказала Глэдис, – опять матери не говорит.

Вздохнула, и тут же улыбнулась – заметила, что манеру переняла от младшей дочери.

– Она на пожар не так бежала…

– Значит, – сказала Эйлет, – случилось что–то более плохое.

Запрокинула голову, заорала:

– Тулла! Сестрица, э–эй!

Та не выскочила – выплыла. Платье расставлено, чтобы на живот не давило.

– Ну? Кстати, Луковка никого из своих ведьм не прихватила? Нион с Майни насчет детей серые, а вот иные из ее девиц хвалились, что могут узнать – мальчик будет или девочка…

– Не привезла, увы тебе. У Кейра сегодня какая повестка?

– В Сенате? Наша! Первым же вопросом. «О деньгах на кампанию против Уэссекса». Вы не бойтесь, он пробьет. Так что беготня по купчишкам дело лишнее!

Выпад в сторону Гвен с мужем, взявшимся обеспечить взносы ремесленных и торговых гильдий. Глэдис нахмурилась.

– Опять наперегонки бегаете, как в детстве. Когда вырастете? Когда поймете, что наша семья теперь – это ваша дружба? И твоя с Гвен! И с Майни! Древняя владычица и та не задается. Умная …

Стражу спустя она так не говорила.

Склонила голову, не смея смотреть в глаза старшей дочери.

Кейр – лица нет, тога… Не приспособлено парадное одеяние с широкой пурпурной полосой по краю для того, чтобы в нем ходили, пошатываясь. На вопрос:

– Что стряслось?

Махнул рукой, осел в кресло у камина. Немайнино! Рванул фибулу, алый плащ в руках мнет.

– Что случилось, говори!

Тулла схватила мужа за плечи, рукой по спине провела, словно боясь, что у него в спине торчит рукоять приметного ножа… а то и просто кинжала. Убили же в сенате Цезаря.

– Тулла?

Мотнул головой, словно только узнал. Встал. Плащ под ноги полетел, словно тряпка. Зато жену обнял – осторожно, сбоку, чтобы животу не повредить.

– Прости меня, – сказал, – но так уж вышло. Я более не принцепс!

Тулла двинула локтем – отлетел в сторону, оступился… чашки на столе подпрыгнули.

– Не смей так шутить!

Кейр оперся на локти, медленно сел.

– Я не шучу. Меня сняли. Абсолютное большинство… вотум недоверия… Наверное, мне эти слова больше не пригодятся. Вот так…

На шум выбежала Гвен – из кухни, не может за поварами не присмотреть, и второй зять – от стойки. Вот бы кому по морде, но лицо держит каменное, а за взгляд бить… Можно! Тем более, у дочери такой же. И в уголках рта змеится… Получат, оба, но не кулаком. Словом.

– Не смейте горю сестры радоваться, оно и ваше. Завидовали Кейру? Что ж, передавайте стойку и кухню старшей родне, – сказала Глэдис, – Если Кейр без новой службы остался, вернется на прежнее место. Не я верну – другие люди найдутся.

Помолчала. Подняла голову. Зять играет желваками – дошло. Гвен как вдохнула, так никак не соберется выдохнуть. Для нее заезжий дом с хозяйством – жизнь. Мать – слушает, Туллу – не будет. Да и проиграет хозяйство под Туллой, а Кейр не может быть разом в двух местах… Но есть главный аргумент, его и выкладывает глава семьи:

– Дэффид Кейром за стойкой был доволен. Значит, будет так!

Все знают, это правда. Это подтвердит всякий уважаемый в Диведе человек. Толстушка Гвен уже ревет мужу в плечо. У нее есть опора. Тулла на свою зверем смотрит. Не за то даже, что вернулся – так. За то, что от одной мысли о возвращении в прежние, до внезапного величия, времена – улыбнулся.

– Ты что натворил? А ну, рассказывай. И если там торчат короткие рыжие патлы и длинные уши…

Кейр сидит на полу. Ощупал себя.

– Ребра как будто целы… Аккуратно дерешься, жена.

Всегда называл любимой. От свадьбы и до сих пор. Глэдис вспомнила рецепт сиды. Лекарство от любви: пяток лет супружеской жизни. Один прошел, эффект есть… Работает. Теперь, когда надо бы наоборот!

– Рассказывай, – повторила Глэдис вслед за дочерью, – Все. По порядку. Подробно. Закончишь – будем решать, как выбираться из неприятностей. Семьей!

Добавила про себя: «Семьей Дэффида ап Ллиувеллина». Пока есть семья – и сам хозяин заезжего дома стоит за спиной тенью, и не вдовой себе кажешься – женой. Не мужней, равноправной, которой привычно брать под руку все хозяйство и семейные неурядицы. Даже такие, как теперь. Особенно такие как теперь. Сенат создал ее муж, и Глэдис намерена оставить за семьей ее законное место и статус. Не столько ради дочерей и зятьев, сколько ради того, чтобы земной мир не покинула еще одна частичка Дэффида…

Двери. Скрещенные копья перед носом.

– Прости, великолепная. Нельзя. Даже королям, если не вызывали. Сенат – один во всей пятине, и старше королей. А ты хоть и сида, но даже не королева. Закончат сенаторы решать закрытый вопрос – проводим, со всем почтением к ивовому посоху.

Немайн оглянулась, словно ища поддержки. Эмилий лаконичен.

– Первая из граждан.

Нион – тоже.

– Не просто сида.

Четыре глаза. Выбор, от которого не открутиться. Потому, что там, за колоннами, за высокими дверями, в полуциркульной зале, отделанной лучшими сукнами Камбрии, в неудобных – не спать, сенаторы! – курульных креслах сидят люди, занимающиеся не своим делом. Люди влиятельные, люди гордые… Если успеют сделать ошибку – у них не хватит сил ее признать. История сдвинется на прежнюю колею, в которой хрустнут и исчезнут, словно не было – жизнь человека, чьей памятью, как своей, пользуется сида и ее мечта об уютной жизни. Здесь как раз беды особой нет – пока дышишь, никогда не поздно начать сначала. Беда в том, что из–за ошибки, которую совершила родня, может перестать дышать слишком много людей. Большинство – совершенно незнакомых, поменьше – виденных мельком, Немайн и этих не забыть! Но могут погибнуть друзья. И – родные. Сами виноваты? А что это меняет?

Если бы оставалась надежда… Но могущественный Эмилий не фенек, ловит не мышей! Разведка его и Луковки стараниями работает, как хорошо смазанное водяное колесо.

Достаточно хорошо, чтобы сидящая в Кер–Сиди Нион знала то, чего не ведает Немайн в Кер–Мирддине. Достаточно, чтобы Эмилий принял идущую из дома хранительницы интригу за официальную политику – и испытание его способностей разом! Потому до последней минуты молчал, а потом похвастался успехами. Сообщил, что знает, как проголосует каждый из сенаторов! Выложил список. Того, что игра – не против Немайн, а как–то вбок – ведется за ее спиной, и в мыслях не имел. Теперь… счастлив!

Сначала – потемнел. Его невеста, оказывается, в заговоре… Немайн не приняла отставку. Сказала:

– Эмилий, здесь Дивед. Не империя! Моя родня в своем праве, Анастасия – ребенок… То, что они натворили – это не преступление, это ошибка.

К счастью, Эмилий с перлами опытного христопродавца Талейрана не знаком. Вновь рядом, вновь верен. И – ждет. Пожалуй, даже с недоумением от того, что императрица медлит.

Луковка тоже ждет, иного. Богиня обычно скромничает, но настало время показать силу! Что–нибудь, что и с церковью не поссорит, и покажет, кому людишки с пыркалками пытаются заступить дорогу. Ей интересно, что будет. Столп света, как над Бригитой при крещении? Или? В древности собрания кланов всегда обращались с просьбой о даровании мудрости к богам. Как не посмеют пустить ту, чьим именем тысячи лет освящали рощи?

Немайн сжала кулак – в пальцы врезался патрицианский перстень. Вдохнула – точно готовилась запеть.

Выбор.

Когда–то другой человек дал ей имя – Немайн.

Сущности – дали тело. Искореженное, но узнаваемое тело базилиссы Августины. От урожая до сева, и даже два месяца сверху – вот сколько ты выкручивалась, рыжая–ушастая. «Та самая, которая не та самая, а вовсе эта!» Теперь ты должна сказать точно. И тогда либо миф, либо старый римский устав распахнут тяжелые створки.

Выбор сделан.

Посох – в руки Эмилия. Кинжал наголо. Треск ткани. Повязка на лбу – впервые наложена своими руками с осознанием значения. Кровь рубина – к лицу часового. Слова, старомодные и чересчур напыщенные.

– На нас диадема!

Копья разомкнуты. Голос начальника караула догоняет уже под сводами, и чуть не сбивает с ног.

– Святая и вечная императрица Рима следует в Сенат!

В места, из которых возвращался отнюдь не всякий цезарь. Да еще набитые камбрийцами, а все камбрийцы – потомки Брута! Хорошо хоть, не того самого…

Немайн снова спокойна. Проект в работе, о личном она вспомнит позже. Голова занята другим. Обычно в местном Сенате утверждаются решения, принятые в других местах, а зачастую – и другими людьми. Такой порядок завел Дэффид, ему было проще вести дела привычным порядком, а тоги с пурпурным краем и прочую римскую мишуру держать для престижа. Так должно было случиться и сегодня, но ход вещей придется сломать. Заставить сенаторов превратиться из машин для опускания шаров в урну в политиков. Превратить ритуал во властную процедуру. Иначе говоря – совершить революцию!

Времени на подготовку – сколько требуется на то, чтобы дойти до зала заседаний. Короткий коридор после входа, достаточно широкий, чтобы сенаторы не устраивали давку, расходясь по домам, и достаточно узкий, чтобы караул мог задержать нападающих. Широкая зала – для переговоров и посетителей. Синяя обивка – Эмилию по плечо, Луковке по макушку. Выше – известковая побелка. Пачкается? Все лучше, чем свинцовые белила. Среди камбрийских сенаторов явно будет меньше лысых, чем среди римлян. В Константинополе наверняка мрамор, но здесь такой не водится. Можно было бы пустить на отделку сланец – любого оттенка, и розовый гранит из ледниковых глыб, и серый «портландский» камень. Красиво смотрелся бы и полированный дуб – но цвет считается важней материала.

Еще один коридор – вторая и последняя оборонительная позиция. Здесь не одни копья – новенькие билы. Результаты учений в Кер–Сиди уже добрались и сюда. Как и новая форма била. Боевой с двумя шипами и крюком… чужая память говорит – гвизарма. Оружие, которое выросло из инструмента лесоруба и садовода за добрую тысячу лет. Враг скоро, очень скоро украдет форму оружия – но в выучке бойцов будет отставать долго, потому будет бит. Главное – не то, что насажено на древко, а прокладка между древком и сапогами.

Последние шаги. Что за спиной? Ни партии нового типа, ни штурмовых рот, ни железнобоких, ни галльских и испанских легионов. Все впереди, оглядываются с лишенных спинок кресел – за каждым лицом острые копья и тугие луки, и не по одному десятку. Неудобно, сиятельные сенаторы? Ничего, перетерпите. Спускаться к месту принцепса Немайн не будет. Сверху вниз поговорит, с позиции матроса Железняка и лейтенанта Мюрата. Правда, ни пулемета, ни батальона старых ворчунов у нее тоже нет…

– Немайн, императрица Рима, приветствует правительствующий Сенат! Сиятельные мужи!

Замолчала. Выдержала паузу. Уперла руки в бока, сдвинула брови. Сидящие в курульных креслах могут сколько угодно считать себя римлянами… но как должен вести себя сенатор в присутствии императрицы, не знают. Зато образ намеренной поскандалить хозяйки знаком каждому. Близок, понятен, и не вызывает желания схватиться за висящий на поясе нож. Пусть пояс спрятан под гражданской тогой – в этом сенате все воины. А еще, как бы хорошо они ни знали латынь, родной язык им понятней.

– Какого лешего вы лезете не в свое дело? Сенат от военной стратегии надо палкой гнать, как шкодливую хрюшку из огорода! Поговорка есть: знают трое, знает свинья. Вас тут собралось… О ваших планах скоро мелкие тварюшки из сточных канав знать будут… Знаете, что из такого подхода происходит?

Немайн заложила руки за спину, вздернула подбородок. Шагнула вперед – к ступеням укрытой красно–рыжим сукном лестницы.

– Кровь. Поражение. Гибель.

Тяжелый взгляд. Кейр на месте принцепса собирается что–то сказать… неважно, что. Опередить. Иначе – может испортить все дело.

– Будь у вас опыт, я сочла бы ваше обсуждение попыткой измены. Нет, петь бы не стала – просто пришла бы с десятью королевскими дружинами и вычистила бы Сенат от дураков и предателей. Как такое делается, знаю. Вы не слышали ни о Прайдовой чистке, ни о разгоне совета пятисот. Я – не королева, и денег у меня мало, но – вы знаете, чья я дочь! – я бы кормила народ три дня, которых хватит, чтобы в Камбрии появился новый Сенат. Который занимался бы тем, чем ему положено: посматривал, чтобы короли не умалили свободу народа, да обеспечили сытное кормление. По счастью, опыта у вас нет. Потому я пришла не карать дурость и измену, а предотвратить ошибку, которую могут совершить умные и честные люди! Потому я пришла одна, и прошу, чтобы, прежде чем принимать решение, вы выслушали мой рассказ о том, к чему приводит вмешательство сената в дело ведения войны…

Немайн приподняла уголки губ, показались клыки – слишком остры для обычного человека. Вверх взлетел кулак с рубиновой печаткой. «Я – не такая, как все. Я – имею право!» И язык – снова дворцовая латынь!

– Прошу – и требую. Возражения есть?

Молчание. Просьба–требование – не стоит того, чтобы ввязываться в свару… с кем? Пожалуй, древняя богиня была бы более знакомой угрозой, чем римская царица. Более понятной, и оттого менее страшной. Чтобы первым выкрикнуть: «Не позволим!» – нужно собраться с мужеством. А пока собираешься, императрица делает еще шаг вперед и вниз. К вам! Маленький кулак с большим камнем врезается в рукоять свободного кресла возле прохода.

– Благодарю вас, сиятельные мужи. Способность выслушать – одно из свидетельств мудрости. Надеюсь, способность учиться на чужих ошибках вам тоже не чужда… Итак, это было в стране, которую я не буду называть. Так же, как и имена. В той войне тоже довелось сражаться воинам Британии, и я не хочу случайно напомнить о позоре родов, давно искупивших прежнюю вину перед отечеством.

На деле, страна называлась Францией, а война – первой мировой. Но в ней сражались полки из прежней Камбрии, прозванной англичанами Уэльсом, да и премьер–министром, кажется, уже был Ллойд–Джордж, такой же хитрый камбриец, как и те, что сидят здесь, разве что в костюме–тройке и цилиндре, а не в тоге.

Что ж, пусть слушают горький рассказ о наступлении под Пашендейлом, иначе именуемом «бойней Нивеля». Разумеется, в понятных им словах и образах. Пусть услышат, как десяток партий обсуждал грядущее наступление, не стесняясь драк, пусть они шли не на кулаках, а в газетах. Как об итогах операций судачили на каждом рынке, и торговцы пытались угадать, куда исход битв сдвинет цены, и пытались перехитрить друг друга – ведь каждый считал себя умней других, и особенно – генералов. Какая разница, если это происходило не в переговорных комнатах заезжих домов, а на биржах? Суть та же. А сама битва… Да, солдаты шли в атаку не плечом к плечу, не фалангой – но переведенная в ряды и шеренги цифра наглядней. Как представить сотню дивизий? Легко! Всего лишь сто квадратов со сторонами по сто человек. Почти парад – парад обреченных.

Как исчислить цену пройденных миль? В телах, покрывших землю. Убит ли солдат пулей из винтовки или из пращи, размозжен камнем из требюше или разорван фугасом, заколот штыком или копьем – нет разницы. Смерть та же, кровь та же, боль та же, и даже грязь под сапогами та же самая.

Если же умный и дотошный узнает земли северной Франции и отправится туда с лопатой… что ж, он найдет кости германцев, павших под Арелатом, римлян Сиагрия, франков, фризов и англов, что делали в тех местах остановку перед вторжением в Британию. Достаточно, чтобы понять – на этой земле были битвы, великие и кровавые. Найдет остатки старых валов… и вспомнит, сколько земли перекопали те, кто узнал о направлении атаки заранее.

Немайн говорит. Правду. О дождях из свинца и стали, таких, что под ними не подняться в рост – правда. О храбрецах, уже не шагающих – ползущих навстречу смерти, среди расставленных врагом колючек, чтобы выиграть шаг или два – правда. О людях, поднимающихся в рост по свистку – для того, чтобы пасть в считанные мгновения, как колосья под серпом. О том, что, когда в страшной жатве остался последний сноп, враги покинули укрытия, оставили рвы, насыпи и надолбы – и двинулись навстречу, отбирая малой кровью то, что было взято большой.

Наконец, августа замолчала. Повисла тишина. Кажется, люди шеи свернули – все, кроме сидящего лицом к выходу Кейра – и теперь так и будут ходить спиной вперед. Ждут еще? Нет, хватит… У самой руки дрожат.

– Все, – сказала Немайн, – кажется, все. Больше не помню, да и этого довольно. Решайте, нужно ли нам платить за урок кровью. Кровью вашей – вы ведь не будете отсиживаться за чужими спинами? Кровью ваших сыновей и дочерей. Кровью грядущего… Dixi. Голосуйте.

Села. Зажмурилась. Зажала уши руками, не смея слушать – будет усобица или нет, попробуют ли ее и ее народ толкнуть на бойню. Или…

Касание. Широкая мужская ладонь исчезла с плеча сразу, как только Немайн открыла глаза.

– Что…

Спокойный взгляд Эмилия.

– Что и должно быть, святая и вечная. Сенат решил… Сенат доверяет ведение войны в руки императрицы, как первой гражданки Рима. Ведь Камбрия – тоже Рим, только другой.

Веселая Луковка прибавляет:

– Сенат напоминает, что в случае, если императрица сунет хоть палец в вопросы пошлин, помимо городских в Кер–Сиди, в проблемы гильдейского устройства, а также внутренних дел кланов и самого Сената – по рукам получит до синяков! Эх, лучше бы ты по–настоящему показалась! Богиней…

– Мне еще и в эти дела лезть? Не хочу. Я ленивая! Мне и на войну неохота, да куда денешься…

Уши свесила, посмотрела снизу вверх жалобно. Зал взорвался хохотом. Среди общего веселья из кресла поднялся ирландец – место гленских десси, лицо знакомо. Седьмая вода на киселе нынешней главе клана. Пригладил тонкий темный ус, сверкнул синим взглядом.

– Сиятельные мужи, война – в надежных руках. Теперь я предлагаю решить несколько внутренних вопросов, связанных с тем, чтобы более не допускать ошибок вроде той, которую предотвратила святая и вечная. А еще я предлагаю официально, именем сената, попросить императрицу удалиться.

Помолчал. Прибавил:

– Но, конечно, не требовать. Если она желает унижения власти народа – пусть смотрит.

Немайн встала.

– Я, – сказала, – первая гражданка. Тоже народ! Могла бы и остаться. Но… ругайтесь, мальчики. Хорошая девочка нехорошие слова подслушивать не будет! Если понадоблюсь – я на ипподроме.

Вышла. Сразу за дверями ноги ослабли. Пришлось прислониться к стене. Не стесняясь часовых, вытерла лицо – стянутой со лба диадемой. Знак власти превратился в грубый платок, едва не обдирающий кожу вместе с холодным потом.

– До ипподрома не дойду, – сказала, – посижу немного в приемном зале…

Но пришлось сделать еще несколько шагов и сказать еще несколько слов. Возник начальник караула.

– Святая и вечная, – сказал, – в портике накопились твои люди. Беспокоятся, Цезаря поминают, Брута. Скажи им, что эти бруты не те, хотя, по правде, временами те еще скоты. Грубые ребята…

Брут и значит – «скотина».

– Ничего не грубые, – сказала Немайн, – хотя… я во время прений уши зажала и глаза закрыла. А что, все так плохо?

Словно ответ, из–за дверей донеслось:

– Да я тебе прямо в черепушке кисель замешу с известкой! И скажу, что так и было – с татлумом вместо мозгов и родился!

И ответ:

– А тебе и замешивать не надо!

– Секретность… – вздохнула Немайн, – Скажи им, пусть на двойные двери деньги выделят. И на обивку войлочную.

Воин удивился.

– Зачем? Так, хотя бы, стражу нести не скучно…

Немайн снова вздохнула. Ей командовать этими людьми. Других нет.

Ноги гудят, но усталость от хорошо сделанной работы куда приятней, чем от растраченных нервов. Новенькая колесница на рессорах листовой стали заложила лихой поворот… Ни скрипа, ни скрежета. Все надежно! Новые рессоры нужно красить, нужно смазывать – но их хотя бы не нужно менять раз в три дня, и они не откажут в середине сражения. Стреломет со стальными дугами и винтами при том же весе куда мощней деревянно–веревочного. Лошади укрыты стегаными попонами – саксонский лук если и возьмет, то разве в упор. Это уже не «Пантера» – пусть и зубастая, но ломкая и капризная. Новая машина надежна, проста в обслуживании, и куда как дорога. Еще милиарисий, и их вообще не стоило бы строить.

Сегодня сида не участвует в испытаниях. Других желающих достаточно! Тристана не оттащить от стреломета. Луковка после очередного заезда со стрельбами дотошно проверяет каждый узел, Настя сидит рядом и сочиняет речь. Риторике ее учили, и хорошо! Можно ненароком потянуться, заодно изловчиться и бросить взгляд через плечо… да, хорошо! Только пусть слова попроще использует. Не только в Камбрии, не только перед солдатами или толпой. Каждый слог уменьшает воздействие слова вдвое, меткий образ усиливает вдесятеро. Потому «упрямый» лучше, чем «бескомпромиссный», а «ослиный» лучше, чем «упрямый». В чужую память это врезано намертво, с детства, вместе с книгами Хайнлайна и стихами Киплинга… И ведь работает!

Магистр оффиций спорит с мастерами–камбрийцами о лошадиных доспехах: мол, не лучше ли лакированная бычья кожа? Его слушают, всякий наслышан о римских тяжелых всадниках–катафрактах. Только цена… Брюхо и ноги лошадей все равно не прикрыть, а значит, хочешь, не хочешь, придется терять специально обученных лошадей. Ага!

– Эмилий! Твоя могущественность!

Смолк. Подошел – быстрым шагом, но не торопясь, коротко поклонился.

– Святая и вечная?

Теперь так будет всегда, на людях у императриц друзей нет. Бедная Настя. Бедная Немайн!

– Скажи мне, сколько времени занимает цикл подготовки колесничной лошади?

Вопрос из тех, ответы на которые он в состоянии дать в три утра спросонья.

– Два года, святая и вечная.

– Сколько времени назад мы начали цикл подготовки?

– Три месяца назад.

– Вывод?

Могла и сама сказать, но надо же показать окружающим, что у магистра оффици под шлемом не только кость и… татлум.

– При оценке потерь следует исходить из ценности лошади колесничных статей, но всего лишь наскоро обученной ходить в упряжке, – он чуть приподнял уголки губ, – и из военной целесообразности.

Он вздохнул.

– Все забываю, что здесь – не Африка. Кожи стоят столько же, а ткани куда дешевле… Значит, промежуточный вариант? И только через два года – совершенный?

Немайн кивнула.

– Тогда как назовем? Прошлая была «пантера», для этой нужен не менее мифический зверь. Дракона лучше отложить для машины окончательной…

Да, для местных жителей пантера – всего лишь заморское чудовище, химера с четырьмя рогами, коровьими ушами и длинным красным языком в виде пламени. Только сама Немайн и знает, что ни персонаж книжного бестиария, ни настоящая азиатская кошка здесь ни при чем. Первая колесница получила прозвище в честь немецкого танка – настолько же ходкого, настолько и ненадежного.

Эта машина сырая, но с отличной перспективой, и куда более надежная. Зато уязвимая – по сравнению с собой же будущей. Какое название выбрать – такое, чтобы не было слишком уж загадочным? Жаль, советские танки не обросли именами, а до номеров нынешняя цивилизация пока не доросла. Ну вот хороший вариант: американская самоходная артустановка с вращающейся башней – времен второй мировой войны. В американской армии она не удостоилась отдельного названия, так и воевала под прозвищем TD – от tank destroyer, истребитель танков.

Англичанам самоходка понравилась больше. По крайней мере, имя неплохо вооруженной, но слабо бронированной машине дали громкое.

– Пусть будет «Росомаха», – предложила Немайн, – в Британии этот зверь такой же миф, как и пантера…

Старые колесницы сохранятся, их уже строят – и не только в Камбрии. И все–таки главные мысли теперь о флоте – и о том устройстве, что уже собрано и смазано, но руки никак не доходят проверить в деле. Колесницы для морского боя не нужны. Зато новинка лучше всего покажет себя именно на море… Луки не терпят сырость, зато на корабле много места, яхта – не колесница, в нее войдет многое. И это очень хорошо!

Зато дома плохо.

Так написано в записке, с которой прибежал один из младших приятелей Тристана. Круглый детский почерк – писала Сиан.

«Приходи скорей, пока есть куда!»

– Как там? – спросила Немайн.

– Тихо, – ответил мальчишка, – слишком тихо. Друг с другом не говорят.

Значит, снова надо бежать. Со всех усталых ног! Хотя бы потому, что там маленький! Вокруг него не должно быть нехорошо!

Гвен и Тулла – что два дракона, красный и белый. Ходят друг вокруг друга кругами. Примериваются – как уязвить одной другую. Пока – словом, но кто знает, до чего дойдет? Шипят, точно змеи… А вдруг в волосы вцепятся? А у обеих на поясе оружие. У Туллы – красивый кинжал, у Гвен – сподручный на кухне топорик. Кость перерубить или капустный кочан располовинить.

– Ты желала унизить Сенат? – говорит Тулла. – Получила свое: Немайн поставила народное собрание и заезжий дом выше. Рада?

– Ты просила Немайн стать римлянкой! – откликается Гвен, – Вот тебе целая императрица. Не чья–нибудь – наша, раз Сенат признал! Довольна?

Мама молчит. Почему? Сиан встала между сестрами. Раньше, когда совсем маленькой была, получалось – мирить. Может, и теперь? Посмотреть на обеих – снизу вверх, попросить тоненько:

– Сестрицы… Не ссорьтесь. Пожалуйста!

В ответ:

– Уйди, мелкая! Ты тоже виновата! Тоже Немайн ночами спать не давала, пристала, как репей в волосы: не мельтеши, не мельтеши… Будь собой… Выбери… Выбрала! Стала!

Пришлось голову опустить, отойти к маме. Та – к себе притянула, рукой обхватила.

– Сиан не трогайте, – сказала, – маленькая она.

– А сида маленьких слушает, как взрослых!

– Она вообще не различает, кто большой, кто маленький! Сама наполовину ребенок!

Сестры друг с другом согласны… и это плохо. Потому что согласны они против Сиан, против мамы и против Майни. Хорошо хоть зятьев нет: на одном зал, на другом кухня. Оба отчего–то согласились в семейную свару не встревать.

– Верно, не различает… – соглашается мама, – Зато вы обязаны различать! Потому – помолчите. Немайн – сида, и желания ваши исполнила по–сидовски. Чего просили, того получили, сполна. Здесь ее вины нет… И в том, что от помощи нашей отказалась, по–своему сделала – тоже.

Сестры переглянулись. Теперь они союзницы.

– Мам, ты что, ушастую защищаешь? – удивляется Тулла. – Мы к этой змее всем сердцем… А она…

Сиан фыркнула. Вот уж кто никогда «всем сердцем» не принимал сиду. Всегда видел в ней домашнего дракона, да еще и кусачего!

– Ее дело, – говорит мама. – Мы ее не спросили, она нас. Я старше в семье, она – во власти…

Гвен тяжело дышит, словно бежала или поднимала тяжести. Но голоса хватило – перебить родительницу!

– Если бы она не пришла, отец был бы жив!

И вот тогда мама встала. Медленно пошла на дочь, которая взялась отступать, да так и уперлась в стенку. Глэдис подняла было руку для пощечины – опустила. У дочери глаза ясные, искренние… глупые! Такое болью не перешибешь.

– Если бы она не пришла, мы бы умерли вместе. Благодаря ей мы с вашим отцом счастливы были… еще полгода! Благодаря ей – вы все живы. Ее кровь – наша кровь. Она с этим согласилась. Только поэтому – виновата. Не тем, что навредила тебе или Тулле. Вам – поделом. Но через вашу и ее дурость – страдает род. Мы все – одно, одну зацепишь – другой больно… Сколько раз вам это отец говорил? Сколько мне повторять?

Как только увидела тень понимания – хлестнула по лицу. Несильно, да хлестко.

– Для памяти, доча, – сказала, – а то снова забудешь.

Обернулась – на старшую да младшую. Не улыбаются. Что–то поняли?

– Марш наверх. Старшенькие сегодня лягут без мужей… чтоб выспались, и чтоб те вас не утешали, поддакивая. Подушек хватит. А с Немайн я сама поговорю. Тоже мне холмовая хитрунья, семью сытного места лишила, почестей убавила… Побольше вашего получит!

И вот – одна. Сида на ипподроме, то ли безразличная такая, то ли домой стыдно показываться… Неважно, явится. Придет, как нажравшийся селянских коров дракон к пещере. А ждет ее Глэдис, которая не героиня, не рыцарь. Год назад была в ранге почтенной хозяйки, равной при хорошем муже. Который и оказался – вождем и героем! Он сиду удочерил. Не побоялся древней богини, как теперь не испугался бы и римской императрицы. Его она слушалась… Так может, напомнить?

К встрече пришлось готовиться – будто и правда, в двери вот–вот ворвется истекающая зловонием и ядом змеюка. Пришлось вспомнить все, что муж приберегал для трудных бесед, да и от себя добавить. От старательных сборов сначала стало легче, потом пришел страх. Вот повернется чудище неловко, и семья разлетится, как невзначай сброшенная со стола глиняная кружка…

Разговор с самого начала пошел не так. Голос Немайн был слышен от самых ворот – резкий, уверенный, с сердитыми нотками.

– Могущественный Эмилий, напоминаю тебе, что ты пока еще не часть нашей семьи. С моей сестрой ты только сговорен, не обручен, да и обручение, в отличие от брака, расторжимо. А разговор будет – семейный. Да, именно об ошибке… Потому – чтоб ушей твоих близко не было! Невеста твоя захочет – перескажет. Не захочет…

Тишина, вслед за ней – шорох открывающейся двери. Никакого чудовища, обычная Немайн: только–только достающая до бровей челка, торчащие из беспорядочных прямых прядей уши. Ни вверх, ни вниз – ровно. Белые одежды хранительницы – пелерину порвала, известно где. Трехцветная ленточка – не забыта, пристегнута. Просто так – или она все еще помнит, кто она в этом доме.

– Явилась? – спросила Глэдис, – Что скажешь?

Теперь все, что бы сида не вывалила, будет ответом на вопрос матери. Но приемная дочь оглядывается, словно ищет кого–то. И – молчит. Поторопить?

– В Сенате у тебя было много слов.

Кивнула. Но губы не разжала. При этом – ни улыбки, ни дернувшегося уха, ни прижатых ушей. Ничего. Только уперлась руками в стол… Набегалась, и теперь ей тяжело стоять – несмотря на хитрую обувь.

– А для матери ни одного не находится?

Развела руками.

– Не всякие подойдут. Не дочери мать учить, не за помощь родню упрекать. А получилось неправильно. Так, как быть не должно.

– А отчего оно так получилось, неправильно?

Вновь разведенные руки. Молчание. Напротив – живой знак вопроса. Глэдис скосила глаза на окно – занавески задернуты. Хорошо. Можно встать, подойти – и, как некогда Дэффид, споро ухватить не ожидающую такого оборота сиду за длинное ухо! Крутануть – так, чтобы вышел свободный ход, чтобы голова наклонилась – к самой скатерти!

– Уай!

Ничего, что у этой по лицу ничего не прочла. Сида умная. Поймет. А не поймет – так и так семье пропадать.

– А оттого, что ты о семье не подумала. О Тулле, об Эйлет, о Гвен, Эйре, Сиан. О матери–вдове, о зятьях, о племянниках или племянницах, что у сестер в животах зреют.

В ответ – голос. Тихий, ровный. Угрожающий!

– Отпусти. Немедленно.

Глэдис заломила ухо покруче, и прихватила второй рукой для верности.

– Я мать, кому еще дочерей тягать за уши? Одну по щекам отхлестать пришлось, а тебе, младшенькой, наказание самое то. Или не поделом? Ты даже о собственном сыне не подумала… кукушка и кукушонок разом!

Безмолвие. Ни попытки разорвать захват, ни песни, ни удара клинком. Только дыхание – быстрое, глубокое. Надрывное.

– Ну? Виновата? Я понимаю, ты должна была думать о своей республике и о Камбрии, а то и обо всем христианском мире. Не понравилась наша помощь – отвергла и ладно, дело твое. Но как ты, змея подколодная, посмела забыть, благодаря кому дышишь? Не Дэффид, валялась бы дохлятиной в королевском застенке. Не так?

Ответа не было. Никакого! А слов уже не осталось. Разве повторить главное:

– Зачем род отца позоришь? Зачем наследство расшвыриваешь? Кейр плох? Так другого в семье найди… Сама возьмись, но не набрасывай отцовский плащ на чужого человека!

Потребовать:

– Отвечай!

Слов – не дождалась. А был – тихий всхлип. Была рука, отчего–то отпустившая треугольное ухо, ставшее ярко–пурпурным, будто на него полтысячи красильных ракушек перевели. Поднятое вверх лицо сиды – мокрое от слез. Неудержимое желание эти слезы смахнуть… прижать, повыть вместе над неправильным.

Глэдис удержалась. Даже в голосе удалось удержать строгость.

– Ты поняла?

Кивок. Кажется, еще и онемела…

– Ты запомнила?

Снова наклон головы. Упрямый. Злой, несмотря на залитые слезами глаза.

– Я, – Немайн слова словно выдавливает, – буду… помнить.

С каждым словом выпрямляется спина. Уши прижаты, клыки оскалены. Но Глэдис чувствует – перед ней не «дракон». Дочь. Не съест. Но это не только дочь.

– Запомни и ты. Еще раз, не спросив меня, полезешь в дела республики – построю–таки в Кер–Сиди монастырь. На тебя одну.

За ухо уже не ухватишь. Поздно. Остается напомнить:

– Иные бывшие короли из монастырей возвращаются – правящим детям помогать.

– Ты – не королева. И не императрица. Ты только мать императрицы, – Немайн скривилась, словно уксус попробовала, – так дай себе труд советоваться со мной, прежде чем предпринимать какие–либо шаги. Чтобы не погубить ни людей, за которых отвечаю я, ни достояние рода, к которому и моя должность относится. Ни честь моего отца, которая и от моей чести зависит.

Искушение прижать, приголубить – велико. Глэдис шагнула назад. Еще раз. И еще. Спросила:

– Считаешь, ты хороша настолько, что старухе матери, управляющейся с заезжим домом пятины, тебе и помочь нечем?

Сида снова уперлась в стол кулаками. На лице – мокрые дорожки.

– Втемную – да.

Вот тут Глэдис улыбнулась.

– Честная, – сказала. – Умная. А вот насколько умелая? Докажи. Верни место принцепса в семью – и я приму твои условия. Можешь мне даже пощечину дать… для памяти!

И дочь–гордячка сама склонила спину! Низехонько, в пояс. Согласна! Выпрямилась. А потом с истошным:

– Мама, прости!

Метнулась обниматься.

И были слезы, горькие, соленые и сладкие разом, и мягкое пламя волос под рукой. Правда, наполовину дитя. Куда ей без матери! Что до второй половины… Императрица, богиня – какая разница? Главное, внутри – любящий ребенок. Значит, можно помириться и уговориться, что бы ни стряслось.

До утра Глэдис спала крепко, сны снились истинно майские – молодость, живой Дэффид, залитый солнцем юный мир.

Утро поприветствовало хмурыми лицами дочерей.

– Немайн исчезла, – сообщила Эйлет.

– И Анастасия.

– И Луковка.

– И кроватка маленького – пуста…

Вот и все. Думала, поняла сиду?

Все думали!

И что теперь?

2

Новость об исчезновении сиды в стенах «Головы» удержалась недолго. Город есть город – слух, что вернулся из противоположного предместья, не похож ни на правду, ни на первые пересказы. Да и дома… Ни рассказать, ни объяснить. Как – если и слов–то почти не было?

– Мам, ты что, Майни выгнала? Совсем?

– Так ей и надо!

– Ой, она же и Эйру заберет… Как ученицу!

– А кто нам страшные истории рассказывать будет?

Три дочери хотя бы спрашивают, хотя и для них ответов нет. Эйлет стоит чуть в стороне, слушает – молча. Словно старше. Не возрастом, а опытом и страданиями. Вровень с матерью, и от этого – никуда не деться. Скоро и Эйра будет такая же. Если сида ушла насовсем, править республикой и городом на холме – ей. Хозяйство больше заезжего дома, беспокойней королевства. Девочка достаточно учена и сурова, чтобы не выпустить Кер–Сиди из сильных рук.

Остальные, даром, что замужние и скоро сами матерями будут – обступили, заглядывают в глаза. Мать для них снова – власть и мудрость. Только Глэдис себя сильной и умной не чувствует. Скорее – наоборот. Хорошо, от внезапного известия ноги к полу не приросли. Хватило сил поднять руку, сказать:

– Тише, дочки. Говорите по одной. У меня–то уши не ворочаются! И – заходите.

Пока выговариваются, можно сесть на кровать, обвести комнату взглядом. Не только девочки. Еще и зятья, и жених Эйлет, которая, наконец, решила заговорить. Спокойно, аж мороз по коже. Не вопросы – то ли размышление, то ли уже решенное.

– Я, пожалуй, уговорю мужа вернуться в Африку. Не хочу, чтобы наших детей саксы вырезали!

Магистр оффиций улыбается.

– Там хорошо, где нас нет… Тут саксы, там арабы. А еще в жарком климате женщины быстрей стареют.

Вот она, римская сноровка в обращении со словами. Что дочери какие–то неверные? Не эхо даже – отголосок эха. Эйлет живых саксов не испугалась. Зато морщины страшны и героине… Что такое ранняя дряхлость, девочка знает. Видала и сборщиц ракушек, и тех, что таскают на заболоченные поля навоз, пока их мужья и братья подсыпают песок. За иными могла следить – скажем, на рынке, где тяжелая корзина, которую приходится таскать на голове, превращает девочку в старуху за время, за которое богатая горожанка не успевает толком расцвести.

Подействовало. Дочь поменяла планы. Немного.

– Можно в Мерсию переехать. Там камбрийцев принимают…

Сговоренный жених только пожимает плечами.

– Да, мне стоит поговорить с королем Пендой…

Раньше, когда Эмилий изображал торговца, слова выбирал другие – прямей, резче. Теперь – не так. Кажется, сказал одно, на самом деле – другое. Ведь не согласился с невестой, только сделал вид. На самом деле показал, что у него есть дело к Мерсийцу, и что вовсе не против покинуть место семейной свары. Глэдис сообразила: это хорошо. Отложит главный разговор.

– Так ступай теперь же. Дело есть дело. Кстати, работа есть у всех.

– Так нас ведь тоже будут спрашивать! И еще как!

Хороший вопрос – на него ответить можно.

– Всякого, кто будет задавать вопросы, самого спрашивайте. Помнит ли, что у моей дочери большие глаза и острые уши? Помнит ли, что у нее на пальце – рубин, на лбу – белая повязка, а в руках – ивовый посох? Ответ может оказаться или не по уму, или не по чину.

– Есть и хорошие люди, – заметил Кейр, – уважаемые… Не обиделись бы.

На его слова кивнула не жена – маленькая Сиан.

– Кто обидится – тот или недостаточно хорош, или не заслуживает уважения, – сказала Глэдис. – Считает себя умней сиды и выше… как это называется, совет при императорах?

Она повернулась к Эмилию.

– Консистория, – сообщил римлянин. – В нее совершенно точно вхожу я, патриарх, вторая императрица, наследница, начальник дружины. Все. Другие должности пока не заняты. И раз святая и вечная не созывала нас…

Развел руками.

Мол, если мы не знаем, то остальным тем более знать не положено. Только… Не созывала – не значит, что не говорила. Можно попробовать надавить. Но римлянин не сида, врать умеет. Это раз. Разговор может закончиться демонстрацией того, что место матери святой и вечной отныне ниже, чем у магистра оффиций. Это два. Значит…

– Вот и все. Вечером, как закроемся – договорим. Сейчас у всех есть дело!

У Эмилия – к королю Пенде.

Нельзя заставлять важнейшего союзника беспокоиться… слишком долго. Своевременность – основа дипломатии! Еще хорошо, что одни из ворот заезжего дома смотрят в сторону города. Не нужно петлять по улочкам предместья. Короткая прямая дорога… и на той – люди. Там зло косятся на «Голову» и вслух говорят, что с уходом сиды Британия пала. Случаются и прибавления: мол, если бы рыжая выбрала нашу семью, все вышло бы иначе… Как будто святая и вечная выбирала! Когда защитница христиан спасла город, но свалилась изломанной куклой – кто возмутился, что сида брошена в застенок? Тогда Немайн была лишь нечистью холмовой – для всех, кроме Дэффида ап Ллиувеллина и его семьи.

Зато теперь всклокоченный бард поет песню о третьем великом предательстве. Первое совершил Вортигерн, что призвал саксов на землю Британии. Второе – Мордред, племянник Артура, не ко времени решивший тягаться с дядей за престол. Третье… теперь. После каждой строфы бард переспрашивает, кто виноватее? Кто ударил в спину сиде больней и тяжелей? Поджигатели начали, Кейндрих–ревнивица – добавила, королевские склоки продолжили, Сенат дополнил, семья завершила.

Нехорошая песня. Пришлось шагнуть в сторону певца, народ размыкается. Тем, кто еще не знает Эмилия из Тапса – цвет военного плаща говорит достаточно. Не пестрая расцветка клана, не багрец королевской службы… В Камбрии у белизны одежд немало значений. Белый – цвет священства и друидов, цвет фэйри и ангелов, цвет смерти и жизни вечной. Теперь еще – и цвет службы Республике.

Знак высшего чиновника здесь, в Кер–Мирддине, еще не узнают – но золотой циркуль, вышитый на квадратной вставке, выглядит достаточно внушительно и значимо. Настолько, что певец умолкает, хотя наглость местным фиглярам выдают в утробе матерей. В Камбрии даже у бродячего певца есть надежда встать на дорогу почестей, ведущую к сытному и почетному месту при королевском дворе. Был бы дар затрагивать души ритмом слов, звоном струн, течением голоса – неважно!

Этот – именно бродячий, причем из держащих нос по ветру: поет ни в склад, ни в лад, на земле тарелка для пожертвований. Здесь это ново. Обычно барды сговариваются за ночлег, стол, одежку… Да и нечем было платить уличным певцам – до того, как из Кер–Сиди расползлись маленькие кусочки кожи с отпечатком мизинца святой и вечной. На обороте – никаких обещаний о размене. Просто: «один обол». Но надо же – ходит не хуже, чем в Африке – медяки!

Судя по количеству клочков кожи в деревянной тарелке, этот уже наработал на обед.

– Не заткнешься – именем моей повелительницы снесу голову…

Говорят, старшая императрица в состоянии так посмотреть на человека, что тот седеет на месте. После «не для меня», после Рождественской битвы – верится. Истинно императорский дар. Сказано: «страшно попасть в руки Бога живого». А кому Всевышним доверена власть над христианами, и честь противостоять нечистому – на земле, в миру?

Певец и поэт вскинул голову, дернул ворот:

– Совсем не петь?! Руби! Истинный бард не может жить без песни!

– Совсем – но лишь до завтра. Завтра – можно…

Бродяга держится с достоинством сиятельного мужа.

– Завтра – твое дозволение и одобрение, как человека Немайн, и ее именем? На эту песню.

Немало желает.

– Да.

Можно идти дальше. За городскими воротами – тише, куда тише, а на подворье Пенды – благолепная тишина. Мерсиец снял городской дом одного из кланов. Хоромина в случае осады должна вместить не одну сотню жителей – как из предместья, так и с окрестных холмов, так что посольство разместилось просторно и удобно.

Сегодня – людно. Почти каждый сильный человек заглянул, и короли не исключение. Прямо сейчас у Пенды Гулидиен. Догадался, что все камбрийские союзники к нему пойдут – советоваться, требовать большей доли в невзятой добыче, а то и оставлять ряды. Без сиды – вовсе не то же, что с сидой! Как нясядут…

Зато у Пенды – хорошо. Удобное кресло, кружка пива. Простой разговор – не о делах. Куда и спрятаться молодым? И римлянина заявившегося – сюда же! А что Мерсиец не удержался, и принялся насмешничать над христианами, так над плохими… Хороших он уважает.

– Меня честят язычником, – говорит последний английский король старой веры, – а сами? Сида ушла, судьба свершилась… слушать противно! Я верю в приговоры Норн, но и их нити не прочней стали. Крепкий духом выбирает судьбу сам, а избрав – не бегает от нее! Помните ее песню? Вот. Я верю Немайн, а не в нее. Как товарищу, а не как в божество. Ушла? Значит, надо. Придет время, вернется. Скоро! Флот–то обещала выставить. Что скажешь, Эмилий?

– Что я пришел сказать тебе то, что ты сказал мне. Теперь мне остается пить пиво за здоровье могущественных и великолепных!

По–гречески и латински слово одно, по–камбрийски – два. Можно разделить – первое уместней применить к мужьям, второе к женам. Королям и королевам большего титулования не положено: и это следует сразу за императорским. Другое дело, что восхваления местным властителям привычней воздуха – при каждом дворе есть бард, одна из задач которого – захваливать короля и королеву до полной невосприимчивости к лести…

– Немайн не может уйти просто так, – говорит Кейндрих. – Она мне еще ничего не ответила.

– Трудный вопрос, даже для нее.

– Она умная. Пусть думает. Впрочем… – Кейндрих улыбнулась мужу, – На сей раз она будет воевать в сторонке от тебя, милый, и это хорошо. Пусть никто не говорит, что королева Диведа и наследница Брихейниога из ревности мешает походу на давнего врага. Передай это Ушастой, римлянин. Если она ушла оттого, что ничего не идет в голову – пусть не прячется.

Сдвинула брови, наклонила голову вперед.

– Пока. До того, как мы снова увидимся.

– Передам слово в слово.

Повисшую тишину развеял веселый голос короля мерсийского. Опять незлая насмешка:

– Эмилий, что я вижу: римлянин, и пьет пиво! А я уже собирался приказать принести вина…

Магистр оффиций – то ли маленькой республики, то ли большой империи – оторвался от пенного напитка. Поменять настроение в комнате – дело нужное.

– Камбрийцы числят себя римлянами, а пиво хлещут… Кстати, от их домашнего, без хмеля да без угольной чистки, я и теперь нос отворочу. Лучше пить воду пополам с уксусом, чем сходную с мочой бурду. А это…

Рука поднимает высокую кружку – к льющейся из окна полосе света. Солнечные лучи легко пробивают тонкие стенки цвета морской волны, играют со спешащими кверху пузырьками. Пенная шапка играет, словно невиданный в Африке снег…

– Благородный напиток. Шипит, когда его наливают, пенится, как море в шторм. Живой, как море, как создавшая его страна. Я назвал бы его ячменным вином… Замечу, что и разум оно туманит не хуже вина, а разбавлять водой это – преступление. Камбрии угрожает пьянство!

– Для пьяниц искони есть фруктовое вино, – сказал Гулидиен, – оно еще крепче. И дешево.

– Вот уж чего нельзя пить!

– Тогда можно пить кофе… или просто воду. Очаг или несколько капель яблочного уксуса очистят воду от дряни, которую мы все наблюдали в увеличительное стекло патриарха. Как бы то ни было, лихорадок убавится. Сланцевые крыши покончат с большей частью крыс – им станет негде жить. С теми, что останутся, управятся лисята…

Вспомнил ушастых зверей – вспомнил и ту, что их привезла. Помрачнел.

– Она точно вернется? Короля Артура тоже ждали. Не то, чтобы я не верил. Просто – беспокоюсь.

Ждали. Не ждут.

Неужели – место занято? Местные легенды почти затянули святую и вечную… Хорошо, когда пришло время выбирать, она вырвалась из трясины. Только – не навсегда. На один шаг к берегу.

Эмилий кивнул.

– Вернется. Есть гарантия. Самая надежная из возможных.

– Какая?

Любому римлянину – ясно. Королю Пенде – тоже, улыбается в бороду. Гулидиен тоже поймет, сразу, как свои дети пойдут.

Свояки, зятья и сестры, даже мать – всех можно оставить. Но для сына ты захочешь наилучшей судьбы! Именно поэтому Немайн вернется – в Кер–Мирддин и в Кер–Сиди, именно поэтому она займется делами бескрайней Империи. Только…

– Она где–то ходит без охраны… Три девушки, младенец. А враги у нее есть!

Мерсиец беспокоится. Весьма любезно с его стороны.

– Месяц назад я бы сказал, что в этой стране ее пальцем не тронут, – сказал Гулидиен, – но после поджога – поостерегусь. Немайн сильный боец, и меч у нее волшебный, но ведь и прежних богов убивали! Навалятся кучей, и запеть может не успеть… Опять же, сильные духом и песню перенесут.

– Нам она навредить не хотела, – заметил Пенда, – а обидчикам захочет. Еще как.

Эмилий кивнул. Не просто захочет. Обрадуется! Она такое называет практическими испытаниями… Только не песни она проверять будет. Голос у святой и вечной – архангельский, но его истинная сила – в командах, разносящихся над битвой и в ободрении воинов. Зато странное устройство, которое августа собирала и доводила вечерами, исчезло вместе с ней. Если учесть, что ложе у штуковины отличается от ложа ручной баллисты разве качеством исполнения, нетрудно догадаться, что основным назначением хитрой машины является человекоубийство.

Так она и шагает где–то: на животе переноска с ребенком, на левом плече – сумка с припасами на недолгое путешествие, на правом, на широком ремне – смертоносное оружие. Враг сунется – протянет ноги.

Вслух Эмилий сказал понятное местным:

– Сами говорите: сида стоит армии. Враги у нее есть. И армии у ее врагов есть. Только – далеко. Не здесь. Потому…

Сказать: «не беспокойтесь» – язык почему–то не повернулся. Августа действительно не лжет. Оказывается, это заразно!

– Потому – беспокойтесь умеренно.

3

Хорошая обувь – хорошо!

Когда ступня маленькая, просто широких подошв мало. В землю не провалишься, но устанешь – ничуть не меньше. Только сегодня – испытание не только нового оружия. Новые сапоги – разносить бы понемногу, но – судьба проверить и их, и ноги разом. Супинатор, оказалось, можно сделать из кожи, толстую, в половину ладони подошву – тоже.

Немайн шагает быстро и широко, подошвы непривычно пружинят – и идти получается куда легче, чем всегда. Пожалуй, даже легче, чем босиком. Главное, ногу не подвернуть. По городу бегала – даже босиком ухитрялась вывихнуть. В такие дни возвращаться в Башню приходилось, словно убитой – на щите, пристроенном поверх копий стражи. Сегодня стражи не будет… зато сапоги плотно зашнурованы от тупых носов до верха голенища, жесткая кожа стягивает слишком гибкие для человека суставы.

Немайн торопится. Сегодня ей хочется уйти подальше от людей… так, чтобы ни одного рядом не было. Увы, рядом с большим городом вся земля не то, что распахана – вскопана под огороды. Зерно в Кер–Мирддин можно привезти и издалека, зато овощи портятся куда быстрей. По склонам – дубравы, но из дубрав доносится хрюканье. Свиньи! Городу нужно мясо, а желуди – самый подходящий корм. Да и наземной мелочи, мышам да ящерицам, нелегко приходится. Впрочем, многие уверяют, что лесу свинские визиты полезны, и пятачки, в отличие от басни Крылова, не подрывают дубам корни.

Вот еще одна причина любви камбрийцев к лесу – и к углю. Каждая роща – это множество тучных свиней. Выруби ее – и придется сидеть на пустой перловке да овсянке, либо – пахать, жать, копать репу для того, чтобы вырастить такое же количество мяса, как то, что роща позволяет взять без особого труда. Нет, пока камбрийцы не перестанут быть мясоедами, своих дубрав они никому не отдадут!

И все–таки везде – фигурки людей, голоса. Вспомнилось, как галлы передавали сообщения о маневрах Цезаря: просто один сосед кричал другому – и, если надо, новость быстро пересекала страну. Камбрия – край не такой плодородный, и пустынные места есть, но не в миле–другой от большого города, а у бедной маленькой сиды уже болят ноги. Несмотря ни на какие сапоги! Сын – уже немалый груз. Ходить умеет, и пару раз прошелся ножками, держась за юбку – немножечко, чтобы не слишком устал. Потом – припасы, и широкий плащ на случай дождя – тяжеленный, тканый с двойной плотностью нитей. На поясе – шашка, кинжал и нож. А еще – полый стальной шар. Запасные двадцать выстрелов к главному оружию – и главному весу!

Руку холодит свитый в трубку булат, плечо трет ремень. Новое оружие Немайн ждет проверки… но вдали от человеческих глаз. Даже с дороги глаз легко различает возможные цели. Не охотница – ни олений бок, ни белкин глаз не нужны. За мишень сойдет приметный лист, сучок, пятно на коре, цветной камешек.

А заодно – нежелательных зрителей.

Так и несут ноющие ноги куда глаза глядят. По сторонам трудяги и зеваки, да и прохожие припоминают поговорку: от зла охранит вода, текущая к югу, и человек, идущий с юга. Туи течет на Юг, Немайн топает на Север – все будет хорошо! Только бы в это верила сама сида… Но вот впереди – холм с нераспаханной вершиной, кругом – безлюдная роща. Сюда она уже заглядывала, но этот холм, в отличие от Кричащего, не подошел. Слишком близко к городу, полезные ископаемые в округе уже поверху общипали.

Зато – свободен!

Есть у камбрийцев такой пережиток язычества – на землях клана не запахивают одно поле, на своей полоске – не жнут последний сноп. Ленивая жертва старым богам. Один холм и одна дубрава возле Кер–Мирддина – именно таковы. Потому… Лямку с усталого плеча – долой! Сперва – мешок с припасами. Теперь – маленького достать. Не устал, сна ни в одном глазу – зато вокруг столько интересного. И безопасного – мама–то глаз не сводит!

Теперь отдых. Обед. А потом – стрельбы.

Рука тянется погладить оружие. Хороша машинка!

В работе проверена, иначе – взяла бы она опасную игрушку для охраны своего главного сокровища? Но – каждая деталь многократно испытана, и все вместе – тоже, прямо в кузнице мастера Лорна. Оттуда какие звуки ни донесутся, горожане и бровью не поведут. Одно жаль, пристрелять удалось только на комнатную дистанцию… А потому, как только стихает гул в ногах – надеть переноску задом наперед. Взять сына на руки…

Ему не надо плакать – достаточно насупиться.

– Не хочешь за спину… А надо, надо. Там безопасней всего. Совсем не хочешь? Ох, веревки ты из мамы вьешь… Но ты будущий воин, а воину нужно смотреть в сторону врага… Рядом стой, за юбку держись крепче. И вот тебе – на уши. Такая же глупость, как у мамы.

«Глупость» – сооружение из дерева, веревок и кожи. По виду – кронциркуль для измерения голов. На деле – наушники… Сыну – чтобы не боялся, матери – чтобы не оглохла.

Полированное ложе – к плечу. Предохранителя нет, потому – щелчок окончательно присоединяемого магазина, трубки на пять десятков пуль. Свинцовые шарики – братья, из одной формы – и, увы, только эта форма подходит к этому ружью. Стандартизации нет, и, до появления точных станков для работы по металлу, не будет.

Баллон со сжатым воздухом присоединен, в нем запас на десять выстрелов. Теперь… сида не закрывает ни левый, ни правый глаз, хотя ее зрение вполне заменяет оптический прицел. Людям тем более не понадобится, на ружье – всего лишь прорезь и мушка, впрочем, у луков и того нет, а ведь попадают! Палец выбирает холостой ход спуска… Нажатие, толчок в плечо – и приметный лист попросту исчезает с ветки.

Взгляд вниз. Маленький серьезен. Испугался?

Немайн торопливо опустилась на колени, пригнулась. Разговаривать с сыном свысока? Невозможно! Только глаза в глаза, как бы мал он ни был! Сняла с головы сына наушники.

– Страшно? Тогда мама больше не будет!

В ответ – по–детски бесстрашный взгляд.

– Мама. Бух!

И – улыбка.

– Точно не страшно?

– Мама – бух!

Да ему еще хочется! Заметил, что «бух!» делает мама, а разве от мамы можно ждать плохого? Да и бух через наушники вышел не слишком страшный. Так, щелчок, словно ветка треснула. Что ж, будет ему еще!

Позиция для стрельбы стоя. Маленький чуть сзади, держится крепко. Хорошо. Перезарядка – вскинуть ружье стволом вверх, резко опустить. Так проще, чем передергиванием или давлением пружины. Любая механика может сломаться, гравитация… работает даже в невесомости, только по другому. Там магазин откажет. Но когда дело дойдет до стрельбы в невесомости, можно будет и на пружинные магазины перейти.

Мягкие щелчки выстрелов ничуть не мешают слишком чувствительным ушам. В дубраву пришла короткая, на пяток листьев, осень. Шестой выстрел ‑ ‑ промах, но пуля сотрясает ствол молодого дерева позади «мишени». Насколько глубоко? Ну, щит бы пробило, а кольчуга плохо защищает от тупого удара. Седьмой – перешибает толстую ветку, да не ту. Давление в баллоне снизилось! Если протянуть ножки по одежке, выбрать цель поближе… Есть попадание! И еще… И еще… Со временем можно будет приловчиться и для последних выстрелов брать поправку.

Жаль, прикладываться приходится каждый раз заново, так что рекорд лука по скорострельности не побить, разве что – в упор, не целясь. И все же… Как бы громоздко ни было духовое ружье, как бы дорого они ни было – лук ему уступит. И не только потому, что сила выстрела из ружья раз так в шесть выше. Просто потому, что к луку, даже блочному, нужен лучник, которого готовить – годы, и который будет тратить слишком много времени на оттачивание боевого умения. Рыцарь камбрийского типа. Профессиональный военный, способный с грехом пополам служить и чиновником. Или ремесленником. Или…

Одно из первых ружей станет подарком тому, кто согласился совместить два пути. Тристан желает быть рыцарем и врачом разом? Что ж, пусть будет чуточку лучшим врачом… Остальные – разойдутся по рукам людей, выслуживших шпоры слишком поздно, чтобы суметь стать хорошими лучниками. Пожалуй, со временем оно эти шпоры и заменит. Вполне статусная вещь – именное ружье с гравировкой по стальному магазину.

– Мама бух?

– Нет, родной, я уже закончила. Сейчас мама присоединит запасной баллон, потом пустой подкачает… Это скучно, но это моя работа. А у тебя есть травка. Тоже интересно! Смотри – берешь травинку. Делаешь так!

Сын что–то рассматривает – не траву, в траве. Хорошо быть сидой – была б человеком, пришлось бы подбегать чтобы увидеть – что. А так… Жук. Безвредный. Главное, чтобы в рот не потянул…

Немайн взялась за насос. Те силы, которые лучник тратит в бою – натягивая тетиву – стрелок из духового ружья закладывает в баллон заранее. За день, за неделю, за месяц… Баллон выдержит. Потому можно бы и не качать, достать из мешка еще один заряженный – но уж испытывать, так испытывать. Тактического выигрыша нет или почти нет: баллон в бою тоже понемногу «устает», правда, его можно сменить на новый и неприятно удивить врагов «вторым дыханием», да сберечь собственные силы на рукопашную. Только прищурь глаза – и увидишь двойную линию всадников, разворачивающихся навстречу врагу. Лошади передней опускаются на колени… хотя лошадники уверяют, что это у них запястья, в середине–то ноги! Всадники вскидывают ружья. Залп! Страшный, потому что прицельный. У них над головами пробегает сухим громом второй… Мало? Вот сразу третий – всей перезарядки, что резко поднять ствол и опустить.

У Немайн получилось опустошить баллон за минуту. В баллоне – десять выстрелов. Значит, два ряда дадут двадцать прицельных выстрелов в минуту на ширину конской задницы. Потом – команда. Либо – сменить баллон, либо – шашки вон! Рубить – не уставшей от многократного натягивания лука рукой.

Еще лучше – ночное нападение на чужой лагерь, бесшумные пули полудесятка стрелков, прилетающие неведомо откуда. Неуловимые и вездесущие воины в зеленом, может, еще и с веточками на шлемах. Да какое тут «может»! Приспособят. И, к гадалке не ходи, ольховые. Без приказа, и даже если запретить. Ой, что про них подумают! А если вспомнить, что сиды из легенд вовсе не лучники, вроде фэнтэзийных эльфов, а именно пращники, и стреляют пулями… Ну, что про них скажут? «Если и отличаются от сидов, так разве ушами!»

Ружье Немайн – не игрушка эпохи, когда пневматика принуждена была искать себе нишу при пороховых ружьях, оно больше напоминает шедевр Жирандони – оружие тирольских егерей времен наполеоновских войн, из которого, бывало, французских часовых отстреливали за двести метров. Да если бы не этот пример, Немайн и не взялась бы за задачку! Куда приятнее работать, пусть и не зная решения, но точно зная, что оно есть. Например, что, в отсутствие стальных крученых пружин можно сделать достаточно надежные медные…

Конечно, то, что она держит в руках – лишь грубое подобие винтовки, созданной в конце восемнадцатого столетия. В стволе – никаких нарезов, баллон не приспособлен вместо приклада, а торчит снизу. Выстрелов в баллоне и магазине меньше, зато калибр больше. В наполеоновские времена не нужно было пробивать ни щит, ни доспех. И все–таки в конструкции очень много общего, и один общий недостаток.

Цена! Ружье стоит столько же, сколько полный комплект тяжелого рыцарского вооружения. Сделать его куда трудней. Так что выигрыш от нового оружия – социальный, и духовое ружье означает создание элиты нового типа. Людей, для которых мирная профессия является основной, а военная – вторичной, хотя и жизненно важной. Людей, которые не смогут рассчитывать только на себя – потому, что даже в дружине бывшие метатели дротиков получат один насос на двоих, и одну большую зарядную машину – на город. Лук может сделать один мастер, а ружье – только многие люди, рассеянные по двум королевствам.

Это оружие – не начало индустрии, не вершина ремесленничества, хотя на стволе и гравировано гордое: «Lorne fecit». Сделано Лорном.

Это – помесь. Гибрид.

Так и люди, что будут его носить, станут не феодалами и не индустриальной элитой – чем–то средним, как и нынешние камбрийские рыцари. Исход битвы по–прежнему будет решать ополчение, пусть и вооруженное по–новому. Сталь – вот что даст решающее преимущество над варварами! Защитная – в шлемах и кирасах, разящая – в мечах, клевцах и гвизармах, сильная и меткая – в ручных баллистах, быстрая – в рессорах колесниц.

Враги могут взять трофеи – но что им толку от хороших мечей, которые после сечи нужно централизованно перековывать, потому что не точатся, слишком твердые? Баллисты и колесницы требуют понимания. Прослужат до первой поломки, в неумелых и грубых лапах – неизбежной и скорой. Разве доспехи могут послужить противнику, но что толку строю от отдельных комплектов? А шанса взять много не представится.

Преимущества в численности у них не будет, но если военная хитрость врага или собственная небрежность отберет у камбрийцев победу, обычной резни и гибели народа не случится. Отход пехоты прикроет дождь из пуль, а на ближайшей реке за спинами отступающих вырастет деревянная стена – яхты!

Насос идет уже тяжело. Сида пыхтит, а надо еще за сыном послеживать. Но много ли заботы – следить за собственным дыханием? Ребенок – ее часть, самая важная, самая дорогая… Кто еще нужен?

– А никто не нужен, – воркует Немайн. – Нам с тобой друг друга хватит! Я это ты, ты это я…

Слова Луковки! Вот и гадай – то ли сын для Немайн – божество, то ли ее богиня для Нион – дитя. Но размышлять лень! Сегодня – день без тревог и забот. Заполненный баллон, отнятый от насоса, сердито фыркает, будто кот, у которого отобрали рыбку. Его – на пояс, насос – в мешок. Все! Можно играть с сыном, грызть травинки, валяться на теплой, просушенной солнечным жаром земле. Интересно, какого цвета у сидов загар? В книге наверняка написано, но посмотреть было лень. Вот шутка будет, если – синий или фиолетовый!

Можно даже петь – негромко, так, чтобы внизу слышно не было, подбирать камбрийские слова к оперным ариям и просто хорошим песням. Мешок с припасами и трогать пока не хочется. Немайн сыта свободой от долга и власти. Можно даже помечтать – что будет, когда врагов удастся отбить от границ, а Сущности отпустят заложника – того, чья память досталась сиде? Тогда – капюшон на уши, глаза сощурить – и кто отличит ушастую–глазастую от обычной девушки?

Можно будет просто жить, и крепостью будет не башня, а обычный дом под островерхой крышей… а скорей, просто комната на чердаке, с окном, глядящим на Туи или на море, так, чтобы зелень сланцевой черепицы перетекала в зелень воды.

Внизу – зелень дубравы, под ногами – зелень травы, ветерок теплой лапкой ерошит волосы, играет широким подолом, яркими пятнами мелькают крылья бабочек, звенят голоса птиц. Хорошо–хорошо–хорошо, словно пустили на небо. Ненадолго, чтобы с зарей вышла, до зари вернулась. Майский день длинен, да вечер холоден! Вот и дан Немайн один день – между войной и войной. Вынырнуть, как из морской пучины, хватнуть воздуха жадным ртом – и снова вниз, навстречу глубинным чудовищам: у них зубы, у них клювы, щупальца…

Ради чего ныряет ловец? На дне – сокровища. Черный жемчуг – спасение друга, ярко–алый коралл – долг перед новой Родиной, пурпуровые раковины – надежда на мир и счастье для себя и маленького.

Так? Может быть, но отчего на устах – зевок, а в голове – мысли о том, чем нужно заняться, спустившись с холма? Бывают ведь и иные ныряльщики.

Им дана хищная радость вонзить нож в жабры подводного чудища! Опередить смерть на удар сердца, привязать к лодке тушу людоеда или гору мяса, так любившую мясо чужое? Налечь на весла, начать гонку – соревнование с монстрами, для которых твоя добыча – лишь наживка?

Так что нужно Немайн для счастья? Майский ветерок или осенняя буря? Или – стылый ветер. Короткая россыпь слов, словно порвалась нитка с бусами: «Нарушение герметичности… снос… срыв якорей… нефтепровод…» Мгновенный расчет – конструкций, техники, людей. Надвинутый шлем.

– Проход сужается, – в наушниках.

Голос. Чужой, но в памяти – свой.

– Сколько?

Кивок – на ответ, словно могут услышать.

Мощный мотор, что тащит к сердцу могучей машины. Машины, которой нельзя умереть. Медленно сдвигающиеся стальные стены. Скрежет. Робот? Предлагали, но кабель он не дотащит, далеко, а сигнал не проходит. Послать другого? Не в этот раз – решение нужно принять на месте.

В голове крутятся варианты: «если… то… иначе…» Про обратный путь – ни мысли. Проход сужается быстрей, чем сказали. Значит, придется решить проблему – на месте, в одиночку. Или – умереть…

Разум – холоден. Сердце – спокойно. Тот, кто останется жив, будет вспоминать дорогу туда – с улыбкой, нескромно жаловаться: «Там оказалось дел – на два удара кувалдой. Любой чернорабочий…» Врать. Для того, чтобы оправдать эту самую улыбку…

Сида хмурится.

Что–то такое счастье не напоминает ни мечты императрицы, ни страсти древней богини. Да и Пенда Мерсийский после недавнего совещания уверял, что Немайн не похожа ни на камбрийку, ни на римлянку… При этом о самом существовании чужой памяти он не подозревает.

Самый противный вариант!

Потому, что тогда выходит, что Немайн – сумасшедшая, хуже кэрроловских Безумного Шляпника и Мартовского Зайца.

Безумный Шляпник… Слишком много от него. Вся память – его, как и вся ухватка. Тогда – почему все сыплется, рук не хватает – удержать, глаз и ушей – уследить? У него все получалось, и куда как более трудное. Немайн роется в чужой памяти, словно в своей, пытается найти ответ. В конце концов, это необходимый этап исследования себя – прогон на холостом ходу. Жаль, недолгий. Радость, что недолгий!

Мысли прервал звук. Лес трещит, будто сквозь него семья кабанов ломится. Ружье наизготовку! Окрик – и побольше грозы в голос:

– Кто смеет беспокоить римскую августу? Назовись или умри!

Выбрала – так выбрала. Но для людей – не значит для себя…

В ответ – звонкое, но усталое:

– Другая римская августа!

И, рядом:

– Я это ты!

Да, Анастасия не умеет ходит по лесу, а Нион–Луковка, верно, задумалась – и превратилась из неслышного болотного духа в ходячий танк. Интересно, сколько шишек набила! И…

– А что вы тут делаете, а?

Вот, теперь их, наконец, и видно. Анастасия тяжело дышит, подол весь зеленый, не отстирать.

– Майни ищем!

Сестра–римлянка – и «Майни»? Все время была Немайн, и – если забудет – «Агусто».

– Ты забыла предупредить сестру, – сообщает Луковка, – она очень беспокоилась. Очень! Хорошо, вспомнила, что есть я. Меня ей почему–то не хватило, ну, мы отправились к тебе.

– Сиятельная Нион Вахан отвела меня к тебе. За руку. Сестра, почему она знает то, чего не знаю я?

Немайн помотала головой.

– Я тоже не знаю. Нион, как ты меня нашла?

– Я это ты. Ну, где ты могла быть, кроме как на холме Мерлина? Это его сейчас глупые холмом Мерлина зовут. А раньше, до того, как пришли римляне и озерные ушли в Аннон, был безымянный, просто волшебный… Кто бы на него ни забирался – не возвращался, не получив либо колотушек, либо видений… Я вообще сомневалась – ты так не хочешь быть собой… Может, Луковка уже не ты, и слышит неправильно. Боялась. Но ты – здесь. Значит, я – это ты.

Не улыбнулась – просияла.

И ведь права! Вот почему роща для свиней, а холм для распашки – табу! Скорее всего, друиды хорошо понимали, что если распахать склоны, пашню смоет – зато овраги искорежат и остальные поля. Простонародью же объяснили по–свойски. Иным – и колотушками.

– Майни… – Анастасия словно сама не верит, что так называет сестру, – Ты меня не пугай больше так. Надо уйти – скажи. Только скажи, что вернешься! Или… даже, что уйдешь насовсем. Только говори, пожалуйста… Я выдержу. Я теперь сильная. Я ведь не ребенок…

– Она же твоя сестра, – поясняет Луковка, – а не ты сама. Помнишь, ты меня учила с тобой здороваться и прощаться? А теперь сама забыла… И что нужно говорить вслух, тоже забыла!

Немайн молчит. Говорить – стыдно. Потому что – дошло. Медленно, как до того динозавра с мозгом в основании хвоста. Ну, у сидов шея длинная, на три позвонка длинней, чем у людей. Да и гены… Сущности явно кроме росомахи и жирафа прибавили! И что толку от памяти гениального инженера, который умел подмять или воодушевить людей на решение одной задачи – как правило, недолгой. Недели. Максимум – месяцы. Потом победитель, увенчанный славой, шагал по карьере дальше, оставляя за спиной пунктир связей… и только! Он никогда и никем не управлял постоянно, семьи, и той не завел. Немайн – и есть то, что получилось в результате одной из самых серьезных его попыток.

Что касается профессии… Половина коллег ненавидит вечно правого сноба, он не озабочивается отвечать тем же, просто растирает в пыль при случае – чаще всего ради доброй шутки. Остальные – нейтральны и профессиональны. Или делают вид.

Сида в Камбрии – год. И если ей еще не плюют в лицо на каждом шагу, не вызывают на схватки до смерти и позора – значит, она что–то большее, чем «пожарный корпорации» и «победитель катастроф» из двадцать первого века… Только пока не понимает и не умеет пользоваться тем, что неосознанно приобрела.

– Скажи что–нибудь! – говорит Луковка. – Анастасия не понимает твоего молчания!

Что можно выговорить, когда стыд сжимает горло? Разве – согнуть спину и шею. Когда чуть отпустит – признать:

– Я виновата… Простите меня! Анастасия, я же саму себя не помню… Вот и тебя чуть не забыла. Сестра, пожалуйста… Помоги вспомнить!

Тут ухо сиды резко повернулось, раздался окрик:

– Володенька, бяку брось! Брось, кому сказано!

Сын выпустил тварюшку. Жук, обрадовавшись спасению от огромного и, очевидно, насекомоядного существа, поднял надкрылья. Тяжелое жужжание – и он, промелькнув темной размытой чертой, исчез. Быстро, почти как пуля! Немайн вновь обернулась к сестре и подруге – лицо все еще просительное. Виновато и чуточку гордо сказала:

– Мальчишка. Глаз за ним да глаз…

– За тобой тоже, – буркнула Анастасия. – Для чего еще существуют любящие сестры? Конечно, я тебе помогу! И если надо, прикажу бросить бяку!

– Спасибо…

Немного сказала, но этого хватило. С холма спускались вместе. У святой и вечной августы Анастасии через плечо оказался переброшен ремень новейшего оружия, освоенного буквально за пару часов. Когда еще она толком фехтовать выучится! Социальные изменения – хорошо, но дать тем, кто тебе дорог, шанс защитить себя – важней.

У Луковки – мешок с насосом, зато без еды… Всех сидовых припасов как раз хватило втроем поужинать.

У Немайн – сын в переноске. Уже не оглядывается по сторонам, спит себе. А у матери в уголках глаз…

– Майни, ты плачешь? Тебе грустно?

Сида провела по глазам тыльной стороной руки. МокротА! Но сестре нужно ответить. Луковка смотрит на Анастасию с удивлением, словно та не замечает очевидного.

– Не грустно, – ответила Немайн. – Просто… Кажется, я счастлива. От того, что вы рядом!

Эпилог

1

Пляшет огонек в камине – не людей греет, беседу. Кресло Немайн снова пустует. Промелькнула над городом, как короткий летний ливень, оставив умытую посвежевшую землю, но и остовы сломанных деревьев, и попорченные потеками из прохудившихся крыш стены…

Людям, заслужившим почет соплеменников ратными подвигами отныне придется считаться с Сенатом. Заведение, что задумывалось для пускания пыли в глаза соседям, отныне имеет собственный вес. Что для этого понадобилось? Две речи, два голосования и негласное обсуждение в «Голове». В Сенате – говорила августа. В «Голове» – оправдывалась перед своими солдатами императрица в старом, республиканском смысле слова: та, за кем армия пойдет на край света. В Сенате лились латинские речи – здесь хватило камбрийского говора.

Тогда с ней согласились лишь потому, что перед войной начинать усобную свару не ко времени. Теперь – все тихо, все правильно, куда правильней, чем раньше. Все заняты. Сенат, взамен объявленного всемогущества занят настоящим делом – вопросы торговли, промышленности, транспорта занимают их с головой. Война и мир остались королям, работа на земле – кланам. Те, кто собирается в «Голове», как и прежде, лишь присматривают, чтобы никто не обидел народ – ни короли и их люди, ни клановая старшина, ни гильдии с Сенатом.

Конечно, народное собрание должно созывать хозяину заезжего дома, но, если дело зашло далеко, десяткам, сотням и тысячам, сомкнувшим щиты, блестящим наконечниками копий и билов, понадобятся вожди.

Вот они сидят у огня, пиво пьют. Забот не убавилось – просто на смену одним хлопотам пришли другие. Меньше сговариваться самим, больше – послеживать. Не только за сильными людьми, за слабыми – тоже. Кто должен устыдить, подать пример, а то и отвесить пинок? Люди, увы, ленивы, недальновидны, трусливы – или станут такими, если дать им полную волю.

Пример – одна кумушка, наговорившись с греками, стала проповедовать, что, мол, отнимать жизнь – не женское дело. Что, мол, у греков женщина не ходит в походы, а почитаема как мать и жена. И никто не думает лишать ее прав на имущество…

Немайн на нее не было! Перед самым отъездом уронила:

– Власть – дочь острой стали! Закон – внук.

То–то сама каждый день с клинком упражняется и сестер гоняет.

Ничего, другие нашлись. Самую чуточку злые… Разоружить женщин – на треть убавить силу народного ополчения, что уже плохо. А совсем плохо – невозможность выбрать храбрую жену или невестку! Сын получается из матери… и если трусихи не будут умирать старыми девами чаще, чем героини – от рук врага, во что превратится народ Камбрии?

К тому же многие видали этих «полноправных гречанок» в Кер–Сиди, и оказываемый им почет. Да, мужья и сыновья их любят. Зато говорят… «Послушай, что говорит женщина и сделай наоборот». «Волос долог, да ум короток». И просто: «бабья болтовня». Чего стоят слова, которые не подкреплены правом отстоять их с оружием в руках? Чего стоит мнение каких–то гречишек, когда еще вчера по городу хаживали две римские императрицы, и у каждой на поясе – шашка?

Вот и еще одна оружная. У этой к поясу привешен легкий клевец. Сиан… пожалуй, она стала тем, чем была Эйра еще в прошлом году. Не ходит – шествует, умеет правильно поклониться и найти верные слова для приветствия. И больше сама подносов не таскает – для этого есть выделенные кланами помощницы. Лучшие: разносить яства и поддерживать беседу с гостями – не самая тяжелая из работ. Конечно, водяные колеса поменяли многое: и жернова крутит, и тесто месит, и белье стирает – речка. Сида научила воду даже чистить кольчуги и надраивать до блеска котлы! Но у котлов и жаровен на кухне стоять приходится живым поварам. А еще нужно стелить постели, прибирать комнаты… И все–таки нововведения означают для простых женщин дополнительные годы красоты и жизни. Так и должно быть в земле, в которой хранят правду!

Правда заметна даже по настрою в пиршественной зале. Почти как при Дэффиде! За стойкой – свой, такой же воин и герой, не помешанный на приумножении добра скупец из Гвента. Хозяин заезжего дома теперь Кейр, а второй зять Глэдис председательствует в Сенате. Как раз по торгашеской душе работенка!

Когда сида назначила нового принцепса – или, как она выразилась на выспренной латыни, «настоятельно рекомендовала кандидатуру», сестры ее чуть не разорвали – Глэдис спасла. Сказала, что Ушастая сделала как сказала мать… А если Гвен так мила кухня, а Тулле – торжественные наряды и перо за ухом, так они и при свояках могут трудиться. Заодно и присмотрят, чтобы мужчины не тащили из большой семьи в малую…

Сестры переглянулись – и ну обнимать свою Майни… Слезы, сопли, всепрощение. Да только у Немайн улыбка не такая, как обычно при обнимках. То ли насмешливая, то ли снисходительная. Так или иначе – а тот же Кейр теперь под двумя каблуками разом. Вон, Гвен то и дело в зал выглядывает. Посматривает, значит. Гордая–гордая: раньше состояла у мужа в подчинении, а теперь у свояка, зато почти на равных. Даже готовить лучше стала – при том, что и раньше ее стряпня была выше любых похвал.

Кейр тоже доволен. С женой – никаких ссор. Та по вечерам домой из Сената – не идет, бежит, так по мужу успевает соскучиться.

Нет, право – хорошо, когда Немайн рядом… но – за углом, за поворотом, за речной волной, за текущей водой! Иными словами, у себя, в волшебном Кер–Сиди, где, верно, жители умеют дышать переменами, как рыбы – водой. А этому городу нужно от ее явления отдохнуть.

Чем город и занимается – все, от короля, до полусонного стража на воротах. Соседи–союзники разъехались, горцы поднялись в прохладу вершин – иным только теперь пришло время сеять.

Оживленно лишь на подворье, занятом патриархом Константинопольским. Пирр не стал месить грязь на весенних дорогах, решил подождать корабль, который спешно чинят на реке. Преимущество высокого сана и старости – не нужно ради нескольких дней выигранного времени мокнуть и мерзнуть. Заодно – повод заняться любимым делом, решением богословских проблем.

Которые – есть! Самая простенькая: по городу и миру ползут привычные слухи, что водоход лишь пытались сжечь, но текущая вода не позволила… Те, кто не видел, а слышал, азартно спорят с людьми, помогавшими тушить корабль. И – переспаривают.

Вот же он, бывший водоход! На нем стучат топоры, возле – сложены ошкуренный сосновый кругляк, корабельные ведьмы с ведьмаком споро черкают ножами по духмяному дереву огамические знаки… Корабль перестраивают для морского похода, а пожар – может, приснился? На сгоревшие корабли не ставят стянутые железными обручами составные мачты, головешки не откидывают в высоком борту громадную дверь. На том, что сгорело и пропало, не должны скрипеть тали, загружая в трюм строевое дерево и железную крепь.

Пирр ходил смотреть. Трогал ирландские письмена, даже ладонь в смоле испачкал. Никакая не магия, разумеется – всего лишь цифры. Что удивило – буквы на греческие не похожи, но числа обозначают те же самые. Альфа – один, гамма – три, мю – сорок, ро – сотня… Стоило объявить о странности вслух, приставленная для объяснений «ведьма» – на латыни эта профессия называется «инженер» – объяснила:

– Так ирландцы до букв не сами додумались, увидели, как греки по вощеным дощечкам стилом скребут, захотели такое же. Запомнить можно все, но не все пересказать! Не поставишь филида у каждого могильного камня, у каждого приметного места, вместо всякой вывески. Даже ученика. Вот и взяли буквы. Но резать по дереву и камню что альфу, что бету, что омегу… Долго. Муторно. А так…

Быстрые движения ножа. Буква, другая – номер… Готово.

– Это будет балка в платформе для большой пращи. Колесницами перевезти – подвод двести нужно, а тут мы… Только везти все равно разобранной. А соберем – где скажет Немайн. На любом берегу, у любого города!

Может быть, такой команды вообще не будет. Может быть, императрице достаточно того, чтобы враги ждали нападения – на всех берегах и на всех реках. Потому девица с всклокоченными патлами так словоохотлива. Здесь – Камбрия, женщины любят болтать, как везде… но камбрийки умеют и молчать, если надо.

И все же главная забота – клир. Королевские свадьбы и признание двух август притянули в столицу Диведа аббатов и аббатис, епископов, черное духовенство и монашество всех сортов. По камбрийским меркам – почти Собор. Есть и новенькое – белые священники из Кер–Сиди. Горожане уже отсмеялись над выстриженными на греческий манер тонзурами. Ну, плешинка… И что? Портит она крепкого хозяина и славного воина? Прежде Камбрия обходилась монахами – теми, кто спасает души свои, и, по мере сил – чужие. Дело священников белых – не столько самим спасаться, сколько служить миру.

Потому свита патриарха Пирра вызывает уважение именно прежними, мирскими заслугами. Они духовенство белое, им жить рядом с прихожанами, показывать пример. Потому и выбраны – из тех, кто уже стал примером.

Одному из таких и доверено – стоять на низеньком крылечке и зачитывать послание. Сперва – латынь, потом – перевод. Полностью… Святейший Пирр сказал – ничего от братии не таить, зачитывать письмо от приветствия до подписи. Сам сидит рядом – ему кресло вынесли. Сказал, тоже слушать будет, если надо – скажет слово другое для пущей ясности.

«Святейшему отцу Пирру, вместе с уверениями в неизменном почтении и уважении – мое приветствие!

После того, как мне пришлось покинуть Константинополь – с некоторых пор для строго держащегося православия священника оставаться там значит совершить грех самоубийства – я, хотя и числюсь легатом в Константинополе, пребываю в городе святого Петра. Поскольку за мной сохранены прежние должность и звание, занятий у меня немного, а потому я, по мере слабых сил, помогаю вести переписку с теми землями, что остались верны православному вероисповеданию. В Константинополе истинное исповедание ныне называют дуофелитством и громко анафемствуют… Во времена, когда во главе заблуждающихся стоял ты, этого не было.

По правде говоря, добрых вестей я узнал немного. Большая часть писем приходит из королевств, которые еще недавно были языческими, теперь же отчаянно нуждаются в просвещении. У вестготов очередная усобица, двум королям франков лень даже воевать друг с другом, и вместо них этим занимаются все прочие вассалы. У берегов Фрисландии видели корабли северных варваров, делавших нападения на франкское побережье в позапрошлом столетии. Тогда держава франков была сильна, и нападения отразила без особого труда. Что будет, если вторжение язычников произойдет ныне, и подумать страшно.

Хорошие новости пришли из Африки. Базилевс Григорий, да хранит его Господь, существенно увеличил свои силы. К сожалению, прознатчики сообщают о скором вторжении агарян, как и о том, что сами неверные прекрасно осведомлены о нашем знании. Уверенные в пособничестве своего ложного бога, они намерены сокрушить последний оплот истинной веры в Империи. По этой причине святой и вечный Григорий не сможет в этом году провести какие–либо операции против узурпатора в Константинополе. Что ж, возможно, победа над иноверцами отзовется в сердцах, не источенных ересью насквозь – ты сам прекрасно сознаешь, что колеблющихся, искренне заблуждающихся и обманутых среди монофелитов гораздо больше, нежели искренне преданных ложному учению.

Должен тебе сообщить, что истинное месторасположение оружейных мастерских, помогающих Григорию оснастить новые легионы, престолу святого Петра известно. Тем большее недоумение вызвало полученное нами послание из Британии, а точней, из королевства Кент, от архиепископа Кентерберийского. Я бы охарактеризовал его как «недоумение, доходящее до веселья».

Полагая, что ты сочтешь это письмо занимательным, я поручил сделать его копию в части, затрагивающей интересующие тебя предметы, исключив лишь незначительные моменты, касающиеся исключительно престола святого Петра.

Мартин, полномочный легат святейшего папы Римского»

Пока читали письмо из Рима, вмешательство Пирра не понадобилось. Главное поняли все. Архиепископ Кентербери, что пытался решить проблему разграничения диоцезов острой сталью, не просто проиграл сражение – удостоился в Риме насмешек! Немало: отныне епископы франкского и вестготского королевств не станут слишком внимательно прислушиваться к увещеваниям, идущим от осмеянного Папой варвара–сакса. Значит, у него будут проблемы с приобретением союзников.

С другой стороны, престол святого Петра не стал вмешиваться в островные дела напрямую, навязывать решения… Признание того, что в Британии достаточно людей, способных управиться с кризисом – по усмотрению!

Которое зависит от копии чужого письма.

Интересно, что вызвало в курии «недоумение, доходящее до веселья». Оправдания? Попытка сделать вид, что ничего не было? Неуклюжий шаг к примирению? Или – новая атака?

Клир слушает. Священник–чтец всего лишь старателен, произносит слова четко и размеренно – но как же слушателям хочется его поторопить! Увы, архиепископ–сакс начал с безличных жалоб на упадок нравов и дурной характер времен, перечислил обиды, полученные миссией святого Августина от короля Пенды. Мерсиец, оказывается, не долго думая, потребовал от расположенных на его камбрийских землях монастырей службы, чиновной и проповеднической, на всех землях королевства. Камбрийские монахи явились… и произошло столкновение церквей. Разные службы, разные дни праздников…

«… доходит до того», – писал епископ–сакс, – «что полухристиане отказывают в причастии крещеным по римскому обряду, требуя произведения над ними нового крещения, поскольку не считают сакса–священника способным совершать таинство. Я со скорбью заключаю, что вальская note 21 церковь впала в обычную для Британии ересь пелагианства…»

Вот тут святейший Пирр разлепил уста.

– Точнее, – сказал, – по нашему с преосвященным Дионисием Пемброукским совету, стали спрашивать у новокрещеных символ веры. На старых землях Мерсийца отвечали. Зато на новых, отобранных у Уэссекса… Матушка Редин, твой монастырь в Мерсии. Что говорят «крещеные» саксы?

Сухонькая аббатиса – и в чем душа держится – развела руками.

– Я своего епископа проповедовать отправила! И еще двух, из дочерних монастырей. Уж они порассказывали… Многих еще при прошлом короле загоняли в реку силой оружия. При нынешнем многие «раскрестились» – какой–то глупый обряд с текущей водой… Для них крещение – не таинство, а колдовство! Другие… «мне обещали новую рубаху!» Третьи… «Местных богов нужно почитать. Я почитаю Христа! Говорят, он пировал с дружиной, когда его предали и зарезали. Но на третий день он воскрес и перебил всех врагов! Уважаю! Так даже Вотан не может!»

Собрание грохнуло смехом.

– Чему радуетесь, братия? – возмутилась аббатиса, – Плакать надо! Потому, что эти люди христианами считают себя, а язычниками – нас. Одно спасение, над ними Пенда насмешничает… Он–то весь Новый завет прочел прежде чем жениться на христианке! Бывает, задаст вопрос, выслушает ответ, восхохочет… И в Мерсии становится как–то неловко числиться христианином, не ведая ни символа веры, ни молитвы Господней!

Смешки стихли.

Аббатиса Редин в гневе – хуже дракона и вполне сравнима… да, все с той же императрицей. Таков обычай местной Церкви: в делах, не касающихся таинств, аббат старше епископа, а женский монастырь может быть богаче и сильней мужского. Все зависит от рук, что правят хозяйством, и шансы на хорошее управление, пожалуй, равны. Если у иной мужской обители все труды крутятся вокруг пивоварни, то монахини, бывает, чрезмерно увлекаются вышивкой нарядов для праздничных служб и выпечкой…

– Читай дальше, сын мой, – сказал Пирр, – дальше интереснее.

Гленец продолжил, все так же невозмутимо, будто в третий раз читает:

«Главная напасть пришла с востока, от вальского королевства Дивед. Когда до меня дошли слухи, что там случилось явление демоницы Немхэйн…»

Чтец остановился. Почесал тонзуру – как раз на темечке.

– Это он так нашу хранительницу?

Пирр улыбнулся.

– В Константинополе святую и вечную августу Немайн именуют кровосмесительным отродьем… что, увы, не ложь, а грубость. Все–таки брак дяди с племянницей – немного слишком.

– Сиды не демоны! – выкрикнул один монах, и прибавил чуть тише, но отчетливо. – Тупые саксы…

Особенно тупые – теперь. Ни один камбриец не скажет этого вслух, но все они – кровосмесительные отродья, правда, в далеком поколении. Таково уж происхождение их родоначальника, Брута, что отплыл из горящей Трои для того, чтобы основать новую страну. Он ушел дальше на запад, чем беженцы, выбравшие Родос, чем избравший устье Тибра Эней… В Камбрии эту историю знает каждый крестьянин. Каждый священник скажет, что грех и вина лежат на родителях, а на детях – лишь последствия: более тяжелый путь, чем у прочих смертных, но если одолеть – и более славный. Из таких выходят великие герои, как тот же Брут, великие злодеи, как Мордред, зато надежд на спокойную жизнь у них мало: родительский грех словно притягивает зло, которому можно поддаться – или биться с ним, но не остаться в стороне.

И у сидов такое случалось, да и у греков…

Тут и прозвучал вопрос, который Пирр давно ждал. Настолько давно, что почти позабыл о нем!

– А как сида может быть одновременно и гречанкой? Причем августой!

Первый ответ – тот, которого обычно хватает.

– Так сида же… с ними никогда не угадаешь.

– Стойте! Ну, допустим, ее тут не было века. Могли ее базилевсы удочерить… вот как Дэффид! Но… Святейший Пирр, Немайн в бытность Августиной была ребенком?

Патриарх кивнул.

– Взрослой я ее только здесь и увидел. Она была очень умным ребенком… и очень шаловливым.

Такой и осталась. Ребенком – в том числе.

Чей–то неуверенный голос:

– Может, казалась?

Шиканье со всех сторон:

– Да не умеет она казаться! Даже золото фэйри делать не умеет! Она даже чудеса – изготавливает! Как суп варит или меч кует.

Греческие священники могут лишь пожимать плечами и переглядываться. Сказать нечего. Дионисий Пемброукский попробовал вставить:

– Может, она вообще не сида?

На что немедленно получил:

– Но ты же ее видел! Кто же она еще? Лицо, уши… Скорее, не августа.

– Августа! Ее сестра признала… и, что важней, она сестру! Сиды же не лгут.

– Забыл, святой отец. Но тогда… Как она могла родиться сразу у двух пар?

– Да, это даже для холмового народа – слишком. Да что там, даже для греков!

– Она армянка.

– Или персиянка.

– Нет, римлянка!

– И сида…

– Причем коннахтская, заметьте!

– Как это может быть?

– Да это невозможно!

– Но так и есть!

– Черт побери!

И – трубное, диаконское:

– Матушка–аббатиса, не поминай нечистого!

На мгновение наступила тишина… которой патриарх и воспользовался.

– Позволено ли мне будет вставить слово?

Встал, сдвинул брови… такому не позволишь. Пророк, готовый остановить солнце.

– Молчите, значит, согласны послушать.

Снова только умный старик.

– То, что я вам теперь скажу – не истина. Всего лишь суждение, умствование скромного служителя божия, один раз уже оступавшегося из–за излишней веры в собственный разум.

Иные слушатели улыбнулись. Узнали манеру… Хорошо. Пусть видят: ученица не ушла далеко от учителя. Пирр продолжил:

– То, о чем вы спорите, возможно… Сейчас в Кер–Сиди собирают и записывают старые сказания, среди них многие – о сидах. Некоторые мне прочли – я все–таки боюсь слишком нагружать глаза, даже с большой лупой. Так вот, очень часто бывает, что в странных местах, например, внутри холмов, время идет иначе. Иногда – вспять, иногда – на годы. Насколько я понял, в Камбрии такие случаи считаются почти обычными.

Пирр остановился, перевел дух.

– Я верно понял?

Нестройный хор согласия. Уточнения: например, совершенно точно есть такие острова. Или если вступить в хоровод Добрых Соседей, то можно проплясать сотню лет… Один король пропировал полвека в холме. И, в отличие от танцоров, в прах потом не рассыпался. Сверг внука–бездаря, и отправил еще лет двадцать – пока саксы не пришли… Патриарх поднял руку. Дождался тишины, продолжил.

– Значит, может быть, бежав с Родоса, базилисса Августина попала на такой остров или в холм. Дальше… Нужно спрашивать филидов и друидов – упоминается ли Немайн в древних легендах как ребенок? Если нет… то она, и правда, может быть той самой. Августой, удочеренной парой из народа холмов. Но это – только пример того, что могло быть. Сама она не говорит…

Один из аббатов пожимает плечами.

– Я некогда числился в гильдии филидов. Знал две сотни больших историй, и малых без счета, имел право на девять человек свиты. Так вот – я говорю совершенно точно – во всех дошедших до нас историях Немайн – взрослая!

Пирр улыбнулся.

– Но ведь могли быть и не дошедшие до нас истории, не так ли? Как бы там ни было, сама мысль о том, что наша Немайн – демон, смешна. Читай дальше, сын мой.

– … демоницей Немайн, прежде почитаемой глупцами за богиню, я полагал, что случилось всего лишь отпадение от Церкви и обращение к дряхлому язычеству. Увы, я ошибся. Когда войско простодушных язычников–хвикке, вступило в отдавшийся под покровительство сил тьмы край, их простому оружию были противопоставлены силы ада! Хвикке народ молодой и не испорченный в своей наивности. Они еще не приняли щит истинной веры и оказались бессильны против великого зла, от какого их могла бы спасти лишь сила креста. Их встретило чудовище с синей кожей, звериными ушами, рыбьими глазами и голосом, подобным зловонию виверн. Сильные от него становились слабыми, слабые погибали на месте. Не будь явлена сила Сатаны, саксы не бежали бы от бриттов!

Чтецу снова пришлось остановиться – слушать было некому. Рты хватают воздух, руки придерживают животы, даже строгая аббатиса меленько хихикает в кулак. Ну да, никогда… Как будто алые хоругви короля Артура не реяли победно при горе Бадон и еще в одиннадцати битвах, как будто Кадуаллон не разбил «христианнейших и равноапостольных» королей Нортумбрии, отомстив за резню тех, кого они надменно называли «полухристианами». Как будто Господь не показал своего благоволения Камбрии, послав победу в решающей битве прошлой кампании именно в день светлого своего Рождества. Как будто «страшный демонский крик» не оказывался на деле то – молитвой, то доброй воинской песней, призывающей, помимо чести и правды, отстоять на поле брани святую веру…

Когда веселье чуть стихло – новые перлы.

– Она обучила колдунов и ведьм, и они метали камни, слишком большие для греческих машин – или слишком быстро. Она проходила сквозь стены городов и проводила за собой армии, и вот Хвикке более нет, а на их землях вместо народа, готового принять проповедь святой веры, поселились отступники из Диведа и закоренелые язычники Мерсии…

Смех. Кто тут отступники? Да Дивед крещен на триста лет раньше, чем Рим – и назло тогдашней языческой империи. Саксонскому же христианству сто лет в обед! Что до Пенды… У короля–язычника жена и дети – христиане. А сам закоренелый язычник настолько требователен к исповедающим христианство, что не исключено – выйдут святые! note 22

– Она искушала людей ересями. Монофелитством, ибо уверяла, что человек может стать Богом.

Тишина. Пирр снова встал… пока молчит. Улыбается… Так улыбаются рыбари морские, дельфины да косатки – ласково и зубасто.

– Пелагианством, ибо не упоминала, что для спасения требуется помощь святой Церкви, а от священников требовала святости.

Улыбка святейшего стала шире.

– Манихейством, ибо отвергла Ветхий завет, а из Нового оказывала ложное почтение посланиям светлого апостола Павла…

Патриаршая рука поднялась, и речь смолкла.

– Обвинения отвергаю, – сказал Пирр, – В монофелитстве – оттого, что святая и вечная рассуждала не о природе Христа, а о нашей, человеческой. В пелагианстве, оттого, что она не отвергала таинств, а от священства требовала всего лишь доброго примера пастве. В манихействе… Так ведь именно в Ветхом Завете сказано: «Вы – боги!» Одно правда…

Он вздохнул, тяжко зыркнул из–под сдвинутых бровей.

– Немайн еще не перевела ни единой книги Ветхого Завета на камбрийский язык… Причина одна – ее отвлекли. Эти самые саксы, не исключая архиепископа! Полагаю, это действительно упущение, которое ей следует исправить. Полагаю, нам следует просить ее перевести для начала книгу Псалмов, как необходимую для отправлении служб на камбрийском языке…

2

Бесконечное небо, тени перистых облаков. И крылья! Маленькие и трепетные. В небо ввинчивается жаворонок, уши ласкает трель, несущая любовь и радость. На полях вдоль римской дороги зеленеют всходы, в прозрачных водах под мостами стоят наевшиеся мух форели, играют в догонялки стрекозы – у них, как и людей, дележ владений, войны…

Ни нежные звуки, ни красоты камбрийской земли, ни раскалившее доспехи солнце – ничто не может заставить графа Окту, посла короля Мерсийского, сдержать бег колесницы. Он торопится домой. На сей раз – надолго. Он по–прежнему специалист по Камбрии – и по Немайн, но именно потому ближайшие полгода проведет дома. Сиде нужно строить флот, и это означает поставки леса, руды, кож, вина – морякам, оказывается, положена винная порция – и конопляного волокна. Канатную фабрику сида ставит у себя, но половина подмастерий на ней будет из Роксетера. А жена уже, наверное, подбирает благородных юношей и девиц, которые будут учиться в Университете. Девиц, разумеется, окажется больше. Куда их еще девать? Руки у них слабей, чем у мужчин – так пусть поработают головами. Длинноволосый народ хитер, да и колдовство всегда было женским уделом.

Какие у девиц еще преимущества?

– Стойте! Сиятельный посол, стойте!

Звонкий голос, коса через плечо. Белый плащ республиканской службы схвачен железным значком, вьется по безветрию, конь храпит, с морды пена срывается, под глазами юного создания мешки – верно, недосыпает. Поднятый к виску кулак – приветствие.

– Почтовая служба Глентуи, младший курьер Анна ап Вэйлин. Вилис–Кэдман!

Кэдманы – клан Немайн, и она этим горда. Как и скакуном, как и кожаной сумой при седле. А еще она весит меньше, чем парень! И карьера уже понятна – выйдет замуж, будет сидеть в городской почтовой конторе. А теперь – ветер в лицо, бешеная гонка, восхищенные взгляды парней…

– У меня к тебе свиток от хранительницы. Вот… распишись, сиятельный муж, и палец приложи.

Чернильница, перо, коробочка с влажной губкой внутри. Пергамент свернут в трубку, схвачен нитью, запечатан – не свинцом, золотом. Признание, немногим меньшее, чем шелковые наряды. Римские императоры королям франком и вестготов вешают буллу в два солида… аварскому кагану, кстати, в три. Здесь один… для графа неплохо. Сорвать печать. И что с ней делать? Ну, не совать же в кошель. Гонцов искони наградами жалуют, а какие вести принесены, толковый правитель не смотрит. Главное, что доставлено быстро, да по неспокойным землям.

Печать ложится в ладонь, узкую, несмотря на грубую кожу перчаток.

– Благодарю за старание. Служи своей августе честно…

Снова кулак к виску – четко, заученно. А голос срывается от волнения:

– Спасибо…

Уставный отзыв явно забыла. Теперь мнется.

– Сиятельный граф, мне ждать ответа?

Зависит от послания. Так, почерк Эмилия. Восстание в Корнуолле нарастает… оказать поддержку, помочь переправить оружие… помочь снабжению трех яхт в Кер–Глоуи… Все можно. А вот совсем интересное – имена. Вожди восстания. Сэр Кэррадок, рыцарь… и ведьма Мэйрион. Да это ж те самые! Рыцарь, что влюбился в Немайн и невесть куда пропал, и ведьма, которую саксы собирались приносить в жертву. Живы! Хорошие новости.

А вот куда менее понятное: «По некоторым сведениям, архиепископ Кентербери выпустил ценные бумаги, обеспеченные другими ценными бумагами. Если ты пожелаешь потратить некоторые деньги, чтобы увеличить вероятность того, что этот прелат не сумеет по ним расплатиться, то…»

Граф Окта свернул свиток. Дело требует размышления и совета – хозяйство–то на жене. Решать надо дома – и вместе! А потому…

– Ответа не будет. Просто передай, что я послание получил и благодарю за него могущественного Эмилия.

Девчонка повторила – слово в слово, только с вопросительной интонацией. Кажется, курьеров филиды натаскивают, пусть и самую чуть.

– Именно так. Ну, да хранит тебя твой Бог.

– И тебе благословения Тора, сиятельный граф.

Повернула коня – и только плащ по ветру!

3

Кони с трудом поднимают облепленные грязью копыта, колеса чуть ворочаются в раскисшей колее, дождь и ветер хлещут наотмашь по полотняному верху повозки, но полдесятка всадников и колесница упрямо ползут вперед. Погода, кошмарная даже для Камбрии! Кому взбредет куда–то ехать в такую гнусь?

Верховые закрываются от острых, что стрелы, струй, капюшонами некогда белых плащей, кутаются в посеревшую ткань. Сторонний глаз выхватит разве тонкие жала дротиков да кончики ножен. У одного из воинов – большой круглый щит, тяжелое копье. Этот держится вплотную к повозке. Телохранитель? На плаще сверкает золотое шитье… Пожалуй, стоит взять повыше. Рядом с возницей сидит русоволосая девица – голова открыта непогоде, из–под плаща тускло поблескивают пластины доспеха, волосы схвачены в хвост, но уши украшены ленточками. В прошлом – благородная воительница, теперь чиновница. Но щит прикрывает не ее, а полотняный полог – хотя тому, кто щит держит, кажется, хочется наоборот. Могущественный Эмилий, более не сдерживаемый службой, позволил себе… нет, не влюбиться. Полюбить.

Разница? Ну вот хотя бы та, что магистр оффиций нисколько не поглупел. И, по привычке следя за окружающим – нет ли опасности? – продолжает размышлять, оценивать, взвешивать факты. Их много набралось, и некоторые попросту вопиют.

Песня? Нет. Пусть она – свидетельство, что славяне могут принимать христову веру, и намек на то, где довелось постранствовать беглой базилиссе – это не срочное. Сейчас славяне, даже балканские – проблема узурпатора Константа, и им лучше оставаться именно проблемой. Новое оружие? Да, хотя на деле оно не слишком новое. Пневматические ручные баллисты есть на каждом дромоне: тетивы торсионных на море отсыревают. Принцип известен, а вот исполнение… Другое. Можно сказать – чуждое. Даже по виду!

Никаких подвижных плеч. Ни ворота, ни рычага для ручного взвода. Насос? Отдельно, и им не успеешь воспользоваться в бою. Нужно рассчитывать каждый выстрел, и верить в каждую из полусотни стальных, медных, деревянных, кожаных деталей.

Принцип – стар, даже старинен. Что нового? Подход. Точность. Дотошность. Кропотливость. То, до чего нельзя дойти в одиночку! Немайн требует многого, очень многого – но она точно знает, чего. И точно знает, что это – возможно!

Значит, где–то это было. Не пыльная запись в книгах, не озарение одинокого гения – школа! Школа, которая, будь теперь жива, давно бы – выползла. Слухами, образцами, победами. Ничего этого нет? Значит, снова просрали.

Как некогда – разведку. Очередной император решил, что сила есть – ума не надо, обрезал финансирование… Ничем хорошим, понятно, не закончилось. Теперь разведка снова есть – но кто знает, каким был бы Рим, если бы тогда не совершили глупость? Похоже, история повторилась – в науке и ремеслах. Страшно подумать, что отняла у Империи очередная смута. Сердце захватывает, когда только пытаешься представить – чем мог бы стать Рим, если бы…

Эмилий хотел было выругаться – но глянул на повозку и улыбнулся. Невесте – и той, что сидит внутри. Выходит, Немайн – именно хранительница и есть. Не столько по титулу, сколько по сути своей. И тот Рим, который должен быть – будет. Просто чуть позже, потому как прорастать ему придется из далекой провинции, не самой отсталой, зато уж точно самой дальней…

Гремят колеса. Спешит по дороге на Кер–Сиди тяжелая колесница: три оси, широкие шины. Навстречу свинцовому небу, как навстречу врагу, выставлено длинное копье с флажком, только длинные косицы промокли и, словно отвес, указывают на хляби под колесами. Цветов не разглядеть. Поворот! Вес валится на одну сторону… не хрустнут ли спицы? Нет. У колес – два ряда спиц: один наклонен внутрь, другой наружу. Такие, как ни кренись, не подломятся. Зато колеса окончательно вязнут. Всадники нехотя спускаются из седел, хлюпают сапогами – толкать. Негромкие слова, и те промокли. Из–под полотна выглядывают две девичьи головы, одна темна, как тучи на небе, другая – как медь в ночи.

Рыжую голову украшают треугольные звериные уши.

– Настя, подержи маленького.

– Но…

Звероухая не слушает. Прыжок – только дорожная жижа волной встает, брызги разлетаются. Кто лицо рукой прикрыл – молодец!

– Я увесистая, – сообщает ушастая. Словно этого кто–то не знает, – Ну, толкнем?

Несколько шагов, чуток пыхтения – и вот рыжая переваливается через задний борт идущей колесницы.

– Это было новое платье, – сообщает спереди воительница, – сухое. Немайн, ты, может, и древняя сида, но ребенок и сорванец!

– А ты – моя чиновница, Эйлет. Не тебе отчитывать начальство!

– А ты – моя младшая сестра. Вне службы и войны… Настя, Луковка! Не отдавайте ей маленького! Майни теперь мокрая и холодная, еще простудит сына.

– Я холодная? Тронь! Ну? И высохну я скоро!

– Вот когда высохнешь, сына тебе и вернем… И не смотри на меня печальными глазищами! Никто его не забрал, он твой…

Немайн успокаивается. Потом замечает грязь по подолу – почти до пояса. Уши обмякают, падают вниз. Это же был подарок! Уже второй… традиция. Кажется, сиде – судьба извозюкаться в дороге по уши, а жительницам южного Диведа – поднести ей новый наряд. В прошлый раз она возвращалась из похода, даже отдариться было нечем… никто и не попросил.

Мол, ты наша, и точка. Какая разница, какие у сиды уши, когда она – встала в строй, сражалась за всю Камбрию, совершала чудеса, которые только в старых сказках и приходилось слышать, отогнала злых саксов. Не одна, да. Ей помогали отцы, мужья, сыновья. Благодаря ей – вернулись живыми. Сама Немайн осиротела на кровавом поле под Кер–Нидом…

Теперь едет домой – проездом на новую войну, и снова будет делать все, чтобы воинов – родных, знакомых, соседей, да и самих камбриек – вернулось больше. И негоже ей носить платье настолько заляпанное, что уже и не понять, какого оно некогда было цвета – то ли голубое, то ли салатовое, то ли серенькое, под цвет глаз. Вот и подарили зеленое платье с зауженными рукавами на введенных ею пуговицах и необьятным капюшоном, который можно разложить красивыми складками… как раз по погоде!

Сида его в путь и надела. Хотела сделать приятно. Во что превратилась дорога – видела… Ну не дура ли? Хорошо, одежда сохнет быстро. Можно потребовать маленького на ручки!

Колеса крутятся, чавкает под копытами дорога. Сквозь тучи прорвались солнечные лучи, уперлись в землю золотистыми столпами. Самый конец весны, канун лета… Дождь пришел в чувство, струи сменились каплями, деревья перестали размахивать голыми ветвями. Поворот, еще поворот… Сколько их еще до Кер–Сиди? Не стеклянного замка из страшных сказок, земного города на высоком холме, над рекой. Той, что – до очередного поворота – бежит рядом с дорогой, волны легко обгоняют вязнущую в грязи колесницу.

Немайн выглянула – показать сыну разбухшую от дождя Туи. Тучи словно ждали в засаде – сомкнулись, снова хлынуло – как из ведра. Канун лета? Так лето здесь – самая дождливая пора! Это Камбрия. Тут, если бояться хлябей небесных, никуда не доберешься! Зато…

Треугольные уши поднимаются над рыжей макушкой, на губах проступает улыбка. Впереди много работы… И часть души этому радуется, но – только часть. Много опасностей… Другая частица Немайн радуется вызову, но беспокойство за близких отравляет радость. Впереди уют Жилой башни, скользкий камень постоянной мостовой, шершавые, но склонные выдать снизу фонтан доски временной, острые крыши, не просохнув от дождя, сверкают, как изумруды. На винтовой лестнице ушастый фенек лакает молоко из чужой миски… Немайн будет рада вернуться, но камень и дерево – не главное.

Главное – увидеть, как Эйлет неуклюже, одной рукой, обнимет младшую сестру, не забыть сжать Насте руку покрепче – пусть помнит, у нее тоже есть сестра! Повиснуть на шее у старшей ученицы – а потом подробно расспросить об успехах, которые точно – есть. В который раз подивиться, как ведьминская терминология ловко совмещается с научными понятиями века двадцать первого… А ведь пройдет совсем немного времени, и в зале с круглым столом к голосу сэра Ллойда прибавятся другие мужские голоса! Вернется с восточных земель Ивор ап Ител, забелеют над портом паруса яхты Эгиля Корабела. К ученицам прибавится ученик: Тристан приедет слушать базовый университетский курс.

А еще – будут спешащие на занятия волшебники, ведьмы, важно несущие тубусы с подобиями, сверкающие значками гильдий мастера, отвешивающие спешащей мимо хранительнице точно отмеренный поклон – свидетельство уважения к должности вообще, и мера текущего, к Немайн – разом. Торопящиеся с заказами разносчики буквально всего, возвращающиеся с работы в порту грузчики, владелица трактира, в который раз страдающего от внимания горцев…

Сын с интересом разглядывает реку, лес. Да ему сейчас все на свете интересно! А вот простуда ему не нужна, совсем… Сида, поспешно прикрыв малыша от непогоды, скрывается под пологом. Поскрипывают заляпанные грязью стальные пластины рессор, чавкает грязь под копытами. Вокруг – седьмой век от Рождества Христова. И только впереди, как луч света – маленький кусочек будущего. Город на холме.

Камень, сталь, машины – во–вторых.

Душа Кер–Сиди – люди.

note 23 От основания Города (лат.). Имеется в виду Рим. – Здесь и далее примеч. авт.

note 24 Аз есьм Сущий Всемогущий, Всеведущий, в Духе Интеллектроническом Плавающий, в свете кибернетики во веки веков, научно все деяния познающий, и прочая, и прочая, и прочая!!!

note 25 Были тогда совместные монастыри. И женатые монахи. Так что сида на этом фоне ортодоксальная пуританка.

note 26 Знаменитый валлийский лук – так называемый длинный, или ростовой, лук – в VII веке еще не изобрели.

note 27 В огласовке артурописца сэра Мэллори – Лот.

note 28 Традиционная для читателя артуровских легенд огласовка.

note 29 У англичан – Хэллоуин.

note 30 Около 200 тонн.

note 31 Разновидность экстраординарного судебного процесса.

note 32 Теория решения изобретательских задач. Автор Г. С. Альтшуллер.

note 33 Портовый международный язык на основе греческого.

note 34 Медведь трупов – одно из названий росомахи.

note 35 От основания Города (лат.). Имеется в виду Рим . – Примеч. авт.

note 36 Традиционный английский и саксонский титул, примерно соответствующий графу – имеющему происхождение римское.

note 37 Немайн опять использовала стихи Киплинга. Причем не постеснялась немного изменить смысл.

note 38 Перед недавним кризисом ипотечных бумаг в США число уровней бумаг–деривативов доходило до восьми. Славно грохнуло!

note 39 Опять Киплинг, опять переделка: с моря на сушу. Еще Немайн убрала прямое обращение к Богу: нравы 7–го века во многом были строже викторианских.

note 40 Автор вынужден покаяться. «Фамилию» Луковки он честно составил, использовав маленький средневаллийский словарик и статью об образовании имен в средневековом Уэльсе, написанную по результатам анализа древних церковных книг. Автор понятия не имел, что так вот совпадет! Мог бы – удалил бы «рояль», подобрав бедной Луковке другое, менее подходящее, имя. Но в двух уже изданных книгах ее имя – Нион Вахан, и автор попросту вынужден обыгрывать ситуацию. Это «рояль в кустах», да – но «рояль», так сказать, естественный. В жизни и не такое случается!

note 41 Татлум – шар из известкового раствора, замешанного на мозге врага. Часто носился древними героями с собой как знак доблести и применялся как подручное оружие.

note 42 Си Ванму – китайская богиня, одна из наиболее почитаемых в даосском пантеоне. В те времена полагалась повелительницей Запада, хранительницей источника и плодов бессмертия.

note 43 Вальскими землями англы и саксы изначально называли Рим, потом – Уэльс, к которому название и прилипло. Такая судьба постигла и другие земли римского пограничья – Валлонию и Валахию.

note 44 В нашей истории так и вышло… Две дочери Пенды Мерсийского канонизированы и признаются католической и православной Церквями разом, поскольку произошло это еще до раскола.

Note1

1

Note2

2

Note3

3

Note4

4

Note5

5

Note6

6

Note7

7

Note8

8

Note9

9

Note10

10

Note11

11

Note12

12

Note13

13

Note14

14

Note15

15

Note16

16

Note17

17

Note18

18

Note19

19

Note20

20

Note21

21

Note22

22

Note23

1

Note24

2

Note25

3

Note26

4

Note27

5

Note28

6

Note29

7

Note30

8

Note31

9

Note32

10

Note33

11

Note34

12

Note35

13

Note36

14

Note37

15

Note38

16

Note39

17

Note40

18

Note41

19

Note42

20

Note43

21

Note44

22

Content

Кембрийский период

Владимир Коваленко

Кембрийский период – 1

Кембрийский период

ВНЕЗАПНАЯ ВВОДНАЯ

КАМБРИЙСКИЕ ХОЛМЫ

КЕР‑МИДДИН

ЯРМАРКА!

ЦЕРКОВНЫЙ СУД

ДЕНЬ НЕМЕТОНЫ

КРЕПОСТЬ ГВИНА

СНОВА КЕР‑МИРДДИН

САМАЙН

Кембрийский период – 2

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

Кембрийский период – 3

Камбрийская сноровка

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КЕР–СИДИ

Триада первая

1

2

3

Триада вторая

1

2

3

Триада третья

1

2

3

Триада Четвертая

1

2

3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Триада первая

1

2

3

Триада вторая

1

2

3

Триада третья

1

2

3

Триада четвертая

1

2

3

Триада четвертая

1

2

3

Эпилог

1

2

3

Note1