Ларссон Оса

Пока пройдет гнев твой

Оса Ларссон

Пока пройдет гнев твой

О, если бы Ты в преисподней сокрыл меня и укрывал меня, пока пройдет гнев Твой, положил мне срок и потом вспомнил обо мне!

Когда умрет человек, то будет ли он опять жить? Во все дни определенного мне времени я ожидал бы, пока придет мне смена.

Воззвал бы Ты, и я дал бы Тебе ответ, и Ты явил бы благоволение творению рук Твоих; ибо тогда Ты исчислял бы шаги мои и не подстерегал бы греха моего; в свитке было бы запечатано беззаконие мое, и Ты закрыл бы вину мою.

Но гора, падая, разрушается, и скала сходит с места своего; вода стирает камни; разлив ее смывает земную пыль: так и надежду человека Ты уничтожаешь.

Теснишь его до конца, и он уходит; изменяешь ему лице и отсылаешь его.

В чести ли дети его — он не знает, унижены ли — он не замечает; но плоть его на нем болит, и душа его в нем страдает.

Иов 14:13–22

Я знаю, что мы умерли, и помню, как это было.

Теперь со мной все иначе: есть вещи, хорошо мне известные, даже если они не имеют ко мне никакого отношения. Однако правил не существует. Например, с людьми все не так: иногда они похожи на открытые комнаты, в которые я могу войти; иногда — на запертые. Времени больше нет. Все вокруг смешалось, словно в метели.

Зима началась без снега, хотя вода замерзла еще в октябре.

Девятое октября выдалось холодным, несмотря на пронзительно-синее небо. Стоял один из тех дней, когда хочется налить себе полный стакан чего-нибудь крепкого и выпить.

Мне было семнадцать лет. Если бы я не умерла, то сейчас мне исполнилось бы восемнадцать. Симон на год старше. Он посадил меня за руль, хотя у меня нет прав. Лесная дорога вся в выбоинах. Мне нравилось вести машину, я смеялась каждый раз, когда она буксовала. Гравий так и летел из-под колес.

— Прости, старушка, — сказал Симон машине и провел рукой по крышке перчаточного ящика.

Тогда мы и не подозревали о том, что скоро умрем, что через пять часов я буду кричать с полным воды ртом.

В Севу-ярви дорога закончилась, и мы выгрузили вещи. Вокруг была невероятная красота. Время от времени я останавливалась, чтобы полюбоваться природой. Поднимала руки к небу, щурилась на солнце, которое висело надо мной пылающим белым шаром, и провожала глазами вереницы облаков. Вдали воплощением вечности высились древние горы.

— Что ты делаешь? — спросил меня Симон.

И я отвечала ему, не меняя позы:

— Такое есть почти во всех религиях. Люди поднимают руки и смотрят вверх. Теперь я понимаю, зачем. От этого тебе просто становится хорошо. Попробуй.

Я сделала глубокий вдох и выпустила изо рта густое облако пара. А Симон улыбнулся и покачал головой. Он поставил свой тяжелый рюкзак на камень, чтобы надеть его на спину, и посмотрел на меня. О, я помню, как он это сделал! Будто себя не помнил от счастья. А ведь ему действительно повезло: таких девушек, как я, немного.

Он любил рассматривать мою кожу, пересчитывать мои веснушки. Или, когда я улыбалась, поочередно прикладывал свой палец к моим зубам и перечислял вершины горного массива Кебнекайсе: Южный пик, Северный пик, Спина дракона, Кебнепакте, Каскасапакте, Каскасатьокко, Туолпагорни.

— В одном две полости — кариес на ранней стадии, во втором — глубокий кариес, в двух следующих — дистальный, — отзывалась я.

Рюкзаки с водолазным снаряжением оказались тяжелыми. Мы поднимались к озеру Виттанги-ярви три с половиной часа и радовались тому, что земля замерзла, иначе идти было бы труднее. То и дело мы останавливались, чтобы глотнуть воды, а один раз — попить кофе из термоса и перекусить бутербродами.

Под нашими ногами хрустел лед на лужицах и замерзший мох. Слева высилась гора Аланен Виттангиваара.

— Там, наверху, есть одно место, где саамы приносили жертвы, — показал рукой Симон. — Называется Ухрилаки.

Я любила его за то, что он знал такие вещи.

И вот мы у цели. Осторожно поставили поклажу на землю и на некоторое время оцепенели, любуясь озером. Лед напоминал лежащее на воде черное стекло, в толще которого, словно жемчужины со сломанного ожерелья, застыли пузырьки воздуха. Трещины походили на складки шелковой бумаги.

Мороз пронял каждую веточку, каждую тончайшую травинку до хрупкой, мертвенной белизны. Листья брусники и низкие кусты можжевельника приобрели приглушенно-зеленый оттенок, а карликовая береза и черника стали фиолетовыми и кроваво-красными. И поверх всего этого, будто аура зимы, лежала тонкая ледяная пленка.

Стояла неправдоподобная тишина.

Как всегда, Симон оставался задумчивым и погруженным в себя. Вероятно, он мог бы сказать тогда, что время остановилось. Он такой. Точнее, он был таким.

Но я никогда не могла долго пребывать в таком состоянии. Мне обязательно надо было кричать о том, как здесь все красиво, чтобы не лопнуть от переполнявших меня чувств.

И вот я прыгнула на лед. Сколько могла, я бежала, а потом остановилась, расставила ноги и заскользила дальше, дальше…

— Давай и ты! — закричала я Симону.

Он улыбнулся и снова покачал головой. Это то, чему он научился дома, в поселке. Качать головой — это умеют в Пиили-ярви.

— Нет, нет, — ответил он. — Кто-то ведь должен будет зафиксировать тебе ногу в случае перелома.

— Трус! — поддразнила я Симона, удаляясь от берега.

Потом я опрокинулась на спину и несколько минут смотрела на небо, гладя рукою лед, словно лаская его.

Подо мной в озере лежал затонувший самолет. И никто не знал о нем, кроме нас с Симоном. По крайней мере, так мы тогда думали.

Потом я поднялась и посмотрела на Симона.

«Здесь только я и ты», — говорил его взгляд.

«Только ты и я», — согласилась я с ним так же безмолвно.

Он собрал немного сухого можжевельника и бересты, чтобы мы могли разжечь костер и подкрепиться перед погружением. Это поддержало бы нас.

Мы нанизали на палочки колбаски. У меня не хватило терпения поджарить свою как следует, поэтому она обуглилась снаружи, оставшись сырой внутри. На деревьях вокруг нас собирались стаи голодных птиц, которые называются кукшами.

— Раньше их ели, — кивнула я в сторону кукш. — Анни рассказывала, как со своими кузенами натягивала между деревьями тоненькую веревку с нанизанными кусочками хлеба. Птички садились на нее, чтобы поесть, но не могли долго оставаться в вертикальном положении и повисали вниз головой. Они становились совершенно беспомощны, оставалось только снять их, как фрукты. Можно попробовать. У тебя есть веревка?

— А колбаска тебя не устраивает?

Занудство в стиле Симона. Он даже не улыбнулся. Я толкнула его в грудь:

— Дурак! Я и не думала их есть, просто хотела проверить, как это работает.

— Тогда самое время попробовать, пока не стемнело.

Но мне уже надоела эта шутка.

Симон собрал еще сухих веток и бересты. Он отыскал остатки старой березы. Тоже хорошо: такая древесина горит отменно. Он собрал золу в кучку. В случае особой удачи мы могли бы раздуть огонь и после погружения, когда вышли бы из воды, продрогшие до мозга костей.

Мы достали баллоны с воздухом, регуляторы, маски, трубки, ласты и черные водолазные костюмы для военных и положили все это на лед.

Симон с джи-пи-эс-навигатором пошел впереди.

В августе мы привозили сюда байдарку, которую спускали на воду, где это было возможно. По реке Виттанги-эльв поднялись к озеру Тако-ярви, а потом на веслах дошли до Виттанги-ярви и плавали по нему. Мы нашли неплохое место, которое Симон забил в джи-пи-эс-навигатор под моим именем — Вильма. Это был старый домик для туристов, который летом всегда оказывался занят.

— Представляю, как они сейчас пялятся на нас в свои бинокли, — сказала я и сощурилась, глядя в сторону другого берега, — гадают, что это за чудаки такие? Стоит нам сейчас погрузиться в воду — и об этом немедленно узнает вся округа.

Подготовившись, мы погребли тогда к западному берегу, где вытащили байдарку на сушу и направились к домику. Там нас угостили кофе, и я тут же изложила историю о том, как мы получили деньги в Институте гидравлики и метеорологии на зондирование озера. Это связано с климатическими изменениями, объяснила я.

— Когда они закроются на зиму, мы сможем взять и их лодку, — сказала я Симону по возвращении домой.

Но потом вода замерзла, и нам пришлось ждать, пока лед не станет достаточно крепким, чтобы нас выдержать. Снега все не было, и мы не верили своему счастью. Теперь должна быть хоть какая-то видимость — на несколько метров, по крайней мере. Хотя нам предстояло погрузиться гораздо глубже.

Симон выпилил во льду прорубь. Сначала он прорубил дырку топором — толщина льда это позволяла, — а затем использовал ножовку. Тащить с собой бензопилу было бы слишком тяжело, и это сильно осложнило бы нам жизнь. Кроме того, мы не хотели привлекать к себе внимания. «Вильма, Симон и тайна затонувшего самолета» — под таким девизом проходило наше путешествие.

Пока Симон пилил лед, я собрала крестовину с тросами безопасности, которую мы должны были положить над прорубью.

Мы сняли с себя все, кроме шерстяного нижнего белья, и натянули водолазные костюмы.

И вот мы сидим на краю проруби.

— Нужно спускаться сразу на четыре метра, — сказал Симон. — Худшее, что может случиться, — замерзнет воздух в верхней части регулятора. Ближе к поверхности риск больше.

— Хорошо.

— Хотя такое не исключено и на глубине, — продолжал он. — Горные озера опасны. Там, внизу, может быть поток и сильное течение с температурой ниже нуля. И все-таки ближе к поверхности риск больше. Поэтому ныряй сразу на глубину.

— Хорошо.

Я не хотела его слушать. Мне не терпелось нырнуть как можно скорей.

Симон не был инструктором по подводному плаванию, но по крайней мере что-то читал об этом в журналах и в Интернете.

— Дерни два раза за веревку, если захочешь подняться, — продолжал наставлять он, не проявляя ни малейшего беспокойства.

— Хорошо.

— Может получиться, что мы найдем эти обломки сразу, однако это необязательно. Спустимся и достанем то немногое, что осталось.

— Ладно, ладно.

И мы начали погружение.

Он пошел за мной, закрепив над прорубью деревянную крестовину со страховочными тросами. Лицо обожгла ледяная вода.

Он еще раз все проверил перед погружением. На глубине двух метров было совсем светло. Лед над нами напоминал оконное стекло, через которое светило солнце. Если смотреть сверху, он черный, а отсюда, снизу, казался светло-голубым. Двенадцать метров. Здесь царил непроницаемый мрак. Краски исчезли. Пятнадцать метров. Темнота. Симон поинтересовался, как я себя чувствую. Хотя он знал, что я не из робкого десятка. Семнадцать метров.

И вот под нами обломки самолета. Мы опустились прямо на них.

Не помню, чего я ожидала, но, во всяком случае, я не думала, что все пойдет так легко. Я чувствовала, как мой рот наполняется пузырьками, — это выходил наружу мой смех. Я сгорала от нетерпения услышать комментарии Симона по поводу происходящего, после того как мы с ним поднимемся на поверхность и хорошенько отогреемся у костра. Обычно он немногословен, но сейчас ему явно было что сказать.

Казалось, что этот самолет давно уже ждал нас. В то же время мы понимали, что искали именно его и недаром прочесывали все озеро. Мы знали, что он должен быть где-то здесь.

Тем не менее картина, открывшаяся моим глазам на черно-зеленом дне озера, казалась мне нереальной. Самолет был гораздо больше, чем я думала. Симон направил на меня свой фонарик. Я поняла, что он хочет видеть мою реакцию, мое радостное лицо. Хотя, конечно, именно этого он и не мог разглядеть под маской.

Он вытянул руку и помахал ею. Это означало «расслабься». Я уже заметила, что дышу слишком учащенно. Нужно успокоиться, чтобы хватило воздуха.

Двадцать минут — это предел, потом окоченеем. Мы направили фонарики в сторону самолета. Световые конусы заплясали на покрытых илом обломках. Я пыталась определить модель. Может, «Дорнье»? Мы принялись руками расчищать фюзеляж от тины. Нет, поверхность рифленая. Это «Юнкерс».

Мы осмотрели крылья и наткнулись на мотор. Я почувствовала: что-то здесь не так. Все это как будто существовало, но в то же время не на самом деле. Мы поплыли обратно. Я держалась рядом с Симоном, крепко вцепившись в страховочный трос. Потом мы увидели шасси — оно лежало поверх одного крыла.

Симон повернулся ко мне и описал полукруг вытянутой рукой. Я поняла, что это значит: самолет лежит вверх тормашками. Вот откуда это ощущение «ненастоящности». Должно быть, он перевернулся, когда падал в воду. Сделал сальто-мортале, ушел на глубину тяжелым носом вперед и лег на спину. При такой «посадке» весь экипаж, вероятно, погиб сразу.

Нам захотелось проникнуть внутрь. Поискав некоторое время, мы обнаружили за крылом боковую дверцу. Однако она не открывалась, а окошки оказались слишком малы, чтобы мы могли пролезть.

Тогда мы направились к носу. Там, где должен находиться двигатель, ничего не было. И это подтвердило мои предположения: самолет ударился носом, после чего мотор отвалился и вся машина легла на дно. Окна в кабине разбиты. Приблизиться к ним трудно, поскольку они перевернуты, однако возможно.

Симон посветил фонариком. Где-то там, внутри, плавали останки экипажа. Я мысленно готовила себя к тому, что могу увидеть, но в кабине царила темнота. Думаю, что тогда Симон пожалел, что не купил страховочную катушку, как я советовала. Закрепить трос было негде. Но я крепко держала его, и оба мы были уверены, что он надежно закреплен на наших грузовых поясах.

Симон направил луч фонарика на себя. Потом показал на меня. Это означало: «Оставайся здесь». Затем он выставил вперед ладонь с растопыренной пятерней. Два раза. «Десять минут».

Я посветила себе на руку и подняла вверх большой палец. Затем послала ему воздушный поцелуй от регулятора.

Симон просунул руки в разбитое окно, ухватился за спинку сиденья пилота и плавно проник в кабину.

Теперь он должен был двигаться как можно осторожнее, чтобы не слишком взмутить воду.

Я наблюдала за тем, как он исчезал, а потом взглянула на часы. Он обещал вернуться через десять минут.

И тут мне в голову полезли разные мысли, которые я всячески отгоняла прочь. Например, о том, что может произойти внутри разбитого самолета, пролежавшего на дне озера больше шестидесяти лет и внезапно потревоженного заплывшим в него человеком. Достаточно дыхнуть, чтобы вся эта конструкция окончательно развалилась. Что, если на Симона что-нибудь упадет? Вдруг он застрянет где-нибудь или какой-нибудь тяжелый предмет придавит его к земле? Я подумала о том, что ничем не смогу ему помочь. Когда воздух закончится, я должна буду подняться на поверхность. А может, умереть вместе с ним в этой темноте?

Нет, нет, это напрасные страхи. Все пройдет просто здорово. А потом придет мой черед заплывать внутрь самолета.

Я огляделась, направляя луч фонарика в разные стороны. Однако свет не проникал сквозь толщу воды. Мы подняли со дна слишком много ила, и видимость значительно ухудшилась. Трудно было представить, что где-то совсем рядом, всего лишь в нескольких метрах от нас, светит солнце и сверкает лед.

И тут я обнаружила, что страховочный трос, соединяющий меня с закрепленной над прорубью деревянной крестовиной, отцепился и второй его конец свободно плавает в воде.

Я дернула за веревку, все еще надеясь, что она натянется. Но этого не произошло. Тогда я принялась отмерять ее, пропуская между пальцами. Один метр. Второй. Третий.

Как это могло случиться, мы ведь как будто так надежно все закрепили?

Мои пальцы скользили все быстрее. И вот у меня в руке другой конец троса. Я вижу его. Я смотрю на него.

Хорошо, сейчас я поднимусь и снова закреплю веревку на крестовине. Когда Симон вернется, у нас уже не останется времени на то, чтобы плавать подо льдом в поисках проруби.

Я пропускаю немного воздуха в свой сухой гидрокостюм, чтобы подняться, и медленно устремляюсь навстречу свету, сжимая в руке незакрепленный конец троса. Я ищу глазами прорубь, солнечное пятно в толще льда, но ничего подобного не вижу. Надо мной какая-то тень. Черный квадрат.

Что это? Я подплываю ближе. Деревянная крестовина убрана. Вместо нее на проруби лежит какая-то дверь. Обыкновенная зеленая дверь, сколоченная из досок, скрепленных поперечной планкой. Похоже, от сарая или амбара.

Сначала мне пришло в голову, что ее принесло туда ветром. Однако я быстро поняла, что это не так. Там, наверху, тихий солнечный день. И то, что эта штука находится сейчас над нами, означает только одно: ее кто-то туда положил. Но кто бы это мог быть?

Я попыталась обеими руками сдвинуть дверь в сторону. При этом я уронила фонарик и свободный конец троса, и они медленно опустились на дно. У меня ничего не получалось. Я слышала собственное тяжелое дыхание. Тогда я поняла, что этот «шутник» держит ее своим весом. Кто-то стоял на двери.

Я отплыла в сторону, достала нож и принялась долбить лед. Это оказалось нелегко. Резких движений в воде не получалось, в результате мои удары не имели силы. Я сверлила, била… Наконец, мне удалось проделать во льду сквозное отверстие. Дальше пошло легче. Я пилила ножом края, и отверстие увеличивалось.

Симон передвигался внутри самолета со всей возможной осторожностью. Он миновал радиоузел и продолжал обследовать кабину. И когда почувствовал легкое подергивание троса, наверняка заподозрил, что со мной что-то не так. Сам ведь говорил: «Дерни два раза за веревку, если захочешь подняться». «Что, если она не может дышать?» — вероятно, забеспокоился он и решил немедленно выплывать. Но с каждым его движением, выдохом вода становилась все мутнее. Должно быть, вытянув вперед руку, он не мог видеть своей собственной ладони, даже если светил на нее фонариком. Это все равно что плавать в овощном супе.

Я представляла, как он дергает за страховочный трос, пытаясь натянуть его, чтобы подняться наверх, но у него ничего не получается. И вот веревка скользит у него между пальцами. Метр за метром. Наконец, ее свободный конец оказывается у него в руке. Что случилось? Вильма должна была держаться за трос, закрепленный на крестовине.

Страх холодной змеей сжимается в желудке. У него больше нет путеводной нити. Как теперь найти окошко в кабине? Как выйти? Вокруг темнота.

Вот Симон плывет вперед и натыкается на стену. Он ощупывает ее руками и устремляется в другую сторону. Теперь он ничего не видит ни впереди, ни сзади, ни справа, ни слева.

Потом он натыкается на что-то упругое и сразу отлетает в сторону. Он светит фонариком, но ничего не видит. Он чувствует, что это человеческое тело, и машет руками. Прочь, прочь… И вот уже он плавает в окружении чьих-то останков. Вокруг него мелькают отрубленные конечности. Симон старается сохранять спокойствие. Откуда это? Как долго он пробыл на глубине? Много ли осталось воздуха?

Симон совершенно перестал что-либо понимать и не знает, где находится. Он пытается нащупать сиденье, потому что оно должно быть ориентировано в сторону носа самолета, однако все его усилия напрасны. Он топчет ногами пол кабины, находящийся над его головой. Никакого сиденья нет.

Симон в ужасе мечется то в одну, то в другую сторону. Он абсолютно ничего не видит. Трос, привязанный к его грузовому поясу, постоянно за что-то цепляется: то за крепежные крючки, то за порванное сиденье, то за страховочный ремень. Симон натыкается на него, запутывается в нем. Теперь трос похож на паутину, опутавшую салон изнутри. Симон никогда не найдет выхода. Он умрет здесь.

Мне все же удалось прорубить во льду маленькую дырочку. Я изо всех сил старалась сделать ее больше: пилила, рубила, пока она не увеличилась до размера моей ладони. Потом я взглянула на ручной манометр. Всего лишь двадцать бар.

Мне нельзя дышать так глубоко, надо успокоиться. Но я не сдамся. Я не позволю себе погрузиться на дно.

Я просунула в дырочку руку, совершенно не понимая, что делаю. Как будто рука сама собой потянулась за помощью.

И тут кто-то схватил мою ладонь. Сначала я подумала, что это спасение, что сейчас меня вытащат из воды. Но этот человек просто держал меня. И тогда я поняла, что попалась. Я попыталась освободиться, но в результате ударилась лицом о лед. Глаза застилала розовая пелена, вдруг нарисовавшаяся на бледно-голубом фоне.

Это моя кровь, подумала я. Теперь человек снаружи держал мою руку так, словно здоровался.

Тогда я прижала ко льду колени, так, что моя пойманная рука оказалась между ними. Я вырвусь, я должна освободиться. И вот моя ладонь выскальзывает из перчатки водолазного костюма. Она холодная, как и вода вокруг. Ай!

Я уплываю прочь от этого места. Прочь, прочь.

И вот я снова под зеленой дверью. Я стучу в нее что есть силы и царапаю ее.

Должен быть какой-то другой выход. Место, где лед тоньше, где его можно пробить. Я снова пускаюсь на поиски.

Но он бежит следом за мной. Ведь это мужчина? Я смутно вижу его снизу, сквозь лед. Он все время надо мной. И между выдохами, когда струя воздуха не заглушает все остальные звуки, я слышу его шаги.

Лишь на короткое мгновенье мне удается рассмотреть его. Выдыхаемому воздуху некуда идти, и он образует большой приплюснутый пузырь, приклеившийся к нижней стороне ледяной толщи. Я вижу в нем свое искаженное лицо, словно в комнате смеха в парке. И в этом «зеркале» одно изображение сменяет другое. Когда я делаю вдох, вижу человека снаружи, когда выдох — себя саму.

Регулятор замерз. Из сопла идет воздушная струя. Я останавливаюсь, теперь моих сил хватает только на то, чтобы дышать. Запасов воздуха осталось на несколько минут.

Теперь все. В легких сосет. Я сопротивляюсь, но не могу дышать водой. И тут во мне будто что-то взрывается. Я начинаю махать руками, отчаянно барабанить по льду. Потом я срываю с себя регулятор и маску, и это последнее, что я делаю в жизни. Я умираю. Ледяной пузырь с моим отражением исчезает. Но мои глаза раскрыты, и я смотрю на человека снаружи.

Он прижался ко льду лицом и разглядывает меня. Однако я не понимаю, что вижу. Мое сознание ускользает, подобно приливной волне…

Шестнадцатое апреля, четверг

Эстен Марьяваара проснулся в своей избушке в поселке Пирттилахти в четверть четвертого ночи. Его разбудил свет. В конце апреля темнеет не более чем на час. И даже опущенные жалюзи мало помогают. Солнце проникает между ламелями, посылая тоненькие лучи в отверстия, через которые продеваются шнуры, и в щель между жалюзи и подоконником. Но даже если бы он забил окно досками или спал в комнате с глухими стенами, наверняка бы проснулся. Потому что там, снаружи, все равно есть свет. И он притягивал, манил Эстена, мягкий и беспокойный, словно одинокая женщина. Будет лучше приготовить себе чашечку кофе, решил он.

Марьяваара встал босыми ногами на ледяной пол, подошел к окну и поднял жалюзи. Термометр за окном показывал минус два. Начавшийся вчера вечером снегопад продолжался всю ночь. Наст, образовавшийся после оттепели на прошлой неделе, когда несколько дней шел смешанный со снегом дождь, еще больше окреп, так что теперь можно будет прокатиться на лыжах вдоль берега реки Торнеэльв в сторону поселка Тервасковски, туда, где на порогах прячется за валунами хариус.

Он зажег плиту на кухне, взял в прихожей красное пластмассовое ведерко и направился к реке за водой. Эстену Марьяваара предстояло преодолеть всего несколько метров, но он ступал осторожно, опасаясь обледенелых лужиц, припорошенных свежим снегом. Наткнешься на такое предательское место — и последствия могут быть тяжелыми.

Солнце стояло прямо под линией горизонта, растекаясь желто-красными полосами по холодному небу. Скоро оно поднимется над еловым лесом, заиграет на красных панелях домов. Снег на замерзшей реке легок, как шепот. «Не надо волноваться, — успокаивает он ее, — здесь никого нет, кроме нас с тобой».

Эстен остановился с ведром в руке, посмотрел на воду и прислушался. «Все так, — подумал он. — Тому, кто встает раньше всех, принадлежит весь мир». Домов по обе стороны реки немного, но только из его трубы шел дым. Должно быть, остальные избы пустовали, пока их хозяева прозябали в городских квартирах. Бедняги.

Эстен подошел к проруби, которую собственноручно выпилил возле причального мостика и накрыл люком из фриголита, чтобы она не замерзла снова. Потом разгреб снег и поднял крышку.

Барбу отказывалась пить речную воду, поэтому при ней они всегда привозили с собой баллоны из города.

«Фи! — содрогалась она, поднимая плечи к ушам. — В нее же стекает вся гадость из окрестных поселков».

Прежде всего она имела в виду больницу в Виттанги. Какое все-таки счастье, что она находится вниз по течению от их дома! Там, конечно, не предусмотрено никаких очистных сооружений, и все удаленные аппендиксы и прочая гадость попадают в реку.

«Вздор! — отвечал ей Эстен. — Бабьи сплетни».

Он пил эту воду с детства и был здоровей, чем Барбу.

Эстен присел на корточки и опустил ведро в прорубь. К ручке привязана веревка, чтобы можно было погрузить его полностью и наполнить доверху.

Однако ведро не шло, что-то ему мешало. Что-то большое и черное плавало у самой поверхности. «Бревно», — подумал Эстен. В последнее время такое случалось нечасто. То ли дело раньше, в годы его детства, когда лес сплавляли по реке.

Эстен опустил руку в ледяную воду, чтобы оттолкнуть бревно. Похоже, оно зацепилось за мостик. Однако это не дерево — что-то резиновое или вроде того.

— Что за… ой! — воскликнул Эстен, отбрасывая ведро в сторону.

Он попытался схватить черный предмет окоченевшими пальцами. Наконец это ему удалось, и Марьяваара вытащил из воды человеческую конечность.

«Рука…» Он соображал туго, словно его голова отказывалась воспринимать происходящее.

Эстен держал кого-то за руку.

Наконец в проруби показалось израненное лицо. Марьяваара закричал и вскочил на ноги.

Ему вторил ворон из леса, и этот звук взорвал тишину. На деревьях загалдели перепуганные птицы.

Эстен побежал к своей избушке. Он скользил и спотыкался, но ему удавалось сохранить равновесие.

Он достал мобильный и нажал кнопку с цифрой «два». Потом ему пришло в голову, что вчера за обедом он выпил три стакана воды, а потом еще варил себе кофе. Воду же он брал из реки, из этой самой проруби. А труп тогда уже наверняка лежал там, совсем рядом. Это обескровленное лицо без носа и губ, со скалящимися зубами…

Кто-то ответил ему по мобильному, но Эстен отложил разговор. Его тошнило, тело выталкивало из себя все, что есть в желудке. И это продолжалось до тех пор, пока там ничего не осталось.

Потом он позвонил еще раз.

Никогда Эстен не будет больше пить воду из этой реки и не раньше чем через год отважится прыгнуть в нее после сауны.

Я смотрю на человека, который меня нашел. Его рвет на только что выпавший снег. Он нажимает кнопку с цифрой «два» и клянется, что никогда больше не станет пить воду из этой реки.

И я вспоминаю день своей смерти.

Мы уже были мертвы, я и Симон. Я замерзла во льду. Стемнело. Обломки двери все еще плавали в проруби. Я видела, что с одной стороны она была зеленой, а с другой черной.

Поодаль, у самого берега, какой-то мужчина рылся в наших рюкзаках.

Прилетел ворон, издав характерный звук, напоминающий удар палкой по жестяной бочке. Он опустился неподалеку и уставился на меня, отвернув голову в сторону, как смотрят птицы.

«Я должна вернуться к Анни», — пронеслось у меня в голове.

И не успела я об этом подумать, как оказалась в доме Анни. Тогда перемещение в пространстве вызвало у меня головокружение, словно я сошла с карусели. Это теперь я привыкла.

Анни собиралась печь блины. Она сидела за столом на кухне и вручную взбивала тесто. Я любила блины.

Анни еще не знала, что я умерла. Она думала обо мне. Она представляла себе, с каким удовольствием я буду уплетать ее стряпню, пока она будет возиться у плиты. Потом она накрыла тарелкой миску с тестом и отставила ее в сторону. Пусть подойдет.

Я никогда не вернусь.

Сначала миска перекочевала в холодильник — Анни не могла дать тесту пропасть. Потом туда же отправились готовые блины. Там они и ждут до сих пор.

А теперь меня нашли, и Анни будет плакать.

«Снег», — подумала прокурор Ребекка Мартинссон, выходя из машины. По телу пробежала приятная дрожь.

Семь часов. Над поселком Курраваара нависли снежные облака. В уютных вечерних сумерках даже ближайшие дома едва различимы. Снег падал стремительно. В воздухе так и носились сухие, холодные, пушистые хлопья, словно кто-то там, наверху, отчаянно работал метлой.

«Бабушка, кто же еще, — улыбнулась Ребекка. — Кому как не ей мести и драить пол в доме Господа. Самого его она, вероятно, выставила на крыльцо».

Одинокий бабушкин дом словно решил вздремнуть, спрятавшись в темноте. Только зажженная лампа над зеленым крыльцом приглашала: «Добро пожаловать домой, девочка».

Мобильный Ребекки засигналил. Она вытащила его из кармана. Сообщение от Монса.

«В Стокгольме дождь, — писал он. — Мне одиноко. Постель пуста. Приезжай, я хочу обнять тебя, ласкать твою грудь. Целую тысячу раз».

У Ребекки что-то сжалось внутри.

«Черт бы тебя подрал, — ответила она. — Сегодня вечером мне надо работать, а не думать о тебе».

Она улыбнулась. Монс, милый… Она скучала по нему, ей его не хватало. Несколько лет назад Ребекка работала у него в адвокатском бюро «Мейер и Дитцингер». Теперь он хотел, чтобы она вернулась.

«Ты ведь будешь зарабатывать в три раза больше, чем сейчас», — повторял он.

Ребекка посмотрела на реку. Прошлым летом они с Монсом стояли на коленях там, на мостике, и скребли щетками бабушкины тряпичные коврики. Оба вспотели на солнце. Соленые струйки стекали по спине и на лоб, прямо в глаза. А когда они закончили драить, окунали коврики в реку, чтобы прополоскать. Потом разделись догола и плескались в реке с ковриками в руках, словно счастливые щенки.

Она хотела дать ему понять, что хочет жить именно так.

— Мне нравится стоять здесь, во дворе, и конопатить окна, изредка поглядывая на реку. Летом я хочу пить по утрам кофе на своей веранде, прежде чем начать день. А зимой откапывать свой автомобиль из-под снега и любоваться морозными узорами на кухонных окнах.

— Ну и бог с тобой, — соглашался Монс. — Мы можем приезжать в Кируну, когда нам вздумается.

Но Ребекка понимала, что это совсем другое дело. Ведь дом не обманешь. И реку тоже.

«Во мне живет столько разных неудобных личностей, — думала она. — Трехлетняя девочка, которой вечно не хватает любви, неумолимый прокурор, одинокая волчица и та сумасшедшая, которая так хочет снова вернуться ко всему этому. Да, я снова хочу жить под самым северным сиянием, возле этой полноводной реки. Быть ближе к природе, чувствовать Вселенную. Все мои неприятности и бестолковые хлопоты становятся здесь такими незначительными. Здесь у меня есть полки с бумагами, паутина в углах и веник из веток. Я не хочу приезжать сюда в гости и быть здесь чужой. Никогда».

Сквозь снегопад галопом бежала легавая. Уши так и хлопали ее по морде, а пасть была приоткрыта, будто в счастливой улыбке. Завидев Ребекку, она сделала крутой поворот и поскользнулась на льду, припорошенном снегом.

— Белла! — воскликнула Ребекка, обнимая ее. — Где твой хозяин?

— Место! — послышался сердитый окрик. — Место! Ты слышишь?

Посреди снегопада обозначилась фигура Сиввинга. Он трусил, передвигаясь короткими шашками, вероятно, боялся упасть. Сиввинг приволакивал одну ногу, с той же стороны безжизненно висела рука. Густая седая шевелюра спрятана под вязаную зеленую шапочку, на которую, в свою очередь, надета другая, снежная. Ребекка с трудом сдержала смех. Сиввинг выглядел просто потрясающе! Он и без того был крупным мужчиной, но сейчас, в объемном красном пуховике, выглядел просто великаном. И с эдакой кучкой снега на голове.

— Где она? — выдохнул он, запыхавшись.

Но Белла уже скрылась за снежными струями.

Ничего, — улыбнулся Сиввинг, — вернется, когда проголодается. А ты не хочешь есть? Я нажарил мяса, хватит и на тебя.

Белла появилась в тот момент, когда они входили в дом, и первой спустилась в подвал. Вот уже много лет Сиввинг Фъельборг жил у себя в погребе, где размещалась котельная.

«Здесь легко поддерживать порядок и всегда можно найти то, что ищешь» — так объяснял он свой переезд.

Весь остальной дом Сиввинг содержал в чистоте и использовал только в случае приезда детей или внуков.

Котельная была меблирована скромно.

«Уютно», — подумала Ребекка, снимая сапоги и присаживаясь на деревянное кресло возле стола производства фабрики в Персторпе[1].

Стол, стул, табуретка, скамейка. Ничего лишнего. В углу стоит застеленная кровать. Холодный пол покрыт тряпичными ковриками.

Сиввинг хлопочет у плиты. Передник, некогда принадлежавший его жене, заправлен в брюки. Слишком большой живот не позволяет обвязать его вокруг талии.

Белла сохнет возле котла. Пахнет мокрой псиной, шерстью, цементом.

— Отдохни минутку, — советует Сиввинг.

Ребекка ложится на деревянную скамейку. Она слишком короткая, но можно подложить под голову пару подушек и подогнуть колени.

Сиввинг нарезал мясо довольно толстыми ломтиками и вылил на раскаленную сковородку много масла.

У Ребекки снова сигналит мобильный. Сообщение от Монса:

«Поработаешь в другой раз. Я хочу целовать и обнимать тебя за талию, а потом посадить на кухонный стол и раздеть».

— Это с работы? — спрашивает Сиввинг.

— Нет, от Монса, — беззаботно отвечает Ребекка. — Он интересуется, когда я начну строить для него баню.

— Что он за бездельник! — возмущается Сиввинг. — Скажи ему, пусть приезжает убирать снег, пока у нас сугробы и тепло. Скоро ведь начнется черт знает что. Скажи это ему.

— Хорошо, — отвечает Ребекка Сиввингу.

«Сгораю от нетерпения», — пишет она Монсу.

Сиввинг опускает мясо на сковородку. Масло шипит и брызжет в разные стороны. Белла поднимает голову и принюхивается.

— А у меня еще эта беда… — продолжает Сиввинг, глядя на безжизненно висящую руку. — Какая там баня! Придется, наверное, сделать, как Арвид Баклюнд.

— Как это? — равнодушно спрашивает Ребекка.

— Если ты на минутку оторвешь глаза от своего телефона, я тебе расскажу.

Ребекка отключает мобильник. Она слишком мало общается со своим соседом. Ее все время тянет к нему, когда она приезжает в родные места.

— Он живет как раз напротив бухты. На прошлой неделе ему исполнилось восемьдесят два. Он подсчитал, сколько еще ему потребуется дров до конца жизни.

— Как ему это удалось, разве он знает, сколько еще проживет? — спросила Ребекка.

— Может, тебе лучше купить себе контейнер с готовым блюдом и поесть дома? — обиделся Сиввинг. — Ты совсем не настроена слушать.

— Извини. Я слушаю тебя внимательно.

— И вот Арвид заказал себе целый воз дров и велел навалить их прямо в гостиной, его так и разгружали, через окно. А потом жил не тужил все оставшиеся ему годы. И дрова были рядом.

— Прямо в гостиной?

— Огромная куча на паркете.

— У него, наверное, не было жены, — засмеялась Ребекка.

Сиввинг тоже захохотал. Это немного сгладило ту неловкость, которую испытывала Ребекка от того, что редко навещала старика, и обиду, которую он держал на нее за это. Живот Сиввинга так и трясся под передником. Ребекка закашлялась.

Внезапно лицо старика стало серьезным и даже сердитым.

— Речь, разумеется, не о том, что он сделал что-то не так, — заметил он в защиту Арвида Баклюнда.

Ребекка тоже прекратила смеяться.

— По крайней мере, он все имел под рукой, — продолжал Сиввинг. — Конечно, он мог бы хранить дрова в сарае, как и любой нормальный человек. Выйти в одно прекрасное утро за ними на улицу, поскользнуться и сломать себе ногу — на старости-то лет! — и уже никогда не вернуться домой, а провести остаток дней в каком-нибудь стационаре. Хорошо смеяться, когда ты молод и полон сил… — Он с громким стуком поставил чугунную сковородку на стол. — Давай есть!

Они положили в тарелки по куску масла, по ложке с верхом брусничного соуса и куску жареной свинины. Ели молча.

«Он боится», — думала Ребекка.

Она давно хотела пообещать ему, что никогда не вернется в Стокгольм, что будет убирать снег у него во дворе и покупать ему продукты, когда это потребуется.

«Я не оставлю тебя, — думала Ребекка, наблюдая, как Сиввинг крупными глотками осушает свой стакан молока, — ведь и ты в свое время позаботился о бабушке». С этой мыслью она принялась резать хлеб, скребя ножом по тарелке.

Ребекка бросила бабушку и уехала в город, в то время как Сиввинг убирал снег у нее во дворе и развлекал ее разговорами. И все это несмотря на то, что под конец старушка стала несносной и часто выговаривала Сиввингу за то, что он плохо работает.

«Я позабочусь о тебе, — думала Ребекка. — Я сделаю все, как ты».

— Что за слушание было у меня в прошлую пятницу! — начала она.

Сиввинг не отвечал. Все еще в подавленном настроении он пил молоко, ел мясо и будто ничего не слышал.

— Речь шла о сексуальной агрессии, — как ни в чем не бывало продолжала Ребекка. — Обвиняемый звонил двум сотрудницам службы занятости и онанировал во время разговора. Одной даме перевалило за пятьдесят, другой — за шестьдесят, и обе они до смерти боялись встречи с обвиняемым. Думали, что при виде их — скажем, если доведется столкнуться где-нибудь в магазине «Консум», — он немедленно на них набросится. И вот я потребовала, чтобы дам допросили в отсутствие обвиняемого.

— И что это значит? — поинтересовался Сиввинг.

Он злился на себя за то, что спрашивает, но любопытство пересилило.

— Он сидел в отдельной комнате и слушал их показания, не имея возможности их видеть. Боже, как же мне было с ними тяжело! Пришлось надавить на старушек как следует, чтобы доказать факт наличия секса по принуждению. Помимо всего прочего, я спросила их, почему они решили, что он онанировал.

Ребекка остановилась, чтобы запихнуть в рот большой кусок мяса. Она жевала не спеша, а Сиввинг совсем прекратил есть и ждал продолжения.

— И что? — не выдержал он.

— Они ответили, что слышали в трубке ритмичное пощелкивание языком и тяжелое дыхание. Одна из женщин сказала, что подозреваемый испытывал оргазм, и я была вынуждена спросить, что заставило ее так думать. Она пояснила: дыхание становилось все тяжелее, пощелкивания — все интенсивнее, пока не послышались громкие стоны. «Ну, вот и все», — наконец выдохнул он. Бедные старушки! Там же сидел Хассе Стернлунд из газеты «Норлендска Социалдемократен» и строчил так, что ручка накалилась. И это тоже не облегчало моей работы.

Сиввинг забыл про свою обиду и громко хмыкнул.

— Обвиняемый — рыхлый, полный малый лет тридцати с лишним и раньше неоднократно обвинявшийся в сексуальной агрессии, — продолжала Ребекка, — напрочь отрицал свою вину. Он утверждал, что болен астмой, и звуки, которые слышали женщины, издавал во время очередного приступа. И тут адвокат попросил подсудимого продемонстрировать, какие именно звуки он издает в таких случаях. Видел бы ты судью и заседателей! У них просто челюсти отвисли. А судья сделал вид, что на него напал сильный кашель. Еще немного — и все они полопались бы от смеха. Еще бы! Слава богу, парень отказался. После слушания адвокат признался, что просто хотел испытать меня, посмотреть, удастся ли ему вывести меня из равновесия. Однако я оставалась холодна как скала — и с обвиняемым, и с потерпевшими. И когда после этого слушания адвокат как-то раз позвонил мне по одному делу, то прежде всего спросил, тяжело дыша в трубку: «Это служба занятости?»

— И этого толстяка признали виновным?

Тут Сиввинг уронил несколько кусков мяса, которые Белла незамедлительно слизала с пола.

Ребекка засмеялась:

— Еще бы! Каждому пришлось потрудиться. Бедные тетеньки из службы занятости! А попробуй-ка изобразить, какие звуки издает человек, когда дрочит…

— Н-да… я предпочел бы тюрьму.

Сиввинг смеялся, Ребекка тоже развеселилась. При этом она вспомнила старшую из пострадавших. Когда накануне слушания все они сидели в кабинете прокурора, эта женщина смотрела на Ребекку прищуренными глазами. Голос у нее был резкий и хриплый — очевидно, она курила и употребляла алкоголь. Верхняя губа измазана помадой. На бледной коже с расширенными порами лежал толстый слой пудры. «Этим издевательствам нет конца», — пожаловалась она, после чего рассказала Ребекке, как ее притесняют на работе. Когда один из ее коллег устроил вечеринку на день сюрстрёмминга[2], пострадавшей не было в числе приглашенных. «И все время сплетни, шепот за спиной, — повторяла женщина. — На прошлый сюрстрёмминг я немного перепила и уснула на террасе. Так сколько было потом разговоров! Они что-то врали моему шефу. К черту их! Они тоже заслуживают обвинения».

Ребекка чувствовала себя опустошенной после беседы с этой женщиной. Она пребывала в депрессии и вспоминала свою маму. Что, если бы та не умерла молодой? Неужели и у нее под конец был бы такой голос?

Сиввинг прервал ее размышления:

— С чем только тебе не приходится сталкиваться на работе!

— Ну, как раз сейчас большого разнообразия не наблюдается, — возразила Ребекка. — Что ни слушание, то нанесение телесных повреждений или вождение в нетрезвом виде.

Когда Ребекка возвращалась домой, снегопад все еще продолжался, хотя уже и не такой сильный. Теперь хлопья не летели так стремительно, а кружили, словно в медленном танце, и таяли на ее щеках. На душе посветлело.

Несмотря на поздний вечер, все вокруг было видно. В это время года и ночи достаточно светлые. По хмурому серому небу бегут снежные облака. Контуры предметов нечетки, будто нарисованы на акварельной бумаге.

Ребекка подошла к своему крыльцу. Здесь она остановилась, подняла руки и повернула ладони тыльной стороной вверх. Искрящиеся снежинки садились ей на варежки.

Внезапно ее переполнила чистая, детская радость. Ребекка почувствовала, как волна пробежала по ее телу, будто ветер по горной долине. Она поднималась откуда-то снизу, от земли, Ребекка ощущала ее всем своим телом. На некоторое время женщина застыла, словно боясь спугнуть это блаженство.

Сейчас она осталась наедине с этим снегом, небом, с рекой, спрятавшейся подо льдом, с Сиввингом, с поселком. Со всем и со всеми.

«Я тоже часть всего этого, — думала она. — Вероятно, это всегда было так, независимо от того, понимала я это или нет».

В таком возвышенном настроении Ребекка открыла дверь и стала подниматься по лестнице.

Чистка зубов и умывание — своего рода ритуал. Мысль замерла. В голове пусто. Только слышно, как работает зубная щетка и течет из крана вода. Ребекка надевает пижаму торжественно, словно крестильную рубаху, и тщательно стелет постель. Телевизор и радио выключены. Звонил Монс, но она не ответила.

Ребекка ложится на совершенно новую простыню, которая хрустит и пахнет свежестью.

«Как хорошо!» — думает она.

Легкое покалывание в ладонях, горячих, словно она только что вышла из бани. Очень приятное чувство, с которым она засыпает.

Около четырех утра Ребекка проснулась. За окном было светло — вероятно, снегопад еще не кончился. На ее кровати сидела голая девушка. На одной брови пирсинг — два кольца. Рыжие волосы и кожа в веснушках — мокрые. Вода тоненьким ручейком стекала с волос ей на спину. Когда девушка заговорила, изо рта и носа у нее брызнули струйки.

«Это не несчастный случай, — сказала она Ребекке. — Он перенес меня. Я умерла не в реке. Посмотри на мои руки».

Тут девушка поднесла свою ладонь к глазам Ребекки.

Кожа содрана. Кости торчали из серого окровавленного куска мяса. Большого пальца и мизинца не было.

Девушка печально посмотрела на свою руку.

«Я сломала себе ногти о лед, когда пыталась выбраться наружу», — прошептала она.

Ребекке показалось, что гостья исчезает. «Подожди», — сказала она девушке.

Однако той уже не было. Ребекка видела, как ее фигура мелькает где-то впереди между соснами, и устремилась следом. Однако в лесу, в который убежала ее ночная гостья, лежал глубокий снег. Ребекка проваливалась в него по колено и совсем промокла.

Потом она увидела себя стоящей у своей собственной постели и услышала мамин голос: «Хватит, Ребекка. Не будь же такой нервной».

«Это всего лишь сон», — утешала себя Ребекка.

С этой мыслью она снова легла в постель, чтобы погрузиться в другие сны. И вот уже над ней черные птицы, летающие меж высоких сосен на фоне чистого неба.

И все-таки я добралась до прокурора. Прежде всего, я должна была показаться ей. Вот она смотрит широко раскрытыми глазами на меня, сидящую на ее кровати. Там, в комнате, стоит ее бабушка. Она первая, кого я увидела из мертвых, если только это можно назвать словом «видеть». Бабушка пристально глядит на меня. Мы не можем уходить и приходить в мир живых, когда нам вздумается. Есть порядок. У прокурора надежная покровительница, и я прошу у нее разрешения побеседовать с ее внучкой.

Я вовсе не намерена пугать или огорчать ее. Просто хочу, чтобы они нашли Симона. Мне некуда идти. У меня нет сил видеть своих близких. Вот Анни возвращается в свой одинокий розовый дом и затевает уборку, а потом смотрит в окно на дорогу. Она целыми днями ни с кем не разговаривает. Иногда на нее что-то находит и она гуляет по поселку. Или вдруг с трудом поднимается по лестнице и смотрит на мою кровать.

А мама Симона с ненавистью наблюдает, как ее муж, наскоро позавтракав, спешит прочь из дома. Они стали чужими друг другу. Он тоже не выносит ее. Сначала она пробовала говорить с ним, плакала и будила его среди ночи. Но потом он взял свою подушку и ушел спать на диван в гостиную. И когда мама Симона потребовала, чтобы ее супруг сказал ей хоть что-нибудь, он ответил, что весь следующий день проведет на работе. Она устала винить и умолять мужа. Она хочет похоронить своего мальчика.

Кажется, ее мужу нет никакого дела до их сына. Так она говорит знакомым женщинам. Но я вижу, как он ведет себя на дороге. Грузовики сигналили ему прошлой зимой, когда он обгонял их в метель. Скоро он разобьется насмерть.

Я лечу над поселком. Ночь светлая. На старый слой снега, уже по-весеннему бурый, смешавшийся с землей и галькой, ложится свежий, белый.

Яльмар Крекула уже проснулся и стоит посреди своего двора в кальсонах и майке, словно откормленный медведь, какими они бывают летом. На крыше его дома сидят два ворона и издают гортанные звуки. Яльмар хочет прогнать птиц и запускает в них деревяшкой, которую подобрал в дровяном амбаре. Кричать он не решается: поселок еще спит. Яльмара мучает бессонница, и он винит в этом и этих черных птиц, и светлые ночи, и что-то неудобоваримое, съеденное им за ужином.

Вороны тяжело взлетают и усаживаются на высокой сосне.

Ему так и не удалось от них избавиться. А ведь этой ночью нашли мое тело. Вероятно, весь поселок скоро об этом заговорит. Наконец-то.

Семнадцатое апреля, пятница

— Черт знает что такое! — Инспектор криминальной полиции и кинолог Кристер Эрикссон с силой захлопнул дверцу автомобиля и громко выругался, оказавшись на сухом и холодном, почти зимнем, воздухе.

Его черная овчарка Тинтин нюхала снег на парковке возле здания полицейского участка, когда за спиной Кристера раздался голос:

— Как дела?

Это была прокурор Ребекка Мартинссон. Длинные каштановые волосы свободно свисали из-под вязаной шапочки. Она в джинсах и не накрашена. Видимо, на сегодня не планировалось никаких слушаний.

— Это все машина, — улыбнулся Кристер Эрикссон, смущенный тем, что Ребекка слышала его ругательства, — никак не хочет заводиться. Сегодня нашли Вильму Перссон, девушку, которая пропала прошлой осенью.

Ребекка вопросительно посмотрела на коллегу.

— Она и ее приятель исчезли в начале октября, — продолжал Кристер. — Оба одновременно. Полагали, что они предприняли небольшое путешествие с целью заняться подводным плаванием. Но никто не знал куда.

— Теперь припоминаю, — кивнула Ребекка. — Так их нашли?

— Только ее. В Торне-эльв, вверх по течению от поселка Виттанги. Несчастный случай, как и предполагали. Только что мне звонила Анна-Мария и просила приехать с Тинтин и поискать мальчика. Может, и он где-то неподалеку.

Инспектор Анна-Мария Мелла была начальником Кристера.

— Как поживает Анна-Мария? — спросила Ребекка. — Я давно с ней не разговаривала, хотя мы работаем в одном здании.

— Все, насколько я знаю, хорошо, но у нее ведь полон дом детей. Крутится как может.

Тут Кристеру показалось, что Ребекка слишком пристально на него смотрит, будто знает, что он лжет. Не все хорошо у Анны-Марии.

— Возможно, она несколько отстранилась от коллег, — вздохнул он. — Я ведь предупреждал ее, что Тинтин не может сейчас работать, у нее скоро будут щенки. И все-таки решил позволить ей небольшую прогулку. На всякий случай взял с собой еще одну собаку. Новую. Пусть попробует, в любом случае это не повредит. Если мы ничего не найдем, можно будет выбрать другого пса. Но ближайший питомник в Сюндвале, так что…

Он кивнул в сторону машины. В багажнике стояли две клетки. В одной из них лежала шоколадно-бурая овчарка.

— Какой замечательный! — похвалила пса Ребекка. — Как его зовут?

— Рой. Во всяком случае, он очень милый. Остается выяснить, каков он в деле. Они не могут работать вместе с Тинтин. Рой рычит на нее, а она ведет себя тихо, пока не ощенилась.

Ребекка перевела взгляд на Тинтин.

— Я слышала, она очень способная. Она нашла тело священника в озере Вуолус-ярви и напала на след Инны Ваттранг. Невероятно!

— Да, было. — Кристер Эрикссон отвернулся, чтобы скрыть проступившую на лице гордую улыбку. — Я постоянно сравниваю ее со своей предыдущей собакой, Заком. Я горжусь, что работал с ним. Он учил меня, мне оставалось только его слушаться. Тогда я был молод и ничего не понимал. Это уже потом я воспитал Тинтин.

Собака услышала свое имя и осторожно приблизилась к полицейским. Она уселась возле открытого багажника и вопросительно посмотрела на хозяина: «Ну что, поехали?»

— Она понимает, что предстоит работа, — пояснил Кристер. — Для нее это настоящий праздник.

Он повернулся к собаке:

— Ничего не получится. Мотор не заводится.

Тинтин склонила голову набок и будто задумалась. Потом печально вздохнула и легла на снег.

— Возьми мою машину, — предложила Ребекка.

Тут она поняла, что обращается скорее к Тинтин, и быстро повернула голову в сторону Кристера.

— Прости, — улыбнулась она. — Сегодня мне правда никуда не нужно, а тебе работать. Я правда не могу.

Она вложила ключи от своей «Ауди-А4-авант» в его руку. Похоже, сейчас он убеждал себя, что Ребекке действительно не нужна сегодня машина. А может, думал, что есть еще один выход из создавшегося положения: коллеги могут просто заехать за ним.

— Ты не можешь просто сказать спасибо? — В голосе Ребекки послышалось раздражение. — Если ты в состоянии один перенести собачьи клетки, я иду работать. Поезжай! Тебя уже ждут.

Он ответил, что с клетками разберется сам, и Ребекка ушла. Она помахала Кристеру рукой, прежде чем скрыться за дверью полицейского участка.

Однако не успела Ребекка снять куртку у себя в кабинете, как Кристер постучал к ней в дверь.

— Ничего не получится, — сказал он, возвращая ключи. — У тебя автоматическая коробка передач. Я не справлюсь.

Ребекка чуть заметно улыбнулась. «Такое бывает с ней нечасто», — заметил про себя Кристер.

Другие женщины скалят зубы постоянно, независимо от настроения. Но только не Ребекка. И сейчас она почти не двинула губами, просто взгляд посветлел, как будто у нее в глазах заиграла веселая музыка.

— А Тинтин? — спросила Ребекка.

— Нет, она тоже привыкла к ручной.

— Все это очень просто, всего лишь…

— Я знаю, — оборвал ее Кристер. — Все так говорят. Но… короче говоря, нет!

Ребекка подняла глаза на Эрикссона. Он нисколько не выглядел смущенным и смотрел на нее в упор.

Она знала, что Кристер по натуре волк-одиночка. И, вероятно, не только из-за своей внешности.

Будучи подростком, Эрикссон сильно пострадал во время пожара. Во всяком случае, так говорили. Кожа на его лице стала розовой и блестящей, уши напоминали два молодых березовых листика, волосы, брови, ресницы отсутствовали, вместо носа зияли две дырки.

— Тогда я тебя отвезу, — предложила Ребекка.

Она ожидала, что он начнет протестовать, скажет, что она не может тратить на него свое рабочее время, что ей, конечно, и без того есть чем заняться.

Однако Кристер только поблагодарил ее, озорно улыбнувшись, словно в знак того, что усвоил ее урок.

Пока они ехали, снаружи заметно потеплело. Вышло солнце. По сосновым стволам потекли ручейки, закапало с оживших вдруг березовых веток. На реке у самого берега лед начал подтаивать, возле камней заиграла вода. Конечно, ночью мороз вернется, сдаваться ему еще не время.

Путь Ребекки Мартинссон и Кристера Эрикссона лежал к северу от реки Торне-эльв. Они выбрали грунтовку, которую коллеги отметили красной пластиковой лентой. Иначе инспекторы наверняка заблудились бы. В этих безлюдных местах множество дорог пролегало в самых разных направлениях.

Шлагбаум возле турбазы в Пирттилахти уже подняли. Весь мыс застроен всевозможными сарайчиками, амбарами и флигелями, расположенными без всякого видимого плана, как придется. Здесь же был ветхий деревянный домик с красными стенами и зелеными наличниками, который стоял на железнодорожных шпалах. На окнах красовались цветастые гардины с оборками. Ребекка подумала, что в таком могла бы путешествовать небольшая цирковая труппа. Там и здесь под соснами виднелись турники с привязанными к ним на серых веревках качелями или развешанными рыболовными сетями, на которых еще остались кусочки льда, не успевшие растаять на весеннем солнце.

Вдоль стен высились поленницы прошлогодних дров, теперь наверняка отсыревших. Вокруг валялся самый разнообразный хлам: груды старого кирпича и брусчатки, шлифовальный камень и уличный фонарь, сломанный трактор, рулон стекловаты, железная кровать. Неподалеку виднелись обломки причального мостика; куча досок, тщательно укрытая брезентом; слетевшая с петель зеленая деревянная калитка, прислоненная к дереву. Повсюду можно было разглядеть множество самых разнообразных лодок, деревянных и пластиковых, припорошенных снегом и перевернутых.

На берегу над водой нависал деревянный причал; неподалеку валялся разобранный плавучий мост, возле которого столпились полицейские и криминалисты.

— Какое прекрасное место! — восхитилась Ребекка и выключила двигатель. Тут же залаяли Тинтин и Рой, не в силах сдержать радостного возбуждения.

— Вот кому работа в радость! — засмеялся Кристер.

Они быстро вышли из машины и увидели приближающуюся к ним Анну-Марию Мелла.

— Что за жизнь! — посетовала она, поздоровавшись.

— Собаки счастливы, — сказал Кристер, — и я не хочу их успокаивать, пусть радуются. Кто меня удивляет, так это Тинтин, которая хочет работать, несмотря на то что ей скоро щениться. Они успокоятся, как только начнут. Где нам искать?

Анна-Мария кивнула, показав глазами вниз, на берег реки.

— Криминалисты только что подъехали. Они считают, что сначала надо осмотреть место возле причала, но я советую вам с Тинтин пройтись по берегу. Если девушка ныряла вместе со своим парнем, то и он должен быть здесь. Может, его вынесло на сушу где-нибудь поблизости. Надо осмотреть этот участок вверх и вниз по течению, а потом поедем к порогам. Многие ныряют именно там, чтобы собирать под водой утонувшие рыболовные снасти. Хороший спиннинг «Рапала»[3] стоит полторы сотни крон, так что это имеет смысл. В общем, мы ничего не знаем, но ведь молодым людям вечно не хватает денег… Такое несчастье, ведь вся жизнь впереди! Будет лучше для их родственников, если мы найдем их обоих.

Кристер Эрикссон кивнул.

— Тинтин может пройти не больше трех километров. Потом я выведу Роя.

— Тогда, наверное, будет лучше, если она поищет здесь, у причала, а потом у порогов. Там нет льда, и мы сможем потом переправиться на другой берег. Группа наших сотрудников уже ищет в том месте автомобиль Вильмы и Симона, однако я велела им не приближаться к реке ближе чем на сотню метров.

Кристер Эрикссон одобрительно кивнул. Он уже выпустил Тинтин из машины и надел на нее спасательный жилет. Овчарка уже перестала лаять, однако беспокойно шныряла у него под ногами, так что Кристер был вынужден то и дело выпутываться из собачьего поводка. Наконец, Тинтин заскулила и потянула его вниз, к реке.

Когда они исчезли из вида, Анна-Мария Мелла обратилась к Ребекке:

— Как ты здесь оказалась?

— Я всего лишь подвозила Кристера, — ответила та. — У него машина не заводилась.

Некоторое время они смотрели друг на друга, а потом спросили одновременно:

— Как дела?

Первой ответила Анна-Мария. Хорошо, хорошо, хорошо… Ребекка разглядывала ее. Роста инспектор Мелла была невысокого, всего метра полтора. Сейчас она буквально исчезала в своей объемной черной куртке. Однако до сих пор Ребекка никогда не думала о ней как о маленькой женщине. Длинные светлые волосы ржаного оттенка, как обычно, заплетены в толстую косу. Ребекке пришло в голову, что за последний год они очень мало виделись. Время летело быстро. По глазам Анны-Марии видно, что не все у нее хорошо. С год назад Мелла и ее коллега Свен-Эрик Стольнакке попали в перестрелку и были вынуждены убивать. И во всем виновата Анна-Мария. Это она не захотела ждать подкрепления.

«Конечно, он злится на нее, — думала Ребекка. — Чувствует себя скверно и во всем винит ее. Конечно, она рисковала и своей, и его жизнью, — продолжала рассуждать прокурор. — В этой матери четверых детей сидит необъезженная лошадь. И на этот раз досталось именно ей».

— Все в порядке, — в свою очередь, ответила Ребекка на вопрос Анны-Марии.

Инспектор Мелла внимательно смотрела на нее и видела, что все действительно хорошо. Во всяком случае, гораздо лучше, чем было раньше. Ребекка все такая же худая, но не такая бледная и больше не вызывает к себе жалости. У нее хорошая работа в прокуратуре, какие-то отношения с бывшим начальником из Стокгольма. Хотя он и не бог весть что. Такие идут по жизни припеваючи и легко выходят из любых ситуаций за счет шарма и личного обаяния. Конечно, он слишком много пьет. Но Ребекка закрывает на это глаза…

Один из криминалистов позвал Анну-Марию на берег. Они увозят тело. Хочет ли инспектор Мелла его осмотреть? «Иду!» — крикнула Анна-Мария и снова повернулась к Ребекке:

— Я должна взглянуть на нее, — сказала она. — Мне ведь предстоит еще встретиться с ее родителями. Им придется ее опознавать, поэтому я хочу иметь представление о том, в каком она сейчас состоянии. Хотя могу предположить. Она ведь пролежала в воде с прошлой осени.

Внезапно Анна-Мария замолчала. Будто поняла, что болтать так о трупе в присутствии Ребекки, по меньшей мере, несерьезно. Та ведь сама в целях самообороны убила троих мужчин. Одному проломила череп, двоих других застрелила. Потом болела. Почти два года сидела на бюллетене, пока Ларс-Гуннар не пустил себе пулю в рот, лишив перед этим жизни своего сына. Для Ребекки это оказалось слишком, и она попала в психушку.

— Все в порядке, — повторила Ребекка, словно читая мысли Анны-Марии. — Мне можно пойти с вами?

На абсолютно белом лице девушки выделялись крупные поры. На одной руке не хватало большого пальца и мизинца, кожа с кисти содрана, местами из обнаженной мышечной ткани торчали кости. Носа не было. От губ осталось совсем немного.

— Так обычно выглядит труп, долгое время пролежавший в воде, — пояснил один из криминалистов. — Кожа истончается, образуются дыры, отваливается нос, уши и тому подобное. — Все это оттого, что в реке тело сталкивается с разными предметами. Кроме того, ее могли объесть щуки. Остальное мы увидим, когда снимут водолазный костюм. Полагаю, ею займется Похьянен?

Анна-Мария кивнула и посмотрела на Ребекку, которая как завороженная разглядывала то, что осталось от руки девушки.

— Мы нашли их автомобиль! Он там, у порогов!

Это кричал инспектор Свен-Эрик Стольнакке, остановивший свою «Вольво» поодаль.

Он вышел из машины и направился к коллегам, стараясь ступать как можно осторожнее, чтобы не поскользнуться.

— Машина стояла на лесосеке, — продолжал Стольнакке, приблизившись, — в полусотне метров от порогов. Вероятно, они старались как можно ближе подогнать ее к месту погружения, чтобы не тащить на себе тяжелое водолазное снаряжение. — Тут инспектор задумался и почесал себе затылок. — Конечно, ее занесло снегом. Сейчас откапывают. Осенью мы еще удивлялись, почему не могли найти их автомобиля. Теперь все ясно: он стоял в лесу, под снегом. Даже те, кто проезжал по реке на снегоходах, не замечали его. Парень был неплохим водителем, если сумел туда заехать. Там много пней и булыжников.

— А может, вела девушка, — предположила Ребекка, словно выведенная словами инспектора из транса, в котором пребывала, разглядывая труп. — Согласно статистике, среди женщин искусные водители встречаются чаще, чем среди мужчин.

Она подняла глаза на Стольнакке и многозначительно улыбнулась.

В другое время Свен-Эрик ответил бы ей с усмешкой, от которой его седые усы, напоминавшие половую щетку, встали бы торчком. Он сказал бы ей, что статистика — это вранье, чертово вранье, а потом спросил бы Ребекку, где она такое вычитала. Он громко смеялся бы, а Ребекка с Анной-Марией закатили бы глаза.

Но сейчас он только сказал:

— Наверное, так оно и есть.

А потом спросил Анну-Марию, что делать с автомобилем.

«Ой! — подумала Ребекка. — Похоже, отношения между ними действительно прохладные».

— Поскольку нет никаких оснований подозревать преступление, — ответила инспектор Мелла, — мы можем, если удастся раздобыть запасные ключи, перегнать его в город.

— Можно попытаться, — недоверчиво согласился Стольнакке. — Только бы вывести его на дорогу.

— Именно это я и имела в виду, — холодно подтвердила Анна-Мария.

Свен-Эрик развернулся и пошел прочь. В это время появился Кристер Эрикссон с Тинтин.

— А мы так надеялись услышать ее лай! — разочарованно кивнула Анна-Мария в сторону собаки.

— Она ничего не нашла, — сказал Кристер. — Я еще пройдусь с Роем, но, думаю, парень лежит не здесь.

— А где? — удивленно спросила Анна-Мария.

— Не знаю, — пожал плечами Кристер. — Закончу с Роем, потом посмотрим.

Он похлопал Тинтин по загривку и похвалил ее. Потом открыл багажник и поменял собак местами.

Рой не верил своему счастью. Сначала он танцевал, а потом, словно не зная, что ему делать со всей переполнявшей его радостью, сел на землю и широко зевнул.

Тинтин, напротив, скулила, выражая недовольство. Почему она, первоклассная поисковая собака, должна сидеть взаперти, в то время как этот маленький прохвост будет работать с хозяином, искать и наслаждаться жизнью? Возмутительно, просто возмутительно…

Тинтин беспокойно топталась в своей клетке и громко лаяла.

— Плохо, — покачал головой Кристер, наблюдая за ней через заднее стекло. — Стрессы ей сейчас ни к чему. Мне жаль, Анна-Мария, но не стоило впутывать ее в это дело.

— Может, мне прогуляться с ней? — предложила инспектор Мелла. — Ей нужно размяться на свежем воздухе и…

— Нет, так будет еще хуже.

— А что, если я отвезу ее в город? — спросила Ребекка. — Там она, наверное, успокоится.

Кристер взглянул на коллегу. Теперь, когда потеплело, Ребекка сняла шапку, и ее волосы растрепались. Эрикссон смотрел на ее песочного цвета глаза, рот, который ему так хотелось поцеловать. От верхней губы к носу шел шрам — последствие истории с Ларсом-Гуннаром. Многие говорили, что он ее портит, что раньше Ребекка была красивее. Но Кристер Эрикссон любил этот шрам как свидетельство ее беззащитности.

Он чувствовал, как желание растекается по телу теплой струей. Он представлял ее в постели, хотел наматывать ее волосы себе на руку, обнимать ее бедра, касаться ее груди, шептать ее имя. Кристер представлял ее вспотевшей от любовных ласк, с прядью, прилипшей ко лбу, чувствовал под собой ее тело с прижатыми к животу коленями.

— Ты так не думаешь? — настаивала Ребекка. — Тинтин могла бы побыть в моем кабинете, там она никому не помешает. А ты заберешь ее, когда закончишь.

— Да, — выдавил он из себя, уже спускаясь по склону, словно из боязни, что она прочитает его мысли. — Это хорошая идея.

Анна-Мария Мелла и Свен-Эрик Стольнакке стояли возле «Пежо-305», обнаруженного на берегу реки.

— Я нашел ключи, — сообщил Стольнакке. — Они не захотели брать их с собой, боялись потерять. Потому что, если уронить ключи где-нибудь в лесу, добраться потом домой будет трудно. Я в таких случаях засовываю свои за задний бампер. Они предпочли спрятать свои над колесом.

— Отлично, — кивнула Анна-Мария, терпеливо выслушав Стольнакке.

— Во всяком случае, — продолжал тот, — стоит попытаться вывести автомобиль на дорогу, пока снег не начал таять по-настоящему. Здесь слишком много камней и…

Анна-Мария невольно взглянула на часы на мобильном телефоне, и Свен-Эрик решил перейти к делу:

— Сейчас я заведу мотор и поеду — никаких проблем…

— Давай!

— Но…

Тут он поднял вверх палец в знак того, что сейчас скажет самое важное, ради чего они сюда и приехали.

— Думаю, хватит играть в «кошки-мышки». Мне не дает покоя одна мысль, и ею я сейчас хочу с тобой поделиться.

— Интересно…

— Допустим, они остановились здесь, — начал Стольнакке. — Но ведь отсюда они никак не смогли бы вернуться обратно в Пиили-ярви, потому что ближайшая бензоколонка находится в Вигганги.

Анна-Мария непроизвольно ахнула.

— Удивительно, правда? — продолжал Свен-Эрик. — Они что, совсем идиоты? Как они думали возвращаться?

— Действительно! — всплеснула руками инспектор Мелла.

— Да, да! — Свен-Эрик выглядел раздраженным, словно сердился на коллегу, что она не в полной мере разделяет чувства, охватившие его при виде пустого бензобака. — Я думал, мне стоит поделиться с тобой этими мыслями.

— Конечно, — кивнула Анна-Мария. — Но ведь кто-то мог опорожнить бензобак, пока машина зимовала в лесу. Скажем, какой-нибудь водитель снегохода.

— На крышке нет ни царапины. Хотя понятно, если можно найти ключи, то и все остальное доступно. Все это очень странно…

— Все хорошо?

Кристер Эрикссон постучался в открытый кабинет Ребекки Мартинссон и остановился в дверном проеме. Только сейчас он как следует разглядел ее рабочее место. Письменный стол завален панками с уголовными делами, на кресле для посетителей валялась коробка с материалами расследования какого-то экономического преступления. Было ясно, что Ребекка много работает. Хотя Кристер и раньше в этом не сомневался. Весь участок знал об этом. Когда она только что поступила на работу в Кируну, то сразу повела дела в таком темпе, что городские адвокаты стали жаловаться. А если материалов предварительного следствия оказывалось недостаточно, Ребекка нажимала на полицейских директивами и надоедала им звонками, заставляя работать.

Сейчас, отвечая на вопрос Кристера, она оторвала взгляд от дела о вождении в нетрезвом состоянии.

— Хорошо. А как у вас? — в свою очередь спросила она. — Удалось что-нибудь найти?

— Нет, — покачал головой Эрикссон. — Где Тинтин?

— Здесь, — Ребекка показала рукой под стол. — Отдыхает.

— Вот как? — Кристер Эрикссон нагнулся, широко улыбаясь. — Привет, девочка! Как же быстро ты забыла своего папу. Что же ты не танцуешь? Почему не выскочила в коридор, едва заслышав мои шаги?

Тут Тинтин поднялась и, виляя хвостом, вышла из своего убежища.

— Смотри-ка на нее! — воскликнул Кристер Эрикссон. — Теперь ей стыдно за то, что не проявила ко мне должного уважения.

Ребекка улыбалась, глядя, как Тинтин бьет хвостом, виновато выгибая спину колесом, и пытается лизнуть хозяина в лицо. Внезапно собака вспомнила о Ребекке и, вернувшись к ней, села рядом и положила лапу девушке на колено. Потом вдруг опять направилась к Кристеру.

— Что за черт! — удивился тот. — Сначала она будто не замечает моего появления, а теперь… Она оказывает тебе знаки высшего почтения. Она ведь из тех собак, которые никого не признают, кроме хозяина. Все это очень странно…

— Я люблю собак, — призналась Ребекка.

Она посмотрела Кристеру в глаза. Он тоже глядел на нее, не отрываясь.

— В этом ты не оригинальна, — ответил он. — Но важно, что собаки любят тебя. Ты не хочешь завести щенка?

— Может быть, — пожала плечами Ребекка. — Я часто вспоминаю пса, который был у меня в детстве. Трудно найти такую умную охотничью собаку. Я не охочусь, но хочу, чтобы мой питомец свободно бегал по поселку зимой. Сейчас так, кажется, не принято, но, когда я была маленькой, собак выпускали. Они все понимали и ловили полевок в сухой траве на лугу.

— Хочешь такую? — кивнул Кристер Эрикссон на Тинтин.

— Конечно! Это прекрасная собака.

Они замолчали. Тинтин сидела между ними и поглядывала то на Ребекку, то на Кристера.

— В общем, вы никого не нашли, — вздохнула наконец Ребекка, возвращаясь к началу их разговора.

— Да, как я и думал с самого начала, — кивнул Эрикссон.

— Почему?

Эрикссон посмотрел в окно. Солнце уже вовсю сияло на голубом небе. Снег размяк. С желобов, украшенных гроздьями сосулек, капало. Деревья выглядели по-весеннему больными.

— Не знаю, но иногда и у меня бывают верные предчувствия. Я могу предсказать, когда залает собака, напавшая на след, и найдет ли она вообще что-нибудь. Если бы можно было все объяснить, подобрать слова… Ведь человек — загадочное существо. Мы и не подозреваем о некоторых наших возможностях. Да и мать-земля — не просто почва и камень. Она тоже живая. И место, где лежит мертвый человек, особое. Деревья там словно вибрируют. И трава, и камни там не такие, как везде. Нужно только….

Не закончив фразы, Кристер пожал плечами.

— И те люди, которые ищут подземные источники с проволочными рамками… — продолжила Ребекка, осознавая, насколько неуклюже выражается. — Им, наверное, и не нужны эти штуки, все необходимое они имеют в себе.

— Да, — кивнул Кристер, — что-то в этом роде.

Он бросил на нее испытующий взгляд. Ребекка выглядела так, словно хотела что-то сказать, но не решалась.

— Ну? — подтолкнул он ее.

— Та девушка, которую мы нашли… — начала Ребекка. — Она снилась мне.

— Вот как?

— Да, это был всего лишь сон… Я сейчас собираюсь домой. Тебя подвести?

— Нет, спасибо. Приятель обещал помочь мне с автомобилем. Так ты видела во сне Вильму?

— Да, она приходила ко мне.

— И чего она хотела, как ты думаешь?

— Это всего лишь сон, — повторила Ребекка. — Разве не правда, что человек видит во сне только самого себя, только в разных обличьях?

Кристер Эрикссон улыбнулся.

— Пока, — сказал он и исчез за дверью вместе с Тинтин.

Инспектор Мелла ехала одна в поселок Пиили-ярви, что в шести милях от Кируны. Дорога уже совсем просохла, только на разделительной полосе оставалось немного снега. Анна-Мария намеревалась сообщить Анни Аутио, прабабушке Вильмы Перссон, что та найдена мертвой. Конечно, хорошо бы было иметь рядом с собой Свена-Эрика. Но тут уж ничего не попишешь, инспектор Стольнакке никак не мог простить ей перестрелки в Регле.

— И что мне теперь делать? — рассуждала вслух Анна-Мария. — Ему скоро на пенсию, и теперь он будет избегать меня, отсиживаться, насколько это возможно, дома с Аири и ее кошками.

Все изменилось, она это чувствовала. Раньше Анна-Мария любила поболтать с коллегами, и на работе ей было весело. Теперь все не так…

— Сейчас все иначе, — сказала она вслух, сворачивая с трассы Е 10 на узкую проселочную дорогу, ведущую в деревню.

И никаких улучшений не наблюдается. С некоторых пор она стесняется спросить коллег, собираются ли они на обед. Все чаще она в середине рабочего дня приезжает домой наскоро перекусить порцией мюсли с простоквашей. Все чаще она звонит с работы Роберту просто оттого, что ей не с кем поговорить. Или же придумывает в таких случаях какое-нибудь дело: «Ты не забыл дать Густаву запасную пару варежек в детский сад?» Или: «Ты можешь заехать в магазин после работы?»

Анни Аутио жила на берегу озера в одиноком розовом доме, гравийная площадка перед которым была тщательно расчищена от снега. Железные перила на коричневом крыльце выкрашены в черный цвет. На входной двери прибита табличка — ламинированный листок бумаги, на котором от руки написано:

Звоните и ждите. Я дома, но мне требуется время, чтобы подойти к двери.

Анна-Мария позвонила и приготовилась ждать. Стайка ворон, черных и величественных на фоне голубого неба, кружила в термическом потоке над озером. Далеко разносились их крики. Одна из них описывала в воздухе спираль. Вот кто по-настоящему счастлив!

Анна-Мария стояла на крыльце и чувствовала, как все ее существо протестует против этой встречи с чужим горем. Больше всего на свете ей хотелось сейчас вернуться в машину и уехать отсюда.

Гулявшая по двору кошка при виде незнакомого человека убежала прочь. Анна-Мария вспомнила Свена-Эрика. Он любил кошек. И еще он умел сказать человеку о самом страшном, а потом обнять и утешить.

«Черт с ним», — отмахнулась Анна-Мария.

— Черт! — воскликнула она вслух, чтобы отогнать тоскливые мысли.

И в этот момент послышались шаги. Показалась тщедушная старушка восьмидесяти с лишним лет, обеими руками вцепившаяся в дверную ручку. Седые волосы заплетены в тоненькую косичку. На простенькое голубое платье с множеством пуговиц надета объемная мужская кофта. На ногах тапки из оленьей кожи с загибающимися вверх носками и плотные нейлоновые чулки.

— Простите, — смущенно улыбнулась Анна-Мария, — я тут задумалась о своем.

— Да, да, — приветливо закивала хозяйка. — Рада, что вы меня дождались. Ведь у многих не хватает терпения, несмотря на то что я здесь написала. И тогда, добравшись наконец до дверей, мне остается лишь проводить глазами очередной автомобиль. В таких случаях у меня возникает желание послать им вслед автоматную очередь. Представьте себе: я радуюсь любой возможности поговорить с человеком, а тут такое разочарование… Вот Свидетели Иеговы всегда меня дожидаются… — Старушка рассмеялась. — Я не привередлива, общаюсь и с ними. Но вы ведь не из секты? Или вы продаете лотерейные билеты?

— Инспектор Мелла из полиции Кируны, — представилась Анна-Мария. — А вы Анни Аутио?

Вмиг с лица старой женщины исчезла улыбка.

— Вы нашли Вильму, — догадалась она.

Продвигаясь впереди Анны-Марии в сторону кухни, Анни Аутио держалась за стены и расставленные в стратегическом порядке стулья. В прихожей, большую часть которой занимала неимоверных размеров гудящая морозильная камера, гостья сняла зимние ботинки и с благодарностью приняла предложение хозяйки выпить чашечку кофе.

Похоже, кухня в доме Анни Аутио не ремонтировалась годов с пятидесятых. Когда старушка попыталась наполнить кофейник водой, кран затрясло. Буфет цвета лесной хвои доходил почти до потолка. Стены увешаны семейными фотографиями, листками со стихами Эдит Сёдергран[4] и Нильса Ферлина[5]; изображениями птиц и засушенными веточками в рамочках; детскими рисунками тушью, выцветшими настолько, что уже невозможно определить, что именно на них было изображено.

— Мы еще не говорили с ее мамой, — продолжала Анна-Мария, — но, согласно документам, Вильма жила у вас, и в заявлении о ее исчезновении именно вы значитесь ее ближайшей родственницей. Она была вашей внучкой?

— Правнучкой, — поправила старушка.

Пока Анна-Мария рассказывала Анни Аутио о том, как нашли Вильму, та хлопотала у плиты и время от времени приподнимала крышку кофейника, используя в качестве прихватки сложенную тряпку.

— Что я могу для вас сделать? — закончила свой монолог инспектор Мелла.

В ответ пожилая женщина замахала руками.

— Ничего, если я закурю? — в свою очередь спросила она гостью, присаживаясь к столу, и вытащила из кармана пачку сигарет с ментолом.

— Я знаю, это была чистая смерть, — продолжала Анни Аутио. — Вот мне в январе исполнилось восемьдесят, и я всегда курила. А ведь есть люди, которые заботятся о своем здоровье… Но жизнь не подчиняется никаким правилам… Жизнь несправедлива.

Она погасила сигарету в стеклянной банке, которую использовала в качестве пепельницы, и вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— Простите, — закончила она.

— Поплачьте, — вздохнула Анна-Мария.

Именно это говорил в таких случаях Свен-Эрик.

— Ей шел восемнадцатый год, — всхлипывала Анни, — и она была такая юная. А я слишком стара, чтобы пережить ее смерть. — Тут она сердито посмотрела на гостью: — Я похоронила почти всех своих ровесниц, а теперь настал черед молодых. Я так устала от всего этого!

— Почему она жила с вами? — спросила Анна-Мария, скорее для того, чтобы отвлечь старушку от горестных размышлений.

— Сначала Вильма жила в Худдинге со своей мамой, моей внучкой. Училась в гимназии. Однако дома у нее не было условий для занятий, и вот накануне прошлого Рождества она решила переехать ко мне. Потом подрабатывала на туристической базе Марты Андерссон и там познакомилась с Симоном. Он родственник Кюро, который живет в той красной избушке, — Анни махнула рукой в сторону упомянутого дома. — Симон влюбился в Вильму по уши, — старушка многозначительно посмотрела на гостью. — Ни я, ни мои дочери, ни сестра ни с кем здесь, в поселке, особенно не общались, да и желания такого ни у кого не возникало. Однако благодаря Вильме я почувствовала себя свободной, если можно так выразиться. Вот взять, к примеру, мою сестру Кертту. Ей как будто везло в жизни больше. Она вышла замуж за Исака Крекула, у которого свое бюро перевозок.

— Названия не припомните? — перебила Анна-Мария.

— Да, они знакомы с полицией не понаслышке, — оживилась старушка, не обращая внимания на вопрос. — Теперь фирмой заправляют его сыновья. Иногда Кертту меня раздражает. Она часто говорит о деньгах и о бизнесе и о разных известных людях, с которыми встречаются ее мальчики. Но Вильма говорила мне на это: «Оставь. Если деньги делают ее счастливой — ради бога. Что тебе с того?» Да, все так просто. Но прошлым летом… Ах, я никогда не чувствовала себя такой молодой и свободной. Вы можете думать что хотите, Анна-Бритт…

— Анна-Мария.

— …но я вам скажу: Вильма была самым близким мне человеком. Да, мы дружили, семнадцатилетняя девушка и восьмидесятилетняя старуха. Хотя она и не считала меня таковой.

Стояла середина августа, пора черники. Симон вел машину по лесной дороге, Вильма сидела рядом с ним, Анни — на заднем сиденье с роллатором на коленях. Вот они прибыли на место. Здесь много черники и клюквы почти у самой дороги. Анни сама вылезла из машины. Симон помог ей вынести роллатор и ведро. Погода была прекрасная. Светило солнце, в воздухе витали лесные ароматы.

— Я впервые в этих местах, — сказала Анни.

Симон сочувственно посмотрел на нее и роллатор. Еще бы!

— Можем составить вам компанию, — предложил он. — Я понесу ведро.

— Оставь, — сказала Вильма.

Анни повторила по-фински «älä»[6] и махнула рукой, словно отгоняя муху. Вильма понимала: старушке надо побыть одной, в тишине. Даже если она не положит в ведро ни одной ягоды — это не имеет никакого значения. Ей будет достаточно просто посидеть на камне.

— Мы заберем тебя через три часа, — предложила Вильма, после чего многозначительно улыбнулась Симону: — Я знаю, чем нам занять себя на это время.

— Замолчи, — засмущался Симон, косясь на Анни.

Вильма засмеялась:

— Анни скоро восемьдесят. У нее пятеро детей. Ты думаешь, она забыла, как это делается?

— Я ничего не забыла, — строго возразила Анни. — Не смущай молодого человека.

— Только не умирай здесь, — улыбнулась Вильма, садясь в автомобиль.

Они отъехали на несколько метров, когда машина остановилась и девушка высунула голову из окна:

— Хотя если тебе вздумается здесь умереть, то место просто фантастическое!

В половине шестого вечера Анна-Мария Мелла открыла дверь прозекторской больницы города Кируны.

— Опять прибежала? — недовольно проворчал Ларс Похьянен, поздоровавшись.

Когда Анна-Мария видела патологоанатома Похьянена в этой комнате, тощего, в мятом зеленом комбинезоне, ей всегда казалось, что он мерзнет.

Сегодня Ларс был в своем репертуаре, готовый спорить и пререкаться с ней по любому поводу. Настроение у инспектора Мелла сразу поднялось.

— Я думала, ты соскучился по мне! — Анна-Мария одарила доктора самой сияющей из своих улыбок.

Похьянен засмеялся, хотя издаваемые им при этом звуки скорее походили на хрип.

Вильма Перссон лежала перед ним голая на столе из нержавеющей стали. Похьянен снял с нее водолазный костюм и белье, разрезав то и другое на части. Белая, с серыми пятнами, кожа девушки словно выщелочена и покрыта крупными порами. Рядом с телом стояла полная окурков пепельница, однако Анна-Мария ничего не сказала по этому поводу: она ведь не была доктору Похьянену ни начальником, ни мамой.

— Я только что беседовала с ее прабабушкой, — сообщила инспектор Мелла. — Хотелось бы знать, что ты думаешь об этом несчастном случае.

Похьянен покачал головой:

— Я еще не вскрывал ее. Ты видишь, в каком состоянии тело, однако оно сильно повредилось после смерти.

Он ткнул пальцем в места на лице, где должны были быть нос и губы.

— А почему она полысела? — спросила Анна-Мария, кивая на разбросанные по полу кучки волос.

— Корни в воде сгнивают, и тогда волосы выпадают сами собой, — ответил Похьянен.

Он взял покойницу за руку, которую принялся разглядывать, сощурив глаза.

— На правой руке не хватает большого пальца и мизинца, — наконец заметил доктор. — Хотя я давно уже обратил внимание… — Похьянен прокашлялся. — Она потеряла ногти, но не все. Ты видишь ее правую руку? Конечно, кожа на пальцах легко отслаивается, поэтому мне надо быть осторожней… Смотри, большой палец и мизинец отвалились, однако остались средний и безымянный. И если мы теперь сравним с другой рукой…

Тут Похьянен поднял, держа за запястья, обе руки девушки, и Анна-Мария наклонилась вперед, чтобы лучше видеть.

— Оставшиеся на левой руке ногти окрашены черным лаком и обработаны пилочкой. Они неплохо сохранились, не правда ли? В то время как ногти на среднем и безымянном пальцах правой руки коричневого цвета, и лак стерт.

— И что это значит? — спросила Анна-Мария.

Похьянен пожал плечами:

— Откуда мне знать? Но я обследовал внутреннюю поверхность ногтей. Пойдем, покажу.

Он осторожно положил на скамейку руки Вильмы и подвел Анну-Марию к своему письменному столу. Там стояло пять запечатанных пробирок, в каждой из которых лежало по деревянной зубочистке. Анна-Мария прочитала надписи на этикетках: «средний, правая», «безымянный, правая», «большой, левая», «средний, левая», «указательный, левая».

— Под ногтями с пальцев правой руки обнаружена зеленая краска. Вполне возможно, это не имеет никакого отношения к нашему несчастному случаю: просто девушка накануне соскребала краску с окон или делала что-нибудь в этом роде. Ведь работают в основном правой рукой.

Анна-Мария мельком взглянула на часы. «Не позже шести», — напутствовал ее Роберт. Пора уезжать домой.

Четверть часа спустя после ухода инспектора Мелла доктор Похьянен снова держал Вильму за руку: он брал отпечатки пальцев. Так всегда делали, если лицо трупа было сильно повреждено и опознание вызывало затруднения. Кожа с большого пальца левой руки отделялась буквально кусками, обнажая кость, и, как обычно в таких случаях, Похьянен наложил отвалившийся кусок на свой указательный палец и прижал его к бумаге. В этот момент он почувствовал, что за его спиной кто-то стоит. Доктор решил, что это вернулась Анна-Мария.

— А знаешь, Мелла, — сказал он, — хватит тебе здесь околачиваться. Ты обо всем прочитаешь в протоколе, если только он когда-нибудь будет написан…

— Простите, — ответил ему незнакомый голос, явно не принадлежавший Анне-Марии.

Оглянувшись, Похьянен узнал прокурора Ребекку Мартинссон, с которой познакомился во время одного слушания, на котором присутствовал в качестве эксперта. Тогда разбирали дело о нанесении телесных повреждений. Показания мужа — обвиняемого и жены — пострадавшей расходились. В зале суда супруги постоянно спорили. Теперь прокурор не отрываясь смотрела, как Похьянен снимает отпечатки пальцев. Только через несколько секунд, словно придя в себя, она представилась и напомнила доктору, где они виделись раньше. Он ответил, что узнал ее, и поинтересовался, чего она хочет.

— Это Вильма Перссон? — спросила Ребекка.

— Да, я как раз снимал отпечатки пальцев. Нужно ловить момент, пока это возможно. Такие трупы быстро приходят в негодность.

— Я хотела спросить одну вещь… — начала Ребекка. — Скажите, она действительно умерла там, где ее нашли?

— А почему вы об этом спрашиваете?

Гостья задумалась. Доктор видел, как она кривит рот и качает головой, словно соображая, с чего ей лучше начать, как взглядом призывает его к терпению.

— Она мне снилась… — проговорила наконец Ребекка. — Мне снилось, что ее перенесли откуда-то из другого места, что она умерла не в реке.

Доктор удивленно посмотрел на гостью. Некоторое время оба молчали. Похьянен тяжело дышал.

— Насколько я понимаю, это был несчастный случай. Или вы собираетесь инициировать дополнительное расследование?

— Нет, я…

— Я чего-то не знаю? Как же я могу работать, если от меня что-то скрывают? Поймите, я буду исходить из того, что вы мне скажете.

— Я здесь не за этим.

— Вы бегаете сюда постоянно, однако…

Ребекка подняла обе руки в отстраняющем жесте.

— Забудьте обо всем, — сказала она доктору. — Меня здесь не было. Мне не следовало приходить к вам. Я сумасшедшая.

— Ну, об этом я уже слышал, — сердито пробурчал Похьянен.

Она резко развернулась на каблуках и исчезла. Хлопнула дверь. Его реплика повисла в замкнутом пространстве прозекторской.

— Как они надоели мне со своими визитами! — воскликнул Похьянен, как бы оправдываясь перед самим собой.

Ему стало не по себе оттого, что он нагрубил женщине. Даже окружавшие его мертвецы, казалось, молчали теперь как-то осуждающе.

— Иногда хочется послать всех к черту, — ругался доктор.

Прошла неделя. С деревьев, будто с тяжелым вздохом, падали снежные глыбы, пробивая наст. С южной стороны стволов оттаивали муравейники. Снова появилась птичка, называемая пуночкой. А сосед Ребекки Сиввинг видел медвежьи следы в лесу. Природа пробуждалась от зимнего сна.

— Ну, что, нашли мальчика? — спросил Сиввинг Ребекку.

В тот вечер она пригласила их с Беллой на обед. Приготовила суши, которые Сиввинг и жевал сейчас с подозрительным выражением на лице. Название этого блюда он произносил через букву «ч», отчего у него выходило нечто похожее на «апчхи», будто он чихал. Белла развалилась на диване: задние лапы разведены в стороны, передние чуть подрагивают.

На вопрос старика Ребекка отрицательно покачала головой.

— Вот где б я действительно не хотел жить, так это в Пиили-ярви, — заметил он. — Из-за братьев Крекула. У них еще бюро перевозок, — напомнил Сиввинг, видя, что Ребекка не понимает, о ком речь. — Туре и Яльмар Крекула — ровесники моего младшего брата, — пояснил он. — Настоящие злодеи! Бюро перевозок организовал их отец, будучи еще в расцвете сил. Теперь ему под девяносто. Худший из братьев — старший, Яльмар. Несколько раз осужден за драки и хулиганство. А ведь многие из его жертв так и не решились подать заявление в полицию. Н-да… они прославились еще в детстве. — Сиввинг задумался, углубляясь в воспоминания. — Ты ведь помнишь эту историю? Нет? Ну да, где ж тебе помнить братьев Крекула! Яльмару тогда еще не исполнилось и десяти лет, а его брату было, вероятно, около шести-семи. И вот они гуляли по лесу, пасли коров на просеке. В общем, не так-то далеко и зашли, но вечером Яльмар вернулся домой один, без брата. Тут же подняли на ноги и полицию, и военных, и спасателей… Мальчика не нашли. Искали неделю, а потом прекратили. И когда никто уже и не сомневался, что Туре мертв, тот целехонек приплелся домой. Шум поднялся по всей Швеции! У Туре брали интервью на радио, о нем писали газеты. Чудо, как же! А это все Яльмар, он же скользкий, как угорь. И всегда таким был. Еще в школе они умели выбивать из одноклассников долги — и реальные, и вымышленные. Мне рассказывал об этом кузен Эйнар. Ты его не знаешь, он рано уехал отсюда, а потом умер от инфаркта. Так вот, он ходил в школу вместе с братьями Крекула. И он, и его приятели отдавали этим вымогателям деньги. Иначе им пришлось бы иметь дело с Яльмаром. Вот так, — вздохнул Сиввинг, соскребывая с роллов горчицу васаби, — и раньше было не лучше, чем теперь.

Двадцать четвертое апреля, пятница

В пятницу в четверть двенадцатого вечера патологоанатом Похьянен позвонил инспектору Анне-Марии Мелла.

— У тебя есть время? — спросил он.

— Конечно, — ответила она. — Маркус взял в прокате фильм, и теперь ему не до меня, а Роберт давно уснул. Правда, несколько минут назад он просыпался. Спросил: «До сих пор болтаете, не все мировые проблемы еще решили?» — и опять отключился.

— Кто это? — раздался голос Роберта. — Я еще не сплю.

— Это Похьянен.

— А, снова тот дурацкий фильм, где они все время сидят на скамейке в парке и болтают! — воскликнул Роберт нарочито громко, чтобы Похьянен слышал. — Сегодня же пятница! После напряженной трудовой недели людям хочется секса, насилия или, по крайней мере, увидеть хорошую автомобильную гонку.

На том конце телефонного провода послышался хриплый смех.

— Извини, я не виновата, — сказала Анна-Мария в трубку. — Я забеременела от него, когда была пьяной, поэтому ничего не оставалось, как выйти замуж.

— Там никто не сидит на скамейке в парке. Можете вы помолчать в конце концов! — рассердился Маркус, старший сын Анны-Марии и Роберта.

— Что вы смотрите? — поинтересовался Похьянен.

— «Жизнь других»[7] на немецком языке.

— Хороший фильм, — одобрил доктор. — Я плакал, когда смотрел.

— Похьянен говорит, что плакал, когда смотрел этот фильм, — повторила Анна-Мария Роберту.

— Я тоже сейчас заплачу, — вздохнул тот.

— Еще бы! — воскликнула Анна-Мария в трубку. — Но Роберт плакал последний раз, когда Юха Мието уступил Томасу Вассбергу[8] на Олимпийских играх в восьмидесятом году. Ты можешь помолчать? — повернулась она к мужу. — Тогда я узнаю, чего хочет Похьянен.

— Сотые доли секунды, — застонал Роберт, вспомнив роковую лыжную гонку. — Пятнадцатый километр — и он опередил его на пять сантиметров.

— Дайте же мне досмотреть фильм, — ворчал Маркус.

— Я взял пробу из легких Вильмы Перссон, — сказал наконец Похьянен.

— И?

— И сравнил ее с водой из реки.

Встретив недовольный взгляд сына, Анна-Мария поднялась с дивана и вышла на кухню.

— Ты слушаешь? — Судя по голосу, доктор начинал раздражаться. В трубке послышался кашель.

— Я слышу, — подтвердила Анна-Мария, стараясь не обращать внимания на его хрипы.

— И вот… хр. хр… я послал пробы в лабораторию Рудбека[9] в Упсалу… хр… хр… Марии Аллен пришлось поспешить. Они практикуют новый генетический метод, очень перспективный…

— Новый метод?

— Последнее слово техники. Они сравнивают ДНК из ткани трупа с тем, что находят в воде. Бактерии, водоросли… Ты ведь знаешь, все мы состоим из четырех типов кирпичиков. Геном человека насчитывает порядка трех миллиардов таких кирпичиков, расположенных в определенном порядке[10].

Анна-Мария взглянула на часы. Сначала заумный немецкий фильм, потом лекция по генетике доктора Похьянена… Не поздновато ли?

— Ну, тебе все это вряд ли интересно, — прохрипел Похьянен. — Но я должен тебе сказать, что микрофлора в легких Вильмы Перссон и в реке, где нашли ее тело, абсолютно разная.

Анна-Мария поднялась со стула.

— То есть она умерла не в реке? — спросила она Похьянена.

— Она умерла не в реке, — подтвердил он.

Двадцать пятое апреля, суббота

В субботу утром Свена-Эрика Стольнакке разбудил телефонный звонок. Он ответил, чувствуя, как сонливость волной разливается по телу.

— Это я, — послышался в трубке взволнованный голос Анны-Марии.

Свен-Эрик слегка отвел трубку в сторону и прищурился, вглядываясь в циферблат настенных часов. Двадцать минут восьмого.

Анна-Мария жаворонок, а он сова. Но они давно уже негласно условились звонить друг другу в любое время, когда потребуется. Свен-Эрик мог побеспокоить коллегу в час ночи, а она могла разбудить его рано утром, направляясь к нему домой, чтобы забрать на работу. Но так было раньше.

Это до Реглы Свен-Эрик спрашивал ее: «Уже пора?» — на что Анна-Мария с понедельника по пятницу отвечала ему, что уже вытащила Густава из постели и отправила в детский сад; а в выходные мальчик скакал по кровати и постоянно отвлекал маму от разговора, требуя переключить телевизор на детский канал.

— Прости, что разбудила тебя в такую рань, — извинилась Анна-Мария.

Она уже жалела, что позвонила ему. Теперь ведь совсем не то, что тогда…

Свен-Эрик по голосу понял, что ей неловко, и его охватило смешанное чувство раскаяния и утраты. Однако он тут же разозлился на себя: в конце концов, она сама виновата, и что было, то было.

— Похьянен звонил мне вчера поздно вечером, — сообщила Анна-Мария, словно для того, чтобы подчеркнуть, что не одна она беспокоит коллег в неудобное для них время.

Тут проснулась Аири Бюлунд.

— Кофе? — пробормотала она.

Свен-Эрик кивнул. Аири встала с постели и завернулась в красный махровый халат. Кошка Боксарн, дремавшая в ногах Свена-Эрика, тут же вскочила и принялась ловить лапой пояс халата, столь дразняще извивавшийся в воздухе, оборачиваясь вокруг талии хозяйки.

— Ну, и? — Свен-Эрик первым нарушил молчание в трубке.

— Ты ведь знаешь, их бензобак был почти пустой. Ты ведь сам спрашивал, почему люди отправились в такую даль, не имея достаточных запасов топлива, чтобы вернуться? Теперь понятно: она умерла не в реке. Но как она туда попала?

— И как же?

Некоторое время оба молчали.

— Думаю, надо съездить в Пиили-ярви и поговорить с теми, кто знал об их намерениях, — предложила наконец Анна-Мария.

Теперь у Свена-Эрика появилась возможность восстановить их отношения: стоит только изъявить желание составить ей компанию.

— А разве там не опрашивали людей сразу после того, как ребята пропали?

— Конечно, но только ближайших соседей и родственников. Теперь ситуация другая, и я хочу опросить всех.

— Вот как? Ну, счастливо!

Он оттолкнул ее. Теперь в ее молчании чувствовалась враждебность и разочарование.

Появилась Аири с кофе и бутербродами на подносе.

— Что случилось? — поинтересовалась она.

— Звонила Анна-Мария, — ответил Свен-Эрик. — Она полагает, что и в субботу утром я должен бросать все и мчаться вслед за ней по первому ее зову.

Аири молча протянула ему чашку.

— Она совершенно без царя в голове, — закончил Свен-Эрик.

— Знаешь, я часто слышала от тебя эту фразу за последний год, — отвечала Аири, присаживаясь на край кровати. — Но лично я полагаю, что человек без царя в голове — это тот, кто, как бы долго он ни думал, все равно потом совершает глупость. Регла? Да, конечно… Но тут уж ничего не поправишь.

— Но она вообще ни о чем не думала! — возмутился Свен-Эрик.

— Возможно, — согласилась Аири. — Но такова ее натура. Анна-Мария импульсивна и скора на руку. Я люблю тебя, но и даже между самыми близкими людьми бывают разногласия. Я только хочу сказать, что Анна-Мария действительно не думала подвергать опасности твою и свою жизнь.

Свен-Эрик встал и надел штаны, сердито оттолкнув Боксарн, которая снова пошла в атаку.

— Значит, так, — твердо произнес он. — Сегодня тепло, снег мокрый и тяжелый. Я думаю, мне надо съездить домой и проверить крышу.

— Я знала, что с ним говорить бесполезно, — пожаловалась Аири кошке, когда Свен-Эрик исчез за дверью.

Утреннее солнце пробивалось сквозь розовые облака над вершинами деревьев, но Анна-Мария видела только черный край леса и грязные сугробы. Ей хотелось, чтобы из чащи вышел олень, но взгляд натыкался только на трещины в асфальте.

Однако, въезжая во двор Анни Аутио, Анна-Мария почувствовала, что у нее поднимается настроение.

— Как вкусно пахнет! — воскликнула инспектор, завидев хозяйку в дверях дома.

На кухне старушка вручила гостье полиэтиленовый пакет со свежими булочками.

— Все равно мне некуда их девать, — возразила она в ответ на протесты гостьи. — У всех местных стариков морозильники забиты выпечкой. Считается большой удачей, если удается кого-нибудь попотчевать этой вкуснятиной. Вы ведь не из тех, кто озабочен подсчетами гликемического индекса[11] и тому подобным?

— Нет.

— Ну, так берите!

Старушка налила кофе, и Анна-Мария окунула в чашку кусочек сухой ватрушки с корицей.

— Не говорили ли вам Вильма и Симон, что собираются заняться подводным плаванием? — спросила она Анни.

— Я ничего не знала о том, куда и зачем они собираются, — ответила старушка, — и уже говорила об этом полиции. И никто ничего не знал. Мама Симона заметила, что из гаража исчезло его водолазное снаряжение, и тогда мы решили, что им взбрело в голову нырнуть где-нибудь. Но вы ведь знаете, машины так и не нашли, ничего не нашли…

— Ну, а кто-нибудь из их приятелей мог быть в курсе, как вы полагаете?

— Здесь, в поселке, почти не осталось молодежи, только мы, старики. Наши дети живут в городе или уехали на юг. И все спорят, кому из них следить за родительским домом, который они унаследуют. А когда наши избушки переходят в их руки, они не продают их и не ремонтируют, так что те ветшают на глазах. Я говорила об этом с моими племянниками, Туре и Яльмаром Крекула, «мальчиками», как их называет моя сестра, хотя им давно перевалило за пятьдесят. У Туре два сына. Они навещают папу, но квартира у них в Кируне. Только Вильма да Симон жили здесь, хотя и в городе тоже. У Симона там как будто была однушка. Еще чашечку?

— Я уже выпила три, спасибо, — отрицательно покачала головой Анна-Мария. — Можно мне взглянуть на ее комнату?

— Разумеется. Но я не пойду с вами, мне тяжело подниматься наверх, — Анни смутилась. — Там холодно, вы должны меня извинить. Я перестала там топить, с тех пор как она… Потому что она… Я вынуждена думать о деньгах.

Старушка замолчала, сметая с передника муку.

— Я все понимаю, — согласилась Анна-Мария. — Я сама живу в своем доме и знаю, во что обходится отопление.

— Но это неправильно, — покачала головой старушка. — Нужно топить. Дом должен ждать ее.

— Знаете что, — ответила ей инспектор, — я полагаю, что и в горе нельзя терять способности мыслить практически. Думаю, вам это удалось.

— Я не хочу больше горевать, — Анни умоляюще посмотрела на гостью, словно та могла ей помочь. — Знали бы вы, как здесь было при Вильме! Жизнь так и кипела. Я до сих пор просыпаюсь с мыслью, что должна приготовить ей завтрак. Поэтому вы, думаю, не вполне понимаете, что значило для меня отключить отопление наверху.

— Мне все равно, тепло там или холодно, — возразила Анна-Мария, поднимаясь.

Анни чуть заметно улыбнулась:

— Что ж, хорошо. Я радовалась каждому дню, прожитому с ней. Я воспринимала ее как подарок, ведь в любую минуту Вильма могла вернуться в Стокгольм.

«Она была необычным подростком» — вот первое, что пришло в голову Анне-Марии после того, как она переступила порог комнаты Вильмы.

У окна стоял старый офисный стол. Перед ним — синий деревянный стул. Узкая кровать, всего около восьмидесяти сантиметров в ширину, застлана белым вязаным покрывалом. Не видно ни старых плюшевых мишек, ни прочих мягких игрушек, напоминающих о детстве. И никаких афиш на стенах. Над кроватью канцелярской кнопкой пришпилена фотография Вильмы и Симона. Такое впечатление, будто камеру держит Вильма. На снимке девушка смеется во весь рот, юноша смущенно улыбается. Анне-Марии взгрустнулось.

Инспектор принялась осматривать содержимое ящиков письменного стола. Ни дневника, ни карт.

Заслышав, как Анни поднимается по лестнице, Анна-Мария поспешила открыть гардероб и порылась в одежде, которая лежала в нем кучей. Когда старушка вошла в комнату, инспектор уже осматривала верхнюю поверхность шкафа, стоя на стуле. Анни присела на край кровати.

— Что вы ищете? — поинтересовалась она, не выражая недовольства.

Анна-Мария покачала головой:

— Не знаю. Что-нибудь, что указывало бы на то, куда они направлялись. Мы должны знать, где именно они погрузились под воду.

— Но ведь ее нашли под Тервасковски. Разве они ныряли не там?

— Не знаю.

— Может, вам стоит поговорить с Юханнесом Сварваре? — предложила старушка. — Он живет в маленьком красном домике с застекленной террасой, сразу после поворота в сторону поселка. Он часто давал карты Симону и Вильме, когда те собирались в лес. Я прилягу здесь на минутку… И попрошу вас заглянуть сюда еще раз, когда будете возвращаться от Юханнеса. Поможете мне спуститься со второго этажа, хорошо?

Анна-Мария подавила в себе желание обнять старушку. Ей вдруг захотелось утешать ее, вероятно, чтобы успокоиться самой.

— Спасибо за кофе, — сказала она. — Разумеется, я заеду.

Юханнес Сварваре тоже предложил инспектору Мелла кофе. Анна-Мария с благодарностью согласилась, хотя выпила к тому времени немало и у нее начинала кружиться голова. Хозяин достал из буфета сервизные чашки, мелодично зазвеневшие о блюдца, когда он ставил их на стол. Гостья залюбовалась рисунком — красные розы на фоне цвета слоновой кости — и хрупкой, изящно изогнутой ручкой.

— Простите, — смутился Юханнес Сварваре, — но я никак не ожидал увидеть у себя полицейского, тем более в субботу утром.

Волосы у него были всклокочены, словно он только что поднялся с постели, в которой спал не раздеваясь. Коричневые штаны висели мешком, бросались в глаза грязные пятна на груди мятой рубашки.

— Как уютно в домах, где топят дровами! — восхитилась Анна-Мария, чтобы разрядить обстановку.

На окнах до сих пор висели рождественские гирлянды. На полу грудой навалены тряпичные коврики, чтобы удержать тепло. Под столом много крошек.

«Похоже, он неважно себя чувствует, — заметила про себя Анна-Мария. — Ему сейчас не до уборки».

Она задумалась, вспоминая слова Анни Аутио. Бедный поселок! Еще несколько лет — и он исчезнет с лица земли. Может, летом сюда и будут наведываться родственники местных стариков, но к зиме точно никого не останется.

— Какая потеря для Анни! — вздохнул Юханнес Сварваре, и его лицо исказила трагическая гримаса. — Какое несчастье!

Он сдвинул челюсть в сторону, будто ему мешал плохо поставленный зубной протез. Анна-Мария заметила стакан с водой на столике возле мойки. «Вероятно, он хранит протез там, — решила она, — а надевает, только когда приходят гости или чтобы поесть».

— Я хочу выяснить, что произошло, — сразу перешла к делу инспектор. — Во всей этой истории слишком много неясностей. Скажите, куда именно они направлялись?

— Разве ее нашли не возле Тервасковски? — удивился Юханнес.

— Да, но… тем не менее… — настаивала Анна-Мария.

— Ну, если тем не менее… — повторил Сварваре. — А какие неясности вы имеете в виду?

Анна-Мария смутилась. Она не хотела вдаваться в подробности. Но иногда, если хочешь разговорить человека, приходится кое в чем ему уступить.

— У нас есть основания полагать, что она умерла не в реке, — пояснила Анна-Мария.

Юханнес со звоном поставил чашку на блюдце.

— Что заставляет вас сомневаться в этом?

— Ничего, — замахала руками Анна-Мария. — Просто я хотела как можно основательней расследовать это дело. И потом, мы до сих пор ищем Симона Кюро.

— Вильма приходила сюда… — закивал Юханнес, совершая при этом круговые движения руками, словно разглаживал скатерть. — Мне нужен собеседник. Ведь в поселке, кроме нас, стариков, никого не осталось. И поэтому, вероятно, иногда мы говорим слишком много… — Он задумался.

— Что вы имеете в виду? — прервала его размышления Анна-Мария.

— Что я имею в виду? — переспросил Юханнес. — А вы знаете, что за неделю до того, как они пропали, с Исаком Крекула случился инфаркт? Сейчас он дома, но я давно уже не видел его, он даже не проверяет свой почтовый ящик.

— Извините, но я вас не понимаю, — смутилась Анна-Мария.

Юханнес Сварваре в задумчивости поковырял грязным ногтем выемку в столешнице. Потом посмотрел на настенные часы. Они показывали семь, в то время как на самом деле уже было пять минут первого.

— Знаете, — замялся он, — мне надо отдохнуть. Я пожилой человек…

С этими словами он поднялся, вынул изо рта зубной протез и положил его в стакан с водой. Потом снова сел на стул, откинулся на спинку и прикрыл глаза.

Инспектор оказалась в глупом положении.

— Значит, — смущенно пробормотала она, — вы не хотите объяснить мне, что имели в виду?

Ответа не последовало. Очевидно, разговор был окончен. Грудь Юханнеса Сварваре ритмично вздымалась.

— Черт! — выругалась Анна-Мария, садясь в машину.

Она чувствовала, что допустила ошибку. Он был готов все рассказать. На ее месте Свен-Эрик, вероятно, проявил бы больше выдержки: просто сидел бы и ждал, когда Юханнес разговорится. Чертов Свен-Эрик! С Исаком Крекула случился инфаркт за неделю до того, как они пропали. Что бы это значило?

— Мне нужно повидаться с Исаком Крекула, — произнесла Анна-Мария вслух, поворачивая ключ зажигания.

Семья Крекула жила на краю поселка. Анна-Мария вышла из автомобиля и остановилась в раздумье. Перед ней стояли три дома, обшитые одинаковыми красными панелями, и она пыталась угадать, кому какой принадлежит. Самый старый на вид, с кружевными занавесками на окнах и пристройкой во дворе, вероятно, родителям, а два других — Туре и Яльмару.

Внезапно Анну-Марию охватили недобрые предчувствия. Она медлила. В загоне, огороженном сеткой, прыгала, захлебываясь лаем, охотничья собака. Она обнажала клыки, кусала проволоку и лязгала зубами.

Двор был густо усажен елями, выполнявшими роль живой изгороди вокруг дома. Высокие, черные, слегка наклонившиеся вперед, они выглядели растрепанными и производили на гостью неприятное впечатление. Неподалеку высился холм, лужайка вокруг которого также поросла ельником. Анне-Марии тут же представился сердитый хозяин с зажатым в кулаке ремнем и бледная хозяйка, в бессилии опустившая руки.

«Не ходи туда, не ходи», — твердил Мелле внутренний голос.

Она чувствовала, как волосы на затылке встают дыбом.

Однако в полной мере она осознала свой страх позже, когда вспоминала эти минуты. Тогда, стоя у дома Крекула, Анна-Мария не особенно прислушивалась к собственным ощущениям.

Собака царапала сетку. В воздухе витало беспокойство. Наконец гардина на окне зашевелилась. Кто-то дома.

Анна-Мария постучала в дверь, на которой красовалась табличка: «Попрошайкам и мелким торговцам просьба не беспокоить». Через некоторое время створка приоткрылась, и в щели показалось лицо пожилой женщины, поинтересовавшейся у незваной гостьи, чего она хочет. Анна-Мария представилась.

Она уже догадалась, что перед ней сестра Анни, и тут же вспомнила ее имя — Кертту. Анна-Мария попыталась усмотреть сходство между двумя женщинами. Вероятно, оно было, однако Анни, со своими жилистыми руками и многочисленными морщинами на лице, несомненно, выглядела старше. Инспектор представила себе сестер в молодости. Анни, должно быть, никогда не отличалась пышной шевелюрой и имела вытянутое лицо, как у самой Анны-Марии. У Кертту Крекула скулы шире, а коса до сих пор оставалась толстой. Очевидно, она моложе и всегда считалась миловидней Анни.

В то же время именно Анни производила впечатление счастливой женщины. Когда не тосковала о Вильме, конечно.

Уголки губ Кертту опустились, словно поддетые невидимыми крючками.

— Обычно мы не пускаем посторонних, здесь бывает всякое…

— Вы Кертту, сестра Анни Аути?

— Да.

— Я только что от нее. Она напекла булочек…

— А я никогда не пеку. Какой смысл, если можно купить? Да и руки у меня, как видно, не из того места растут.

«По крайней мере, она говорит», — оживилась Анна-Мария.

— У вас есть туалет? — спросила она.

— Есть, — кивнула старушка.

— Можно? — Инспектор скорчила страдальческую мину. — Очень надо. А до города еще так далеко!

— Входите скорей, не то напустите холода. — С этими словами Кертту приоткрыла дверь, но лишь настолько, чтобы Анна-Мария смогла протиснуться в щель.

— Нет, я не особенно любила Вильму, — покачала головой Кертту. — Это она заморочила моей сестре голову.

Они сидели за кухонным столом и разговаривали. Анна-Мария сняла куртку и повесила ее на спинку обитого зеленой тканью стула.

— И чем же она заморочила голову вашей сестре?

— О, самыми разными глупостями! — развела руками Кертту. — Летом средь бела дня они вместе купались в озере. Голые! И даже не после бани, а просто так. У Анни грудь свисала до пупа. Ужасно! Совсем с ней стыд потеряла! Да и Вильма охотно демонстрировала местным парням татуировки на своей заднице…

Во дворе снова послышался лай, а затем сердитый голос: «Заткнись!» Однако собака и не думала униматься.

На крыльце раздались шаги: кто-то топал ногами, стряхивая с обуви снег. Наконец в дверях показались двое мужчин.

«Туре и Яльмар», — догадалась Анна-Мария.

Ей и раньше приходилось слышать о братьях Крекула. Много лет назад, когда она только что начинала работать в Кируне, ее коллеги разбирали дело о нанесении телесных повреждений. Впоследствии его закрыли, так как пострадавший забрал свое заявление. Анна-Мария запомнила его перепуганные глаза, когда он умолял прокурора прекратить расследование. Это Яльмар избежал в тот раз обвинения. У него несколько судимостей. «Две или три?» — попробовала вспомнить Анна-Мария. И его имя часто мелькает в списках подозреваемых.

Она слышала, что он крупный мужчина, и это оказалось правдой. Яльмар на голову выше брата. Высокий и слишком толстый. Сейчас он стоял, прислонившись к дверному косяку. Жесткая щетина покрывала бледные обвисшие щеки.

«Ему следует есть больше овощей и фруктов», — заметила про себя Анна-Мария. Обоим мужчинам перевалило за пятьдесят, оба одеты в синие рабочие брюки. У Туре волосы стрижены «ежиком». Как видно, он беспокойный человек, все время в движении.

— К тебе пришли? — спросил Туре мать, не представившись гостье.

— Это из полиции, — ответила Кертту. — Интересуется Вильмой и Симоном.

— Из полиции? — будто удивился Туре, уставившись на Анну-Марию как на чудовище. — Что за черт! Не так-то часто приходится видеть здесь полицейских. Или что скажешь, Ялле?

Яльмар Крекула молчал и не двигался. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, пока брат говорил. Взгляд ничего не выражал, рот приоткрылся. У Анны-Марии по спине пробежали мурашки.

— Когда ограбили дачу Стига Раутио, вам было лень даже приехать и посмотреть, что же там случилось, — продолжал Туре. — Мы все видели, даже провели свое расследование. Вам оставалось только прийти и взять его. Да и воры понимали, что можно ничего не бояться, потому что полиция… да, полиция занимается чем угодно, только не ими. Поэтому можно брать чужие велосипеды, лодочные моторы… все равно никому и в голову не придет обращаться к вам. А наши водители? Да их чуть ли не каждый день грабят. Воры разрезают чехлы и берут что хотят. И ни одного раскрытого преступления на моей памяти!

Туре перегнулся через стол и в упор смотрел на Анну-Марию.

— Вам плевать на нас, — продолжал он. — Любой сопляк может расколотить мне машину или вывеску, и в лучшем случае он попадет в руки какой-нибудь тетеньки из социальной службы, которая потом расскажет нам, какое у него несчастное детство. Чертовы слюнтяи! Да, вы все! И что же вы сейчас здесь вынюхиваете, интересно знать?

— Охотно вам расскажу, если вы немного сбавите обороты. — Анна-Мария говорила спокойным, профессиональным тоном, который использовала, когда имела дело с пьяными, нервнобольными или просто агрессивными людьми.

— Мне сбавить обороты?! — воскликнул мужчина. — Туре Крекула никогда не сбавляет оборотов!

Туре упер указательный палец в столешницу прямо перед носом Анны-Марии.

— Это я плачу тебе зарплату, девушка, и ты никогда не должна об этом забывать. Я, мой отец и мой брат — те, кто действительно занимается делом и отчисляет налоги. Это я тебя нанял, можно так сказать. И я думаю, что ты плохо работаешь. Имею я на это право или нет?

— Имеете, — отвечала Анна-Мария, вставая. — Ну, а теперь мне пора.

Туре по-прежнему смотрел ей в лицо. Потом отошел на несколько шагов и принялся размахивать руками.

— У нас свобода слова, ты об этом слышала? — закричал он.

— Разве вы не пойдете в туалет? — спросила Кертту Крекула. — Вы ведь вошли сюда именно за этим. В прихожей направо.

Анна-Мария кивнула. Яльмар Крекула не спеша отошел в сторону, пропуская ее.

Закрыв за собой дверь туалета, Анна-Мария перевела дух. Уф, что за типы!

Она пыталась собраться с мыслями, потом стукнула крышкой унитаза и спустила воду.

Когда она вышла, Яльмара на кухне уже не было. Туре сидел за столом. Анна-Мария надела куртку.

— Ты никуда не поедешь, — сказал он. — Сейчас Яльмар приведет Рейо, он хотел бы поговорить с тобой.

— Я хочу уехать, — повторила Анна-Мария. — Могу я попросить вас придержать собаку?

— Яльмар отпустил ее прогуляться во дворе. Ты очень спешишь? У тебя так много работы?

«Главное — не показывать страха», — твердила про себя Анна-Мария.

— Вы знаете, куда именно направлялись Вильма и Симон в тот день, когда они пропали? — поинтересовалась она.

Из соседней с кухней комнаты послышались стоны. Очевидно, старый человек ворочался с боку на бок, не в силах заснуть.

— Как он? — спросил Туре мать.

Та пожала плечами, что должно было означать «как обычно».

«Это Исак Крекула», — подумала инспектор. Ей следовало бы расспросить Туре об инфаркте, который случился с его отцом за неделю до несчастья с Вильмой и Симоном, но она не могла. Не решалась она и повторить уже заданный вопрос. Ее прошиб пот, ей хотелось наружу. Анна-Мария огляделась. Кухня показалась ей отвратительной. Здесь преобладал зеленый цвет в самых странных из своих оттенков: будто кто-то разбавил зеленую краску белой. Все столы, столики и полки заставлены безвкусными безделушками.

Открылась дверь — и в комнату вошел Яльмар Крекула.

— Можно ей уехать? — спросил Туре брата.

Тот не отвечал и даже не взглянул на Анну-Марию.

— Пока, — попрощалась та. — Я еще вернусь.

Она вышла во двор. Собака по-прежнему захлебывалась лаем. Братья провожали гостью, стоя на крыльце.

— Что за черт! — выругалась инспектор, увидев свою машину. — Все шины сдуты. Мои шины, — растерянно повторила она.

— Проклятые мальчишки! — воскликнул Туре Крекула.

Он улыбался, давая понять, что лжет.

«Кому-то придется меня отсюда забрать, — думала Анна-Мария, пытаясь нащупать в куртке телефон. — Свен-Эрик? Нет, не пойдет». Она решила позвонить Роберту, он мог заехать за ней вместе с Густавом.

Однако мобильника в кармане не оказалось. Она посмотрела в других карманах — ничего. Может, оставила в машине? Анна-Мария заглянула в салон. Нет.

Мелла повернулась к братьям. Конечно, это они вытащили, пока она была в туалете.

— У меня пропал телефон.

— Я надеюсь, вы не думаете, что это мы его украли? — развел руками Туре. — Черт меня подери в таком случае! Что ж, предъявите нам обвинение. Может, отвезти вас в город?

— Нет, мне нужен телефон.

Анна-Мария взглянула на собаку, которая не переставала прыгать и охрипла от лая. Типичная шавка, никогда не упускающая возможности подать голос. Однако Яльмар не отпирал вольер. Если бы он это сделал, она бегала бы сейчас по крайней мере в километре отсюда. Да и следов на снегу не видно.

— У матери телефон сломан, — сказал Туре. — Садитесь в ту красную «Вольво». Мы с Яльмаром собирались в город, можем вас довезти.

«Не слишком умно», — оценила про себя хитрость братьев Анна-Мария.

Она тут же представила, что будет дальше. Где-нибудь на лесной дороге Яльмар откроет дверцу, а Туре вытащит инспектора из машины. Потом Яльмар схватит ее за волосы, ударит о дерево и будет держать за руки, пока Туре ее не изнасилует.

«Я не сяду с ними в эту „Вольво“, — подумала Анна-Мария. — Лучше пойду до города пешком».

— Все в порядке, — успокоила она братьев. — Я заеду сюда с коллегами, и мы заберем машину.

Она резко развернулась и зашагала прочь. Увидев с проселочной дороги дом Анни Аутио, Анна-Мария решила направиться к старушке и попросить у нее разрешения воспользоваться ее телефоном. На полпути ее обогнала «Вольво» Яльмара и Туре Крекула. Инспектор ожидала, что они остановят машину и Туре еще раз спросит, не хочет ли она к ним сесть. Однако братья проехали мимо, даже не снизив скорости.

Вдруг Анна-Мария вспомнила, что обещала старушке заехать за ней на обратном пути и помочь спуститься с лестницы. «Боже! — мысленно ужаснулась она. — Я совсем забыла!»

Анни спала в комнате Вильмы, натянув на голову одеяло. Когда Анна-Мария присела на край кровати, она открыла глаза.

— Так быстро? — удивилась старушка. — Хотите кофе?

— Я умру, если выпью еще хотя бы одну чашку, — грустно улыбнулась Анна-Мария. — Могу я воспользоваться вашим телефоном?

Старушка не вставала с постели, однако не выглядела сонной и внимательно смотрела на гостью.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — снова улыбнулась Анна-Мария, — просто я не могу завести свою машину.

Она не стала беспокоить Роберта: тот, вероятно, гулял сейчас где-нибудь с детьми. Совершенно исключался и Свен-Эрик. Вообще, звонить коллегам не хотелось: она сама создала себе проблему в выходной день и должна выкручиваться своими силами. Не хватало только еще одной истории, подтверждающей ее безрассудство.

Анна-Мария набрала номер Ребекки Мартинссон. Та ответила со второго сигнала.

— Я все объясню потом, — сказала инспектор, косясь на хозяйку, накрывающую на кухне стол. — Можешь за мной заехать? Иначе я пропала.

— Я приеду, — ответила Ребекка, ни о чем не спрашивая.

Через сорок минут ее автомобиль въехал во двор Анни Аутио. Анна-Мария уже ждала на крыльце. Она села в машину и громко хлопнула дверью.

— Поехали, — только и сказала она Ребекке.

Лишь на выезде из деревни Анна-Мария поведала ей свою историю.

— Черти, — закончила она и вдруг заплакала. — Жутко неприятные типы.

Ребекка молчала, не отрывая взгляда от дороги.

— И ведь знают, что я ничего не смогу доказать, — всхлипывала инспектор Мелла, — ни то, что они прокололи шины, ни то, что взяли мобильник.

Ей стало стыдно: она ведь действительно испугалась. Туре выглядел довольным, словно сытая крыса на мусорной свалке, когда предлагал подбросить ее до города.

— Он своего добился, — сделала вывод Анна-Мария.

«Я должна была бороться, — мысленно раскаивалась инспектор, — кричать, шуметь, обвинять их. Мне следовало самой потребовать, чтобы они отвезли меня в город. А я повела себя как маленькая трусиха».

— Я до них доберусь! — Анна-Мария в ярости стукнула кулаком по перчаточному ящику. — Я подниму все их дела, все закрытые расследования — все, что у нас есть на этих братьев. И ты добьешься обвинения! Они еще пожалеют, что связались со мной.

— Ты ничего этого не сделаешь, — спокойно возразила Ребекка. — Ты будешь вести себя тихо и сохранять профессиональную выдержку.

— Я ведь ни о чем не подозревала, — продолжала Анна-Мария. — Я просто вошла… а они устроили скандал… угрожали…

— Некоторые люди…. — Ребекка не закончила фразы и на несколько секунд задумалась. — Это связано с Вильмой и Симоном?

— Да, — кивнула Анна-Мария. — Я должна найти Симона, а для этого мне надо знать, как они умерли.

— Разумеется, — согласилась Ребекка. — Это твоя работа.

— Стоит дать объявление в СМИ. Может, кто-нибудь что-нибудь сообщит. Я лично позвоню братьям Крекула и попрошу их включить телевизор… — рассуждала инспектор Мелла. — О боже! — Она хлопнула себя рукой по лбу. — Я же должна была заехать в конный клуб за Йенни. Который час?

— Четверть третьего.

— Тогда успеваем. Ты не против, если мы заберем Йенни?

Однако дочери Анны-Марии в конном клубе не оказалось. Инспектор заглянула в буфет, проверила все трибуны вокруг манежа, каждый закуток, каждое стойло. Она опросила всех девушек в конюшне, но те лишь качали головами и пожимали плечами. Ребекка бегала следом за Анной-Марией. Наконец за красным зданием главного корпуса им удалось отыскать подругу Йенни. Та распарывала тюки с сеном для лошадей.

— Привет, Эбба! — закричала Анна-Мария, стараясь заглушить недобрые предчувствия неестественно веселым тоном. — Ты не видела Йенни?

Эбба посмотрела на нее удивленно.

— Йенни очень расстроилась, когда получила от вас эсэмэс, — сказала девушка. — Она тоже посылала вам сообщение и звонила, но безуспешно.

Анну-Марию прошиб холодный пот.

— Я не посылала никаких эсэмэс, — прошептала она. — Мой телефон…

Тут зазвонил мобильник Ребекки. На дисплее высветился номер Монса, и она отложила вызов.

— Что за эсэмэс получила Йенни? — спросила инспектор Мелла.

— Разве вы не помните, что писали ей? — удивилась Эбба.

Анна-Мария застонала и зажала рот рукой, чтобы не закричать.

— Боже! — испугалась девушка, начиная понимать, в чем дело. — Вы назначили ей встречу в городе. Она расстроилась, потому что не хотела ехать туда.

— Где? Где именно? — закричала Анна-Мария.

— В парке у вокзала, возле открытой эстрады, — растерянно проговорила Эбба. — Мы еще удивились: странное место для встречи. Йенни звонила вам, но не никто не ответил. Вы просили ее приехать немедленно, и она подумала, что что-то случилось.

«Открытая эстрада в привокзальном парке, — подумала Ребекка. — Совершенно безлюдное место».

— Так это не вы посылали ей сообщение? — испуганно спросила Эбба.

Но инспектор Мелла уже мчалась к автомобилю. Ребекка за ней.

Анна-Мария уже представляла себе, как Яльмар и Туре говорят Йенни, что с ее мамой случилась беда, и убеждают девочку сесть с ними в машину. Сердце забилось как сумасшедшее.

Она вспоминала, как часто за последние годы любовалась своей единственной дочерью, только что вошедшей в подростковый возраст, останавливая взгляд то на ее формирующейся груди, то на безупречно розовой коже. Как молила небо защитить ее. И вот теперь…

О боже!

Ребекка сидела за рулем, когда Анна-Мария пыталась дозвониться до Йенни с ее телефона. Ответа не было. Голова отказывалась работать.

«Только бы ничего не случилось, только бы ничего не случилось. Сейчас мы будем на месте…» мысленно повторяла инспектор Мелла.

Прямо по дорожке парка Ребекка выехала к открытой эстраде. Они увидели Йенни. Девочка, казалось, совсем замерзла в своей тоненькой спортивной куртке. Анна-Мария бросилась к дочери. «Йенни! Йенни!» — закричала она.

— Я же приехала, — говорила Йенни, освобождаясь от материнских объятий.

Она выглядела сердитой и напуганной. Теперь и Анна-Мария злилась на дочь.

— Почему ты не отвечаешь на мои звонки? — спросила она.

— Я пыталась звонить тебе, а потом у меня села батарейка, — объяснила Йенни. — Я звонила раньше, но мне никто не отвечал, ни ты, ни папа. Что случилось? Почему ты плачешь?

В последних теленовостях по местному каналу показали фотографии Вильмы Перссон и Симона Кюро. Диктор сообщил, что молодые люди пропали еще в октябре, но до сих пор найдено только тело девушки. Анна-Мария Мелла обратилась с экрана к общественности с просьбой о помощи. «Мы будем благодарны за любую информацию, — сказала она. — Полицию интересует, куда именно направлялись Вильма и Симон. Мы говорим всем, кто видел их накануне отъезда. Не стесняйтесь звонить, — убеждала она. — Любая мелочь может оказаться важной».

Инспектор Мелла сидела на диване в гостиной и видела себя на экране телевизора. Роберт устроился рядом с ней. У обоих на коленях лежало по коробке с пиццей. Йенни и Петтер свою уже съели. На столе валялись куски картона и пустые банки из-под газировки. Маркус остался ночевать у подруги. Густав спал наверху.

Повсюду — на диване и на полу — лежали груды чистого белья, только что из стиральной машины. Его надлежало погладить и разложить по полкам. Роберт весь день гулял с Густавом, пообедать заходил к сестре.

«Ему и в голову не пришло погладить белье, — думала Анна-Мария, с неудовольствием глядя на мужа. — Еще бы, такая ужасная куча! Нужно потратить целый отпуск на то, чтобы навести здесь порядок. А этой пицце я предпочла бы нормальный обед».

Анна-Мария демонстративно положила недоеденный кусок в коробку и отодвинула ее в сторону. Краешком глаза она видела, как Роберт отправил себе в рот остатки ее пиццы, а потом с отсутствующим выражением лица принялся гладить жену по спине.

Ее раздражали его однообразные, почти механические ласки. Что она, кошка? Именно сейчас она нуждалась в его сочувствии. А он то водил вдоль ее позвоночника ладонью, то нажимал кончиками пальцев. Сдерживаемое желание. Поцелуй в затылок. Утешительное поглаживание по голове.

Анна-Мария рассказала мужу, что с ней произошло, и он выслушал ее почти молча. Только сказал, что все хорошо. А ей хотелось закричать: «Ты только представь себе, что все могло быть совсем иначе! И что тогда?..»

«Разве обязательно плакать, чтобы тебя утешили? — спрашивала себя Анна-Мария. — Разве непременно нужно ругаться, чтобы он хоть раз что-нибудь сделал по дому?»

На некоторое время ей показалось, что Роберт страшно гордится тем, что не ругает и не обвиняет ее ни в чем. Ведь это она работает в полиции. Будь у нее другая работа, ничего подобного не случилось бы. И Анна-Мария злилась на мужа за этот невысказанный упрек и за это его лицемерное великодушие. Ей не нужно его прощенья.

Она выгнула спину, сбросив его руку. Роберт доел пиццу, запивая ее остатками кока-колы, потом поднялся с дивана и, прихватив со стола банки и картонные коробки, исчез на кухне.

Анна-Мария продолжала сидеть, чувствуя себя брошенной и нелюбимой. Ей вдруг захотелось кинуться Роберту в объятия, но она сдержалась. Вместо этого отсутствующим взглядом продолжала смотреть на экран телевизора и чувствовала, как внутри разрастается злоба.

И вот я в гостях у Яльмара Крекула. Его комната похожа на детскую. До сих пор каждую весну и осень мама Кертту меняет гардины на его окне. Несколько лет назад он запретил ей украшать их на Рождество ангелочками и прочими побрякушками. Это она заставила все подоконники горшочками с пластиковой геранью. Он не купил в дом ни одного стула, всем снабжал его Туре. Когда младший брат брал в дом новую женщину, та меняла и мебель, а то, что оставалось от прежней, было слишком светлым или слишком мрачным, слишком стильным или слишком уродливым. Туре позволял ей все, как когда-то другой. Старая мебель доставалась Яльмару.

Только телевизор Яльмар купил себе сам, огромный и дорогой. Сейчас он только что выключил его, досмотрев последний выпуск новостей. Там говорили обо мне и Симоне, показывали фотографии. Он почувствовал, как я села с ним рядом на диван. Я заметила, как он скосил глаза в мою сторону. Потом он подвинулся и забыл обо мне. Он запер в доме все двери, как будто он здесь один.

А теперь Яльмар снова включил телевизор. Он не перестает удивляться, глядя на эту маленькую женщину из полиции, и вспоминает, как Туре обследовал ее куртку, пока она была в туалете.

Кертту не сказала ни слова. Исак задыхался в постели в своей комнате.

Туре достал ее мобильник и засунул себе в карман, а Яльмару велел заняться машиной.

— Теперь она оставит нас в покое, — уверял Туре брата по дороге в город. Они видели Анну-Марию из автомобиля, когда она направлялась к Анни.

Они же отправили эсэмэс дочери инспектора. Для них не составило труда выяснить, как зовут девочку, и отыскать ее номер в мобильнике.

Теперь, когда нашли мой труп, что-то должно случиться. Туре взволнован, хотя не подает вида. Рядом с Яльмаром он старается выглядеть хладнокровным.

Я знаю, что об этом думает Яльмар: что Туре всегда умел извлекать пользу из таких вещей. Он не столько делает, сколько угрожает. Чужой страх и беспомощность придают ему силы. После таких выходок он всегда полон энергии и желания действовать: всю кабину готов обработать полиролем. С Яльмаром все наоборот. Раньше было, по крайней мере. Он не умеет угрожать, это Туре всегда брал на себя, оставляя брату главное.

Он всегда был готов ринуться в драку, один против троих. Пусть сначала будет страх, но только до первого удара. Потом — только ярость и стремление к победе. Я тоже когда-то любила драться. До того, как встретила Симона.

Однако таким Яльмар был в молодости, теперь он другой. Вот и сейчас он тяжело вздыхает, как всегда, когда остается один. А потом поднимается с дивана.

Нет, он давно уже не боец. Другое дело — стрясти деньги с какого-нибудь бедняги или поставить на место конкурентов. Но и это он делает без особого энтузиазма.

Да и необходимость в таких методах возникает все реже. Слава братьев давно перешагнула пределы коммуны[12], им подчиняются беспрекословно. Тем не менее инспектор Анна-Мария Мелла не выглядит напуганной.

А теперь Яльмар выходит на крыльцо. Сегодня суббота. Вечер, но еще не стемнело. Он смотрит на дом брата. Туре с женой наверняка сидят сейчас у телевизора. Яльмар спрашивает себя, видели ли они последний выпуск новостей. Кертту, конечно, занимается Исаком: помогает ему приподняться в постели и кормит из ложечки шиповниковым отваром с сухариками.

Яльмар хочет уйти в лес. Я вижу, как он нюхает воздух, глядя в сторону ельника, — совсем как цепная собака. У него есть дом в Саарисуанто, почти на берегу реки Каликс-эльв, я знаю. Сейчас он думает о нем.

Он хотел бы жить там один, вдали от людей. Интересно, он всегда был такой или с ним что-то произошло?

Когда-то давным-давно с братьями случилась одна история, и об этом до сих пор говорят в поселке.

Это произошло семнадцатого июня тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Рано утром Яльмар выгонял коров на пастбище — одна из его обязанностей на время летних каникул. Дворы сельчан обнесены заборами, и коровы весь день паслись в лесу. Вечерами они возвращались домой сами, каждая с полным молока, тугим выменем. Но все-таки иногда возникала необходимость посылать за ними Яльмара. Особенно в конце лета, когда коровы ели грибы, отчего с головой у них становилось неладно, и они блуждали по лесу, не в силах отыскать дорогу домой. Звать их можно было часами.

Утром мать положила в рюкзаки братьев пакеты с завтраком.

— Разве Туре тоже пойдет? — удивился Яльмар, застегивая фланелевую рубашку на оставшиеся три пуговицы. — Ему нельзя остаться дома?

В июле Яльмару исполнялось девять лет, и в лесу он предпочитал обходиться без шестилетнего брата, там лишняя обуза ни к чему.

— Не умничай, — ответила мать тоном, не терпящим возражений.

Каждому она намазала маслом по куску хлеба. Яльмар видел, что на одном куске слой получился толще. Потом мать завернула хлеб в газету, причем кусок с большим количеством масла опустила в рюкзак Туре. Яльмар ничего не сказал. Туре сидел рядом на табуретке и вертел в руке свой новый финский нож.

— Это не игрушка, — Яльмар сделал брату замечание, которое и сам не раз получал от взрослых.

Однако Туре притворился, что не слышит, а мать молчала. Она плюхнула в деревянную баночку несколько ложек простокваши и завернула соленую рыбу в пустой пакет из-под муки. Все это отправилось в рюкзак Яльмара.

У них было всего три коровы. С тех пор как папа Исак открыл бюро перевозок, домом занималась мама Кертту.

Мальчики надели рюкзаки. На головах у них красовались кепки, на ногах — брюки чуть ниже колен. Яльмар обулся в не по размеру большие сапоги. Туре его, напротив, были тесны.

Не успели они перейти проселочную дорогу, как Туре срезал с березы веточку, чтобы погонять ею скотину.

— Ты не должен бить их, — строго заметил ему брат. — Звездочка умная, она сама идет за человеком.

Звездочка — главная корова их небольшого стада — слушалась Яльмара. На шее у нее на кожаном шнурке висел колокольчик. У нее были черные уши и пятно на лбу в форме звезды. Роза и Мустикка следовали за ней, отмахиваясь хвостами от мух. То одна, то другая время от времени прыгали в сторону, чтобы увернуться от березовой хворостинки Туре.

Яльмар шел дальше. Он хотел завести коров на край болота, что находилось в километре от поселка, — там лучшие пастбища. Солнце пекло. Из лесу пряно пахли только что распустившиеся цветы багульника. Звездочка радостно трусила за Яльмаром. Она доверяла ему.

Туре все время задерживал брата. То остановится и ковыряет палкой муравейник, то новым ножиком оставляет на деревьях зарубки. Яльмар старался не смотреть на него. Его собственный нож гораздо хуже. Один из отцовских рабочих когда-то счищал им ржавчину с деталей грузовика, отчего на лезвии осталась большая выемка. А финка Туре совсем новая.

Туре постоянно болтал. Яльмару это не нравилось — он считал, что в лесу лучше молчать.

Когда пришли на место, достали из рюкзаков пакеты с завтраком. Коровы сразу принялись щипать траву, уходя от мальчиков все дальше.

Рядом расстилалось болото, белое от цветов морошки.

После еды настало время возвращаться домой.

Они прошли минут десять, когда увидели оленя. Он остановился и смотрел на мальчиков большими черными глазами. Лопари уже прогнали оленей в горы, этот был из немногих оставшихся.

Братья попробовали подойти ближе, но животное вытянуло шею, а потом неторопливой рысью припустило в лес. Только копыта застучали. Яльмар с Туре побежали следом, но через десять минут сдались. Олень был уже далеко.

Ребята снова повернули в сторону дома. Однако через некоторое время Яльмар понял, что сбился с пути. Только что он видел хорошо знакомые скалы, поляны, но вот показалась неизвестная ему заболоченная лужайка, окруженная сухими черными елями, с которых, словно обожженные лохмотья, свешивались бороды лишайников. Куда они зашли?

— Мы движемся не в ту сторону, — сказал Туре. — Пошли обратно.

Они повернули, но через час блужданий снова оказались на этом месте.

— Перейдем его, — кивнул Туве на болотце.

— Не будь идиотом! — огрызнулся Яльмар.

Он не на шутку разволновался. Куда идти? Издалека послышалось мычание.

— Тихо! — зашипел Яльмар на брата, который продолжал болтать без умолку. — Это Звездочка, она идет сюда.

Встреча с коровой означала спасение. Звездочка знала дорогу и привела бы их домой ко времени вечерней дойки.

Однако не успели мальчики пройти и нескольких шагов, как мычание стихло. Лес снова погрузился в тишину, и ни один из братьев уже не мог вспомнить, откуда доносился этот звук.

Они прилегли отдохнуть на поляне. Мох был сухим, а солнце жарким, и вскоре им захотелось спать. Яльмар уже не чувствовал беспокойства, только усталость. Нога Туре дрожала, он что-то говорил во сне.

Через некоторое время Яльмар проснулся оттого, что брат дергал его за рукав.

— Я хочу домой, — хныкал он. — Я голоден.

У Яльмара тоже сосало в желудке. Солнце теперь стояло низко, лес наполнялся похожими на шаги звуками. Это трещали деревья, остывающие от дневного зноя. Вдали залаяла лиса. Становилось прохладно.

Братья побрели куда глаза глядят и через некоторое время оказались на берегу ручья. Они стали на колени и утолили жажду, а потом наполнили фляжки.

Яльмар думал, что делать дальше. Не тот ли это ручей, что протекает на окраине их поселка? Если бросить в воду палочку, она поплывет в сторону реки Каликс-эльв. Теперь, чтобы попасть домой, им нужно идти в этом направлении.

Но Яльмар может и ошибаться. И в этом случае они окажутся неизвестно где.

— Идем туда, — решил старший брат.

Но Туре не нравилось, когда ему указывали, что надо делать. Никто не имел над ним такой власти, разве только отец.

— Нет, — возразил он. — Туда.

И указал рукой в противоположную сторону.

Братья заспорили. Возражения Туре еще больше утвердили Яльмара во мнении, что именно направление вверх по течению верное.

Туре не уступал. Яльмар называл его глупым мальчишкой, чертовым упрямцем и призывал подчиниться.

— Не приказывай мне! — ныл Туре.

Когда он заревел и стал звать маму, Яльмар отшлепал его. В ответ Туре ударил брата в живот. Скоро оба покатились по земле, вцепившись друг в друга. Исход драки стал ясен сразу: разница в возрасте давала Яльмару неоспоримое преимущество, к тому же он был крупным мальчиком.

— Ну вот, — рычал он, сидя верхом на брате.

Он отпустил его руку, но потом схватил снова, когда Туре замахнулся, чтобы ударить его в лицо. Наконец младший брат сдался. Он признал себя побежденным, но только в драке. Когда мальчики встали, Туре решительно зашагал в выбранном им направлении.

— Не будь идиотом, вернись! — закричал ему Яльмар.

Но тот не слышал его и вскоре скрылся из вида.

В четверть двенадцатого Яльмар вышел на дорогу, ведущую в Виттанги. А еще через час его подобрал грузовик. Мальчик узнал машину своего отца, но за рулем сидел Юханнес Сварваре, а рядом с ним Хуго Форс, тоже из их поселка. Они остановились метрах в пятидесяти перед Яльмаром и позвали его. Он узнал их загорелые лица под мятыми кепками. Рукава закатаны, рубашки распахнуты на груди. Мальчик был вне себя от радости. Теперь он почти дома!

Они смеялись, поднимая его в кабину. Вскоре он сидел между ними.

— Слава богу! — восклицали они. — Как волнуются отец с матерью! — Юханнес и Хуго рассказали, как после вечерней дойки их с Туре искали всем поселком. Яльмар хотел что-то сказать, но язык словно прилип к гортани.

— А где Туре? — спросили наконец мужчины и испуганно переглянулись.

— Что же с вами случилось? — словно опомнился Юханнес. — Говори, парень, куда девал брата?

Яльмар повернул голову в сторону леса. Хуго и Юханнес не знали, как истолковать этот жест. Может, мальчик утонул в болоте?

— Сейчас мы доставим тебя домой, там и поговорим, — сказал Хуго Форс и положил свою ладонь на голову Яльмару.

Его голос был спокойным, словно поверхность озера в безветренную погоду. Но под этой сверкающей гладью таилась бездонная тревога.

Сельчане собрались в доме Крекула. Это походило на собрание церковной общины. С десяток взрослых мужчин и женщин окружили Яльмара. Женщины плакали и вскрикивали, но негромко, чтобы не упустить ничего из того, что он скажет. Кертту не хныкала. Она стояла, бледная и неподвижная, как скала. Исак только что прибежал из леса, потный и раскрасневшийся.

— Ну, теперь ты расскажешь нам, что случилось с Туре, — приказал он.

— Он остался в лесу, — с трудом выдавил из себя Яльмар.

— И ты его бросил?!

Мальчик стоял среди взрослых, словно на поляне, окруженной высокими черными соснами.

— Но он сам виноват. Мы заблудились, и я велел ему следовать за мной, но он не захотел.

Яльмар заплакал.

— О господи! — закричала одна из женщин.

Кертту смотрела на сына.

— Это расплата, — сказала она. — Он не вернется.

С этими словами она медленно повернулась, как могла бы повернуться ледяная глыба, если б вдруг ожила, и вышла на улицу.

— Заберите его от греха! — Исак весь дрожал, глядя на сына. — Иначе я что-нибудь с ним сделаю. Ты бросил его, ты оставил младшего брата одного в лесу! — повторял он.

— Когда же я снова смогу вернуться домой? — как ни в чем не бывало спросил Яльмар.

— Бог знает, — ответила ему женщина, которую звали Эльмина. — Будем молиться, чтобы Туре нашелся.

Меня зовут Вильма Перссон, и я мертва.

Но я до сих пор не понимаю, что значат эти слова.

Сейчас Яльмар Крекула стоит на коленях посреди двора и умывает снегом лицо. Он хочет меня забыть. Он вообще не хочет ни о чем думать.

«Вот так, вот так, хорошо», — повторяет он.

Я вижу Анни. Она спит на краю кровати. Ее одежда аккуратно развешана на стульях в спальне. Одну руку она подложила под щеку, так, что ее голова покоится на ладони, словно в чаше. Вторая лежит у нее на груди поверх одеяла. Она похожа на лису, свернувшуюся калачиком в своей норе.

Полицейский Анна-Мария Мелла ворочается с боку на бок в своей постели. Ее муж храпит, повернувшись к ней спиной. Она чувствует себя одинокой и не может, как лиса, согреваться своим собственным теплом. Она хочет, чтобы Роберт обнял ее, тогда бы ей стало спокойнее. Сегодня она поняла, насколько хрупко ее счастье.

Я присаживаюсь на край ее кровати и кладу ладонь ей на сердце.

«Просто прижмись к нему», — советую я ей.

И вот она подвигается к Роберту и кладет руку на его бок. Он просыпается, но лишь для того, чтобы повернуться и обнять ее.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он сонным голосом.

— Не лучшим образом, — отвечает Анна-Мария.

Роберт гладит жену по голове, целует в лоб.

Сначала Анне-Марии не нравится, что ей пришлось выпрашивать у него эту ласку, однако постепенно недовольство стихает. Инспектор Мелла расслабляется и засыпает.

Двадцать шестое апреля, воскресенье

В воскресенье в полицейский участок города Кируны позвонил мужчина, представившийся Ёраном Силльфорсом. Он смотрел субботние новости и сообщил, что располагает информацией о пропавших молодых людях.

— Не знаю, насколько смогу быть вам полезен, но вы сами говорили, что любая мелочь может оказаться важной, и вот я решил позвонить, — сказал Силльфорс.

Он еще раз повторил эту фразу, после того как его соединили с Анной-Марией Меллой.

— И правильно сделали! — обрадованно отвечала ему инспектор.

— Итак, те двое, — начал мужчина, — прошлым летом плавали на веслах по озеру Виттанги-ярви. У нас там туристическая база, и я еще сказал тогда администратору, что не все молодые люди просиживают за компьютерами целыми днями. Они тащили свою байдарку вдоль реки, потом пересекли на нем Тахко-ярви и поднялись к Виттанги-ярви. Это было давно… Не знаю, сколько заплатил им этот Институт гидравлики, но не думаю, что много.

— Институт гидравлики? — переспросила Анна-Мария.

— Да, они проводили какие-то измерения для Института гидравлики и метеорологии, так они сказали, когда зашли к нам перекусить. Замечательные ребята! Я не знал, что они пропали, мы были за границей, когда это произошло. Дочь со своим приятелем купили отель в Таиланде, и мы жили там бесплатно целых три недели. Разумеется, пришлось поработать, ведь родителей зовут, только когда нужна помощь, вы, конечно, знаете, как это бывает…

— И они заходили к вам перекусить? — перебила словоохотливого мужчину Анна-Мария. — Что они еще вам говорили?

— Ну, не так много… — замялся тот.

«Неужели? — мысленно обратилась к Ёрану инспектор. — Тем не менее ты болтаешь без умолку».

— Итак, они проводили какие-то исследования для Института гидравлики и метеорологии, — повторил он. — Ты что-то сказала?

— Нет, я… — удивилась Анна-Мария.

— Простите, это я жене. Она тут говорит, что они проводили какие-то измерения… Я узнал их сразу, как только увидел по телевизору. — Силльфорс как будто волновался. — Эти колечки в брови у нее смотрелись ужасно! И я еще спросил ее, не из тех ли она, — забыл, как они называются, — кто вонзает такие крючки… Черт… Я видел по телевизору, как делают этот пирсинг… Но она ответила, что у нее он только на брови, да еще сережки в ушах…

— Попытайтесь вспомнить, что они говорили об озере, — снова перебила болтуна Анна-Мария. — Они собирались погрузиться под воду или нет?

— Ну… — задумался Ёран. — Они спросили меня, ловлю ли я рыбу в этом озере.

— И что вы им ответили?

— Что да, рыбачу.

— А еще?

— И все.

— Подумайте! — взмолилась Анна-Мария. — Ведь они пили с вами кофе. Неужели больше ничего за это время не успели сказать?

— Ну… мы говорили в основном о рыбе, — вспоминал Силльфорс. — Я рассказал им, что в озере есть одно замечательное место, где очень хороший клев. Мы, рыбаки, шутим между собой, что там лежит метеорит или еще какая-нибудь штука, за которой рыбе удобно прятаться. Но они не рыбачили. Подождите, — вдруг снова засуетился Ёран, — жена опять что-то говорит, я вас не слышу.

«Он меня не слышит! — злилась про себя Анна-Мария. — Как будто у меня есть возможность вставить хоть слово».

— Что, что?! — кричал тем временем Силльфорс своей жене. — Собственно, почему бы тебе самой с ней не поговорить?

— Что она хочет сказать? — спросила Анна-Мария, поскольку мужчина так и не передал трубку.

— Все вспоминает про дверь в нашем дровяном сарае, которую прошлой зимой сняли с петель и унесли, — ответил тот.

Сердце Анны-Марии учащенно забилось. Она вспомнила о зеленой краске, которую Похьянен нашел под ногтями Вильмы Перссон.

— И какого цвета дверь? — спросила она, затаив дыхание.

— Черная, — ответил Силльфорс.

Анна-Мария вздохнула. Однако все это было слишком хорошо, чтобы так закончиться.

— Да, она была черная, но только с одной стороны, — продолжал мужчина. — Потому что два года назад я перекрашивал ее, но только снаружи. Вы ведь понимаете: дождь, снег… Она облупилась. А у меня оставалось немного черной краски после того, как я помог соседу подновить ворота… И тогда я решил, что можно покрасить по крайней мере одну сторону…

— И? — оборвала его Анна-Мария, которой, по-видимому, плохо удавалось сдерживать свое нетерпение.

— С внутренней стороны она осталась зеленой, — сказал наконец Силльфорс. — А почему это вас так интересует?

Анна-Мария тяжело вздохнула.

— Оставайтесь дома, — строго предупредила она мужчину. — Где вы живете? Можно мне к вам приехать?

И вот Анна-Мария Мелла стоит вместе с Ёраном Силльфорсом и его женой Берит на берегу озера Виттанги-ярви, куда приехала, чтобы осмотреть их дачу. Это оказался деревянный дом, обшитый коричневыми панелями, с белыми наличниками на окнах. Необыкновенно широкое крыльцо венчала слишком узкая для него крыша, опирающаяся на резные деревянные колонны.

Силльфорсы с Анной-Марией подъехали на снегоходе.

— Войдете? — кивнула Берит в сторону дома.

Инспектор покачала головой.

— Где дверь? — спросила она.

— В том-то все и дело, что двери теперь нет, — покачал головой Ёран.

Подтаявший было снег на крыше сарая успел замерзнуть снова, и теперь над входом зловеще нависала огромная ледяная глыба, похожая на кусок торта.

Анна-Мария сняла шапку и расстегнула на шее «молнию» спортивной куртки. Как видно, сегодня она оделась слишком тепло.

— Вы знаете, что мне надо, — улыбнулась она. — Покажите, где была дверь. Там, с торца?

Проем на месте украденной двери был забит досками.

— К весне поставлю новую, — пообещал Силльфорс. — Доски — временное решение проблемы, поскольку зимой мы здесь практически не бываем.

Однако, как ни осматривала Анна-Мария дверную коробку, не смогла обнаружить на ней ни черной, ни зеленой краски.

— Нельзя ли снять доски? — попросила она Силльфорса. — Мне надо заглянуть внутрь.

— А что вы, собственно, хотите там увидеть? — поинтересовался тот.

— Я ищу следы зеленой краски, — ответила инспектор. — Если удастся обнаружить их на внутренней стороне дверной коробки, мы сможем взять пробу.

— Но вы не найдете там ни пятнышка. Я красил дверь в зеленый цвет лет пятнадцать назад, но и тогда снимал ее с петель и клал на опоры.

Ёран произнес эти слова как будто с гордостью за то, что сумел так аккуратно покрасить дверь. Однако по мере того, как он наблюдал реакцию Анны-Марии, лицо его принимало все более озабоченное выражение. Он видел, как разочаровал его ответ инспектора.

— Хотя знаете что, — вдруг нашелся Силльфорс, — в доме есть двери, которые я красил той же самой краской, из той же банки и, вероятно, в тот же день. Показать?

Лицо Анны-Марии внезапно просияло. Обрадованная, она обняла смущенного от неожиданности Ёрана Силльфорса за шею.

— Вы еще спрашиваете! — воскликнула она.

— Значит, мы все-таки войдем, — рассудила Берит. — Что ж, это хорошо, я как раз собиралась проверить в доме мышеловки, раз уж мы здесь.

Анна-Мария Мелла осторожно царапнула ногтем зеленую дверь между крыльцом и прихожей и положила кусочек краски в конверт.

— Скребите, скребите, — великодушно разрешил Силльфорс. — Все равно скоро перекрашивать.

Берит проверяла мышеловки в шкафах на втором этаже и под мойкой на кухне. Закончив, она продемонстрировала мужу и гостье пять замерзших мышиных трупов, лежащих на дне красного пластмассового ведерка.

— Пойду выброшу, — объявила она.

— Собственно, я закончила, — сказала Анна-Мария и посмотрела в окно прихожей.

Похоже, лед на озере еще и не думал таять. А поверх его толщи лежали сугробы.

«Допустим, они сделали во льду прорубь и нырнули, — рассуждала инспектор. — Тогда убийца мог бы накрыть дверью этот единственный для них выход на поверхность… Только почему девушку нашли в другом месте? И где Симон? Что, если дверь до сих пор лежит там, под снегом?»

— Я хочу выйти на лед, — обратилась она к Ёрану. — Что вы на это скажете?

— Я бы не советовал, — покачал головой тот. — Он сейчас ненадежный.

— Кому принадлежит соседний дом? — поинтересовалась Анна-Мария. — Знаете ли вы кого-нибудь, кто живет здесь зимой? Если таковые есть, может, стоило бы их расспросить о Вильме и Симоне?

— Нет, — грустно ответила Берит. — Сейчас там никого нет. Наш сосед стар и болен, а его племянники не проявляют к дому никакого интереса. Хотя подождите… — Она задумалась. — Может, Хьорлейфур?.. Конечно! — Тут женщина стукнула себя кулаком по лбу. — Хьорлейфур, вот с кем вам стоит поговорить!

— Забудь о нем, он терпеть не может полиции, — мрачно возразил Ёран.

— Но она же спрашивает… — задумчиво протянула Берит, побрякивая ведерком с мертвыми мышами. — Дом Хьорлейфура Арнарсона стоит особняком, в километре отсюда. Вы знаете, кто он?

Анна-Мария кивнула.

— Он любит плавать в этом озере и круглый год гуляет по лесу, — продолжала Берит. — Проруби делает как раз возле нашего мостика. Но он, конечно, не обрадуется встрече с полицейским и может сильно разозлиться. Согласись, Ёран…

— Хьорлейфур, конечно, чокнутый, но безобидный, — кивнул Силльфорс.

— А я и не говорю, что он плохой, — возразила Берит. — Просто он бывает агрессивен…

— Как это? — удивилась Анна-Мария.

— Например, очень не любит, когда его беспокоят. Помнишь, Ёран, как он взял без разрешения твое ружье, чтобы пугать рыбаков? Когда это было… — Женщина наморщила лоб. — Года два назад?

Ёран предостерегающе посмотрел на жену. «Держи язык за зубами», — говорил его взгляд. Анна-Мария ничего не сказала. Она не собиралась выговаривать Ёрану за то, что он не хранит свое ружье в сейфе.

Берит продолжала:

— Иногда я захаживаю к нему, чтобы купить мази от комаров, которую он готовит сам, и поговорить. Как-то летом я увидела, что его козел висит на дереве…

— Как это? — не поняла Анна-Мария.

— Я спросила Хьорлейфура, что случилось, — продолжала Берит, — и он ответил, что козел боднул его, и тогда он так разозлился, что убил несчастную скотину, а тушу изо всех сил отшвырнул в сторону. И вот мертвый козел залетел на березу и застрял между веток рогами. Я помогла Хьорлейфуру снять его. Иначе его склевали бы вороны. Старик раскаивался. Ведь это был период гона, а в это время козлы становятся агрессивными.

Тут Берит посмотрела на Анну-Марию.

— Но Хьорлейфур не способен причинить зло человеку, — решительно заметила она. — Здесь я соглашусь с Ёраном. Он, конечно, чокнутый, но в целом безобиден. Тем не менее будьте с ним осторожны. Хотите, чтобы мы поехали с вами?

Анна-Мария взглянула на часы.

— Мне пора домой, — улыбнулась она. — Иначе муж забросит меня на березу.

Вечер. Воскресенье. Я в гараже Крекула. Сижу на крыше грузовика и наблюдаю, как Яльмар смазывает гидроцилиндры. Вот он подносит шприц с маслом к ниппелю и не слышит, как в дверь входит Туре и останавливается возле машины.

— Чем это ты здесь занимаешься? — спрашивает он брата.

Яльмар косится в его сторону, не прерывая работы. Тогда Туре хватает стальную опору и ставит ее под платформу грузовика.

— Дурак! — кричит он. — Как ты работаешь под поднятой платформой!

Яльмар не отвечает. Что здесь скажешь?

— Я больше не могу один тащить на себе фирму, — продолжает Туре. — Достаточно того, что отец слег и больше не помогает мне вести бухгалтерию. Ты нужен мне живой и здоровый, ты слышишь?

Туре взволнован, он так и брызжет слюной.

— И ты больше не обманешь меня! — кричит он, тыча пальцем в Яльмара.

Но тот не отвечает, и Туре ругается:

— Идиот, чертов идиот!

Потом разворачивается и уходит.

«Нет, — думает Яльмар. — Я больше не стану никого обманывать».

Тогда Туре искали пять дней и пять ночей. Волонтеры из службы спасения и горные спасатели, полиция и военные. Самолет сделал два вылета на север от Пиили-ярви, но никаких следов мальчика обнаружить не удалось. Во дворе дома Крекула группы мужчин круглые сутки пили кофе: они или отправлялись в лес, или отдыхали после очередной вылазки. Эти люди много беседовали с Яльмаром, спрашивали его, где они с братом заблудились, как выглядело это место, что за болото там было? Яльмар отвечал неохотно, все время пытался улизнуть, но его заставляли говорить. Две ночи провел он в доме Эльмины Сальми, а потом возвратился домой. Его привела сама Эльмина и сказала, передавая сына Кертту:

— Один из твоих сыновей остался в живых. Благодари за него Бога!

Кертту дала Яльмару каши, но не сказала ни слова. Она до сих пор не разговаривает с ним.

А уж как он вилял хвостом, когда спасатели задавали ему свои вопросы! Того он не знает, этого не помнит. В конце концов Яльмар принялся привирать и выдумывать, чтобы хоть как-то выкрутиться. Видел ли он гору Ханхиваара? Да, возможно. Куда светило солнце, в затылок? Да, вероятно. Попадались ли на пути вырубки? Нет, этого точно не было.

Искали в лесу, к северу от поселка. Именно оттуда пришел Яльмар. И все, что он говорил, указывало на то, что мальчики блуждали там.

Он быстро привык к этой суматохе. К тому, что люди замолкали, когда он проходил мимо. К фразам типа «Бог простит тебя» или «О чем ты только думал, парень?». К тому, что при виде его качают головами и удивленно раскрывают глаза. К молчанию матери, которая и раньше не отличалась разговорчивостью, но теперь даже и не глядела в его сторону.

Как-то раз Яльмар слышал, как отец говорил одному из сельчан: «Я убил бы его, но разве это поможет вернуть Туре?» — «Да простит его Бог!» — отвечал по-фински крестьянин.

Только Исак Крекула не верил в Бога, и поэтому ему нечем было утешиться. Он не мог даже, как Иов многострадальный, погрозить Небу кулаком. Он лишь пробормотал что-то, смущенный словами соседа. Его кулак был поднят в сторону Яльмара.

На шестой день поиски прекратили. Не может шестилетний мальчик один жить в лесу пять дней. Должно быть, он утонул в трясине или в том ручье, на берегу которого расстались братья. А может, его задрал медведь. Двор Крекула опустел. Кое-кто из сельчан искал Туре и на седьмой день, и каждый предполагал свое. Но что толку, если малыш мертв?

Ночью Яльмар лежал на постели в своей комнате и слышал через стенку, как причитала мать.

— Это расплата, — плакала она.

Яльмар слышал, как скрипнула кровать, когда отец поднялся.

— Ну, теперь держи язык за зубами, — сказал он, не выразив жене никакого сочувствия.

Потом дверь в комнату Яльмара отворилась. На пороге стоял Исак Крекула.

— Вставай, негодник! — закричал он. — Вставай и снимай штаны!

Он стегал сына ремнем изо всей силы. Яльмар слышал, как отец пыхтел от натуги. Поначалу мальчик решил не плакать. Только не это. Но потом боль стала настолько сильной, что слезы хлынули сами.

В соседней комнате стихли причитания. Теперь мать лежала молча и слушала, как кричал сын.

А наутро двадцать третьего июня тысяча девятьсот пятьдесят шестого года свершилось чудо. В пятом часу, прежде чем мать успела выйти во двор, а отец встать с постели, в дом вошел Туре. «Здравствуйте!» — сказал он по-шведски и по-фински.

Мать убирала волосы перед зеркалом. Увидев сына, она молча уставилась на него и заплакала. Потом она рыдала, ревела, прижимая к себе Туре так крепко, что тот вскрикнул «ой!», после чего Кертту ослабила объятья.

Комары, оводы и мошки искусали Туре так сильно, что окровавленный воротник рубашки буквально приклеился к шее. Кертту пришлось его отрезать. Ноги у мальчика опухли; под конец он нес сапоги в руках. Позже над ним смеялись, что он не выбросил их.

Весь день сельчане ходили в дом Крекула смотреть на Туре. А тот все ел да спал на диване, а потом опять ел.

История попала в газеты, о мальчике говорили по радио. Со всей страны шли письма. Люди присылали подарки: одежду, обувь, лыжи. Народ приезжал из Кируны и Елливаре. Туре получил телеграмму от певицы Уллы Билльквист. Популярный ведущий Леннарт Хюланд пригласил его в Стокгольм и брал у него интервью в программе «Карусель».

А Яльмар сидел дома и слушал. Слава богу, Туре ничего не сказал о том, что тот ударил его. Но сельчане уже знали: Яльмар ударил своего младшего брата и бросил его в лесу.

Двадцать седьмое апреля, понедельник

Утреннее совещание в полицейском участке города Кируны проходило в конференц-зале. Пока что присутствовали инспекторы Свен-Эрик Стольнакке, Фред Ульссон и Томми Рантакюро. Ждали Анну-Марию Мелла. Свен-Эрик клевал носом над кофейной чашкой. Если раньше его усы напоминали серую белку, которую сбила на дороге машина, то теперь, явно не без влияния Аири Бюлунд, он их аккуратно стриг. Томми Рантакюро, чей «ежик» сегодня торчал как никогда сердито, уже заметил и прокомментировал это изменение во внешности инспектора Стольнакке.

Фред Ульссон играл со своим новым пейджером. Томми спросил его: «Можно ли звонить при помощи этой штуки», — и теперь вполуха слушал, что рассказывал ему Фред о гигабайтах.

Вошла Анна-Мария Мелла. Румяная, в верхней одежде. Сняла шапку, распустив по плечам растрепанные, непричесанные волосы. Сегодня она выглядела просто дико.

— Тяжелое начало дня? — спросил ее Ульссон.

— Извините за опоздание, — ответила инспектор Мелла, изо всех сил стараясь сохранять самообладание. — У меня были проблемы с малышом. Сначала он никак не хотел надевать свитер. Толкался и кричал благим матом. Потом не желал с ним расставаться, пришлось повозиться. Нянечки в детском саду терпеливо наблюдали мою борьбу, стоя в сторонке. Уж и не знаю, как они будут с ним справляться весь день!

Она сняла куртку, села и приступила к делу.

— Я хочу проинформировать вас о ходе расследования смерти Вильмы Перссон и поисках Симона Кюро, — начала Анна-Мария. — Итак, тело Вильмы Перссон найдено в реке Торне-эльв неподалеку от поселка Тервасковски. Но Похьянен посылал пробы воды из ее легких и из реки в лабораторию Рудбека, и анализ микрофлоры в тех и других показал, что девушка умерла не в реке. Летом молодые люди плавали на байдарке по озеру Виттанги-ярви и пили кофе на турбазе Берит и Ёрана Силльфорсов. Ребята рассказали супругам, что проводят в озере некие исследования для Института гидравлики и метеорологии. Однако в Институте эту информацию не подтвердили. Вильма Перссон и Симон Кюро не получали от них никаких заданий. Что же они там, собственно говоря, делали? Кроме того, прошлой зимой у четы Силльфорс сняли с петель дверь в дровяном сарае, которая с одной стороны была покрашена в зеленый цвет. У Вильмы под ногтями оставшихся на правой руке пальцев обнаружена зеленая краска.

— Ты полагаешь, что кто-то прикрыл прорубь этой дверью, пока они ныряли? — спросил Томми Рантакюро.

— Я не знаю, но хочу расследовать это дело со всей возможной тщательностью. В нем слишком много странного.

— Но разве на ее руках не было перчаток? — поинтересовался Фред Ульссон.

Анна-Мария пожала плечами.

— Я послала образцы краски из-под ее ногтей и с двери в ГКЛ[13]. А сегодня мы отправим пробы воды из озера в лабораторию Рудбека и тогда выясним, откуда взялась вода в ее легких. Я думаю, они ныряли в озере.

— А может, это парень прикрыл прорубь дверью, пока она ныряла? — предположил Фред Ульссон.

— Так зачем ее все-таки переместили из озера в реку? — спросил Томми Рантакюро.

Инспектор Мелла не отвечала. Если девушка убита, у преступника были основания перевезти ее тело в реку, если он живет неподалеку от озера и хорошо известен местным жителям. Хьорлейфур Арнарсон провел там всю зиму и часто бывает на берегу. Однако Анна-Мария ничего не сказала о нем коллегам.

«Нет, это не он, — подумала она. — Это чертовы братья Крекула. Я знаю».

Ей не терпелось поговорить с Хьорлейфуром Арнарсоном, и желательно не наедине.

— Как чувствует себя твоя дочь? — поинтересовался Фред Ульссон.

— Хорошо, — кивнула Анна-Мария. — В той истории хуже всех пришлось мне.

— Вот свиньи! — выругался Томми, очевидно имея в виду Крекула. — Ты ведь заблокировала мобильник?

— Разумеется.

— Может, они замешаны и в убийстве Вильмы? — горячился Томми. — В любом случае то, что они сотворили с Мелла, не должно сойти им с рук.

— Не знаю, — пожал плечами Свен-Эрик, — но, как мне кажется, нет никаких оснований подозревать здесь какую-то связь. Ты пришла к ним, — повернулся он к Мелла, — и они получили возможность отыграться. Будь ты из налоговой службы, или из управления лена[14], или контролер с парковки, они сделали бы то же самое.

— Вполне возможно, что они хотели запугать меня, — возразила Анна-Мария, — потому что что-то знают или сами замешаны в деле, которое я расследую.

— Или, может, это все твоя мнительность, твои эмоции, которые бьют через край и вечно опережают здравый смысл, и в таком случае это уже не первый раз, — раздраженно заговорил Свен-Эрик.

Анна-Мария вскочила.

— Иди к черту! — огрызнулась она на коллегу. — Поезжай к своей Аири или куда тебе вздумается. Я расследую смерть Вильмы Перссон и исчезновение Симона Кюро, который, я полагаю, лежит подо льдом. Если они убиты, я хочу знать об этом все.

С этими словами инспектор Мелла вышла из комнаты.

— Ну, и что вы собираетесь расследовать? — обратился Свен-Эрик к коллегам.

Но ему никто не отвечал. Они не хотели с ним ссориться. Фред Ульссон чуть заметно тряхнул головой и снова сосредоточился на своем пейджере. Томми Рантакюро в задумчивости чесал нос. Оба всем своим видом давали понять, что им это ни к чему.

На выходе из полицейского участка инспектор Мелла столкнулась с Ребеккой Мартинссон.

Итак, Анна-Мария действовала на свой страх и риск. В таком случае, отправляясь к Хьорлейфуру, ей стоило попросить Ребекку составить ей компанию. Ехать одной опасно. Вмешивать коллег она тоже пока не хотела.

— Привет! — поздоровалась она с Ребеккой. — Не хочешь ли прогуляться по лесу и навестить самого большого оригинала Кируны и ее окрестностей? Я как раз…

Погоди, — перебила ее Ребекка, нащупывая в сумке телефон, который в этот момент зазвонил.

— Монс. — Девушка отменила разговор, выключила мобильный и подняла глаза на Анну-Марию: — Так что?

— Мне предстоит беседа с Хьорлейфуром Арнарсоном, — отвечала Мелла. — Ты знаешь, кто это? Нет?! Сразу видно, что ты слишком долго пробыла в Стокгольме. Он живет на берегу озера Виттанги-ярви, в которое, я думаю, и погружались Симон с Вильмой накануне своего исчезновения. Но я не хочу ехать к нему одна. А коллеги… они сейчас заняты другим. Составишь мне компанию? Или у тебя сегодня слушание?

— У меня нет слушаний, — отвечала Ребекка, представляя кипы неразобранных бумаг в своем кабинете.

«Хотя большую часть работы, вероятно, можно отложить до вечера», — подумала она.

— Ты действительно никогда не слышала о Хьорлейфуре Арнарсоне? — переспросила Анна-Мария уже в машине.

Они направлялись в сторону Курраваары со снегоходом на прицепе, без которого добраться до Виттанги-ярви было невозможно.

— Расскажи, — попросила Ребекка.

— Не знаю, с чего начать, — замялась Анна-Мария. — Он приехал сюда из Кируны и сначала поселился во Фьелльнесе, чтобы заняться свиноводством. Он решил вывести новую, необычайно выносливую породу, для чего отпускал своих поросят кормиться в лес и приучал их не бояться мороза. Он скрестил дикого кабана и линдерёдскую свинью[15], однако его стадо упорно не желало искать себе пропитание в лесу, предпочитая раскапывать соседские картофельные грядки. Крестьян это очень разозлило, и они стали звонить нам, в полицию, и просить нас отловить питомцев Арнарсона. Хьорлейфур построил было для них загон, но они разбежались. Животные — ха! ха! — не соседи… Наконец нашелся один смельчак, который просто перестрелял их. Вот такой цирк!

Анна-Мария развеселилась.

— А несколько лет назад здесь, к северу от Юккас-ярви, проходили учения НАТО, — продолжала она. — Операция «Северный шторм» — вот как это называлось. И тут Хьорлейфур показал себя настоящим борцом за мир, голышом гоняясь за натовцами по лесу. Тем пришлось прервать свои упражнения, чтобы поймать его.

— Голый? — переспросила Ребекка. — Но разве эти ученья проводились не в феврале?

— В феврале.

— Значит, в двадцати-тридцатиградусный мороз?

— Ну, та зима выдалась теплой, — засмеялась Анна-Мария, — не больше десяти градусов. Когда его поймали, на нем ничего не было, кроме ботинок на меху, а под мышкой он держал одеяло. Вообще-то, он только летом не носит одежды, так что в ту зиму сделал исключение ради мира во всем мире. Хьорлейфур полагает, что в теплое время года кожа должна впитывать солнечную энергию и тогда человеку почти совсем не нужно будет есть.

— Откуда ты это знаешь?

— Ну, после того, как сосед перестрелял его свиней, было судебное разбирательство.

— И?

— Хулиганство или нанесение материального ущерба… не помню, что вменялось ответчику, но слушание проходило летом… Видела бы ты лица судей и заседателей, когда Хьорлейфур Арнарсон появился там в качестве истца.

— Представляю, — засмеялась Ребекка. — А тебе не кажется, что сегодня довольно тепло?

— Не знаю, — задумалась Анна-Мария, — посмотрим, насколько…

Двухэтажный бревенчатый дом Хьорлейфура Арнарсона стоял в стороне от дороги. Во дворе валялось старое корыто и масса другого хлама: клетки для кроликов, ловушки самых разных моделей и размеров, плуг, связки сена, какие-то конструкции из досок, свидетельствующие о начале большого строительства. Несколько кур гуляло, ковыряя подтаявший весенний снег. Симпатичная собака, в которой угадывалась помесь лабрадора и бордера колли, вышла навстречу гостям, виляя хвостом.

— Эй! — закричала Анна-Мария. — Есть здесь кто-нибудь?

Она посмотрела на Ребекку Мартинссон и пожалела, что взяла ее с собой. Уж слишком респектабельно та выглядела, и ее легко было принять за начальницу. «С другой стороны, — подумала инспектор Мелла, — если эта милая собака слижет с лица Ребекки всю косметику — а именно этим она сейчас и займется, — останется как раз то, что нужно».

Она вспомнила Свена-Эрика. Вот кто умеет успокаивать людей одним своим видом! Эта мысль пришла Анне-Марии в голову невольно, и она тут же постаралась забыть о бывшем напарнике, но ей это не удалось. «Мне его не хватает, — призналась себе Мелла. — Я страшно зла на него, но без него мне трудно».

— Здравствуйте! — произнес мужчина, внезапно появившийся из-за угла дома.

Хьорлейфур Арнарсон был одет в неописуемо грязный рабочий комбинезон синего цвета, свободно болтающийся на его тощем теле. На плечи ниспадали вьющиеся волосы, а лысая макушка сверкала на солнце. Загорелое и обветренное лицо нисколько не изменилось со дня их последней встречи, то есть — Анна-Мария быстро прикинула в уме — за последние пятнадцать лет. На плече Хьорлейфур нес корзину с яйцами. У его ног доверчиво квохтали куры.

— Женщины! — радостно воскликнул он.

— Э… э… да… — от неожиданности замялась Анна-Мария, — мы, собственно, из полиции. — Она представила себя и Ребекку.

— Какая разница! — махнул рукой хозяин дома. — Хотите яиц? Экологически чистые и способствуют фертильности[16]. У вас есть дети?

— Да, — улыбнулась Анна-Мария, почему-то обрадованная вопросом Хьорлейфура. — Четверо.

Он остановился и с удивлением посмотрел на гостью:

— И все от одного мужчины?

— Да.

— Плохо, — покачал головой Хьорлейфур Арнарсон. — Детей надо рожать от разных мужчин; чем больше партнеров, тем лучше. Это обогащает генетические вариации и увеличивает шансы на здоровое потомство. А у вас есть дети? — повернулся он к Ребекке.

— Нет, — призналась та.

— Ну, это совсем плохо, — махнул рукой Хьорлейфур. — Вы сами так захотели? Простите за откровенность, но бездетная женщина продуктивного возраста не имеет для человечества никакой ценности. Это ноль.

— Зато мы работаем, — оправдывалась Ребекка, — пока остальные рожают.

— Работать мы и сами умеем, — возразил Арнарсон, — хотя и производить детей — тоже. Но ведь вы могли бы еще родить, если правильно подобрать мужчину, — продолжал он. — Или вы из тех, кто озабочен карьерой?

— Если правильно подобрать мужчину… — многозначительно повторила Анна-Мария и улыбнулась Ребекке. «Оставь, пожалуйста», — взглядом отвечала та.

— Только не больше чем по одному за раз! — наставлял Хьорлейфур Арнарсон, не сводя глаз с девушки. — Входите!

«Входите, и начнем прямо сейчас, так?» — подумала Ребекка и посмотрела на Анну-Марию.

— Но мы хотели всего лишь… — начала инспектор Мелла.

Однако Хьорлейфур уже вошел в дом, и полицейским ничего не оставалось, как последовать за ним.

На кухне хозяин переложил способствующие фертильности яйца в стоявшую на столе картонную коробку и чернильной ручкой надписал на каждом дату. Анна-Мария огляделась. От увиденного она испытала легкий шок, и в то же время у нее поднялось настроение.

Кругом царила невообразимая грязь. По сравнению с этим помещением кухня Анны-Марии выглядела просто картинкой из журнала по дизайну. Возле дровяной печи валялись груды мелкого мусора. Посредине комнаты лежал пробковый коврик, цвет которого не представлялось возможным определить под слоем пыли. Однако тряпичная подстилка под столом имела, по-видимому, тот же зелено-коричневый оттенок, что и пол вокруг. Скатерть на столе стала жесткой от грязи. Пейзаж за окнами без занавесок все же просматривался, поскольку стекла местами были аккуратно протерты тряпкой, при том, что между рамами хозяин прибил деревянные полки, заставленные консервными банками с рассадой. Дорогу Анне-Марии преградило старое цинковое корыто для стирки, а возле печи сушилось белье. Повсюду громоздилась грязная посуда. Мелла подумала, что Хьорлейфур вообще не моет тарелки, а просто берет первую попавшуюся, когда хочет есть. На скамейке возле стола валялся зелено-желтый спальный мешок. На покрытом слоем сажи потолке висела керосиновая лампа, пыльная и опутанная паутиной.

Обе гостьи отказались от предложенных чашек травяного чая.

— Вы уверены? — переспросил хозяин. — Травы я собирал и сушил сам. Начинайте есть экологически чистую пищу, если вы до сих пор этого не сделали. Только десять процентов живущих ныне людей способны произвести здоровое потомство. Я имею в виду все три поколения наших современников…

— Вы любите купаться в озере Виттанги-ярви? — попробовала сменить тему Мелла.

— Да.

— Не приходилось ли вам видеть здесь эту молодую пару? — С этими словами Анна-Мария протянула Хьорлейфуру фотографию Симона и Вильмы.

Тот посмотрел на снимок и покачал головой.

— Я думаю, что девятого октября они занимались в этом озере подводным плаванием. Вероятно, лед тогда лежал, как и сейчас. Вы уверены, что не встречали их? Может, вы видели кого-нибудь другого тогда у озера? Не знаете ли вы, что стало с зеленой дверью супругов Силльфорс, которую у них украли прошлой зимой?

Арнарсон помрачнел.

— Вопросы, вопросы… — пробурчал он.

Анна-Мария помолчала, затем наконец сказала:

— Есть основания полагать, что они были убиты. Поэтому любая информация о них может оказаться чрезвычайно важной.

Хьорлейфур молчал, по-детски поджав губы.

— Приходите завтра утром, — сказал он наконец. — Может, я что и видел…

— Скажите сейчас, — попросила Анна-Мария, — я…

— … а может, я вообще ничего не видел, — закончил фразу Арнарсон и с вызовом посмотрел на Меллу.

«Упрямый козел», — подумала Анна-Мария, стиснув зубы. Ей очень хотелось хоть что-нибудь вытянуть из него сегодня, и она уже раскрыла рот, чтобы попытаться уговорить его, но ее опередила Ребекка:

— Спасибо за то, что согласились помочь нам, — сказала она, очаровательно улыбаясь. — Как зовут вашу милую собачку?

— Вера, — Хьорлейфур сразу смягчился. — Она хорошая. Приходите утром, я сварю для вас яиц.

Арнарсон проводил глазами автомобиль, на котором уезжали его гостьи. Ребекка подняла ему настроение, но теперь его одолевали мучительные мысли. Что, если эти женщины завтра привезут с собой наручники? Что, если они заберут его в полицейский участок и запрут в каком-нибудь каменном мешке?

Хьорлейфур прошел в дом и нащупал в ящике кухонного стола телефон. Он использовал его крайне редко, но сейчас как раз был такой случай. Набирая номер супругов Силльфорс, старик прижимал к трубке кусочек алюминиевой фольги.

— Что ты наговорил полицейским? — спросил Хьорлейфур, услышав голос Ёрана.

Сидя на кухонной табуретке, Силльфорс уверял соседа, что ничего особенного полицейским о нем не сообщил и что никто не собирается подозревать Хьорлейфура в убийстве Вильмы.

Успокоив старика, Ёран, в свою очередь, не удержался от вопроса:

— А что ты им сказал?

И тут Арнарсон почувствовал, что от телефона исходит вредное излучение, от которого он загораживал трубку фольгой: вдруг разболелась голова, и ухо стало горячим.

— Ничего, — ответил он Силльфорсу. — Они придут завтра.

И завершил разговор.

Однако с Ёраном Силльфорсом все не так просто. Болтун из болтунов, он любил поговорить о чем угодно, но больше всего о себе самом. Он был из тех, кого называют «трещотками» и «базарными бабами», кого порой хочется убить, чтобы заставить замолкнуть. Где-то в глубине души Силльфорс, конечно, осознавал свой недостаток, но это ничего не меняло. Он научился говорить, не делая между словами пауз, чтобы никто не мог его оборвать.

И сейчас Ёрану действительно было что рассказать жителям Пиили-ярви. Полиция подозревает, что Вильма и Симон убиты. Следователи уже беседовали с Хьорлейфуром Арнарсоном, который, по-видимому, знает больше, чем говорит. Для начала Силльфорс набрал номер бывшего коллеги своего кузена, который тоже жил в Пиили-ярви.

Вероятно, он и не подозревал о роковых последствиях этого разговора.

Выслушав Ёрана, бывший коллега его кузена надел куртку и вышел прогуляться.

Теперь и ему было о чем рассказать соседям.

В половине первого Анна-Мария Мелла и Ребекка Мартинссон возвратились в полицейский участок.

— Думаю, стоит поискать пропавшую дверь на озере, — рассуждала Анна-Мария, выходя из машины. — Но надо подождать. Сейчас лед слишком непрочный, несмотря на толщину почти в полметра, и выходить на него опасно. Интересно, сможет ли Кристер с помощью Тинтин найти ее?

Мелла задумалась.

— Конечно, сможет, — ответила она сама себе спустя некоторое время. — Не удивлюсь, если эта собака варит ему кашу по утрам.

— А что у него с лицом? — неожиданно спросила Ребекка.

— Не знаю, — пожала плечами Анна-Мария. — Но я слышала, хотя и не от него самого…

Тут Мелла замолчала и вытаращила глаза, словно на что-то страшное. Проследив за ее взглядом, Ребекка увидела братьев Крекула, остановивших машину возле полицейского участка и сейчас направлявшихся к ним через парковку.

У Анны-Марии что-то сжалось внутри. Лицо покраснело от гнева и страха. Она сразу же подумала о Йенни.

— Я всего лишь хотел сообщить тебе, — сказал Туре Крекула, приблизившись, — что мы намерены рассказать твоему шефу, как ты преследуешь кое-кого из жителей Пиили-ярви.

— Каким образом… — начала Анна-Мария.

— Речь идет о твоем отношении к людям, — продолжал Крекула. — Ты разъезжаешь по поселку, демонстрируя всем свою власть, а потом человек чувствует себя оболганным. Нас много здесь таких, и каждый готов подписаться под жалобой твоему шефу.

— Так пишите, — кивнула Анна-Мария, глядя в упор на Туре Крекула. — Что, много эсэмэс приходит в последнее время?

— Достаточно, — лениво проговорил Туре, не опуская глаз.

Так они и смотрели друг на друга, пока Ребекка не дернула Меллу за рукав:

— Идем же.

И тут она поймала взгляд Яльмара Крекула. Тот стоял, опершись на плечо младшего брата. Они с Мелла смотрели друг на друга, словно два охотника, каждый со своим бультерьером на поводке.

Наконец Ребекке все же удалось увести Анну-Марию прочь. Туре сбросил с плеча руку Яльмара.

— Поехали? — спросил его тот.

Туре сплюнул на снег.

— Шлюха, — сказал он, наблюдая, как Анна-Мария исчезает за дверью полицейского участка.

Тут зазвонил мобильный Туре, и он некоторое время молча слушал, что ему говорили.

— Поехали, — кивнул он наконец. — Нам предстоит навестить Хьорлейфура Арнарсона.

Сейчас я рядом с Анни у озера. На финских санках она добралась почти до самого берега. Солнце уже скрылось за вершинами деревьев, а на озеро опустился туман. С противоположного берега Анни слышит крик зайца, похожий на плач младенца. Сейчас он звучит зловеще. Должно быть, бедного зверька схватила лиса. В пору спаривания зайцы становятся такими неосторожными…

«Иногда за любовь приходится платить жизнью», — думает Анни.

И в этот самый момент она замечает, что рядом с ней кто-то стоит. Это ее сестра Кертту Крекула. Она тоже подъехала сюда на финских санках и смотрит на озеро.

— Ты не должна была разговаривать с полицией, — говорит Кертту. — Зачем ты впустила ее?

Анни молчит. Я пытаюсь втиснуться между сестрами, но мне что-то мешает.

Анни не поворачивает головы. Сейчас она видит перед собой другую Кертту, молодую и красивую. С тех пор прошло, в сущности, не так много времени, всего-то каких-нибудь шестьдесят лет…

Она помнит май сорок третьего года. Шестнадцатилетняя Кертту бродит по дому с бигуди в волосах и ждет Исака Крекула, который собирался заехать за ней на грузовике. Еще далек тот день, когда она будет оплакивать своего пропавшего в лесу сына. Исаку всего двадцать два года, но он уже владеет бюро перевозок с восемью автомобилями и нанимает рабочих. Вот уже несколько лет он герой, которым гордится деревня. В «зимнюю» и советско-финскую войны[17] он доставлял грузы через границу немецким и финским войскам.

Было о чем ему вспомнить, когда вернулся домой! Исак сидел на кухне и говорил, что дело Финляндии — это наше дело. Конечно, он несколько преувеличивал, хотя, вероятно, имел на это право. Его угощали кофе и выпечкой и смеялись, когда он рассказывал, какие шутки шутил со шведскими и финскими солдатами, чтобы поднять их боевой дух. Он ведь свободно говорит на обоих языках, как, впрочем, и все в деревне. «И вот я приехал в Куусамо, — вспоминал он. — Как же там было холодно, ребята! И голодно! „Ну, — сказал я, — теперь русские точно отморозят себе задницы“. Мы разгружали еду, табак и оружие и смеялись до слез».

А потом сельчане включали радиоприемники и слушали вести с фронта. А женщины вязали для героев-добровольцев варежки, носки и свитера. Одежду отдавали Исаку, он ведь рассказывал, что солдаты чуть ли не дрались из-за теплых вещей, поминали добрым словом женщин из его деревни и горячо их благодарили.

— Они еще спрашивали меня, не мог бы я в следующий раз прихватить с собой пару незамужних девушек, — шутил Исак.

Работы у него становилось все больше, денег тоже прибывало. И до зимы сорок третьего никто не упрекнул его ни в чем.

Но вот под Сталинградом немцам изменило воинское счастье. И если когда-то министр иностранных дел Швеции Гюнтер утверждал, что его страна должна следовать примеру Финляндии, то теперь ошибочность этого мнения стала очевидна всем. Швеция повернулась лицом к союзникам. И дело Финляндии, которую объявили немецкой марионеткой, перестало быть «нашим делом».

Добровольцев больше не считали героями. При встрече с ними на улице люди замолкали и отворачивались в сторону. Исак по-прежнему возил грузы через границу, однако перестал устраивать посиделки на кухне. Теперь, отправляясь в путешествие, он брал с собой Кертту. Они сошлись, когда ей исполнилось четырнадцать и она стала самой миловидной девушкой в деревне. Водилась с кавалерами и ничего не делала по дому, за что Анни иногда хотелось ее отшлепать. Теперь Исак почти совсем не заходил к ним, просто останавливался на дороге, когда забирал Кертту. Папа Матти отворачивался и недовольно ворчал, когда девушка, наскоро попрощавшись, выбегала навстречу жениху. Отец ловил рыбу и возделывал огород, чем и обеспечивал семью. Ему становилось стыдно, когда дочь приходила домой в новом платье, которое подарил ей Исак, с новой шалью на плечах или приносила домой кусок парфюмированного мыла. Анни с матерью выглядели просто нищенками рядом с ней. И если бы обстановка в их доме не была столь убогой, кто знает, может, Кертту и не бегала бы хвостом за своим Исаком. Но что здесь Матти мог поделать?

Однако Кертту ходила по деревне с высоко поднятой головой и словно не слышала, что говорят о ней люди. Собственно, сельчане не слишком распускали языки: ведь многие парни работали у Исака водителями, другие строили ему новый гараж, — как иначе они могли бы прокормиться?

Зато Анни знала, что думают в деревне о ее сестре. Однажды она сидела в гостях у соседей. Вдруг на улице появилась Кертту, и маленькая девочка из этой семьи, увидев ее в окно, запела: «Если хочешь увидеть звезду, посмотри на меня»[18]. Малышку сразу одернули и заставили замолчать. Ведь за столом сидела Анни, вся красная от стыда. Никто не попросил у нее прощенья. Анни понимала, почему эту песню распевают за спиной Кертту.

Ветер переменился. Сара Леандер жила в одиночестве, ей не простили ее «нацистского прошлого», в то время как Карл Герхард[19] снова выступал по радио. Кертту стала местной Сарой Леандер.

Я чувствую протянутые между сестрами невидимые нити. Анни пошел девятый десяток, Кертту скоро восемьдесят, и им совершенно нечего сказать друг другу. Наконец Анни говорит, что ей пора домой, и Кертту разворачивает свои финские сани.

Однако Анни не торопится уходить. Она стоит и смотрит на туман.

Внезапно она начинает чувствовать мое присутствие.

— Вильма? — спрашивает она.

Я хочу прикоснуться к ней, но вместо этого заставляю ее вспомнить, как мы плавали в озере. Она даже погружалась под воду, а потом, фыркая, выныривала.

— Не знала, что еще способна на такое, — радовалась Анни. — Собственно, должна ли я отказывать себе в этом удовольствии только потому, что стала старой?

— Никогда не стану отказывать себе в этом удовольствии, — отвечала я ей. — Буду плавать до девяноста!

А потом, на кухне у камина, где мы сидели, обернувшись махровыми полотенцами, Анни спросила меня, усмехнувшись:

— То есть ты прекратишь заниматься плаванием, когда тебе стукнет девяносто? Почему?

Сейчас Анни плачет. Потом поворачивается и бредет домой.

Я же лечу дальше.

И вот я в прозекторской. Сижу на краю стола и смотрю на свое тело.

У судмедэксперта с утра плохое настроение. Теперь он вынужден еще раз вскрывать меня. Если первый раз тело находилось в довольно приличном состоянии, то теперь, после недельного пребывания на воздухе, оно стало синим и раздулось. Оно буквально разваливается на куски.

Вот он режет мою правую руку, и грусти как не бывало. Он что-то напевает? Что это за мелодия? И какой у него голос… Словно камень трется о камень.

Он снимает перчатки и звонит по телефону. Доктор спрашивает Анну-Марию Мелла, а потом говорит ей, каких мучений ему стоило вторичное вскрытие и что он будет ей очень признателен, если она наконец откроет ему, подозревают ли они здесь что-нибудь другое, кроме несчастного случая, чтобы он знал, что ему искать. Я слышу, с каким терпением разъясняет ему ситуацию Анна-Мария Мелла. Он недовольно ворчит и под конец, уже не в силах сдерживаться, рассказывает ей о моей руке.

— Я думаю, тебя это должно заинтересовать… — говорит он и замолкает, слушая, как тяжело дышит инспектор Мелла на другом конце провода.

А потом хрипит и кашляет, прочищая горло, в то время как Анна-Мария сходит с ума от нетерпения.

— Хррр… Кхе… Кхе… У нее перелом кисти пониже мизинца… да, да… Обычная травма в случае оказания сопротивления… Да, вполне возможно, от удара о дверь…

Я исчезаю. Я больше не могу видеть это тело. Совсем недавно у меня была гладкая, живая кожа и роскошная грудь. Я вспоминаю, как любил обнимать меня Симон: он становился за моей спиной, целовал меня за ухом и в шею и трогал меня под одеждой. А когда он меня хотел, то ласково мычал: «мммм». Это был наш условный знак.

Теперь у меня нет тела. Эта распухшая, синяя, разлагающаяся гора мяса под люминесцентными лампами на столе из нержавеющей стали не имеет ко мне никакого отношения.

Мне страшно одиноко.

Хьорлейфуру Арнарсону тоже одиноко. Сейчас я стою возле его дома. Собака меня чувствует. Шерсть на ее загривке встала дыбом. Она глядит в мою сторону и испуганно скулит.

Нечасто доводится Хьорлейфуру с кем-нибудь поговорить. Порой он неделями не слышит человеческого голоса. Он не слишком страдает от своего одиночества. Правда, много думает о женщинах, хотя вот уже больше тридцати лет не встречается с ними. Он грезит о мягкой коже и округлых формах. Здесь, в лесу, он живет, как дикарь. Летом ходит без одежды и спит во дворе. Каждый день он купается в озере Виттанги-ярви, независимо от времени года.

Хьорлейфур не видел нас в день нашей смерти. Он появился на берегу спустя два с лишним часа после того, как мы умерли. Меня уже не было в озере. Он часто спрашивал себя, что за прорубь появилась на самой середине озера. Она казалась ему слишком большой, чтобы ее мог выпилить любитель подводного лова. Может, кто-нибудь решил последовать его примеру и заняться моржеванием? Кроме того, в проруби еще плавали обломки двери. Хьорлейфур так и не собрал их.

А потом он увидел наши рюкзаки и подумал, что где-то неподалеку бродят люди, которые скоро сюда вернутся. Старик немного постоял над нашими вещами, порылся, но ничего не взял. Его одолевало любопытство и жажда общения. Однако никто, конечно же, не пришел.

А когда он на следующий день вернулся на это место, рюкзаки стояли все там же. И на следующий день тоже. А потом пошел снег, и Хьорлейфур отнес их к себе домой.

Сейчас он поднимается на второй этаж и достает рюкзаки из чулана, где запер их, чтобы мыши и крысы не добрались до наших вещей.

«Конечно, это рюкзаки тех молодых людей, о которых говорили полицейские», — рассуждает он. Хьорлейфур собирается отдать их Ребекке и Анне-Марии, когда завтра утром они снова приедут к нему. Он расскажет, где нашел их и о тех обломках, что плавали в проруби тоже. Нет сомнения, эта та самая дверь, о которой они спрашивали.

Но прежде чем расстаться с рюкзаками, старик возьмет оттуда кое-какие вещи. В одном он видел совсем новую спиртовую горелку, а в другом большую куртку на подкладке из шерсти мериноса. Никогда еще у Хьорлейфура не было такой красивой одежды. «Ничего страшного, если я оставлю ее себе, тем молодым людям она все равно не нужна», — думает он.

Он переносит наши вещи на нижний этаж. На верхнем слишком холодно. Куда уютнее там, где горит камин и трещат дрова.

Хьорлейфур принимается распаковывать рюкзаки и перебирать их содержимое, решая, что оставить себе, а что отдать полиции. Он настолько погружается в свою работу, что не замечает, как у его ворот останавливается снегоход.

Арнарсон не обращает внимания на лай собаки, она ведь то и дело подает голос: увидит ли лису, белку или если вдруг свалится с дерева ком снега. Глупая старушка!

И только заслышав стук входной двери и шаги в доме, Хьорлейфур понимает, что удостоился визита гостей. Он поднимает глаза и видит двоих мужчин посреди кухни.

— Мы слышали, Хьорлейфур, — говорит один из них, — ты разговаривал с полицейскими?

Разглядев, кто к нему пожаловал, Арнарсон хочет бежать, но тут же понимает, что некуда. Говорит только один из вошедших. Второй, огромный и толстый, стоит молча, опершись на дверной косяк.

— И что же ты им рассказал? — продолжает спрашивать тот, что поменьше. — Что их интересовало? Отвечай!

Хьорлейфур прокашливается:

— Их интересовала молодая пара, что пропала прошлой осенью. Были ли они на озере, не видел ли я чего…

— А ты видел? Что ты им сказал?

Хьорлейфур молчит, все еще стоя на коленях и перебирая вещи.

Только сейчас Туре замечает эти два ярких нейлоновых рюкзака. Наверняка они не принадлежат Арнарсону. Тот использует только старые сумки, какие носят военные, или те, что сам сшил из кожи.

— Ты нашел их возле озера, — говорит Туре, уставившись на рюкзаки. — Не так ли? Признавайся, старый черт!

— Я вовсе ничего такого не думал, — мямлит Хьорлейфур, — там никого не было, кто бы…

Большего он сказать не успевает. Туре Крекула берет из кучи возле печки полено и, держа его обеими руками, как биту, опускает на голову Хьорлейфура.

Я слышу, как трещит череп старика. Потом вижу, как его тело с глухим стуком падает на пол. Весь лес дышит сейчас ужасом. Земля трясется, словно пропитавшись кровью, которая сейчас здесь пролилась.

Собака замирает во дворе, шерсть встает дыбом на ее спине. Потом она ложится в снег не в силах войти в дом своего хозяина, несмотря на то что братья так неосторожно оставили дверь открытой.

Повсюду пахнет смертью. Березы гнутся под ветром, птицы кричат. И только ни о чем не подозревающие полевки беззаботно снуют под снегом. Они не понимают.

Я же остаюсь на удивление равнодушной. Хотя мне ведь это знакомо.

Яльмар Крекула отходит от двери.

— Зачем? — спрашивает он брата.

Нога Арнарсона дергается в предсмертных судорогах.

— Не будь бабой, — отвечает Туре. — Лучше надень перчатки, нам нужно немного переставить здесь мебель.

Двадцать восьмое апреля, вторник

— Почему ты не отвечаешь на мои звонки? — раздался недовольный голос Монса Веннгрена в трубке.

Ребекка Мартинссон подкатила офисный стул к двери и закрыла ее ударом ноги.

Иногда я не отвечаю на звонки, ты знаешь.

— А ты знаешь, что я об этом думаю! — зарычал Монс. — И если я звоню тебе на мобильный, то не для того, чтобы ты в очередной раз откладывала разговор.

— Но я же работаю, — терпеливо пояснила Ребекка. — Как и ты, Монс. Иногда, когда я тебе звоню…

— Но в таких случаях я тебе перезваниваю при первой возможности.

Ребекка замолчала. Она хотела перезвонить ему, но действительно забыла. Или просто не нашла для этого сил. Она работала допоздна, потому что днем ездила с Анной-Марией к Хьорлейфуру Арнарсону. Потом Сиввинг пригласил ее на ужин, так что, возвращаясь домой, она засыпала на ходу. Ребекка должна была позвонить Монсу и рассказать ему про Хьорлейфура. Как он бегает по лесу нагишом и как хотел угостить ее экологически чистыми яйцами, которые способствуют фертильности. Это рассмешило бы Монса.

— Я не понимаю тебя, — продолжал Веннгрен. — Ты играешь со мной? Далеко не отпускаешь, но держишь дистанцию? Я сыт твоими играми по горло.

— Ты знаешь, что это не так, — ответила Ребекка.

— Я ничего не знаю, — возразил Веннгрен. — Я вижу, ты хочешь надо мной власти.

«Ты знаешь, что этим меня не взять, — мысленно обратилась к нему Ребекка. — Я просто отстранюсь, охладею к тебе — вот все, чего ты добьешься».

— Прости, но это не так, — заверила она его вслух. — Сейчас я действительно не в лучшей форме. Ты очень милый, Монс. Рада, что ты позвонил мне.

Веннгрен замолчал.

— Тогда приезжай ко мне, — сказал он наконец, — если считаешь, что я милый.

— Я не могу, и ты это знаешь.

— Но почему? Ты тоже можешь стать совладельцем бюро, Ребекка, а тратишь свои силы на работу в прокуратуре. Я не могу переехать к тебе, ты знаешь.

— Да, — согласилась Ребекка.

— Но я хочу быть с тобой, — продолжал Монс.

— Я тоже, — ответила Ребекка. — Почему бы нам не оставить все как есть? Мы ведь и так часто встречаемся.

— Но дальше так продолжаться не может.

— Почему? Так живут многие, — недоумевала Ребекка.

— Это не для меня, — вздохнул Веннгрен. — Я хочу быть с тобой все время. Я хочу каждое утро просыпаться рядом с тобой.

— Но если я буду работать в «Мейер и Дитцингер», мы уж точно рассоримся.

— Давай!

— Я серьезно. Назови хоть одну женщину в бюро, с которой у тебя хорошие отношения.

— Тогда работай прокурором здесь, в Стокгольме… Но нет, тебе этого не надо. Сейчас ты чувствуешь себя прекрасно: держишь меня на коротком поводке и отвечаешь мне по телефону, когда захочешь. Если, конечно, не завела себе кого-нибудь еще. Я понятия не имею, что ты делала сегодня вечером.

— Даже и не думай об этом! Сегодня я ужинала с Сиввингом.

— Это ты так говоришь…

Голос Монса все еще звучал, когда дверь приоткрылась и в кабинет заглянула Анна-Мария. Ребекка покачала головой и показала на телефон в знак того, что она занята. Но Мелла протянула ей клочок бумаги, на котором было написано крупными буквами: «ХЬОРЛЕЙФУР МЕРТВ».

— Извини! — закричала Ребекка в трубку. — Заканчиваем. У нас здесь, похоже, что-то случилось.

Монс был вынужден прервать свой нравоучительный монолог.

— Не волнуйся, — успокоил он Ребекку. — Я не собираюсь тебе навязываться.

Он подождал еще несколько секунд, надеясь, что она что-нибудь ему ответит. Но Ребекка молчала, и Монс повесил трубку.

— Проблемы с парнем? — спросила Анна-Мария.

Ребекка поморщилась.

— Что ж, сейчас нам не до мужчин, — продолжила Анна-Мария, не дожидаясь ответа. — Я появилась в участке две минуты назад и тут же услышала от Сони, которая работает за регистрационной стойкой, что Ёран Силльфорс нашел Хьорлейфура мертвым. Свен-Эрик и Томми Рантакюро уже выехали. Странно, что они меня не оповестили, но, признаться, это меня волнует меньше всего.

«Плохо, что я не сказала вчера Свену-Эрику, что собираюсь к Арнарсону, — подумала Анна-Мария. — Теперь он страшно разозлится».

Вильму Перссон хоронили двадцать восьмого апреля в десять часов утра. Яльмар Крекула был в числе тех, кто провожал ее в последний путь. Ради такого случая он даже отыскал в шкафу темный костюм, в который, однако, так и не смог втиснуться.

Сегодня утром он брился перед зеркалом и думал, что этого он уж точно не вынесет, что силы его на исходе.

Потом Яльмар, стоя за кухонным столом, съел целый батон скугахольмского хлеба, намазанного толстым слоем масла. Позавтракав, он успокоился. Теперь его сердце билось тише.

И вот сейчас, у могилы, он чувствует себя неловко в своем камуфляжном костюме. Хорошо, что хватило ума не надеть спецовку! Вокруг стоит много молодых людей и девушек с розами в руках. Девушки в черных платьях, с пирсингом, у кого в брови, у кого в носу, у кого в губе. На лицах у многих лежит грим, однако он не может скрыть ни здорового блеска их кожи, ни румянца на щеках.

«Как они молоды! — восхищается Яльмар. — И Вильма тоже была такой».

Прах ты есть и в прах обратишься.

Мама Вильмы приехала из Стокгольма и рыдает во весь голос. «Боже!» — восклицает она снова и снова. Ее поддерживают с обеих сторон сестра и кузина.

Анни сморщила лицо и напоминает сейчас сухой осенний лист. Но такое впечатление, что для ее горя здесь не осталось места. Все видят лишь маму Вильмы и слышат только ее крики и плач. Яльмару становится обидно за Анни. Ему хочется увести мать Вильмы куда-нибудь подальше, чтобы старушка тоже могла поплакать.

Вильма лежит в гробу.

В голове у Яльмара теснятся разные мысли. Он должен уйти отсюда как можно скорей, пока не разрыдался у всех на глазах. Совсем недавно щеки у Вильмы были такими же розовыми, как и у девушек, что стоят сейчас вокруг ее могилы. У Крекула нет сил смотреть на молодых. Он знает, что они думают, когда ненароком встречают его взгляд: «Урод, толстяк, педик».

Совсем недавно Вильма сидела за столом на его кухне. Волосы — рыжие, как и у ее мамы, бабушки, прабабушки, Кертту и у всех женщин в их роду, — падали ей на плечи по обе стороны лица, пока она мучилась над задачами по математике. Она ничем не выделяла Яльмара среди своих прочих знакомых, разговаривала с ним, как и с любым другим.

Потом же…

Он до сих пор видит ее пальцы сквозь лед. Только сейчас они стучат о крышку гроба или, вернее сказать, хотят пробить его собственный череп с внутренней стороны.

«Чушь, — успокаивает себя Яльмар. — Ее не видно в гробу».

На поминках он один за другим поглощал пирожки и бутерброды. Заметив, как на него глазеют люди, представил, что они сейчас думают: «Неудивительно, что он такой толстый».

«Пусть смотрят, — вздыхал он, отправляя в рот куски сахара, которые скрипели у него на зубах и тут же таяли. — Мне уже легче». Еда успокаивала Яльмара.

Инспектор криминальной полиции Томми Рантакюро сидел на корточках во дворе Хьорлейфура Арнарсона и гладил Веру. Завидев Анну-Марию и Ребекку, остановивших свой снегоход неподалеку от дома, инспектор встал и направился к ним.

— Она категорически отказывается уезжать, — кивнул он в сторону собаки.

Тут Анна-Мария с неудовольствием заметила, что коллеги поставили свой снегоход слишком близко к крыльцу.

— Отгоните машину, — сказала она Томми. — Вы уничтожите следы, которые могут найти здесь криминалисты. Сколько человек прикасалось к дверной ручке?

Рантакюро пожал плечами. Анна-Мария решительно направилась к дому. Ребекка подошла к собаке.

— Милая моя, — обратилась она к Вере, поглаживая ее по груди, — тебе нельзя здесь оставаться, понимаешь?

— Ее придется усыпить, — вздохнул Томми, и Ребекка поняла, что он прав.

Она взяла пальцами треугольное ухо Веры; оно было мягкое и стояло торчком, в то время как другое висело. Собака была белая с черными пятнами, одно из которых окружало глаз.

— Что это за помесь? — спросила Ребекка.

Вера несколько раз высунула язык — признак доброго расположения. Ребекка, подражая ей, облизала уголки губ. Она хотела показать Вере, что тоже хорошо к ней относится.

— Узнаешь меня? — спросила она.

Конечно, та узнала.

— Она умная, как бордер колли, — ответила Ребекка Томми. — Обрати внимание на ее взгляд. Она не воспринимает как угрозу, когда ей смотрят в глаза. Ведь так, девочка? — обратилась она к Вере. — В то же время дружелюбна, как лабрадор. Я о ней позабочусь, — Ребекка слышала свой голос как бы со стороны, все еще плохо представляя себе, о чем говорит. — Если найдется какой-нибудь родственник, который захочет ее взять, вы знаете, где она…

«Монс сойдет с ума» — вот первая мысль, мелькнувшая в голове Ребекки.

— Отлично! — обрадовался Томми. — Интересно, как ее зовут?

— Вера, — ответила Ребекка. — Это сказал мне Хьорлейфур.

— Ага! — воскликнул Рантакюро. — Так это ты вчера приезжала сюда с Меллой? Свен-Эрик был недоволен, и я могу его понять.

На кухне инспектор Стольнакке разговаривал с Ёраном Силльфорсом.

Хьорлейфур лежал на спине у входа в кладовку на кухне. Рядом с ним валялась опрокинутая стремянка. Дверь одного из шкафчиков в кладовке была открыта. На полу стояли два рюкзака.

— Что за черт! — выругалась Анна-Мария, переступая порог кухни. — Почему вы здесь топчетесь? Криминалистам это не понравится. Дом нужно оцепить.

— Ты явилась учить меня? — накинулся на нее Свен-Эрик.

— Ты предпочел бы, чтобы я вообще не появлялась здесь, — огрызнулась Мелла. — Я услышала о Хьорлейфуре от Сони.

— А я услышал от Ёрана Силльфорса, что ты допрашивала Хьорлейфура, — парировал Стольнакке. — Конечно, тебе не пришло в голову поделиться своими планами с коллегами на вчерашней летучке.

Силльфорс молчал, глядя то на Меллу, то на Свена-Эрика.

— Хьорлейфур звонил мне вчера после встречи с вами, — наконец сказал он. — Я сам давал ему телефон с контактной картой. Он ведь всегда полагал, что пользоваться мобильником опасно для жизни…

Силльфорс перевел глаза на труп Арнарсона, как бы подтверждающий правоту этого мнения.

— Простите, — опомнился Ёран. — Иногда слова вылетают раньше, чем успеваешь их обдумать. Но Хьорлейфур действительно не хотел покупать телефон. Однако я решил, что эта штука может оказаться ему полезной, если вдруг в один прекрасный день старик сломает ногу. Во всяком случае, не займет много места в каком-нибудь ящике. Я выбрал подходящий тариф, это обошлось недорого. Иногда, если покупаешь мобильник, в придачу дают еще что-нибудь, чуть ли не велосипед. Конечно, при этом надо подписаться и на их рассылки… Но я решил, что стоит принести кое-какие жертвы ради ближнего. Тем более что Хьорлейфур давал нам мед и мазь от комаров. Не то чтобы мне особенно нравилась эта мазь… И вот вчера он воспользовался моим подарком и позвонил мне. Рассказал о вашем визите и спросил, что я такого наговорил полицейским. Я его успокоил. Что вы на это скажете? И вот сегодня утром я решил навестить Хьорлейфура и уверить его, что мы не думаем о нем ничего плохого… Приезжаю — собака лежит у порога, дверь нараспашку. Я сразу понял: что-то случилось.

— Здесь криминалистам делать нечего, — ответил наконец Стольнакке на замечание Анны-Марии. — Слишком все очевидно.

С этими словами он поднял один из рюкзаков и показал листок с адресом, приделанный к внутренней стороне крышки. «Вильма Перссон» — гласила надпись.

— Один из рюкзаков стоял на полу, другой — там, — Стольнакке показал на дверь открытого шкафа в кладовке.

— Старик убил их, а вещи взял себе, — продолжал Стольнакке. — Вчера ты напугала его своими вопросами, и вот он полез в шкаф, чтобы достать рюкзаки и избавиться от них, упал, разбил голову и умер.

— Однако странное место для хранения он выбрал, — сказала Анна-Мария, заглядывая в шкаф. — Все перерыто, навалено кучей… На него это не похоже.

Свен-Эрик Стольнакке посмотрел на коллегу так, как будто ему захотелось хорошенько встряхнуть ее за плечи. Усы встали торчком.

— Оставь! — махнул он рукой. — Мы закрываем это расследование.

Анна-Мария выпрямилась.

— Выйди отсюда, — скомандовала она Свену-Эрику. — Пока еще я твой шеф. А здесь — место предполагаемого преступления. Сейчас сюда приедут криминалисты, а потом за дело возьмется Похьянен.

После обеда Анна-Мария Мелла вошла в прозекторскую. Она сразу почувствовала на себе осуждающий взгляд судмедэксперта Анны Гранлунд. Та не любила, когда лишний раз беспокоили патологоанатома Похьянена.

Анна окружила своего шефа заботой. К примеру, следила за его меню, как будто тощий, с лицом цвета сырой штукатурки Похьянен был не врачом, а борцом сумо. Каждый раз, когда доктор уезжал в командировку, она предупреждала об этом его супругу. А когда Похьянен засыпал на диване в комнате для персонала, тщательно накрывала его пледом и вынимала у него из пальцев тлеющую сигарету. Анна Гранлунд много делала за него по работе и всячески оберегала его покой.

— Он трудится, как может, — повторяла она. — Ему нельзя перенапрягаться.

Анна никогда не упрекала его в том, что он курит. Терпеливо выслушивала пыхтение, пережидала долгие приступы кашля. И всегда держала наготове носовой платок, чтобы доктор мог выплюнуть выступившую слизь.

Но Анне-Марии не до чего нет дела. Ей нужен результат — и пусть все хоть костьми лягут. Она напоминает, ноет, требует. Если труп предположительно жертвы убийства поступал в выходные, Гранлунд всегда хотела перенести вскрытие на понедельник. И протестовала, если Похьянену приходилось работать вечерами. Об этом они частенько спорили с инспектором Мелла. «Вот причина, по которой нам предпочтительнее пользоваться услугами судмедэкспертов из Лулео: у них со сроками жестко», — говорила Анна-Мария.

— Что ты хотела? — сердито спросил незваную гостью Похьянен.

Сейчас доктор склонился над телом Хьорлейфура Арнарсона. Он уже надпилил череп и вынул мозг, который лежал рядом на металлическом подносе.

— Меня интересует, как все произошло, — ответила Мелла.

Похьянен стянул с себя шапочку и перчатки и пошел в свой кабинет. Анна Гранлунд напряженно молчала, скрестив на груди руки. В зале было холодно, как и всегда. Пахло влажным бетоном, сталью и смертью.

— Не думаю, что это несчастный случай. — Анна-Мария кивнула на Хьорлейфура.

— Я слышал, он упал со стремянки, — сказал Похьянен, не поднимая на нее глаз.

— Кто тебе это сказал? — рассердилась Мелла. — Свен-Эрик?

Похьянен выпрямился.

— Я также не склонен предполагать здесь несчастный случай, — сказал он. — Повреждения мозга указывают на сильную травму головы, которую он не мог получить при падении.

Лицо Анне-Марии просияло.

— Его ударили?

— Похоже на то, — кивнул Похьянен. — При падении образуются повреждения на контралатеральной стороне и…

— Позволь я позвоню переводчику, — оборвала его Анна-Мария. — Ты же знаешь, целая вечность прошла с тех пор, как я последний раз говорила по латыни.

— Если бы ты умела слушать, Мелла, — парировал Похьянен, — то, глядишь, чему-нибудь уже и научилась бы. Представь себе, что мозг болтается внутри черепа, как в коробке. Тогда при падении мы будем иметь повреждение его коры со стороны, противоположной месту удара. В данном случае этого нет. Кроме того, в ране остались кусочки дерева.

— Его ударили деревянной палкой?

— Возможно. А что говорят криминалисты?

— Они говорят, что дверной косяк протерли тряпкой. Это видно невооруженным глазом: вчера еще он был невообразимо грязный, а сегодня чистый, причем примерно на высоте человеческого роста…

Тут Анна-Мария внезапно замолчала, представив себе Яльмара, опирающегося на дверь в кухне Кертту Крекула.

— Вот как? — удивился Похьянен.

— Тело, похоже, перемещали, — продолжала Анна-Мария. — Синий рабочий комбинезон задрался на спине в сторону затылка. Такое чувство, что старика волочили за ноги. Однако это лишь предположение, как ты понимаешь. Ведь вполне возможно, он умер не сразу, мог пытаться встать. Или, например, дергался в конвульсиях…

— Была ли кровь на полу?

— В одном месте пол вытерли тряпкой.

Анна-Мария еще раз взглянула на Хьорлейфура Арнарсона. Конечно, жаль старика. Но это убийство, и ничто другое. И сейчас было бы самое время отложить все другие дела и заниматься только этим. Свен-Эрик решит, что это будет нелегко. Еще бы! После того как он потоптался на месте преступления, криминалисты придут в ярость.

«Но я не в этом не виновата, — подумала Анна-Мария, застегивая „молнию“ на куртке. — И вообще, пусть работает с кем хочет».

— Мне надо идти, — сказала она Похьянену.

— И куда же? — поинтересовался тот.

— К Ребекке Мартинссон. Надо взять у нее ордер на обыск.

— А кто, собственно, такая эта Ребекка Мартинссон? — спросил доктор.

Однако Анна-Мария уже исчезла за дверью.

В полицейском участке инспектор Мелла зачитала предварительный рапорт о результатах вскрытия тела Хьорлейфура Арнарсона. Ее слушали прокурор Ребекка Мартинссон и инспекторы Свен-Эрик Стольнакке, Фред Ульссон и Томми Рантакюро.

У ног Ребекки дремала Вера. Томми сам доставил ее в кабинет прокурора и тут же помчался в супермаркет за собачьим кормом. Есть Вера отказалась, однако выпила воды и прилегла отдохнуть.

«Ну и стая! — думала Ребекка, глядя на сгрудившихся в ее кабинете коллег. — Настоящая собачья стая».

Ребекка заметила, что Анна-Мария вернулась от Похьянена совершенно в другом настроении. Она снова была полна решимости действовать. К докладу приступила, как только вошла, даже не сняв шапки. Говорила стоя. Чем не альфа-самка![20] Томми Рантакюро и Фред Ульссон — словно пара добродушных псов, виляющих хвостами. Оба словно рвались с поводков, высунув от нетерпения языки. И только Свен-Эрик, непричастный к этой суете, равнодушно глядел в окно.

— Кроме того, — продолжала Анна-Мария, — мы получили из ГКЛ результаты анализа краски, обнаруженной под ногтями Вильмы Перссон. Оказалось, что это та самая краска, которой была покрыта дверь в сарае супругов Силльфорс. Теперь очевидно, что Симон Кюро и Вильма Перссон убиты. Когда они нырнули в озеро, кто-то положил дверь на прорубь, лишив их возможности подняться на поверхность.

— Но Симон Кюро по-прежнему считается пропавшим без вести, — возразила Ребекка.

— Пусть так, — согласилась Анна-Мария. — Но теперь у нас есть еще одно убийство — Хьорлейфура Арнарсона. И я прошу выписать ордер на обыск в домах Туре и Яльмара Крекула.

Прокурор вздохнула:

— Но есть ли у нас основания для обыска?

— А что? — раздраженно воскликнула Мелла. — Я ведь не собираюсь их арестовывать! Они всего лишь подозреваемые, а для этого достаточно, чтобы они отоваривались с жертвой в одном магазине. Вспомни, у Альфа Бьёрнфута никогда не возникало с этим проблем.

Главный прокурор Альф Бьёрнфут был начальником Ребекки Мартинссон. Сейчас он работал в основном в городе Лулео, доверив девушке пост в Кируне.

— Это так, но теперь ты имеешь дело со мной, а не с ним, — ответила Анне-Марии Ребекка.

Фред Ульссон и Томми Рантакюро повесили носы. Охота откладывалась.

— Но они угрожали мне и хотели заставить меня бросить это расследование! — не сдавалась Анна-Мария.

— Однако этого ты не сможешь доказать, — парировала Ребекка.

— Я звонила Ёрану Силльфорсу, — продолжала Мелла. — Он сообщил, что рассказывал своему соседу в Пиили-ярве о том, что к Хьорлейфуру приходила полиция. В деревне, что знает один, знают все. Туре и Яльмар Крекула тоже, вероятно, прослышали о нашем визите. Они могли направиться к нему сразу после того, как поговорили с нами на парковке.

— Но мы этого не знаем, — возразила Ребекка, — это еще нужно доказать. Вот если бы кто-нибудь видел их поблизости от его дома или хотя бы в Курраваара…

Мелла застонала.

Вся стая, за исключением Свена-Эрика, умоляюще смотрела на Ребекку.

— Нас тут же обвинят в преследовании, — объяснила прокурор. — И этой возможности братья Крекула не упустят.

— Так мы никогда до них не доберемся, — безнадежно заключила Ребекка. — Или вы хотите повторения истории с Петером Снеллем?

Пятнадцать лет назад полицейские искали Роню Ларссон, тринадцатилетнюю девочку, пропавшую без вести после субботней вечеринки с одноклассниками. Петер Снелль был другом ее семьи. Один из приятелей Рони рассказал, что Петер приставал к ней, в то время как она считала его «омерзительным». На следующее утро после роковой вечеринки Снелль облил свой автомобиль бензином и сжег его в лесу. На допросе он отрицал свою причастность к преступлению, однако не мог объяснить, почему уничтожил машину.

— Он ведь не обязан за это перед нами отчитываться, — говорил тогда Анне-Марии прокурор Бьёрнфут. — Любой имеет право сжечь свой автомобиль, когда сочтет нужным. Боюсь, здесь ничего не докажешь.

Напрасно искали ДНК в обугленных останках. Труп девушки тоже не нашли. Дело закрыли, несмотря на то что личность преступника полицейские установили с самого начала. Кто убийца, знали все, однако формальных оснований для обвинения не было. Петер Снелль владел эвакуаторной фирмой. До случая с Рони Ларссон стражи порядка прибегали к его услугам при расследовании, к примеру, автокатастроф. Однако после сотрудничество прекратилось. Снелль угрожал полиции судом.

Ребекка задумалась, а потом с озорной улыбкой оглядела коллег.

— Мы все организуем, — пообещала она. — Основанием для ордера будет посещение братьями места преступления.

— Как это? — недоверчиво спросила Анна-Мария.

— Они сами мне в этом признаются, — улыбнулась Ребекка. — Свен-Эрик, — повернулась она к Стольнакке, — забит ли у тебя в мобильнике мой прямой служебный телефон?

Двадцать восьмого апреля в четверть пятого вечера Свен-Эрик Стольнакке и Ребекка Мартинссон въехали во двор дома Туре Крекула. Дверь открыла его жена.

— Туре нет дома, — объявила она. — Наверное, он в гараже. Я могу позвонить ему.

— Спасибо, мы съездим туда сами, — приветливо отозвался Стольнакке. — Было бы хорошо, если б вы показали нам, где это.

— Здесь невозможно заблудиться, — развела руками женщина. — Поезжайте прямо через поселок и…

— Мы были бы вам благодарны, если б вы составили нам компанию, — мягко настаивал Свен-Эрик.

— Я только возьму куртку. — Женщина повернулась, чтобы исчезнуть за дверью.

— У нас в машине тепло, — сказал Стольнакке, беря ее под руку.

Ехали молча.

— У меня в салоне пахнет, простите, — обратилась Ребекка к фру Крекула. — Это все собака, вчера вечером я ее искупала.

Лаура Крекула равнодушно взглянула на Веру, дремавшую в багажном отделении.

Тем временем Ребекка послала Анне-Марии эсэмэс. «Лауры Крекула нет дома», — сообщила она.

Пространство вокруг гаража, построенного из легких бетонных блоков, было заставлено разными машинами. Здесь стояло несколько автобусов, снегоочистителей и новенький «Мерседес-270» с кузовом «универсал».

— Его кабинет сразу справа от входа, — сообщила Лаура Крекула, показывая на дверь, необыкновенно высоко расположенную над землей. — Могу я идти? На улице не так холодно, доберусь пешком.

Ребекка взглянула на телефон. «Мы уже у дверей», — писала ей Анна-Мария.

Прочитав ее эсэмэс, прокурор чуть заметно кивнула.

— Возвращайтесь, — разрешил Лауре Стольнакке.

И фру Крекула побрела обратно, в то время как Свен-Эрик с Ребеккой не без труда поднялись на порог гаража Туре. Здесь пахло дизельным топливом, резиной и машинным маслом.

Кабинет представлял собой тесную каморку, где хватало места разве только для письменного стола с выдвижными ящиками да офисного стула. Дверь была открыта. Завидев посетителей, работавший за компьютером Туре Крекула развернул к ним стул.

— Туре Крекула? — спросила Ребекка Мартинссон.

Тот опустил глаза. Свен-Эрик держал руки в карманах и выглядел несколько смущенным. Беседу вела его спутница.

— Я прокурор Ребекка Мартинссон, — представилась она, — а это инспектор криминальной полиции Свен-Эрик Стольнакке.

Свен-Эрик молча кивнул.

— Мы встречались с вами вчера, — напомнил Туре. — И поскольку в некотором роде вы местная знаменитость, я вас запомнил.

Я расследую смерть Хьорлейфура Арнарсона, — продолжала прокурор. — У нас есть основания полагать, что это был не несчастный случай, и я хочу…

Ее прервал звонок мобильника.

— Извините, — сказала она Крекула, выуживая телефон из кармана.

Тот пожал плечами в знак того, что ему все равно.

— Здравствуйте, — сказала Ребекка в трубку, выходя из комнаты. — Да, я посылала материалы вчера…

Хлопнула входная дверь, и ее голос стих.

Оставшись наедине с Крекула, Свен-Эрик виновато улыбнулся. Некоторое время оба молчали.

— Так, значит, Хьорлейфур Арнарсон погиб? — переспросил наконец Туре. — Что она имела в виду, когда сказала, что это был не несчастный случай?

— Да, еще одна кошмарная история, — кивнул Свен-Эрик. — Есть причины считать, что кто-то убил его ударом по голове. Собственно, я не могу вам сказать, что мы здесь делаем, это все затеи моего шефа и прокурора Мартинссон.

Он кивнул в сторону двери, в которую вышла Ребекка.

— А вы, похоже, разозлили мою начальницу, — продолжал он. — Я не знаю, насколько верны ее предположения, но она никогда не умела ладить с людьми.

Крекула молчал.

— Вы ведь наверняка слышали об инциденте в Регле? — спросил Стольнакке.

— Да, — кивнул Туре, — читал в газетах.

— И это целиком и полностью ее вина! — горячился Стольнакке. — Она рисковала нашими жизнями, не задумываясь. После того случая я ушел на больничный.

Полицейский замолчал, словно погрузившись в воспоминания.

— И сейчас она не хочет ждать, пока криминалисты сделают свою работу, — продолжил Стольнакке спустя некоторое время. — Ведь только они могут нам сказать, кто приходил к Арнарсону. Боже мой, им ведь достаточно найти один волосок! А уж в доме Хьорлейфура они каждый уголок обследуют с пинцетом в руках.

Туре Крекула пригладил на голове волосы. Он был из числа мужчин, чья шевелюра с возрастом не редеет.

— Хотя что они, собственно, могут доказать? — продолжал Стольнакке, будто забыв о Крекула. — То, что человек навещал убитого накануне его смерти, не означает, что он преступник.

В этот момент распахнулась дверь и на пороге показалась Ребекка Мартинссон.

— Простите, — сухо повторила она, обращаясь к Туре. — Итак, Хьорлейфур Арнарсон найден мертвым в своем доме. Заходили ли к нему в последнее время вы или ваш брат?

Туре Крекула хитро посмотрел на нее.

— Этого я не отрицаю, — ответил он спустя некоторое время. — Однако мы его не убивали. Мы просто хотели знать, что он, собственно, видел на озере. Ведь полиция совершенно нас не информирует, а моя тетка Анни как-никак приходится Вильме прабабушкой. Мы думали, что хотя бы она имеет право знать, что происходит.

— То есть вы были там, — повторила Ребекка. — И что же он вам сказал?

— Ничего, — развел руками Туре. — Он боялся, что вы будете ругаться, если он скажет нам хоть что-нибудь. Пришлось уехать несолоно хлебавши.

Ребекка снова взглянула на телефон.

— Сейчас семнадцать часов пятьдесят шесть минут, — объявила она, — и я даю ордер на обыск в домах Туре и Яльмара Крекула как подозреваемых в убийстве Хьорлейфура Арнарсона. Разденьтесь, пожалуйста, — приказала она, подняв глаза на Туре. — Кальсоны можете не снимать. Одежду мы отнесем в вашу машину, которую тоже конфискуем.

И вот полицейские проводят обыск у Туре и Яльмара Крекула. Я сижу на крыльце дома Туре, рядом со мной приземлилась ворона. Могу поклясться, что она заметила меня. Птица наклоняет голову и пристально смотрит в мою сторону, как будто там можно что-то увидеть. Потом она делает шаг, приближаясь ко мне, и снова отходит. Во дворе мерзнет Лаура, жена Туре. Когда она вернулась из гаража, полиция уже была здесь. Лауру встретили блондинка с длинной косой и трое ее коллег в форме. Они не позволили фру Крекула войти в дом. Потом кто-то позвонил блондинке на мобильный. Та ответила «о’кей» и поднялась на крыльцо.

Сейчас они забирают с собой одежду Туре. Я понимаю, они надеются найти на ней кровь Хьорлейфура.

И вот появляется хозяин дома. Он хочет поймать взгляд блондинки с косой, но та постоянно отводит глаза. Тогда он спрашивает ее коллег, нагло улыбаясь, не желают ли они заодно проверить и его мусорные баки? Именно это они и собираются сделать. Супруга Туре нема как рыба. Она не решается спросить, что они ищут. Хорошо усвоила, что Туре нельзя раздражать.

Ворон то издает гортанные звуки, словно ворчит, то щелкает клювом. Такое впечатление, что он пробует найти со мной общий язык. Но я не могу ему ответить. Тогда он замолкает и улетает прочь, в сторону дома Яльмара. Он опускается на старую березу и что-то кричит мне оттуда. И вот через несколько секунд я сижу на ветке рядом с ним.

Яльмар сразу открыл позвонившим в дверь полицейским. Он выглядит сонным или пьяным. Волосы напоминают сухую траву, торчащую зимой из-под снега. Борода словно черная тень на щеках. Живот под огромного размера футболкой круглый, как у перекормленного поросенка. Когда Яльмара просят выйти из дома, он оказывается на улице в одних трусах. Самый старший из полицейских, мужчина с пышными усами, проявляя сострадание, предлагает Крекула подождать в машине.

Я сажусь на голову прокурора. Теперь я совсем как ворона и могу вцепиться когтями в ее темные пряди. И вот я поворачиваю ее голову в сторону Яльмара. Она видит, как он греется в полицейском автомобиле, и моргает. Она представляет себе, как открывает дверцу машины и заговаривает с ним. Я стучу ей по голове. Я хочу разбудить ее.

Фред Ульссон, Томми Рантакюро и Свен-Эрик Стольнакке выносили одежду из дома Яльмара Крекула и искали в гараже то, что могло бы послужить орудием убийства. После полутора часов работы они объявили, что закончили.

Ребекка Мартинссон смотрела на Яльмара, прислонившегося к окну автомобиля. Крекула прикрыл глаза, казалось, вот-вот готовый уснуть. Потом он медленно поднял голову, вдруг начиная чувствовать ее присутствие, и уставился в окно.

Ей показалось, его глаза сверкнули как молния. Словно щука неосторожно сомкнула челюсти, заглотнув наживку. Ответный взгляд Ребекки был цепкий, пронизывающий. Словно острый крючок вцепился щуке в глотку.

Вмиг она представила себе, как все было на самом деле.

До этого толстяка никогда никому не было дела. И весь этот жир не что иное, как материализовавшаяся боль. Он все время заедал свою муку и теперь, очевидно, силы его на исходе.

«Я помогу тебе», — подумала Ребекка. Собственно говоря, это была не мысль, а инстинктивное желание. Ребекке представилась картина: она стоит босая на высушенной солнцем земле. Яльмар рядом, совсем молодой, может, пятнадцатилетний. Она берет его под мышки и подбрасывает вверх, к солнцу. А потом он засыпает у нее на плече. Кем он приходится ей в этом видении? Младшим братом или сыном?

Ее сердце готово было разорваться от жалости. Захотелось приложить руку к окну, чтобы сквозь стекло почувствовать тепло его ладони.

— Я сказал, что мы готовы, — прозвучал за спиной голос Фреда Ульссона.

Следуя за взглядом Ребекки, он тоже посмотрел на Яльмара и пробурчал:

— Что за свинья! Теперь его можно и помучить. И поделом! Или он думал безнаказанно поиздеваться над Меллой? Вот и пусть сидит без штанов.

Ребекка растерянно кивнула, затем направилась к автомобилю Свена-Эрика и открыла дверцу заднего сиденья.

— Мы закончили, — сообщила она Яльмару Крекула.

Он все сидел и смотрел на нее. Свен-Эрик прикрыл его голые ноги синтетическим пледом в красно-черную клетку.

Тем не менее Крекула прокололи Анне-Марии шины. Они же вытащили ее мобильник и заставили Йенни приехать в пристанционный парк, чтобы напугать Меллу. «Я должна быть настороже», — напомнила себе Ребекка.

— Сейчас вы поедете с нами в участок на допрос, — объявила она Яльмару. — Вы не арестованы, поэтому, когда все закончится, кто-нибудь отвезет вас домой.

Ребекка поборола в себе жалость, точнее, спрятала ее под маской равнодушия. Внезапно ее внимание привлекла ворона, сидевшая на крыльце дома.

— Мы достанем для вас штаны, — пообещала она Крекула.

Выписка из протокола допроса Туре Крекула. Место: полицейский участок города Кируна. Время: двадцать восьмое апреля, девятнадцать часов тридцать пять минут. Присутствовали: инспекторы Анна-Мария Мелла и Свен-Эрик Стольнакке, а также прокурор Ребекка Мартинссон.

Инспектор Мелла: Сейчас девятнадцать часов тридцать пять минут, и мы начинаем допрос. Назовите ваше имя.

Туре Крекула: Туре Крекула.

Инспектор Мелла: Вы сообщили полиции, что вчера вместе со своим братом Яльмаром Крекула навестили Хьорлейфура Арнарсона. Зачем?

Туре Крекула: До нас дошли слухи, что он беседовал с полицейскими о погибшей Вильме Перссон и Симоне Кюро. Девушка была нашей родственницей и жила в доме моей тетки Анни Аутио. Поскольку полиция не предоставляет нам информацию о расследовании, мы решили сами спросить Хьорлейфура, что удалось о них узнать на сегодняшний день.

Инспектор Мелла: Расскажите, пожалуйста, подробнее о своем визите к Хьорлейфуру Арнарсону.

Туре Крекула: Что именно вы хотите знать?

Инспектор Мелла: Как проходила ваша беседа.

Туре Крекула: Мы поинтересовались, о чем он говорил с полицией. Он сказал, что вы спрашивали его о Вильме и Симоне и что он ничего о них не знает.

Инспектор Мелла: Кто задавал вопросы, вы или Яльмар?

Туре Крекула: Я. Брат не особенно разговорчив.

Инспектор Мелла: Что же было потом?

Туре Крекула: Ничего. Мы ушли, ведь он ничего не знал.

Инспектор Мелла: Вы трогали какие-нибудь вещи в его доме?

Туре Крекула: Возможно, я не помню.

Инспектор Мелла: Постарайтесь вспомнить.

Туре Крекула: Но я действительно не помню. Мы закончили? Кое-кому из налогоплательщиков надо зарабатывать деньги на ваши зарплаты. Вам это никогда не приходило в голову?

Инспектор Мелла: Сейчас девятнадцать часов сорок две минуты. Допрос окончен.

Выписка из протокола допроса Яльмара Крекула. Место: полицейский участок города Кируна. Время: двадцать восьмое апреля, девятнадцать часов сорок пять минут. Присутствовали: инспекторы Анна-Мария Мелла и Свен-Эрик Стольнакке, а также прокурор Ребекка Мартинссон.

Инспектор Мелла: Сейчас девятнадцать часов сорок пять минут, и мы начинаем допрос. Назовите ваше имя.

Яльмар Крекула молчит.

Инспектор Мелла: Назовите ваше имя, пожалуйста.

Яльмар Крекула: Яльмар Крекула.

Инспектор Мелла: Вы и ваш брат заходили вчера домой к Хьорлейфуру Арнарсону. Расскажите, пожалуйста, об этом визите подробнее.

Яльмар Крекула молчит.

Инспектор Мелла: Расскажите, будьте добры, о своем визите к Хьорлейфуру Арнарсону.

Яльмар Крекула молчит.

Инспектор Мелла: Что означает ваше молчание?

Яльмар Крекула: Он ничего нам не сказал. Я могу идти?

Инспектор Мелла: Нет, мы только что начали. Сядьте, пожалуйста!

Ребекка Мартинссон инспектору Мелла: Нам нужно поговорить.

Инспектор Мелла: Сейчас девятнадцать часов сорок семь минут. Допрос окончен.

— Давайте отпустим его, — предложила Ребекка Анне-Марии и Свену-Эрику. — Теперь, когда мы забрали их одежду, криминалистам есть с чем работать.

Полицейские стояли в коридоре у дверей комнаты для допросов.

— Но они ведь ничего нам не сказали! — возмутилась Анна-Мария. — Как же можно их отпускать?

— Что сказали, то сказали, — покачала головой Ребекка. — Они не арестованы.

— Мы имеем право удерживать их для допроса в течение шести часов, — согласился с Анной-Марией Стольнакке. — Вот и пусть сидят шесть часов, черти.

— Хочешь схлопотать выговор? — повернулась к нему Ребекка. — У нас нет оснований держать их здесь.

Привлеченные их громкими голосами, в коридоре появились Томми Рантакюро и Фред Ульссон.

— Ребекка хочет их отпустить, — пожаловалась коллегам Анна-Мария.

— В любое время мы сможем забрать их снова, — утешил ее Ульссон.

Анна-Мария кивнула.

«Придется, — подумала она. — У меня нет больше сил выносить их присутствие. Надеюсь, криминалисты что-нибудь найдут на одежде».

— Возьмем еще один ордер, — продолжал Томми Рантакюро. — Хорошая работа, Свен, — добавил он, повернувшись к Стольнакке.

Тот молчал, опустив глаза. Услышав похвалу, прокашлялся.

— Черти! — сказал Томми, стараясь не показывать своего разочарования. — Я уж постараюсь до них добраться!

— Да, и у телефона отличный тайминг, — сказала Ребекка и многозначительно посмотрела на Стольнакке. — Ну, а теперь мы на время распрощаемся с братьями Крекула. Анна-Мария, — повернулась она к Мелла, — у тебя материалы о Вильме, Симоне и Хьорлейфуре?

— Конечно, — кивнула та, несколько помедлив.

— Как руководитель группы предварительного расследования я должна перечитать их, — сказала Ребекка. — Думаю, сегодня вечером.

Нависла неловкая пауза. Все посмотрели на Ребекку.

— Вы же понимаете, что, выписав ордер, я взяла на себя обязанности руководителя группы, — объяснила Ребекка.

Теперь трое мужчин-полицейских перевели взгляды на Анну-Марию.

— Разумеется, — кивнула та, ни секунды не сомневаясь. — Просто мы не привыкли к таким формальностям в наших отношениях. Альфу Бьёрнфуту мы отчитывались по мере продвижения в работе.

— Я уже напоминала вам вчера, — быстро проговорила Ребекка, — что теперь вы работаете не с Альфом Бьёрнфутом, а со мной. Я хочу перечитать эти материалы. Впоследствии же мне хотелось бы, чтобы вы регулярно докладывали мне о ходе расследования.

«Хотелось бы», — мысленно повторила Анна-Мария, но сдержалась. Ни слова не говоря, она вошла в свой кабинет, вытащила из стола папки с делами, вернулась к Ребекке и передала их ей у самой двери, так как прокурор следовала за ней буквально по пятам, а за ней и остальные члены группы.

— Может, мне следовало бы их лучше рассортировать… — извиняющимся голосом начала Анна-Мария.

— Ничего, — оборвала ее Ребекка.

Она заметила, что над креслом инспектора Мелла пришпилены снимки Вильмы и Симона, помеченные датами исчезновения молодых людей и обнаружения тела девушки, а также фотография Хьорлейфура с указанием дня его смерти. Там же висела карта озера Виттанги-ярви и местности, где нашли Вильму. Ребекке бросился в глаза листок с именами братьев Крекула.

— И еще, — добавила Ребекка. — Завтра мы опять соберемся в конференц-зале. Вам удобно было бы начать летучку в восемь?

«Пусть думают что хотят, — говорила себе Ребекка, удаляясь по коридору с папками под мышкой. — Я отвечаю за всю работу и должна следить за порядком. Молча наблюдать со стороны — не мой стиль. Я руководитель группы предварительного расследования и принимаю решения».

— Ого! — воскликнула Анна-Мария, когда Ребекка исчезла за углом. — Не удивлюсь, если завтра мы начнем летучку с переклички в алфавитном порядке, как в школе.

— Но сегодня у нее здорово получилось с Туре Крекула! — заступился за прокурора Свен-Эрик. — Без нее…

— Я не спорю, — пожала плечами Анна-Мария. — Просто ей не помешало бы вести себя с коллегами скромнее.

Все замолчали. Свен-Эрик смотрел на инспектора Мелла, словно собираясь ей что-то сказать. Она тоже не опускала глаз, готовая защищаться.

— Вы собираетесь домой? — наконец нарушил тишину Фред Ульссон.

Его поддержал Томми Рантакюро, сообщив, что его сожительница только что ныла по телефону: он собирался вернуться к ужину еще час назад и обещал по дороге заехать в прокат за фильмом.

Кируна — маленький город, и слухи в нем распространяются быстро. Судмедэксперт Похьянен рассказал своей помощнице Анне Гранлунд о визите Ребекки Мартинссон и о том, что сказала той во сне мертвая Вильма Перссон: она умерла не в реке. Именно поэтому доктор и взял пробу воды из ее легких.

Анна Гранлунд говорила, что верит в такие вещи и что кузен ее дедушки, к примеру, умел заговаривать кровь. Она уважала врачебную тайну, но не смогла устоять перед соблазном поведать о случае с Ребеккой своей сестре за обедом в пиццерии «Лагуна».

Сестра дала клятву никому не говорить. Но ведь своя семья не в счет, и вечером она обо всем рассказала мужу. Тот же никаких обещаний не давал и поделился услышанным с приятелями в бане после занятий на тренажерах. Вероятно, он просто хотел узнать их реакцию. Но те ничего не ответили, только плеснули воды на каменку.

Зато эти приятели любили охотиться в компании Стига Раутио, одного из местных старожилов. Столкнувшись с ним как-то возле магазина, они не упустили случая поделиться интересной историей и спросили Стига, знал ли он Вильму Перссон. Говорят, она была убита. Здесь наверняка не обошлось без прокурора Ребекки Мартинссон, ведь это та самая, которая несколько лет назад расправилась со священниками.

А Стиг Раутио, который охотился в угодьях Туре и Яльмара Крекула, немедленно отправился к Исаку и Кертту. Он хотел заплатить Туре за аренду земли, а тот, по словам его супруги, гостил сейчас у родителей. Собственно, с деньгами можно было и подождать. Но Раутио сгорал от любопытства. Весь поселок Пиили-ярви и вся Кируна только и говорили сейчас, что об обыске во владениях Крекула. Ходили слухи, что это связано с убийством Вильмы Перссон и Хьорлейфура Арнарсона.

Исак, как и всегда последнее время, лежал в своей комнате. Кертту жарила колбаски и готовила пюре из репы для своих сыновей. Яльмар ел, но Туре только попивал кофе. Как женатый человек, он обедал дома.

Кертту не предложила Стигу кофе, лишь молча взяла у него конверт с деньгами. Достаточно того, что он явился сюда вынюхивать, что и как.

Дома Раутио взял первый попавшийся конверт, и, как назло, это оказался самый лучший из тех, что были у его жены: из бумаги ручной выделки, украшенный высушенными цветами. Она купила его на ярмарке в Кируне. Поэтому Туре забрал пустой конверт у Кертту и насмешливо посмотрел на нее. «И без того слишком много чести», — подумал он.

Сейчас он жалел, что не поискал дома конверт попроще. Использованный, с прозрачным окошком был бы в самый раз. Ну да ладно…

Стиг попробовал завязать беседу. Он слышал, что полиция была здесь. Что за идиоты! Не ровен час, и к нему нагрянут. Потом рассказал, что Вильма являлась во сне Ребекке Мартинссон, а та рассказала об этом судмедэксперту Похьянену.

— Скоро они купят хрустальный шар, вместо того чтобы ловить воров, — усмехнулся он.

Однако никто даже не улыбнулся. Так и повисла в воздухе его неловкая шутка. В семье Крекула все было, как обычно: Яльмар ел мясо и пюре из репы, Туре покрутил в руках пустую кофейную чашку и попросил у матери еще.

Как будто ничего особенного в тот день не произошло. Никто и бровью не повел по поводу сказанного Стигом. Некоторое время все молчали, а Туре пересчитывал купюры. Потом он спросил Стига, есть ли ему еще чем с ними поделиться. «Нет», — ответил тот и, пошатываясь, побрел на улицу.

Больше он никому ничего не рассказывал.

— Значит, прокурор видела ее во сне? — крикнул ему в спину Туре. — Что за дурацкие сплетни!

— Отцу конец, — сказала Кертту. — Это убьет его.

— Люди разное болтают, — успокоил ее Туре. — Так оно было всегда.

— Вам легко говорить! — закричала вдруг Кертту, хлопнув ладонью по столу.

Не дожидаясь, пока Яльмар доест, она начала убирать тарелки — явный знак того, что разговор окончен.

«Разговор давно окончен, раз и навсегда, — думал Яльмар. — Еще с осени, когда с отцом случился инфаркт, потому что Юханнес Сварваре сболтнул лишнего».

Это случилось в конце сентября. Солнце уже садилось по другую сторону озера, когда Яльмар принес своему отцу Исаку лодочный мотор. Тот самый, что лежал сейчас на кухонном столе поверх кучи газет. Крекула ждали Юханнеса Сварваре, который мог его починить. Как всегда, барахлил карбюратор.

Юханнес разбирался в лодочных моторах. В благодарность за помощь Исак приглашал его выпить водки. Поскольку жена Туре на дух не выносила алкоголя, собрались у Кертту. Яльмар тоже пришел. Стол буквально ломился: тарелки с рублеными котлетами и тушеными макаронами соседствовали на нем с деталями двигателей, отвертками, гаечными ключами, ножами, какими-то пластиковыми бутылками с длинными носами, содержащими масло для корпуса редуктора. Здесь же лежала свеча зажигания и пластиковая банка с бензином, на которую Исак собирался поставить фильтр.

Юханнес сразу развязал язык. Сначала он рассказывал о моторах и разных лодках, с которыми ему приходилось иметь дело. Потом вспомнил о том, как они с кузеном перевозили на катере его дяди овец, которые летом паслись на одном из островов посреди реки Раутас-эльв. Где-то вблизи селения Кутукокси они наткнулись на подводный камень, и вся скотина пошла ко дну, да и они с кузеном чудом избежали этой участи.

Яльмар и Туре давно уже знали эту историю, но и сейчас слушали, не перебивая, как и много лет назад.

— Кстати, об утопленниках, — сказал вдруг Юханнес, разбирая карбюратор, — помнишь ли ты, Исак, как осенью сорок третьего года мы ждали транспортный самолет, а он все не прилетал и не прилетал?

— Нет, — покачал головой Крекула-старший, в голосе которого послышалась тревога.

Но Юханнес слишком много выпил, чтобы заметить это.

— Ведь он пропал, — продолжал Сварваре. — Я часто задавал себе вопрос: куда он мог подеваться? Он ведь летел из Нарвика[21]. Я полагал, самолет должен был двигаться над Торне-эльв, потом над Юккас-ярви и Ала-ярви. Но ведь ты разговаривал с тамошними жителями, и никто из них не видел никакого самолета и даже ничего не слышал о нем. Вероятно, пилот сбился с курса и направился на юг, к Таало-ярви, а потом что-то у него не заладилось, и он попытался сделать вынужденную посадку где-нибудь в районе Верхнего Вуолус-ярви, Харри-ярви или Виттанги-ярви. Что скажешь? Должно быть, все они потонули, как крысы.

Туре и Яльмар заняты едой. Кертту повернулась к кухонному столу и казалась погруженной в свои хлопоты. Исак ничего не ответил, просто протянул Юханнесу ключ на восемь, чтобы тот мог отвинтить поплавок.

— Я рассказывал о нем Вильме, — продолжал Сварваре, — ведь они с Симоном занимаются подводным плаванием. Вот и пусть поищут его, может, что и найдут. «Попробуйте в Виттанги-ярви», — посоветовал я им. Потому что, если бы он потонул где-нибудь в Верхнем Вуолус-ярви, мы бы наверняка уже об этом знали. А Харри-ярви слишком маленькое. С чего-то нужно начать, ведь так?

Он открутил сопло, зажал его между зубами и продул. Из отверстия полетели железные опилки. Юханнес поднес сопло к окну и посмотрел на свет. Потом скосил глаза в сторону Туре и Яльмара.

— Тогда мне сровнялось тринадцать, но ваш отец уже брал меня с собой, — сказал он им. — Уже тогда я начал работать.

— Что же ответила Вильма? — как бы между прочим поинтересовался Исак.

— Она сразу загорелась и попросила у меня карту, — улыбнулся Сварваре.

Его голос звучал довольно, было заметно, что воспоминания о Вильме ему приятны. Еще бы! Он сумел заинтересовать своей историей молодую девушку… Сварваре вспомнил, как они вместе разглядывали карту.

Юханнес положил фильтр на банку с бензином, вытер руки о штаны и допил то, что оставалось в дюралевой рюмке. Однако, вместо того чтобы добавить ему, Исак завинтил пробку.

— Спасибо за компанию, на сегодня все, — объявил он.

Юханнес посмотрел на него с удивлением. Он надеялся, что ему нальют еще несколько рюмок, пока он будет собирать мотор. Так оно и было обычно. Но Сварваре давно уже жил в поселке и знал Исака. Он понимал, что, если тот говорит «на сегодня все», возражать ему бесполезно.

Поэтому Юханнес поблагодарил хозяев, вышел, пошатываясь, за дверь и направился к себе домой.

Кертту все еще стояла спиной к мужу и сыновьям. Некоторое время все молчали.

— И что теперь, папа? — спросил наконец Туре.

Белый как смерть Исак привстал со стула — и вдруг рухнул на пол, стукнувшись головой о столешницу.

И вот сейчас Туре засунул ассигнации Стига в карман. Яльмар подумал, что и на этот раз он, вероятно, так и не узнает, на что они будут потрачены. Он никогда не интересовался ни доходами их фирмы, ни размерами лесных угодий и арендной платы за них. Туре обеспечивал семью, и Яльмара это устраивало.

Кертту неосторожно бросила тарелки, приборы и кофейную чашку в мойку. Раздался звон.

— У Исака два сына, — раздраженно заметила старуха. — И что ему с того?

Яльмар увидел, какое впечатление произвели ее слова на Туре: они вошли ему в сердце, как острый нож. Сам Яльмар с детства привык слышать о себе, что он ничтожество, толстяк, пустая голова. Не в последнюю, и даже в первую, очередь — от отца и Туре. Кертту с ним почти не разговаривала, даже избегала смотреть ему в глаза.

«Теперь дела плохи», — подумал Яльмар, глядя на брата.

И эта мысль, как ни странно, оказалась для него даже утешительной. Он вспомнил Ребекку Мартинссон, ту, которой являлась Вильма после смерти.

Туре глядел на Яльмара. Он видел, что брат молчит, как и всегда. В то же время он не мог не заметить происшедшей с братом перемены. Что-то случилось.

— Ты болен? — спросил он Яльмара.

«Да, я болен», — мысленно ответил тот ему.

Вслух он ничего не сказал. Просто поднялся из-за стола, вышел за дверь, затем за порог и побрел к себе. В свой мрачный дом, наполненный вещами, которых он не покупал.

«А потом мы беседовали с Юханнесом Сварваре, — продолжал вспоминать он. — Папа тогда лежал в реанимации».

Он видит все, как сейчас. Вот Туре распахивает дверь и решительно переступает порог кухни Юханнеса Сварваре.

— Черт бы тебя подрал! — кричит Туре, вытаскивая из-за пояса нож.

Яльмар молча останавливается в дверях.

Сварваре готов завопить от страха. Он лежал на скамейке, пьяный после вчерашнего, однако, завидев братьев, поднялся и сел.

Туре вонзает нож в столешницу. Пусть знает, насколько все серьезно!

— Что случилось? — спрашивает Юханнес.

— Речь пойдет о том самолете, что затонул, — говорит Туре, — и обо всем, что с ним связано. Это то, о чем все давно забыли и что ни к чему помнить, однако ты распустил язык, как баба. В результате отец попал в больницу. И если он не выкарабкается или я прослышу, что ты опять болтаешь…

Тут он выдернул нож и направил его в глаз Сварваре.

— Ты кому-нибудь еще о нем говорил? — допытывался Туре.

Юханнес отрицательно покачал головой, уставившись на острие ножа.

Потом Крекула ушли.

— По крайней мере, теперь он заткнется, — сказал Туре.

— А как быть с Вильмой и Симоном? — спросил его Яльмар.

Туре пожал плечами.

— Они ничего не найдут, — успокоил он брата. — Все это так и останется старческой болтовней. Но лучше проследить за тем, чтобы они не ныряли!

Теперь Яльмар Крекула стоял на пороге своего дома, отгоняя прочь мысли о Юханнесе Сварваре, Вильме, Симоне и всех остальных. Он не хотел входить туда. Но что же ему оставалось, спать в сарае?

Свен-Эрик Стольнакке и Аири Бюлунд направлялись в поселок Пуолтса, где у Аири был загородный дом. Пришла пора взглянуть на него, тем более что погода этим вечером располагала к прогулке.

В машине Стольнакке рассказал Аири, как они с Ребеккой заманили Туре Крекула в ловушку. Аири выслушала его, может, несколько рассеянно, а потом заметила, что у них все вышло здорово.

Однако Свен-Эрик пребывал в плохом настроении. «Хорошо, когда хоть что-то получается», — ответил он ей, а сам в это время гнал из головы неприятные воспоминания о том, как вел себя в доме Арнарсона: как топтался на кухне, бесцеремонно уничтожая следы преступления, и рассуждал о причине смерти Хьорлейфура, не разобравшись в том, о чем говорит.

Стольнакке хотел, чтобы Аири утешила его, сказала ему что-нибудь вроде «у тебя всегда все получается, любимый». Но она молчала.

Теперь инспектора терзала мысль о том, что он ни на что не годен, от которой у него пропадало всякое желание работать.

Они ехали молча. Дома, когда они не разговаривали друг с другом, то была уютная, мирная тишина: они или переглядывались, или обменивались улыбками, или Аири играла с кошкой, или занималась цветами, что-то бурча себе под нос. Теперь же в воздухе чувствовалось напряжение.

Свен-Эрик понимал, как устала Аири от его неприятностей на работе, от его вечных сетований на Анну-Марию, от воспоминаний о перестрелке в Регле и от всего того, к чему она сама не была причастна и чего не могла понять.

«Она уйдет от меня, — думал Стольнакке. — Наши отношения не имеют будущего».

И вот они наконец приехали. Аири выскочила из машины.

— Хочешь кофе? — спросила она Свена-Эрика. — Я поставлю.

— Ну, если ты все равно собираешься ставить… — только и смог пробурчать в ответ Стольнакке.

Аири исчезла за дверью, а инспектор остался стоять на улице, решая, что ему делать дальше.

Он обошел вокруг дома. На заднем дворе Аири устроила настоящее кошачье кладбище. Кроме ее собственных питомцев, здесь покоилось несколько кошек ее знакомых. Прошлым летом, будучи на больничном, Свен-Эрик помогал Аири пересаживать сюда куст сибирской розы. Теперь ему пришло в голову посмотреть, пережил ли он зиму.

Внезапно из-за его спины вынырнула Аири. Она протягивала Стольнакке чашку кофе. Свен-Эрик не хотел, чтобы она сразу же развернулась и ушла, поэтому попросил ее:

— Расскажи мне еще раз о Тигге-Тигре.

Он и раньше любил сидеть с Аири на веранде и слушать ее истории о похороненных за домом кошках. И теперь, как ребенок, попросил ее в очередной раз рассказать его любимую сказку.

— А что здесь говорить? — начала Аири. — Это был мой первый кот, а раньше я никогда не держала их. Но когда Маттиасу исполнилось пятнадцать, он стал просить меня завести кошку или хотя бы волнистого попугайчика. Кого угодно. Но я уперлась: ни в коем случае! И вот, когда мы жили на Бангатан, к нам стал захаживать серый полосатый кот. Конечно, я его не впускала. Но каждый вечер, когда я возвращалась с работы, он встречал меня у ворот и мяукал. Стояла поздняя осень, а он был худой как жердь. Душераздирающее зрелище!

— Наверное, кто-то бросил, — проворчал Свен-Эрик. — Бывают же такие люди!

— Я обошла всех соседей, но никто не знал его, — продолжала Аири. — Это животное просто преследовало меня. Когда я мылась в бане, он сидел снаружи, на окне, и смотрел. А когда я хлопотала на кухне, он прыгал на тумбу, что стояла у нас в саду, и наблюдал за мной. Он повисал на входной двери, вцепившись когтями в край дверного окошка. Он буквально осадил наш дом. Я сходила с ума.

И вот однажды, когда Маттиас вернулся домой поздно вечером, а этот кот опять сидел у ворот и мяукал, мы не выдержали. «Давай впустим его», — предложил Маттиас. «Давай, что ж, — согласилась я. — Только пусть он живет у тебя. Это будет твой кот».

Однако с тех пор кот следовал за мной по пятам. Обычно он устраивался отдыхать у меня на коленях и только в редких случаях — у Маттиаса. Но как-то раз я уехала, и Маттиаса тоже несколько дней не было дома. Кот сидел и глядел на Эрьяна. Он присматривался к нему четверо суток, прежде чем прыгнул ему на колени. А когда я вернулась домой, — а я была в Марокко и забыла в этой поездке обо всем, — кот набросился на меня прямо с порога и здорово поцарапал, чтобы показать, как он зол на меня.

— Еще бы, ведь ты бросила его, — заметил Свен-Эрик.

— Потом он простил меня, — продолжала Аири. — Но поначалу бил постоянно. А в мае мы с Тигге-Тигром вместе жгли костер. Сначала мы с ним весь день работали в саду, пока Эрьян, будучи в депрессии, сидел дома и ничего не хотел делать. А потом мы с котом сидели рядом и смотрели в огонь. А какой он был акробат! Когда мы вечерами отдыхали дома, он цеплялся передними лапами за желоб, а задними стучался в окно. И стоило нам открыть форточку, как он тут же запрыгивал в комнату. У меня весь подоконник заставлен цветами, но Тигге-Тигер ни разу не разбил ни одного горшка.

Аири замолчала, и некоторое время они со Свеном-Эриком глядели на березу, под которой лежал ее первый кот.

— Тигге-Тигер умер от старости, — закончила свою историю Аири. — Это он сделал из меня кошатницу.

— Сочувствую, — вздохнул Свен-Эрик и сжал ладонь Аири в своей руке.

— Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на вражду и ссоры, — заметила Аири, и Стольнакке еще сильнее сжал ее пальцы.

Он знал, что она права.

Но что ему было делать со злобой, скопившейся у него в груди?

На часах двадцать часов тридцать две минуты.

«Вы позвонили Монсу Веннгрену в адвокатское бюро „Мейер и Дитцингер“. К сожалению, сейчас я не могу ответить на ваш звонок. Оставьте, пожалуйста, сообщение после сигнала».

«Привет, это Ребекка. Всего лишь хотела сказать, что постоянно думаю о тебе и хочу увидеть тебя. Позвони, как только сможешь».

Она посмотрела на Веру, которая, согнувшись в дугу, мочилась в саду. Несмотря на поздний час, было светло как днем. Издалека слышалась трель кроншнепа. Не одна Ребекка тосковала в этот весенний вечер.

«Почему любовь так мучительна?» — мысленно спросила она у Веры.

В двадцать один час пять минут Ребекка послала Монсу Веннгрену еще одно сообщение: «Привет! Сижу и читаю материалы расследования убийства. Хочу залезть к тебе в постель. Не сердись, милый».

В это время Ребекка купала в ванной Веру. Отложив телефон на туалетный столик, она включила воду и принялась смывать с нее шампунь.

— Давай договоримся, что больше ты не будешь валяться в грязи, — наставляла она собаку.

В знак согласия Вера лизнула ей руку.

На часах двадцать один час шестнадцать минут.

«Вы позвонили Монсу Веннгрену в адвокатское бюро „Мейер и Дитцингер“. К сожалению, сейчас я не могу ответить на ваш звонок. Оставьте, пожалуйста, сообщение после сигнала».

Ребекка отложила телефон в сторону и не стала отправлять никаких сообщений.

Вместо этого она принялась кормить Веру.

— Я не заслужила такого наказания, — жаловалась она собаке.

Поужинав, Вера вытерла пасть о ее брюки.

На часах четыре часа тридцать шесть минут. Почти ночь. Ребекка проснулась и потянулась за телефоном. Никаких сообщений. Никаких пропущенных звонков. Вокруг нее на постели разбросаны листки бумаги. Это материалы расследования убийства. Вера храпит в ногах.

— Все в порядке, — утешает себя Ребекка. — Теперь надо спать.

Двадцать девятое апреля, среда

В пять минут восьмого утра Ребекка позвонила Анне-Марии Мелла. Та отвечала тихо, чтобы не разбудить Роберта. Тот спал, повернувшись к супруге и дыша ей в затылок.

— Я читала твои записи после разговора с Юханнесом Сварваре, — сказала Ребекка.

— Угу.

— Ты пишешь, что ему, похоже, было что сказать, но он оборвал вашу беседу и уснул, откинувшись на стуле.

— Да, но сначала он вынул изо рта зубной протез и положил его в стакан с водой, — добавила Анна-Мария.

Ребекка Мартинссон засмеялась.

— А что, если я попрошу его поставить протез на место и поговорить со мной? — спросила прокурор. — Что ты на это скажешь?

Инспектор Мелла молчала. Конечно, Юханнеса Сварваре необходимо было допросить снова. Однако Анне-Марии не нравилось, что у нее самой так и не дошли до этого руки. Еще больше раздражало ее, что за нее это хочет сделать Ребекка. С другой стороны, Мелла понимала, что, позвонив ей первой, Ребекка как бы протягивает трубку мира. И это было очень мило с ее стороны. В сущности, Ребекка ей нравилась, и Анна-Мария решила пойти ей навстречу.

— Все в порядке, — ответила она. — Ведь когда я допрашивала его, мы расследовали просто несчастный случай с некоторыми неясностями. А теперь речь идет об убийстве.

— Сварваре говорил тебе, что он часто общался с Вильмой и однажды сказал ей слишком много, так?

— Да, это его слова.

Анне-Марии стало не по себе. Она понимала, что провалила тот допрос.

— Но он не объяснил, что имеет в виду.

— Нет, несмотря на то, что я пыталась на него нажать. Но ведь тогда речи об убийстве еще не было, как я уже сказала.

Анна-Мария замолчала. «Не сдавайся, защищайся», — подбадривала она себя.

— Послушай, — снова послышался голос Ребекки, — но ведь это прекрасно! Судя по тому, что ты здесь записала, он должен понимать, что в прошлый раз вы недоговорили. А значит, его не удивит новый визит полицейского.

— Спасибо, — сказала Анна-Мария.

— Тебе спасибо, — ответила Ребекка.

— За что?

— За доверие, — объяснила Ребекка.

— Если потребуется, я готова допросить его и в третий раз, — пообещала Мелла. — Когда ты планируешь поговорить с ним?

— Сейчас.

— Сейчас? Но ведь времени…

— Ну, ты же знаешь стариков, — вздохнула Ребекка. — Не успеют забыться долгожданным сном, как тут же просыпаются. Он уже встал.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Я сижу в машине напротив его дома, а он уже третий раз подходит к окну, чтобы взглянуть на меня из-за гардины.

— И все-таки она сумасшедшая, — заметила Анна-Мария, откладывая телефон в сторону.

— Кто? — поинтересовался Роберт, поглаживая супруге грудь.

— Ребекка Мартинссон, — отвечала та. — Она взяла на себя руководство группой предварительного расследования. Несмотря ни на что, она мне нравится. Полагаю, что тогда, в Иека-ярви, я спасла ей жизнь. Иногда с ней приятно поговорить, хотя мы совершенно разные. К тому же она хороший прокурор.

Роберт поцеловал жену в затылок и обнял ее.

Анна-Мария вздохнула:

— И все-таки меня беспокоит, не слишком ли рьяно она взялась за дело? Я предпочла бы делать свою работу сама.

— Да, она должна знать свое место, — согласился Роберт, продолжая ласкать жену.

Анна-Мария вздохнула.

— Ты ведь читала ту книгу… как там она называется… «В аду есть особое место для женщин, которые не помогают друг другу»?[22] — спросил Роберт.

— Да, а нет ли в аду особого места для мужчин, которые не поддерживают своих жен, когда те ссорятся, как ты думаешь?.. Эй, что ты собираешься делать?

— Не знаю пока, — прошептал Роберт. — А чего бы хотела моя альфа-самка?

Юханнес Сварваре предложил Ребекке кофе. Она не захотела пить из изящной фарфоровой чашечки и попросила налить ей в кружку. От бутербродов Ребекка тоже отказалась.

В доме стоял затхлый запах старости: гигиена не была сильной стороной Юханнеса Сварваре. Он встретил Ребекку в майке, поверх которой накинул вязаный шерстяной жилет, и черных брюках с лоснящимся задом — вероятно, от костюма, — которые держались на подтяжках. Ребекка не могла заставить себя положить в рот ничего из того, к чему он прикасался. «Он вообще моет когда-нибудь руки?» — спрашивала она себя. При одной мысли о том, что старик делает ей бутерброды теми же пальцами, которыми только что вынимал изо рта свой зубной протез, по телу Ребекки пробегала неприятная дрожь. «При этом я могу целоваться с чужой собакой», — мысленно удивлялась себе она.

Ребекка с улыбкой наблюдала, как Вера бегает вокруг стола, слизывая с пола высохшие остатки еды и только что нападавшие крошки, вычищая языком ножки кухонной скамьи, испачканные некогда пролитым супом.

«Мое милое помойное ведерко», — с нежностью подумала она, глядя на собаку, и тут же подняла глаза на Сварваре.

— Вы знали Вильму Перссон? — спросила она его.

— Да, — ответил Юханнес, делая большой глоток кофе.

«Есть вещи, о которых я просто боюсь тебя спрашивать, — мысленно обратилась Ребекка к старику. — Начнем с самого простого».

— Что вы можете о ней рассказать?

Казалось, он был приятно удивлен этим вопросом. На лице Сварваре проступило облегчение.

— Она была юна, — начал он и покачал головой. — Слишком юна. А когда в таком поселке, как этот, вдруг появляется молодежь, сразу становится веселее. Вильма переехала жить к Анни, ее друг Симон тоже навещал здесь своего дядю… потом сюда зачастили и их приятели. А до этого ведь были одни старики…

С этими словами Юханнес вцепился в кружку, скрючив пальцы, и состроил отвратительную гримасу.

— Они обводили глаза тушью и носили черную одежду, — продолжал он. — Но с ними было весело, и они не делали ничего плохого. Один раз взяли финские сани у стариков и катались по поселку. Толкались, валялись в снегу, галдели, как вороны. Их было не меньше десяти человек. Говорят, что молодежь только и знает, что протирать штаны за компьютерами. Но это не про них.

— И часто Вильма бывала у вас?

— Да, она любила послушать про старые времена. Хотя мне кажется, то, о чем я рассказывал ей, происходило не так давно. В свое время вы поймете, о чем я. Старится только тело, здесь я… — тут он постучал себе в висок и улыбнулся, — семнадцатилетний.

— Не раскаиваетесь ли вы в том, что однажды наговорили ей лишнего? — поинтересовалась Ребекка.

Юханнес замолчал, уставившись на заметную выбоину, словно от удара ножом, в столешнице.

— Вы ее любили?

Он кивнул.

— Вы знаете, что она убита, — продолжала Ребекка. — Вильма и Симон погрузились под воду, а потом кто-то позаботился о том, чтобы они никогда уже не вынырнули на поверхность. Во всяком случае, с Вильмой ему это удалось. Симон до сих пор числится без вести пропавшим, хотя, по-видимому, его тело покоится в озере Виттанги-ярви.

— Разве вы не нашли ее в Торне-эльв, неподалеку от Тервасковски?

— Все так, но она умерла не там. Вы не жалеете о том, что однажды рассказали ей то, чего не следовало бы говорить? — настаивала Ребекка.

Юханнес не отрываясь глядел в стол.

— Старику простительна забывчивость.

Рука Ребекки поднялась словно сама собой и накрыла ножевой след на столешнице.

— Но иногда и старикам бывает нужно поднапрячься и кое о чем вспомнить. Ведь Вильма мертва! Подумайте о ней, об Анни…

Последнее имя Ребекка произнесла просто так, без всякой задней мысли. Она понятия не имела, какие отношения связывали Анни Аутио с Юханнесом Сварваре.

Старик подлил себе кофе. Ребекка заметила, как он положил левую руку на правую, чтобы та не тряслась.

— Ну… — начал он, — не думайте, что я открыл ей какую-то страшную тайну. Просто рассказал о самолете, который пропал в этих краях в сорок третьем году. Я постоянно вспоминал о нем. Куда он мог подеваться? И вот я предположил, что он затонул в одном из местных озер: в Виттанги-ярви, Харри-ярви или Верхнем Вуолус-ярви.

— И что это был за самолет?

— Не знаю, я никогда его не видел. Вероятно, немецкий. Ведь у немцев был большой склад в Лулео, как раз рядом с собором. Начальствовал там старший лейтенант Вальтер Циндель. Гитлеровцам нужны были боеприпасы и продовольствие в Северной Норвегии и финской Лапландии, вот они и обосновались неподалеку от порта Лулео. Англичане превосходили их на море, поэтому норвежское побережье было для немцев довольно опасной зоной.

— Я слышала, они использовали наши железные дороги для транспортировки своих войск, — вспомнила Ребекка.

Юханнес пожевал свой зубной протез и уставился на нее как на полоумную.

— Да, но ведь Исак Крекула уже тогда занимался перевозками, — сказал он. — Когда мне исполнилось двенадцать лет, я уже отучился в школе и начал на него работать. Я был сильным, поэтому пошел в грузчики. Иногда отправлялся с ним в рейсы, в то время это никого не удивляло… Ну, да… это произошло осенью сорок третьего. Исак сам повел грузовик в Курраваара, я поехал с ним. Шведская железнодорожная компания уже не занималась транспортировкой немецких грузов, поэтому без работы мы не сидели. Хотя такого не случалось и раньше. Войска надо было обеспечивать всем необходимым. И вот ждем мы груз. Мы — это Исак, я и еще несколько парней, которых нанял Крекула. В то утро мы встали рано. Исак заплатил одному мальчику из поселка, чтобы тот высматривал самолет и сообщил ему, когда тот появится. Но он словно сквозь землю провалился. Исак так и не смог ничего о нем разузнать. Но вы ведь понимаете, тогда об этом было не принято болтать. Ни тогда, ни после. Все это слишком серьезно.

«Насколько серьезно? — размышляла Ребекка. — Настолько, чтобы лишить жизни двух молодых людей, чтобы не дать этому самолету появиться снова? Это невероятно!»

— Это старая история, — вздохнул Юханнес. — Никто не хочет об этом вспоминать, а скоро будет и некому. Девушки, которые выстраивались вдоль железной дороги, чтобы приветствовать немецких солдат, марширующих в сторону Нарвика. Разгром коммунистической газеты «Северное пламя»[23]. Немецкие базы в Норрботтене. Шахтеры, которые освобождались от службы в армии, поскольку платили немцам железом. Тогда они были довольны, и сам король симпатизировал фашистам. Это потом всем нам стало жарко…

Старик вытер каплю кофе, стекавшую по его подбородку.

— И вот я подумал, что молодым людям было бы интересно найти останки этого самолета.

Ребекка задумалась.

— Вы просили меня никому не говорить о нашей беседе, — сказала она, выдержав паузу. — Кого именно вы имели в виду? Вы боитесь кого-то конкретно?

Некоторое время Юханнес молчал. Потом внезапно поднялся и посмотрел гостье в глаза.

— Крекула, — решительно произнес он. — Исак не остановится ни перед чем. Он может поджечь дом, пока я буду спать. Сыновья не лучше. Уж как они ругались, когда узнали, что я рассказал о самолете Вильме! «Прекрати болтать!» — кричали они на меня. Уж как я работал на них все эти годы! Помогал, чем мог. А они заявились сюда и…

Оборвав фразу на полуслове, Сварваре хлопнул рукой по столу. Лежавшая у его ног Вера подняла голову и тявкнула.

— Но почему? — удивилась Ребекка. — Что им до этого самолета?

— Этого я не знаю, — отвечал Сварваре. — Поверьте, я рассказал вам все, что мог. Вы полагаете, Крекула имеют отношение к смерти Вильмы?

— А вы? — в свою очередь спросила Ребекка.

Глаза старика наполнились слезами.

— Мне не следовало ей этого говорить, — всхлипывал он. — Ведь прежде всего я хотел просто развлечься. Мне было интересно поболтать с ней. Я так одинок! Но здесь я допустил ошибку.

Выйдя на крыльцо, Ребекка перевела дух. «Жаль старика, — подумала она. — Не хотела бы я умирать в одиночестве… Собака не в счет», — добавила она, взглянув на Веру, ожидавшую ее возле автомобиля.

Прокурор включила мобильник. Десять минут восьмого. Ни сообщений, ни пропущенных звонков.

«Пошел ты к черту, — мысленно обратилась Ребекка к Монсу. — Развлекайся с другими, если тебе нравится».

Я сижу на подоконнике в комнате Яльмара Крекула и наблюдаю, как он просыпается в своей постели, вздрагивая всем телом. Его мучает страх. Его страх жилистый и костлявый, он похож на Исака Крекула, вынимающего ремень из штанов.

Сейчас Яльмар много спит. Он устал, силы его на исходе. Но и ночью нет ему покоя. Страх поднимает его на ноги в три-четыре утра. Тем более сейчас, когда светло почти круглые сутки. Яльмар ругается, именно в этом он видит причину своей бессонницы. Но что он знает? Его сердце бьется в бешеном темпе, иногда он боится смерти. Хотя он привык и знает, что рано или поздно беспокойство пройдет.

Подумать только, я ведь никогда больше не буду спать!

Иногда Яльмар видит во сне, как я ножом пытаюсь пропилить дырочку во льду, как из отверстия, в которое я протягиваю ему руку, хлещет вода. Ее становится все больше и больше, и Яльмар утопает в ней. И тогда он просыпается и жадно глотает ртом воздух.

А иногда ему кажется, что моя рука тянет его за собой на дно. Лед под его ногами становится тонким и проваливается, а дальше он видит вокруг только черную воду.

Сейчас он не в состоянии даже следить за собой. Достаточно было посмотреть на него на похоронах: весь несвежий, с немытыми волосами.

Яльмар Крекула смотрит на свой мобильник. Десять минут восьмого. Он давно уже должен быть на работе. А Туре до сих пор не позвонил ему и не спросил, какого черта он валяется дома.

Можно было бы, конечно, взять отгул, да что толку? Яльмар пытается выбросить из головы мысли о Хьорлейфуре Арнарсоне. Это ни к чему. Все бесполезно.

Он привык делать то, что велит Туре. Поначалу его принуждали, а потом это вошло в привычку. Вероятно, все началось с того, как они заблудились в лесу. «Именно после того случая я разучился думать самостоятельно, — вспоминает Яльмар. — Перестал чувствовать, и мне осталось только подчиняться».

Это случилось в субботний октябрьский день тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Старшие мальчики из поселка собрались поиграть в хоккей с мячом, и Туре попросил у отца разрешения пойти посмотреть. Тот позволил. И вот Туре, прихватив с собой свою клюшку, отправился к озеру. Яльмар тоже мог пойти. Но сначала он должен был принести в баню дров и воды — Исаку вздумалось помыться. На озере у причального мостика отец выпилил прорубь, чтобы Яльмар мог натаскать из нее воды в большой котел.

И Яльмар работал, пока Туре отдыхал, хотя той осенью он уже пошел в школу. В первый день занятий Исак взял Яльмара за ухо и заорал: «Теперь ты отвечаешь за своего младшего брата, понимаешь?»

Миновал год с того случая в лесу. Туре по-прежнему получал письма и посылки, хотя теперь уже реже. Новый школьный ранец он получил в подарок от членов Клуба друзей леса в Стокгольме.

И Яльмар заботился о младшем брате. Это означало, что Туре получил власть не только над своими сверстниками, но и над ребятами постарше. Он вымогал у них деньги, угрожал, дрался и решал, кому из одноклассников задать трепку после уроков.

Однажды его выбор пал на тощего очкарика по имени Альвар. Никто не посмел за него заступиться — в подобных случаях Туре звал на помощь Яльмара. У Альвара был старший брат, но и он боялся драться с Яльмаром и поэтому не вмешался. А отец очкарика вот уже два года как утонул. Сначала Туре и его приятели всячески издевались над Альваром. Например, кто-нибудь из них просился в туалет на последнем уроке, а после звонка оказывалось, что в сапоги Альвара налита вода или рукава его куртки набиты мокрой бумагой. Во время урока физкультуры они могли стащить его штаны из раздевалки, и Альвару приходилось возвращаться домой в одних кальсонах. Мальчик жил в страхе. После занятий он стремглав мчался домой, а иногда просил учительницу, под предлогом, что у него болит живот, отпустить его на несколько минут раньше. Часто он являлся домой в изорванной и грязной одежде и с растрепанными книжками в портфеле. При этом Альвар боялся назвать обидчиков, его старший брат тоже молчал.

Таков он был, лесной герой Туре из Пиили-ярви. Но члены Клуба друзей леса в Стокгольме, конечно, об этом не знали.

И вот Яльмар, наносив достаточно воды и дров в отцовскую баню, помчался наконец в другой конец села посмотреть матч.

Воротами игрокам служили воткнутые в снег березовые ветки. Не все имели коньки, кое-кому приходилось бегать по льду в сапогах. Большинство клюшек было самодельными.

Стоило появиться Яльмару, как у Туре сразу полегчало на сердце. Хотя он и делал вид, что не замечает брата. Яльмар чувствовал, что здесь затевается что-то недоброе, что ему лучше убраться домой восвояси. Но он остался.

И вот Ханс Ахо попытался забить гол, но Ингве Тало отбил мяч[24]. Нападающие решили взять реванш, и возле Ингве завязалась потасовка. И тут на лед выскочил Туре со своей клюшкой и своим мячиком, который немедленно послал в пустые ворота противника.

— Эй, парень, уйди с поля! — закричал один из игроков и бросился к Туре.

— Уйди, Туре! — крикнула одна из болельщиц.

Однако Туре и не думал покидать игру. Хоккеист отпрянул, но потом еще раз велел Крекула убираться.

Тогда Туре усмехнулся и ушел с поля, но вскоре он появился снова и как ни в чем не бывало продолжал возиться с мячом.

Игра остановилась. Большие мальчики требовали, чтобы Туре шел домой.

— Вы купили это озеро? — спросил их Туре. — Что-то я не слышал об этом… Яльмар! — кричал он старшему брату. — А ты не слышал?

Нет, это не их озеро. Но когда взрослые парни играют, малышня стоит в стороне — таков негласный закон.

Игроки посмотрели в сторону Яльмара. Некоторые из них были его ровесниками, но большинство старше. И всем стало интересно, осмелится ли Яльмар вмешаться. Все знали, что братья Крекула всегда держались вместе. Против всех хоккеистов у Яльмара не было никаких шансов, но страх потерпеть поражение никогда не удерживал его от драки. Всем было любопытно, какая заварушка может получиться из всего этого.

Яльмар проклинал про себя Туре. Почему он должен драться? Пусть на этот раз брат выпутывается сам. Он повернул голову и смотрел куда-то вдаль.

Игроки угадали его намерения: Яльмар не хотел вмешиваться в ссору.

И тогда один из них, Торгни Илипаа, который давно уже имел зуб на Туре, толкнул дерзкого мальчишку в грудь.

— Убирайся к маме! — прошипел он.

В ответ Туре ударил Торгни так, что тот упал на лед.

— Сам убирайся! — закричал Крекула.

Торгни Илипаа быстро поднялся на ноги. Туре поднял клюшку, но один из парней успел за нее схватиться и задержал удар. Воспользовавшись случаем, Торгни ударил противника в нос.

— Проваливай, я сказал! — повторил он.

Туре заплакал. Никто не успел заметить, пошла ли у него из носа кровь. Закрывая лицо руками и бросив свою клюшку на лед, мальчик убежал с поля.

Один из хоккеистов отложил его клюшку в сторону.

— Ну что, играем? — спросил он товарищей.

Через пятнадцать минут на место происшествия прибежал Исак и немедленно ринулся через все поле к Яльмару.

Он побелел от ярости. Игра снова остановилась, и теперь все смотрели, как Исак Крекула, вцепившись старшему сыну в воротник, тащит его за собой. Он не сказал ни слова, пока вел Яльмара через весь поселок, только громко пыхтел, пересекая двор. Ужас охватил мальчика, когда отец потащил его к бане. «Что он собирается делать?» — недоумевал Яльмар.

— Папа, — шептал он, — папа, подожди…

Но Исак велел ему заткнуть глотку. Он не желал слушать никаких объяснений.

Они приблизились к мостику, к той самой проруби, из которой Яльмар всего час назад брал воду для бани.

Исак стянул с него шапку и бросил ее на снег. Яльмар сопротивлялся, но отец все-таки поставил его на колени возле проруби и окунул лицом в воду.

Мальчик размахивал руками, его голова буквально раскалывалась от холода. Он был сильным, поэтому сумел один раз глотнуть воздуха. Потом Исак снова окунул его.

Яльмар подумал, что настал его последний час…

И он действительно умирал. Внезапно откуда-то полился яркий солнечный свет, и он увидел себя гуляющим босиком по летнему лесу. Земля устлана колкой хвоей и сосновыми шишками, но пятки у него давно огрубели. Яльмару нужно привести домой лошадей, что пасутся на поляне. Он видит их между соснами, они трутся друг о друга шеями и отгоняют хвостами мух. Пахнет багульником, смолой, мхом и нагретой солнцем землей. Вот тропинку, на которой он стоит, пересекает муравьиный ручеек. Лошади приветствуют Яльмара веселым ржанием.

Мальчик очнулся в предбаннике на полу. В очаге горел огонь. Он встал на четвереньки и выплюнул из себя озерную воду. Потом лег на спину и увидел отца. Тот стоял над ним и курил.

— В этой семье все поддерживают друг друга, — сказал Исак. — Запомни это на будущее.

Ребекка потянула на себя тяжелую дверь здания городского муниципалитета, залюбовавшись резными ручками в форме шаманских бубнов, и оказалась в огромном зале с высокими потолками и кирпичными стенами, одну из которых украшало ворсистое панно с изображением саамского солярного знака, выдержанное в ярких осенних тонах.

— Мне надо в архив, — сообщила она, представившись молодому человеку за регистрационной стойкой.

Ей велели подождать. Через некоторое время появился мужчина с зачесанными назад темными волосами, в черных джинсах, такого же цвета кожаных туфлях и куртке.

— Ян Вииникайнен, директор архива, — представился он, на шведский манер первым протягивая ей руку. — Чем могу служить инспектору криминальной полиции?

Ребекка удивленно подняла брови.

— Ну… — замялся мужчина, — вы ведь знаменитость. О том случае со священниками много писали. Я, конечно, в курсе.

Ребекка подавила в себе желание развернуться и выйти вон. «Он не понимает, — успокоила она себя. — Он не знает, что я чувствую, когда мне напоминают об этом».

— Я толком не знаю, что мне искать, — начала она. — Мне нужна информация о бюро перевозок Крекула из Пиили-ярви.

Вииникайнен беспомощно пожал плечами.

— За какой период времени?

— Предприятие открылось в сороковых годах. Покажите все, что у вас есть.

На некоторое время мужчина задумался. Потом жестом пригласил Ребекку следовать за ним. Они спустились по винтовой лестнице в подвальное помещение, миновав белую металлическую дверь, ведущую, как видно, в кабинет господина директора. Вииникайнен открыл замок и пригласил гостью ступить в святая святых.

Далее они шли между длинными рядами серых стальных полок, на которых стояло множество папок самых разных размеров и видов, из бумаги, пластика, металла и обшитых тканью. Здесь же были книги в мягких обложках и твердом переплете, старинные, с изящным тиснением, со шнурками и печатями. На дубовом архивном шкафу виднелась старая печатная машинка «Триумф и Фасит». Специальные ящики для географических карт теснились, зажатые коричневыми архивными коробками. Там и здесь громоздились стопки бумаг. В одной из внутренних комнат обнаружился механизм для управления автоматическими выдвижными полками, который господин Вииникайнен и привел в движение.

— Я показываю вам, как с ним обращаться, — говорил он, передвигая длинный черный рычаг с набалдашником так, что ближайшая полка отъехала в сторону. — На вашем месте я проверил бы списки торговых предприятий или календари событий в мире бизнеса. А там, — он показал рукой, — хранятся бумаги механического завода.

С этими словами Ян Вииникайнен удалился за свой стол, а Ребекка сняла пальто и погрузилась в раздумья.

«Ищи иголку в стоге сена, — подумала она. — Я даже не знаю толком, что мне нужно».

Она прошлась между стеллажами, взглянула на папки со статьями по френологии[25] тридцатых-сороковых годов, документы Совета помощи бедным поселка Юккас-ярви, журналы школьных мастерских. «Хватит ныть», — наконец сказала она себе и засучила рукава.

Через час десять минут она нашла упоминание о предприятии Крекула. Это был список водителей транспортных предприятий коммуны, с указанием количества и типа автомобилей, которыми они располагают, специфики фирмы и ее адреса.

Ребекка энергично рылась в бумагах, невостребованных уже более шестидесяти лет, открывала ящики, запертые более полувека назад, и морщила нос, дыша пылью. Через некоторое время у нее разболелась голова.

Подошедший директор поинтересовался, как у нее дела.

— Все нормально, — отвечала Ребекка. — Кое-что мне уже удалось найти.

В машине на парковке ее ждала Вера. Завидев хозяйку, она встала и радостно забила хвостом.

— Спасибо за терпение, — сказала ей Ребекка, — а сейчас мы немножко прогуляемся.

Она направила автомобиль в сторону горы Луоссаваара, потом остановила машину, выпустила Веру наружу и пожала плечами:

— Извини, старушка.

— Что, совесть мучает? — раздался за спиной знакомый голос.

Ребекка оглянулась и увидела Кристера Эрикссона, одетого в тренировочные брюки и оранжевую ветровку, гармонирующую с розовой кожей его лица.

Кристер улыбался. Ребекка заметила, что у него необыкновенно ровные белые зубы — единственное, что не было обезображено огнем.

— А это кто? — спросил он, кивая на Веру. — Тинтин умрет от ревности.

— Это собака Хьорлейфура Арнарсона, — объяснила Ребекка. — Мне пришлось взять ее себе, иначе она давно уже пребывала бы в собачьем раю.

Эрикссон понимающе кивнул.

Ты теперь руководитель группы предварительного расследования? — спросил он. — Вильма Перссон должна быть довольна.

— Я не верю во все это, — недовольно отвечала Ребекка.

Кристер несколько раз моргнул и покачал головой.

— Ты бегал трусцой? — спросила его Ребекка, чтобы сменить тему.

— Мммм… — замялся Эрикссон. — Как обычно, совершал пробежку вверх по склону к старой шахте. Я уже закончил.

Ребекка посмотрела в сторону заброшенной шахты.

— Если привидения не выдумка, то где им жить, как не там, — заметила она. — Не удивлюсь, если по ночам оттуда слышатся завывания, наводящие ужас на случайных прохожих.

— Привидения — это здорово, — кивнул Кристер. — Не хочешь прогуляться наверх? Мне надо расслабить мышцы. Подожди, я оденусь.

Он направился к своей машине и скоро вернулся в дешевом зеленом джемпере, на вид старом и изрядно потрепанном в стирках.

«Боже мой! — воскликнула про себя Ребекка. — Хотя с его внешностью, наверное, можно позволить себе наплевать на одежду».

Она смотрела на спортивное, хорошо натренированное тело Кристера, который шел сейчас впереди и играл с Верой, и думала о том, что оно достойно лучшей одежды, пусть даже не спортивных джемперов с плеча Сюсан Ланефельт[26]. Внезапно Ребекке стало жаль Кристера.

— Чему ты улыбаешься? — спросил он.

— Так, — соврала Ребекка, — просто люблю Луоссаваара. Оттуда открывается замечательный вид.

Они остановились и посмотрели на город, раскинувшийся на фоне гор, спускающихся к нему серыми террасами; на пирамидальный профиль Эднамваара на северо-западе; на ветряные турбины разрушенного медного рудника Вискария; на деревянную церковь в форме саамского чума, крашенную фалу[27]; на здание городской ратуши с характерной часовой башней: грубый металлический каркас с чеканными украшениями, — которая всегда ассоциировалась у Ребекки со стелющимися по земле черными ветками горных березок и стадами северных оленей; на изогнувшееся подковой здание вокзала с красными домиками железнодорожников; многоэтажки на Грювеген и Хёгалидсгатан, похожие отсюда на черные точки.

— Смотри! — закричал Эрикссон. — Сегодня видна Кебнекайсе!

Он показывал на голубую горную цепь, едва различимую на северо-западе.

— Никогда не мог определить, какая же из них Кеб, — продолжал он, — но, как я слышал, совсем не та, что смотрится отсюда самой высокой.

Ребекка вытянула руку, и Кристер наклонил свою голову к ее лицу, чтобы лучше видеть.

— Там Туолпагорни, — объяснила она. — Видишь маленький кратер? А рядом справа от нее Кебне.

Кристер отодвинулся.

— Прости, — сказал он. — От меня воняет потом.

— Ничего, — ответила Ребекка, чувствуя, как по телу пробегает теплая волна.

— И это самая высокая гора Швеции, — заметил Эрикссон, щурясь в сторону Кебнекайсе.

— А это самое красивое здание из построенных в Швеции в две тысячи первом году, — Ребекка показала на церковь.

— А то — из построенных в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, — в свою очередь показал Кристер на здание ратуши.

— Самый красивый город в Швеции, — смеясь, подвела итог Ребекка. — Архитектор, должно быть, планировал его как произведение искусства. В те времена строили города с улицами, сходящимися к центру, где находилась площадь или ратуша. А улицы Кируны свободно петляют вдоль гор.

— Говорят, весь город придется передвинуть в другое место. Не могу себе представить, — покачал головой Кристер.

— Я тоже, — кивнула Ребекка. — Хаукиваара была бы замечательным местом для строительства.

— Да, под самым городом залегают пласты руды.

— … а значит, он когда-нибудь сдвинется с места.

— Не знаю, — ответил Кристер. — Сам я не отсюда, но мне кажется, народ это не особенно заботит. Когда я спрашиваю людей, что они думают обо всем этом, они только плечами пожимают. Моя соседка, которой пошел девятый десяток, считает, что Кируну надо перенести на запад, тогда старушке будет ближе ходить в магазин. Мне это кажется странным. Во всяком случае, она — единственная, кто имеет свой собственный взгляд на решение проблемы, а ведь наверняка не доживет до того времени, когда от слов перейдут к делу.

— А я полагаю, что народ об этом думает, — возразила Ребекка. — Здешним жителям прежде всего нужны шахты. А когда запасы руды будут исчерпаны, их ничто здесь не удержит. Поэтому горным компаниям придется передвинуть Кируну, дискутировать здесь не о чем. Мы все это понимаем, а значит, горевать ни к чему.

— Одно не исключает другого, — возразил Эрикссон.

— Да, я знаю, — согласилась Ребекка. — Но надо по крайней мере попытаться понять. Несмотря ни на что, мы имеем право оплакивать наш город, который никогда уже не будет прежним.

— Может, надо устраивать концерты в домах, которые подлежат сносу? — размышлял вслух Кристер. — Прощальные вечера с музыкой, декламацией стихов и экскурсами в историю…

— Мне нравится эта идея, — улыбнулась Ребекка.

Она вспомнила, как поднималась на Луоссаваара с Монсом. Он мерз и выглядел обеспокоенным. Ей же хотелось говорить и показывать ему город. Как сейчас.

Вечером Ребекка Мартинссон сидела на кухонной скамейке в котельной Сиввинга в теплых шерстяных носках и вязаной кофте, некогда принадлежавшей ее отцу. Сам Сиввинг стоял у плиты. Он подвязал передник своей жены Май-Лиз, которого Ребекка никогда не видела раньше: в бело-синюю полоску, с оборками по низу и вокруг проймы.

В чугунной сковородке, на ручке которой висела вязанная Май-Лиз прихватка, разогревалась копченая щука. В алюминиевой кастрюле варилась картошка.

— Можно мне позвонить? — спросила Ребекка.

— Десять минут, — строго предупредил Сиввинг. — Потом начнем есть.

Ребекка набрала номер Анны-Марии Мелла, и та ответила незамедлительно.

— Прости, — сказала Ребекка, расслышав на заднем плане детский плач. — Я тебе помешала?

— Нет, ничего, — вздохнула Анна-Мария. — Это Густав. Я заперлась в туалете с журналом «Наш дом», а он вцепился снаружи в дверную ручку и закатил истерику. Подожди минутку… Роберт! — закричала она. — Возьми ребенка!

Потом Ребекка услышала ласковый мужской голос: «Густав, Густав, иди к папе!»

— Ты понимаешь… — продолжала Анна-Мария. — Роберт, убери его отсюда! Убери, пока я не вскрыла себе вены!

До Ребекки донесся отчаянный детский плач — по-видимому, Густава оттаскивали от двери.

— Вот так, — успокоилась Анна-Мария, — теперь говори.

Ребекка рассказала инспектору Мелла о своей беседе с Юханнесом Сварваре и о том, что она узнала о самолете и братьях Крекула.

Время от времени Анна-Мария хмыкала в знак того, что слушает.

— Я посетила городской архив, — продолжала Ребекка, — искала что-нибудь о предприятии Крекула.

— И?

— Я нашла список всех транспортных предприятий в коммуне. Знаешь, сколько машин было в фирме Исака? В сороковом году — два грузовика, в сорок втором — четыре, в сорок третьем — восемь и сорок четвертом — одиннадцать.

— Ого! — удивилась Мелла.

— То есть его бюро перевозок заметно расширилось за эти годы. Почти на пятьсот процентов! Кроме того, за этот период они приобрели пять фургонов с рефрижераторами. Невиданные темпы роста, в том числе и по сравнению с другими транспортными предприятиями.

— Ого! — снова воскликнула Мелла.

— У Исака Крекула сложились неплохие отношения с германской армией, — продолжала Ребекка. — В этом нет ничего удивительного: многие старались не ссориться с немцами в те годы. В Лулео гитлеровцы имели крупную базу, где хранилось обмундирование и провиант. Они нуждались в транспортных средствах для переправки всего этого на Восточный фронт. Я обнаружила копию соглашения между немецкой армией и акционерным обществом «Шведские грузоперевозки». Поскольку немецкие солдаты насмерть замерзали в финской Лапландии, военный атташе Германии начал заказывать деревянные бараки шведским фабрикам. Разумеется, для переправки их на Восточный фронт требовались услуги транспортных предприятий и новый контракт со «Шведскими грузоперевозками». Таким образом, по сути, возникло челночное сообщение между Норрботтеном[28] и Финским фронтом. Название предприятия Крекула значится в приложении к соглашению между «Шведскими грузоперевозками» и немецким командованием. Это документ был подписан с молчаливого согласия шведского МИДа и правительства.

— Хорошо, — ответила Анна-Мария, пытаясь краешком глаза пробежать статью о консервировании в журнале «Наш дом».

— Но и после того, как закончили с бараками, транспортные предприятия продолжали работать на немцев, — рассказывала Ребекка. — Оружие тоже перевозили, хотя и без специального соглашения. Я нашла письмо старшего лейтенанта Вальтера Цинделя, начальника базы в Лулео и ответственного за снабжение немецкой армии в регионе, Мартину Вальденстрёму, президенту концерна ЛКАБ[29]. В нем Циндель требует освобождения Исака Крекула от обязательств по контракту с ЛКАБ, согласно которому четыре его грузовика должны работать на шахтах. Эти машины понадобились немцам в финской Лапландии.

— Извини, но я медленно соображаю… — начала Анна-Мария.

— Ничего, — оборвала ее Ребекка. — Я думаю вот о чем. Как могло предприятие Крекула так вырасти за годы войны, намного опередив своих конкурентов? Конечно, он занимался прибыльным в то время бизнесом. Но ведь и другие стремились расти и получать инвестиции. Откуда же у него появились дополнительные средства? Он не мог заработать их сам, поскольку в отношении прибыльности его предприятия ничем не отличалась от остальных. Сиввинг сказал мне, что Крекула всегда были простыми арендаторами-торпарями[30], так что большими деньгами семья не располагала.

— Думаешь, он совершил что-то противозаконное?

— Не исключено. Ведь деньги откуда-то появились? И мне интересно, откуда. И еще мне интересно, почему Циндель потребовал расторжения его трехгодичного контракта с ЛКАБ. Ведь были и другие предприятия, имевшие соглашения с Вальденстрёмом. Почему же именно Крекула?

— И?

— Этого я не знаю, — вздохнула Ребекка. — И понятия не имею, как мне выйти на информацию об отношениях Крекула с Вальтером Цинделем. И потом возникает вопрос: насколько нам все это надо? Какое отношение имеют все эти его махинации к смерти Вильмы Перссон и Симона Кюро?

— Если только Симон действительно мертв, — уточнила Анна-Мария.

— Конечно, он мертв, — уверенно заявила Ребекка. — И мы найдем его на дне Виттанги-ярви, как только сойдет лед.

— Я просто стараюсь мыслить без предубеждений, — объяснилась Анна-Мария. — Ведь убийцей мог быть и он.

— А кто расправился с Хьорлейфуром Арнарсоном? — спросила Ребекка. — Маловероятно, не правда ли? У нас нет никаких зацепок, чтобы прорабатывать эту версию.

— Нужно подождать, — возразила Анна-Мария. — Надеюсь, обследование тела Хьорлейфура, а также его дома, одежды и вещей Крекула что-нибудь нам даст. А когда сойдет лед и найдется труп Симона, а также дверь, похищенная у супругов Силльфорс, надеюсь, можно будет сверить отпечатки пальцев, если они там остались.

Сиввинг кашлянул и строго посмотрел на Ребекку.

— Заканчиваем, — заторопилась она. — Увидимся завтра на летучке.

— Юханнес Сварваре сообщил мне, что за неделю до того, как пропали Симон и Вильма, с Исаком Крекула случился инфаркт, — продолжала Анна-Мария. — Чувствовалось, что он хотел сказать больше, но что-то его сдерживало.

— Он их боялся, — объяснила Ребекка.

— Вдруг Крекула узнал, что Симон и Вильма хотят найти самолет? — продолжала Анна-Мария. — Не потому ли его и хватил инфаркт? Что-то связано с этим чертовым самолетом. Какая жалость, что мы не можем немедленно погрузиться в озеро! Ненавижу ждать.

— Я тоже ненавижу ждать, — отозвалась Ребекка.

— И я! — закричал Сиввинг и с грохотом поставил на стол сковородку с жареной картошкой. — Как же я ненавижу ждать, когда на столе стынет еда!

Услышав его голос, Анна-Мария засмеялась.

— Что у вас на ужин? — спросила она Ребекку.

— Копченая щука, — ответила та.

— Никогда не пробовала.

— В самом деле? А у вас?

— Мы уже поели, — ответила Анна-Мария. — Густав предпочел колбаски.

— Как дела на работе? — поинтересовался Сиввинг, когда она положила трубку.

— Ничего нового, — пожала плечами Ребекка. — Я подозреваю братьев Крекула, но… — она развела руками, — будем надеяться на криминалистов.

Сиввинг ел молча. Он слышал, что Ребекка говорила о предприятии Крекула и его сотрудничестве с немцами в годы войны. Он знал, с кем ей следует встретиться, чтобы узнать больше. Весь вопрос в том, согласится ли этот человек что-нибудь ей рассказать.

В полумраке квартиры Монса Веннгрена на Флорагатан мерцает окошко телеэкрана. Эту серию «Сайнфелда»[31] он уже видел.

Ребекка не объявлялась целый день. Ни звонка, ни эсэмэс. Накануне вечером он ей не отвечал, но она могла оставить сообщение.

Теперь он жалеет: надо было поговорить с ней. Но сколько можно играть на ее условиях! Сейчас она живет в Кируне. Он работает и не всегда имеет возможность снять трубку.

Вчера у него мелькала мысль о том, что Ребекку нужно наказать. Не все же стоять рядом с ней влюбленным идиотом в ожидании очередной выходки!

— Да, я был зол, — рассуждает он вслух, сидя перед телевизором в пустой квартире. — Но я имел на это все основания!

Он откладывает телефон в сторону. Если она не позвонит завтра, он побеспокоит ее сам.

— Я не собираюсь просить у нее прощения! — решительно заявляет он.

Монс скучает по ней. Он считает, что им надо поговорить. Выходные он проведет в Кируне. На пятницу ничего важного не планируется, поэтому можно взять отгул.

Тридцатое апреля, четверг

За окном вьюга и ничего не видно за снежными вихрями. Таков апрель в Кируне.

В половине шестого утра, стоило только Ребекке налить себе кофе, зазвонил телефон. На дисплее высветился номер Марии Таубе, бывшей коллеги по адвокатскому бюро «Мейер и Дитцингер». Она продолжала работать с Монсом, в то время как Ребекка предпочла вернуться на родину, в Кируну.

Мартинссон нажала кнопку и театрально застонала, изображая недовольство от того, что ее разбудили.

— О! — воскликнула Мария. — Ты спала? Извини…

— Я пошутила, — засмеялась Ребекка. — Я давно встала.

— Я знала, — обрадовалась Таубе. — Ты же у нас трудоголик, и звонить тебе никогда не рано. Однако сейчас я было подумала, что ты заразилась пресловутой норрландской ленью.

— Местные тетушки встают чуть свет, — возразила Ребекка.

— О, я знаю эту деревенскую привычку. Кто первый поднимется с постели, получит медаль. И мои тети таковы: сидят и спорят за обедом, кто из них раньше всех встал. «Я была на ногах уже в пять и сразу занялась окнами». «А я проснулась в половине четвертого и заставила себя поваляться еще час».

— Совсем как полицейские, — заметила Ребекка, делая глоток кофе. — Ты на работе?

— По дороге в бюро. Решила прогуляться. Послушай-ка. — И в трубке раздалось птичье щебетание.

— А у нас метель, — сказала Ребекка.

— Ты шутишь?! — воскликнула Мария. — Здесь все кафе работают в летнем режиме, а руководство сидит на улице за столиками и обсуждает, сколько у кого расцвело тюльпанов на газонах.

— И ты успела уже понюхать тюльпан?

— Нет, моя милая. Я еду по накатанной дороге, которая в конце концов, по-видимому, приведет меня к смерти.

— Так сверни с этой дороги, — подбодрила Ребекка подругу. — Ты способна жить по-другому, отбрось стереотипы. Попробуй надень часы не на ту руку. Ты ходила сегодня задом наперед?

— Ты из другого мира, — отвечала Мария. — На самом деле я тоже читала разные книги, где сказано о том, что надо жить только настоящим. Те, кто их писал, не знали о существовании бюро «Мейер и Дитцингер». Попробовали бы они там пожить настоящим!

— Неужели Монс так беспощаден?

— Еще как! Ты когда-нибудь ругалась с ним? У него плохо с чувством юмора. Вчера он набросился на меня из-за того, что я забыла включить «Алеа Финанс» [32] в список должников.

— Нет, мы не ругались, — ответила Ребекка, — хотя Монс и зол на меня.

— Почему? Он не должен на тебя сердиться. Ты могла бы сделать его снова счастливым и довольным, так что он забыл бы, что «Алеа» до сих пор не уплатила нам долг в пять тысяч крон, а ведь у них оборот свыше двух миллиардов. И не говори мне о престиже бюро, об этом я уже выслушала целую лекцию. Так почему он зол на тебя?

— Он считает, что я слишком отдалилась от него. Недоволен, что я живу сама по себе. А что мне делать? Переехать к нему, чтобы мы в конце концом наскучили друг другу и он принялся бегать по кабакам и заигрывать с помощницами юристов?

Мария молчала.

— Ты знаешь, что я права, — продолжала Ребекка. — Есть такой тип собак и мужчин. Стоит тебе только посмотреть в сторону, как они тут же прибегают, виляя хвостом.

— Но он любит тебя, — неуверенно заметила Мария.

Таубе знала, что ее подруга права. То, что она переехала в эту… Куркивварру, идет только на пользу их отношениям с Веннгреном. Монс чрезвычайно плохо переносит близкое общение. И Ребекке, и самой Марии не раз приходилось видеть, как теряет он интерес даже к красивым женщинам только потому, что они слишком к нему привязаны.

— А если бы не он, ты бы вернулась обратно? — спросила Мария.

— Думаю, я заболела бы в Стокгольме, — серьезно ответила Ребекка.

— Тогда оставайся там. Вам лучше любить друг друга на расстоянии — это идеальные отношения, о которых можно только мечтать.

— Это так, — согласилась Ребекка.

«Хотя было бы неправдой сказать, что я хотела таких отношений, — подумала Ребекка. — Мне нравится бывать с Монсом, заниматься с ним сексом. Я люблю засыпать на его руке. Но он становится беспокойным, когда находится в Кируне больше трех дней, а я с трудом это переношу. Я начинаю чувствовать себя виноватой в том, что у него плохое настроение, что не могу объяснить ему, зачем я здесь. А сейчас он вдобавок ко всему злится и отказывается говорить со мною по телефону».

Что, если у Монса завелась другая любовница? Некоторое время Ребекка размышляла, не спросить ли об этом Марию Таубе. Может, в бюро появилась какая-нибудь новая сотрудница?

«Черт с ним! — подумала она. — Раньше я ночей бы не спала и мучилась разными мыслями. Но теперь я этого не вынесу. Не хочу».

— Теперь я уже на работе, — продолжала Мария. — Слышишь? Я не стала вызывать лифт и иду по лестнице пешком.

В другой раз Ребекка ответила бы ей что-то вроде: «В любой ситуации спрашивай себя: как бы на моем месте поступила Блоссом Таинтон?[33]», однако сейчас ей надоело шутить. Вероятно, обе почувствовали бы, что звонят друг другу, только чтобы позубоскалить, и нашли бы это утомительным.

— Спасибо за звонок, — приветливо сказала Ребекка.

— Я скучаю по тебе, — пыхтела Мария. — Мы увидимся, когда приедешь в Стокгольм? Ведь время от времени тебе надо будет выходить из горизонтального положения?

— Как всегда…

— Да, да… Я позвоню. Целую! — крикнула на прощание Мария и закончила разговор.

В этот момент на лестнице послышались тяжелые шаги Сиввинга, а через несколько секунд Белла отчаянно царапала когтями дверь прихожей.

Ребекка впустила собаку. Белла тут же помчалась на кухню к мискам Веры. Еды там не оказалось, и, облизав пустую посуду, Белла зарычала на остановившуюся поодаль Веру. Потом обе собаки приветствовали друг друга и принялись играть на тряпичном коврике.

— Что за погода! Смотри! — пыхтел Сиввинг, стряхивая с плеч снег, успевший спрессоваться в обледенелую лепешку.

— Брррр… — поежилась Ребекка, — а в Стокгольме сейчас поют: «О прекрасный теплый май…»

— Да, да, — нетерпеливо закивал Сиввинг, — однако возвращаться домой после майского костра[34]по стокгольмским улицам небезопасно.

Старик не любил, когда Ребекка сравнивала Стокгольм и Кируну не в пользу последней. Он боялся снова потерять ее в столице.

— У тебя есть время? — спросил Сиввинг.

Ребекка состроила жалостливую мину и хотела было сказать, что ей надо на работу, но Сиввинг не дал ей раскрыть рта.

— Нет, я не собираюсь просить тебя убрать снег, — продолжал он. — Просто здесь есть один человек, с которым тебе надо встретиться. Это касается тебя, точнее Вильмы Перссон и Симона Кюро.

Ребекке стало не по себе, стоило только им с Сиввингом переступить порог дома престарелых «Фьелльгорден». Они, как могли, тщательно стряхнули с себя снег в подъезде с желтыми стенами и поднялись по лестнице, выложенной серым пластиком. Тканые обои и практичная сосновая мебель оставляли ощущение казенного заведения. За столом на кухне в инвалидных креслах завтракали два человека. Один из них опирался на подушки, чтобы не свалиться на бок. Второй повторял: «Да, да, да…», с каждым разом все громче, пока служительница не положила ему на плечо руку. Сиввинг и Ребекка прошмыгнули мимо, стараясь не смотреть в их сторону.

«Только не это, — думала Ребекка. — Все, что угодно, только не палата с умирающими стариками. Не дай бог дожить до того дня, когда тебе будут подтирать задницу; кончить свои дни так, сидя перед телевизором в окружении сотрудников с ласковыми голосами и злыми спинами».

Сиввинг быстро шагал впереди нее по коридору в поисках нужной комнаты. Похоже, ему тоже было здесь неуютно.

— Нам нужен Карл-Оке Пантцаре, — прошептал Сиввинг. — Мой кузен знал его. Они много общались в молодости. Я слышал, в годы войны оба примкнули к движению Сопротивления, хотя мой кузен ничего не рассказывал об этом…

Сиввинг остановился у двери, на которой висел плакат с изображением пожилого человека.

— Подожди-ка, — пыхтел он, схватившись за поручень, укрепленный вдоль стены, чтобы самостоятельно передвигающиеся старики могли за него держаться. — Мне надо перевести дух.

Он потер ладонями лицо и тяжело задышал.

— Я скверно себя здесь чувствую, — говорил он, — хотя здесь довольно уютно. Здесь работают очень милые девушки, есть дома, где старикам гораздо хуже. Тем не менее… Неужели это мое будущее? Пообещай, что пристрелишь меня, если дело дойдет до этого! Тебя ни в чем не обвинят.

— Хорошо, — кивнула Ребекка.

— Прости, я забыл про тот случай со священниками, — вдруг опомнился старик. — Это все равно что говорить о веревке в доме повешенного.

— Я все понимаю…

— Просто мне плохо, — оправдывался Сиввинг. — Пойми, я не могу не думать об этом, особенно сейчас… — Он кивнул на парализованную сторону.

— Обещаю, что, насколько хватит моих сил… — начала Ребекка.

— Знаю, знаю… — Сиввинг махнул на нее здоровой рукой.

— А какие названия дают таким местам! — возмущался он. — «Фьелльгорден», «Сольбакен», «Росенбакен»[35]…

Ребекка засмеялась.

— Есть еще «Глэнтан»[36], — добавила она.

— Напоминает баптистскую листовку… Мы пришли. Помни, — предупредил Ребекку Сиввинг, — даже если у старика не все благополучно с краткосрочной памятью, не обманывайся на его счет. Долгосрочная память — это совсем другое.

С этими словами он постучал в дверь и вошел, не дожидаясь приглашения.

У Карла-Оке Пантцаре аккуратно зачесанные назад седые волосы. Брови и бакенбарды кустистые, с торчащими там и тут жесткими прямыми волосками, как это бывает у стариков. На нем рубашка, пуловер и галстук. Безупречно чистые брюки выглажены в складку. Сразу видно, что в свое время он был щеголем. Ребекка обратила внимание на его пальцы с чистыми, ровно подстриженными ногтями.

Старик радостно пожал гостям руки. Но за внешней приветливостью Ребекка разглядела страх. «Встречался ли я с ними раньше? Знают ли меня эти люди?» — читала она в его глазах.

Сиввинг поспешил развеять его сомнения.

— Я Сиввинг Фъельборг, — представился он, — из Курраваара. В молодости меня все звали Эриком. Арвид Фъельборг — мой кузен. Точнее, был им, он уже много лет как умер. А это Ребекка Мартинссон, — Сиввинг повернулся к своей спутнице. — Внучка Альберта и Тересии Мартинссон. Она тоже из Курраваара, но вы никогда не встречались.

Карл-Оке, казалось, расслабился.

— А, Эрик Фъельборг! — обрадовался он. — Конечно, я тебя помню. Но как же ты постарел!

Пантцаре подмигнул в знак того, что шутит.

— Да брось! — Сиввинг притворился обиженным. — Я все еще подросток.

— Эээ… — усмехнулся Карл-Оке, — подростком ты был давно.

Гости с благодарностью приняли предложение выпить по чашечке кофе, а потом Сиввинг вспоминал, как Пантцаре с его кузеном занимались когда-то подводным ловом в Йиекаяуре.

— Арвид рассказывал, как вы ездили на велосипедах в город на танцы, — смеялся Сиввинг. — Тринадцать километров от Курра — сущий пустяк. Но стоило встретить где-нибудь на полдороге девушку из Кааласлупа — и планы менялись. Сначала Арвид ехал к ней в гости, а потом уже ему предстояла долгая дорога домой. А в шесть утра надо было вставать и доить корову, поэтому он частенько дремал за этим занятием. Дядя Альгот сильно ругался…

Далее последовала обычная в таких случаях перекличка родственников. Одна из сестер Карла-Оке снимала жилье в Лахенпера. Сиввинг полагал, что у Уттерстрёма, однако Карл-Оке утверждал, что у Хольквиста. А один из кузенов Сиввинга, брат Арвида, и один из братьев Карла-Оке очень любили лыжи и даже выступали на соревнованиях в Сопперо, где обошли многих известных спортсменов из Виттанги-ярви.

Они вспомнили, кто чем болел. Перечислили умерших, переехавших в город и унаследовавших родительский дом. И когда, наконец, Сиввингу показалось, что Пантцаре достаточно расположен к нему, он решил без обиняков приступить к делу. Насколько ему известно, Карл-Оке, как и оба кузена Фъельборга, в годы войны примкнули к движению Сопротивления в Норрботтене. И вот сейчас Ребекка — а она прокурор из Кируны — расследует убийство двух молодых людей, которые искали некогда затонувший в озере Виттанги-ярви немецкий самолет.

— Скажу прямо, потому что уверен, что все останется между нами: есть основания полагать, что к убийству причастен Исак Крекула из Пиили-ярви.

Карл-Оке нахмурился:

— И почему вы пришли именно ко мне?

— Потому что нам нужна помощь, — объяснил Сиввинг. — А я не знаю никого другого, кто мог бы быть в курсе дела.

— Может, не стоит бередить старые раны? Разве Арвид не говорил тебе, что он думал на этот счет?

Карл-Оке поднялся со стула и взял с полки старый фотоальбом.

— Вот, взгляните, — предложил он, доставая из альбома газетную вырезку, судя по дате, пятилетней давности.

«Ограбление пенсионеров» — гласил заголовок.

В статье рассказывалось об убийстве в восемьдесят втором году девяностошестилетнего старика и его жены в их доме в поселке Боден. Ребекка пробежала глазами текст, в котором сообщалось, что женщину нашли задушенной, с привязанной к лицу подушкой. Ее избили, лишили жизни, и тело ее, как оказалось, было «осквернено» после смерти.

«Что они имели в виду?» — подумала Ребекка.

— Ей засунули во влагалище грязную бутылку, — пояснил Карл-Оке, как бы прочитав мысли гостьи. — Мужчина еще дышал, когда в семь утра в их дом пришла сиделка, чтобы сделать женщине укол инсулина. Но он был так жестоко избит, что скончался в больнице. Полиция, если верить этой статье, обходила дома окрестных жителей и расспрашивала, не видел ли кто чего. Однако, судя по всему, безрезультатно. Насколько удалось выяснить, у супругов в доме не хранилось ни больших денег, ни каких-либо других ценностей.

— Он был один из нас, я знал его, — продолжал Пантцаре. — И никакой это был не грабеж, я совершенно уверен. Вероятно, неонацисты, Национальный шведский фронт или какие-нибудь другие правые экстремисты разузнали, что он сражался на стороне Сопротивления. Конечно, полной уверенности у меня нет, слишком давняя история. Но молодежь выказывает привязанность старым идеям именно в такой форме. Они заставили старика смотреть, как умирает его жена. Зачем грабителям ее насиловать? Они хотели помучить его. Они до сих пор выслеживают нас и, когда находят…

Старик недоговорил, мотнув головой.

«Он боится, — поняла Ребекка. — Легче рисковать жизнью молодому и здоровому, чем старому и немощному, которому остается только одно — ждать».

— Тогда мы были вынуждены действовать, — продолжал Пантцаре, будто для самого себя. — Один за другим приходили немецкие корабли в порт Лулео. Многие из них нигде не регистрировались. Они забирали руду, а выгружали оружие, обмундирование и продовольствие. Официально считалось, что это всего лишь перевозка грузов. К черту! Я видел на тех кораблях подразделения СС, которые транспортировались в Норвегию или на Восточный фронт. Мы подумывали о диверсиях, но это означало бы воевать против собственной страны. Ведь эти грузы и корабли охранялись шведскими таможенниками, полицейскими и военными. Если бы мы находились в оккупации — тогда другое дело. Гораздо больше проблем создавало немцам Сопротивление в Норвегии и даже в Арктике, чем на территории официально «нейтральной» Швеции.

— А что ты все-таки мог бы рассказать о предприятии Крекула? — настаивал Сиввинг.

— Толком ничего не знаю, грузоперевозками занимались многие, — отвечал Карл-Оке. — Но я слышал, один из владельцев такого предприятия работал информатором у немцев. По крайней мере, один. И это нас пугало: слишком много сил и средств мы положили на «Кари».

— Что это? — поинтересовалась Ребекка.

— Норвежское движение Сопротивления. Имело разведывательную базу и на территории Швеции, неподалеку от Турнетреска. Его называли «Кари», а его радиостанцию — «Брюнхильдой». Она принимала информацию от десяти подчиненных станций в Северной Норвегии и пересылала ее в Лондон. Работала от паровой турбины, которая располагалась в яме, так, что ее можно было обнаружить не далее чем с расстояния пятнадцати метров.

— А другие базы были?

— Много, — кивнул старик. — Нас поддерживали английские и американские спецслужбы. Они содержали подразделения разведки, помогали устраивать диверсии, рекрутировать новых сотрудников, обучать их обращаться с оружием, взрывными устройствами…

— Это они помогли англичанам потопить «Тирпиц»[37], — подсказал Сиввинг.

— Нужно было обслуживать и радиостанции, и ветровую турбину, — продолжал Карл-Оке, — обеспечивать сотрудников одеждой и продовольствием. Каково нам было нанимать водителей, зная, что один из них работает на гитлеровцев! Однажды я направлялся в Пэльтса с новым шофером, парнем из Ронео. Мы везли пистолеты-пулеметы «карл-густав». Выбрали кратчайший путь через Кильписъ-ярви. Эта дорога контролировалась немцами, и они остановили нас на пропускном пункте. Вдруг мой шофер бегло заговорил по-немецки, да еще и в приказном тоне. Я думал, он меня выдаст, ведь я даже не подозревал, что он знает немецкий. Я был готов выскочить из машины и броситься наутек. Но немцы лишь посмеялись над нами и не стали задерживать после того, как мы дали им несколько пачек сигарет. Оказалось, мой спутник шутил с ними. Я потом отругал его. Он должен был сказать мне, что знает язык! Хотя в то время по-немецки говорили многие. Его все изучали в школе, как сейчас английский… Ну, стало быть, в тот раз все обошлось.

Карл-Оке замолчал. Что-то страдальческое мелькнуло в его глазах.

— А были случаи, когда не все проходило так гладко? — поинтересовалась Ребекка.

Карл-Оке снова взял фотоальбом и показал гостям снимок, сделанный, судя по его виду, в сороковые годы. На нем улыбающийся молодой человек с вьющимися светлыми волосами, одетый по-летнему, стоял в лесу, прислонившись к сосне. Одной рукой он обхватил свое плечо, другой держал трубку.

— Аксель Вибке, — назвал его Карл-Оке Пантцаре. — Он был с нами в Сопротивлении. — Тяжело вздохнул и продолжил: — Трое датских военнопленных бежали с немецкого грузового судна, бросившего якорь в порту Лулео, и попали к нам. У дяди Акселя была крытая соломой хижина неподалеку от Сэвеста, там он и поселил беглецов. Однако однажды хижина сгорела, и все трое погибли. Решили, что это был несчастный случай.

— А ты как считаешь? — спросил Сиввинг.

— А я считаю, что с ними расправились, — отвечал Карл-Оке. — Немцы узнали, где находятся датчане, и сожгли их. Мы так и не узнали, кто их выдал.

Карл-Оке сжал губы. Ребекка еще раз взглянула на фотографию в альбоме и пролистнула страницу. Она увидела снимок, на котором Аксель Вибке и Карл-Оке Пантцаре стояли по обе стороны от симпатичной женщины в цветастом платье. Она выглядела совсем молодой. Прядь волос падала на лицо, закрывая глаз.

— А вот вы вместе, — сказала Ребекка. — Кто эта девушка?

— Одна из подруг Акселя, — ответил Карл-Оке, даже не взглянув на снимок. — Он любил женщин, они приходили и уходили.

Ребекка вернулась к первой фотографии. Похоже, эту страницу в альбоме открывали часто: с краю остались следы пальцев и бумага была темнее, чем везде в альбоме. В кадр попала и тень фотографа.

«Щеголь, — подумала Ребекка, глядя на молодого человека. — Как он позирует! Лениво откинулся, прислонившись к сосне с трубкой в руке».

— А кто снимал? — спросила она Пантцаре.

— Я, — хрипло ответил тот.

Ребекка огляделась. Она обратила внимание на отсутствие в комнате детских фотографий. Свадебных снимков она тоже нигде не видела.

«Он был тебе не просто приятелем», — догадалась Ребекка, вглядываясь в лицо Акселя.

— Ему понравилось бы, что вы сейчас помогаете нам, — заметила она, — что с годами вы не утратили мужества.

Карл-Оке кивнул, и его глаза заблестели.

— Я знаю не так много, — вздохнул он, — в том числе и о водителях. Англичане говорили нам, что среди шоферов есть доносчик и нам надо быть настороже. Они беспокоились и за нашу радиостанцию, и за разведку. Они называли этого неизвестного информатора Лисой. А Исак Крекула был с немцами на дружеской ноге, сделал для них немало рейсов, и они, конечно, платили ему…

— Возьми себя в руки, — раздался голос Туре Крекула.

Он стоял у постели Яльмара в его спальне и смотрел, как брат натягивает на голову одеяло.

— Я знаю, что ты не спишь и не болен. Хватит! — закричал он.

Туре подошел к окну и поднял жалюзи таким резким движением, что, казалось, лопнули веревки. Словно хотел, чтобы жалюзи выскочили в окно, в метель.

Не дождавшись Яльмара на работе, брат взял запасные ключи и заявился к нему домой. Впрочем, дверей на ночь в поселке никто не запирал.

Сейчас Яльмар молчал. Он лежал под одеялом как мертвый. Туре хотел растормошить брата, но что-то его удерживало. Он не решался. Этот человек в постели Яльмара не был похож на Яльмара. С тем можно вытворять что угодно. Но этот казался непредсказуемым. Туре словно слышал голос, доносившийся из-под одеяла: «Дай мне только повод, и я тебе покажу…»

Туре чувствовал собственную беспомощность. Как это тяжело, когда кто-то отказывается тебе подчиниться! Он не привык к этому. Сначала эта чертова полицейская девка, теперь Яльмар…

Разве он может чем-нибудь пригрозить брату? Он, который всегда пугал своих врагов Яльмаром!

Туре осмотрел дом. Кругом горы немытой посуды, пакеты из-под чипсов и печенья. На кухне воняет, как на помойке. Много пустых пластиковых бутылок. На полу кучи одежды. Грязные кальсоны, желтые спереди, коричневые сзади.

Когда Туре вернулся в спальню, Яльмар по-прежнему не подавал признаков жизни.

— Ну что у тебя за свинарник! — воскликнул Туре. — Смотреть противно!

Потом повернулся и вышел вон. Яльмар слышал, как хлопнула дверь.

«Я больше не могу, — подумал он. — Неужели нет никакого выхода?»

На столике возле кровати лежал раскрытый пакет сыра. Яльмар отщипнул от куска несколько раз.

Он снова ушел в воспоминания. Вот в голове зазвучал голос учителя Фернстрёма: «Ты сам решаешь, как тебе жить».

Нет, Фернстрём никогда ничего не понимал.

Яльмару не хотелось сейчас об этом думать, но его желания не имели больше никакого значения. Мысли сами хлынули в голову, словно свет в открытый объектив.

И вот Яльмару тринадцать лет. По радио передают дебаты Кеннеди и Никсона накануне президентских выборов. Кеннеди — настоящий плейбой, никто не верит, что он может победить. Но Яльмара действительно совершенно не интересует политика. Сейчас он сидит в классе, облокотившись на лакированный стол и подперев руками щеки. Они здесь вдвоем с учителем Фернстрёмом. Все остальные дети уже разошлись по домам. Теперь в классе пахнет не мокрой шерстью и деревенским домом, а книгами, пылью и влажной тряпкой, которой протирают доску. От пола несет мылом. Кроме того, само старое школьное здание имеет свой специфический аромат.

Яльмар чувствует, как во время урока учитель Фернстрём то и дело поднимает на него глаза, отрываясь от проверки тетрадей. Но мальчик избегает встречаться с ним взглядом. Он предпочитает рассматривать годовые кольца на деревянной доске, из которой выпилена крышка его стола. Он усматривает в их рисунке силуэт спящей женщины, справа от которой видит какого-то фантастического зверя, чем-то похожего на тетерева с веткой на месте глаза.

Но вот в класс заходит ректор Бергвалль, и учитель Фернстрём отодвигает стопку тетрадей в сторону.

Ректор здоровается.

— Ну что ж, — говорит он, — я беседовал с мамой Элиса Севе и докторами из Кируны. Они наложили шесть швов. Нос не сломан, однако у мальчика сотрясение мозга.

Ректор ждет реакции Яльмара, но тот молчит, как и всегда. Он смотрит то на карту Палестины, то на орган, то на детские рисунки, развешанные на стенах. Туре взял у Элиса Севе велосипед, а когда тот возмутился, объяснил, что берет лишь на время. Вспыхнула ссора. Один из приятелей Туре побежал за Яльмаром. Элис тогда очень разозлился.

И сейчас, глядя на ректора, учитель Фернстрём чуть заметно качает головой, будто хочет сказать ему, что ждать ответа от Яльмара Крекула — напрасная трата времени.

Бергвалль покраснел и даже стал задыхаться от натуги. Он говорит, что Яльмар ведет себя плохо, очень плохо. Ударить своего одноклассника крестовиной от колеса — куда это годится! В конце концов, существуют законы, которые действуют и в стенах школы.

— Но он первый начал… — бормочет Яльмар обычное оправдание.

И ректор, забирая на полтона выше, отвечает, что это ложь, что Крекула просто хочет спасти свою шкуру. Да и товарищи поддерживают его только из страха.

— Господин Фернстрём говорит, что у тебя хорошие способности к математике, — продолжает ректор.

Яльмар молча смотрит в окно, и ректор теряет терпение:

— А что толку, если ты не успеваешь по другим предметам? Особенно хромает дисциплина.

Последнюю фразу он повторяет дважды:

— Особенно хромает дисциплина.

И тут Яльмар поднимает глаза на ректора. Во взгляде мальчика сквозит презрение.

Ректора охватывает беспокойство. Не перебил бы этот чудак окна в его доме!

— Ты должен обуздать свой темперамент, — говорит Бергвалль примирительно.

А потом он сообщает, что Яльмару придется две недели находиться под надзором учителя-воспитателя. Придется на время прервать занятия и хорошенько обдумать сложившуюся ситуацию.

Наконец ректор удаляется, и господин Фернстрём вздыхает. Яльмару кажется, что он жалеет ректора.

— Почему ты подрался? — спрашивает учитель мальчика. — Ты ведь совсем не дурак. У тебя хорошие способности к математике, и ты должен изучать этот предмет дальше, пусть даже за счет других предметов. Так ты действительно чего-нибудь добьешься.

— Но… — мямлит Яльмар.

— Что «но»?

— Но папа мне не позволит. Он заставит меня работать в мастерской вместе с Туре.

— Я поговорю с твоим папой, — обещает Фернстрём. — Ты сам отвечаешь за свою жизнь, понимаешь? И если ты не станешь бороться за себя…

— Мне это не нужно, — жестко отвечает Яльмар. — Не хочу больше зубрить. Лучше пойду работать и буду при деньгах. Я свободен?

Господин Фернстрём вздыхает, и теперь это точно относится к Яльмару.

— Что ж, иди, — разрешает он.

И все-таки учитель поговорил с его отцом. Однажды, вернувшись домой, Яльмар застал Исака в страшном раздражении. Кертту пекла на кухне блины, а отец метал молнии.

— Ты знаешь, что здесь был учитель? — набросился он на Яльмара. — Ни один из моих сыновей не станет книжным червяком с очками на носу, так я ему сказал. Математика, да? Что ты о себе вообразил? Разумеется, ты слишком утончен, чтобы заниматься грузоперевозками. Это не с руки такому благородному господину. Но это грузоперевозки кормят тебя всю твою жизнь!

Он остановился перевести дух — злоба, словно прижатая ко рту подушка, душила его.

— Если ты не намерен брать на себя ответственность за свою семью — скатертью дорога! — кричал отец. — Учи свою математику, только кормись где-нибудь в другом месте.

Яльмар хотел возразить, что он не намерен заниматься наукой, что все это блажь учителя Фернстрёма, но не мог выдавить из себя ни слова. Страх перед Исаком парализовал ему язык. Но не только это.

Ведь он все понимал. Он знал про способности к математике. Ректор не преувеличивал. Фернстрём сказал об этом Бергваллю и сам не поленился съездить в Пиили-ярви, чтобы побеседовать с отцом.

— Так что ты об этом думаешь? — вконец разозлился Исак.

Яльмар молчал.

И тогда отец отвесил ему оплеуху, потом еще одну, так, что в голове зазвенело. И тут Яльмар понял, что он мог бы стать «книжным червяком с очками на носу», но другим членам семьи такая карьера не по зубам, и именно поэтому бесится сейчас Исак, так, что пена выступает на губах.

Потом Яльмар сидел на берегу озера, пряча лицо от солнца, чтобы не так горели щеки.

Он увидел двух резвившихся ворон. Одна из них выполняла в воздухе фигуры высшего пилотажа с палочкой в клюве, а вторая преследовала ее, пытаясь отнять игрушку. Первая то чертила мертвые петли, то кружилась по спирали, то вдруг устремлялась вниз и взмывала снова. Потом она повернула в сторону дерева, да так неожиданно, что, казалось, непременно должна была врезаться в ствол или ветку. Но через буквально секунду вынырнула из кроны с другой стороны, словно брошенный нож. Потом она пролетела над водой, каркнула — и, конечно, уронила палочку. Птицы еще некоторое время покружили над озером, пока им не наскучила их игра, а потом скрылись над вершинами сосен.

Я присела на мостик рядом с Яльмаром. Ему тогда было тринадцать, его щеки горели, и слезы струились по щекам, как он ни старался их сдержать. Но потом он разозлился, да так, что весь задрожал. Он ненавидел Исака за то, что тот кричал на него. Он ненавидел Кертту за то, что та все время отворачивалась от него. Он ненавидел Фернстрёма за то, что тот говорил с его отцом. Разве Яльмар просил его об этом? Он и не думал учиться дальше. Сейчас у него отняли то, что и так ему не принадлежало, так почему же он плачет?

Гнев ожег его, словно каленое железо. Яльмар поднялся, да так резко, что чуть не упал. Он разыскал Туре, который как раз менял мундштук на карбюраторе своего «Цюндаппа»[38].

— Присоединяйся, — только и сказал брат.

Господин Фернстрём, как всегда, припарковал свой «Фольксваген» на улице, в сотне метров от школы.

У Яльмара в руке лом. Он начинает с задних и передних фар, и вскоре битое стекло сверкает на асфальте, словно груда драгоценных камней.

Но этого ему мало, не вся еще злоба вышла наружу. И Яльмар бьет окна. Заднее, переднее, боковые… Удар — и вдребезги. Туре отступает на несколько шагов. Мимо проходит группа мальчишек.

— Будете болтать, в следующий раз так же затрещат ваши головы, — предупреждает их Туре.

И мальчики исчезают, словно испуганные мыши.

Туре, опираясь одной ногой на пустое окно, запрыгивает на крышу автомобиля и принимается там скакать, отчего железо прогибается. Затем то же проделывает с капотом.

Через три минуты все кончено, и самое время пуститься наутек.

— Скорее! — кричит Яльмару брат, запрыгивая на мопед и отъезжая на несколько метров.

Яльмар устал и вспотел, зато успокоился. Он никогда больше не будет плакать.

Напоследок он открывает дверь и заглядывает в портфель, который лежит на переднем пассажирском сиденье. Туре зовет брата — он боится, не увидел бы их кто из взрослых.

Бумажника в портфеле не оказалось. Зато Яльмар нашел там три книги по математике: «Большой математический словарь», «Практическую арифметику» и учебник по геометрии — да еще брошюру «Критические точки в физике», из серии «Лекции Оксфордского университета» на английском языке.

Яльмар запихнул их себе за пазуху. «Словарь» оказался для этого слишком велик, придется нести его под мышкой.

А мне пора. Я оставляю Яльмара и Туре и взмываю вверх в струях термического потока. К небу, к небу…

Мне надо навестить Ребекку Мартинссон, которая только что вернулась в свой кабинет после очередного слушания.

Речь шла о незаконном вождении автомобиля, создании беспорядка на дороге, нанесении телесных повреждений и злоупотреблении доверием истца.

Бумаги следует привести в порядок, решение суда отправить исполнителям. Ребекка понимает, что это дело займет у нее не более получаса. Но она не может, не хочет сейчас работать.

Метель стихла неожиданно, как это бывает в горах. Именно тогда, когда острее всего чувствовалось, что она никогда не прекратится, когда резкие порывы ветра бросали липкие снежные хлопья в лица прохожим. Все словно остановилось, тучи внезапно исчезли, и над головой открылось ясное голубое небо.

Ребекка смотрит на мобильник. Она еще надеется, что Монс позвонит ей или пришлет эсэмэс. За окном все сверкает на солнце: фасады, крыши домов и сугробы только что нападавшего снега.

У окна на дереве сидят две вороны. Они кричат и зовут Ребекку на улицу, хотя она об этом и не подозревает.

Ведь люди не пытаются понять пернатых. Птицы способны внушать нам сильные чувства, но мы не задумываемся почему.

Почему два десятка чирикающих на березе синичек могут пробудить в сердце такое счастье? Собакам это не под силу. Вот Ребекка поднимает глаза к небу, следит за стаей перелетных птиц, и душу ее переполняет волнение. Нечто похожее бывает, когда видишь сотни ворон, собравшихся в одном месте летним вечером и оглашающих окрестности громкими криками. Или слышишь горестный вздох совы или гагары. Или когда ласточки стучат по крыше, занятые своими птенцами.

Мы и не задумываемся о том, почему наш интерес к пернатым растет по мере того, как мы стареем. Чем ближе смерть, тем чаще люди засматриваются на птиц.

Но ведь никто не знает, когда ему суждено умереть.

Вороны кричат все громче, и Ребекка понимает наконец, что пора выйти на улицу и насладиться хорошей погодой. Вдруг ей приходит в голову, что она давно не навещала бабушкину могилу. Сейчас она направляется именно туда.

Стая ворон приземляется во дворе Яльмара Крекула. Их клювы и перья блестят на солнце.

«Черт, какие же они огромные!» — удивляется Яльмар, наблюдая за птицами в окно.

Ему кажется, что они зовут его. Когда он выходит на крыльцо, несколько птиц отскакивают в сторону, но ни одна не улетает. Они каркают или издают негромкие гортанные звуки. Яльмар сам не понимает, какое впечатление они на него производят. Он просто смотрит на них.

«Я должен навестить могилу Вильмы, — думает Яльмар. — Прямо сейчас. Никто не посчитает этот поступок странным».

Городское кладбище Кируны утопало в снегу. Между расчищенными дорожками и могильными плитами лежали высокие сугробы; идешь, словно по лабиринту. Ребекка озиралась, с трудом узнавая местность: не так-то просто сориентироваться. Почти никто не успел убраться после метели сегодня утром. Все могилы завалены снегом, искрящимся на солнце. Березы, чьи ветки опустились под тяжестью сверкающего белого груза, похожи на ворота.

Обычно Ребекка ходила здесь не спеша, читая по дороге надписи на могильных камнях. Ей нравились эти похожие на титулы старые названия: владелец поместья, лесничий, церковный управляющий, — и имена: Гидеон, Еуфемия, Лоренц.

Могилы бабушки и дедушки скрыты под сугробами. В таком состоянии они были и до утренней метели. Мучаясь совестью, Ребекка взялась за лопату.

Свежий снег легкий и воздушный, однако под ним крылись мокрые, обледенелые пласты. Солнце слепило глаза и грело спину. Ребекка подумала о том, что никогда не ощущала здесь присутствия бабушки. Нет, старушка всегда поджидала ее в другом месте: где-нибудь в лесу, иногда дома. Посещение могилы — не более чем попытка заставить себя думать о ней, быть с ней.

Хотя бабушка наверняка хотела бы, чтобы ее могила содержалась в порядке, решила Ребекка, мысленно обещая себе и бабушке почаще сюда приходить.

И вот она погрузилась в воспоминания. Ей снова пятнадцать, и она едет на мопеде из Кируны в Курраваара. Преодолев тринадцать километров, ее «Пуч Дакота» с грохотом въезжает в бабушкин двор. На плече у Ребекки висит школьная сумка. Скоро выпускной, а с осени она пойдет в гимназию. Время — больше шести вечера. Девочка находит бабушку в сарае и бросает свою куртку на край большого чугунного котла, вмурованного в стену над очагом. Зимой бабушка греет в нем воду для коров. Иногда отмачивает в нем, а потом высушивает березовые почки и дает их скотине вместе с овсом. Не раз Ребекка помогала бабушке обдирать листву с веток.

Руки у бабушки грубые и исцарапанные. Когда Ребекка была маленькой, она купалась в этом котле каждую субботу. Тогда бабушка клала на его дно дощечки, чтобы девочка не обожгла ноги.

И сейчас, у бабушкиной могилы, Ребекка вспоминала все те мирные, деревенские звуки, которых никогда больше не услышит: как скрипят губами жующие коровы; как звенит по краю ведра струйка молока во время вечерней дойки; как гремит цепь, когда скотина в стойле тянется за сеном; как жужжат мухи и щебечут ласточки.

Завидев внучку в сарае, бабушка перво-наперво отсылала ее переодеться: школьную форму надо беречь! «Зачем?» — отвечала Ребекка, принимаясь чистить корову.

И бабушка не спорила. Она только и умела, что говорить строгим голосом. Внучке с ней жилось вольготно.

Она умерла в одиночестве, пока Ребекка училась в Уппсале. «Я не должна сейчас думать об этом, — убеждала себя Ребекка. — Хуже всего, что этого я не смогу простить себе никогда».

Вспотевшая и усталая, Ребекка Мартинссон решила перевести дух, когда почувствовала, что за ее спиной кто-то стоит. Оглянувшись, девушка увидела Яльмара Крекула. Он походил на бродягу, который не раздеваясь спит в подъездах и ищет себе пропитание в мусорных баках.

Сначала она испугалась. Потом почувствовала на сердце какую-то тяжесть — охватившее ее сострадание. Он действительно выглядел несчастным. Ему плохо.

Ребекка молчала.

Яльмар смотрел на нее с удивлением: он не ожидал встретить здесь прокурора. Сам он направлялся в новую часть кладбища, к могиле Вильмы. Все недавние захоронения расчищены и убраны. Должно быть, стоило солнцу выглянуть — и родственники не замедлили появиться здесь с лопатами. Может, и в обеденный перерыв. «Любимому и незабвенному» — так написано почти на каждом памятнике. Яльмар спрашивал себя, как будет выглядеть его надгробье, если только жена Туре Лаура вообще будет заниматься его похоронами. Разве только чтобы успокоить соседей. Он остановился возле детской могилы и быстро сосчитал в уме, сверяя даты рождения и смерти, сколько же прожил на свете этот Самюэль. Два года, три месяца и пять дней. В левом верхнем углу могильной плиты — фотография мальчика. Ничего подобного до сих пор Яльмару видеть не приходилось, и дело вовсе не в том, что он бывает на кладбище слишком редко. Портрет мальчика окружали игрушки, свечи и цветы.

— Мой маленький друг, — вздохнул Яльмар, чувствуя, как слезы давят грудь.

У него не осталось сил постоять у могилы Вильмы. Он быстро прошел мимо временной алюминиевой таблички с надписью «Вильма Перссон». Подарки, цветы, тепловые свечи. Потом вернулся в старую часть кладбища и, только завидев Ребекку Мартинссон, вдруг спросил себя: «Зачем?»

Он узнал ее по плащу и длинным темным волосам. Не понимая зачем, Яльмар подошел к ней и остановился поодаль. Она испугалась его, это он заметил.

Яльмар хотел сказать этой женщине, что бояться ей нечего, но молчал. Просто смотрел на нее, как идиот. Собственно, таким он и был всю свою жизнь: идиотом, которого шарахались люди.

Она тоже не говорила ни слова. Постепенно страх в ее глазах сменился каким-то другим чувством. Яльмару стало не по себе, он не привык, чтобы на него так смотрели. И еще ему показалось странным, что она молчит. Обычно это делал он, предоставляя другим возможность говорить и решать за него.

— Пусть земля им будет пухом, — наконец сказал он.

Ребекка кивнула.

— А ты пришла навестить тех, кого убила? — спросил он ее.

Он знал. Ведь об этом писали газеты и говорили люди.

— Нет, — ответила Ребекка, — бабушку с дедушкой. — Она кивнула в сторону могилы, которую сейчас расчищала от снега.

Только потом она поняла, как странно прозвучал вопрос Яльмара. Ей показалось, он проглотил слово «тоже». «Ты тоже пришла навестить?..» — будто хотел спросить он.

Ребекка повернулась и показала в другую сторону.

— Те, кого я убила, лежат там, — добавила она изменившимся голосом. — И там, — она показала вдаль. — Только Томаса Сёдерберга здесь нет.

— Ты дешево отделалась, — заметил Яльмар.

— Да, — кивнула Ребекка. — Судьи решили, что это была самооборона.

— И как же ты теперь себя чувствуешь?

Он выделил слово «ты» и взглянул ей в глаза, а потом склонил голову и посмотрел на снег, почтительно, словно стоял перед алтарем в церкви.

«Что ему надо?» — подумала Ребекка.

— Я не знаю, — ответила она. — Сначала я почти ничего не чувствовала. Собственно говоря, я мало что помнила. Но потом стало хуже, я не могла работать. Пыталась взять себя в руки, но в результате совершила ошибку, которая стоила моей адвокатской фирме бешеных денег и репутации. У них хорошая страховка, тем не менее… И меня отправили на больничный, после чего я слонялась дома из угла в угол. Плохо спала, ела. Моя квартира превратилась в мусорную свалку.

— Понимаю, — кивнул он.

Они молчали, пока мимо проходила незнакомая женщина. Она кивнула Ребекке, та тоже приветствовала ее наклоном головы. Яльмар сделал вид, что никого не заметил.

Ребекка подумала, что сейчас он близок к тому, чтобы во всем сознаться. Но что она потом будет делать? Поведет его в участок? А если он воспротивится? А если пожалеет о своей слабости и убьет ее?

Она смотрела ему в глаза и вспоминала одну из клиенток фирмы «Мейер и Дитцингер», проститутку, вложившую огромные деньги в недвижимость. Дама не скрывала своей профессии, а к юристам обратилась за помощью в вопросе налогообложения. Однажды, когда они сидели с ней в ресторане — Монс, Ребекка и эта женщина — и Веннгрен напился пьяным, он спросил ее, не боится ли она своих клиентов? Он был кокетлив, льстив, действительно обворожителен. Ребекка смутилась и опустила глаза. Женщина не обиделась; казалось, она привыкла к такого рода вопросам. Нет, отвечала она. Сначала она долго смотрит своим клиентам в глаза. «И тогда сразу становится ясно, кого стоит бояться, а кого нет, — объяснила женщина. — Все, что надо знать о человеке, можно прочитать там».

Ребекка пристально глядела на Яльмара. Нет, он не опасен, решила она.

— Ведь ты тогда попала в психушку? — спросил Крекула.

— Да, в конце концов, это произошло, — подтвердила Ребекка. — Я, можно сказать, сошла с ума после того, как Ларс-Гуннар Винса застрелил своего сына. Это оказалось для меня слишком. Словно вдруг распахнулись все двери, которые я хотела держать закрытыми.

Яльмару стало тяжело дышать. «Да, именно так», — мысленно согласился он с Ребеккой. Сначала были Вильма и Симон. Тяжело, но он справился. Пережить смерть Хьорлейфура Арнарсона ему оказалось не под силу.

— И ты дошла до самого края? — поинтересовался он. — Чувствовала ли ты, что больше не можешь?

— Да, я это чувствовала, — кивнула Ребекка. — Самого худшего я не помню, но мне пришлось очень тяжело.

«Меня лечили электрошоком, — мысленно вспоминала она. — За мной постоянно наблюдали. Я не хочу говорить об этом».

Они стояли друг напротив друга, Ребекка Мартинссон и Яльмар Крекула. Ему было тяжело спрашивать ее, ей — отвечать. Оба чувствовали себя путниками, застигнутыми метелью. Оба будто шли против ветра и снега, не в силах взглянуть вперед.

— Я почти ничего не помню, — наконец нарушила молчание Ребекка. — Я заметила, что, когда вспоминаешь плохое, снова становится тяжело, а когда хорошее — радостно. Но если раскаяться, полегчает. Словно мозг говорит тебе: «Стоп, дальше — ни шагу». И сколько бы ты ни думал об этом, никогда больше не будешь переживать это заново.

«Тяжело? Радостно? Полегчает?» — с недоумением повторял про себя Яльмар.

Они снова замолчали.

— А ты? — решилась она обратиться к нему. — К кому пришел ты?

— Я решил навестить ее, — ответил Крекула.

Ребекка поняла, что он говорит о Вильме.

— Ты ее знал? — спросила она.

— Да, — беззвучно ответил он одними губами и кивнул.

— Какой она была?

— С ней все было в порядке, — уклончиво отвечал Яльмар и с улыбкой добавил: — За исключением проблем с математикой.

В памяти его всплыла картина.

Вильма сидит за столом на кухне Анни и в отчаянии рвет на себе волосы, склонившись над задачником. Ей придется сдавать математику и шведский, если она хочет попасть в гимназию. Анни моет посуду и смотрит в окно на Яльмара, который убирает во дворе снег при помощи трактора. Все-таки Анни ему тетка.

Вильма ругается на чем свет стоит. У божьих ангелов, если они ее слышат, должно быть, мурашки пробегают по спинам.

— Черт бы ее подрал, эту математику…

— Что ты такое говоришь, девочка? — охает Анни.

— Но зачем мне это надо? — возмущается Ребекка. — Я же глупа как пень и ничего не понимаю! «Разложение на множители упрощает бином с теми же самыми слагаемыми». Ну его к черту! Сейчас позвоню Симону, и мы отправимся куда-нибудь на снегоходе.

— Давай, — разрешает Анни.

— Но ведь мне же надо учить… — вздыхает Вильма.

— Ну, тогда не звони ему, — послушно соглашается Анни.

Но тут обе видят, что Яльмар уже управился. Анни ставит кофе, а через пять минут Крекула заглядывает в дверь. Анни приглашает его зайти. Сейчас будет кофе, и они с Вильмой просят его составить им компанию. Есть булочки.

Яльмар соглашается и садится за стол. Он не снимает куртку, только расстегивает до половины «молнию», в знак того, что не намерен задерживаться.

Он молчит, впрочем, как и всегда. Вильма и Анни не надоедают ему своими вопросами и сами поддерживают разговор. Они лучше умеют это делать.

— Ну, сейчас я позвоню Симону. — С этими словами Вильма выходит в прихожую, где на столике из тика, рядом с табуреткой и зеркалом, стоит телефон.

Анни поднимается, чтобы достать купюру в пятьдесят крон из жестянки из-под какао, что стоит на краю посудного шкафчика. Каждый раз она уговаривает Яльмара взять плату за то, что он чистит снег, это давно стало ритуалом. Он отказывается, но потом в любом случае берет или пакет булочек, или банку тушенки, или еще что-нибудь. Пока Анни роется в своей жестянке, Яльмар читает учебник Вильмы по математике. Он быстро пробегает глазами параграф, а потом за каких-нибудь несколько минут расправляется с девятью задачами.

— Ах да! — спохватывается Анни, мельком заглядывая в книгу. — Совсем забыла! Ты ведь был силен в математике еще в школе. Может, объяснишь Вильме? Она замучилась.

Но ему пора. Яльмар быстро застегивает «молнию», благодарит за кофе и берет у Анни купюру, чтобы избежать пререканий.

Вечером Вильма появляется в доме Яльмара с задачником в руках.

— Тебе же ничего не стоит, — просит она его. — Ты — гений.

— Ну, как тебе сказать… — мямлит Яльмар, но Вильма перебивает его:

— Объясни мне. Я ничего не понимаю.

— Нет, я не умею… — разводит руками Яльмар и тяжело дышит от волнения.

Но Вильма уже сняла куртку.

— Нет, ты можешь! — убеждает его она.

— Ну, хорошо, — сдается Яльмар. — Но помни, я не учитель.

Она смотрит на него почти умоляюще, и Яльмару ничего не остается, как сесть рядом с ней за стол.

Оба вспотели за час совместной работы. Она кричала на Яльмара, когда ей казалось, что он делает что-то не так. Но и он, к ее удивлению, повышал на нее голос. Яльмар стучал кулаком по столу. Она должна смотреть в книгу, а не в окно! Чем она, в конце концов, занимается? Медитирует? Когда она заплакала, не выдержав битвы с квадратными уравнениями, Яльмар неуклюже погладил ее по голове и спросил, не налить ли ей чего-нибудь прохладительного? А потом они вместе пили кока-колу.

Под конец она поняла, что ей делать с этими «чертовыми квадратными уравнениями», и оба, совершенно обессилившие, ели разогретые Яльмаром пироги и мороженое.

— Какой ты умный! — восхищалась Вильма. — Зачем тебе работать на грузовике? Ты мог бы стать профессором.

Яльмар смеялся.

— Профессором по математике за курс девятого класса, — уточнил он.

Как ей было объяснить? С тех пор как Яльмар украл книги у господина Фернстрёма, он не прекращал занятий. Заказывал учебники в университетских и букинистических магазинах. Изучил по алгебре теорему Лагранжа и теорию групп. Занимался на заочных курсах, и не только по математике. Ездил в Стокгольм и сдавал экзамены, а дома говорил, что едет в Финляндию по делам или за товарами в Лулео. В двадцать пять лет он сдал на аттестат зрелости и вернулся домой, пробыв в Стокгольме неделю. Купил себе по случаю бутылку красного вина. Нет, он не пил, тем более красное вино. Когда Яльмар налил себе его в дюралевый стаканчик, оно показалось ему кислым и невкусным. Он усмехнулся, вспоминая об этом.

Вильма и Яльмар поработали еще некоторое время, а потом девушке настала пора возвращаться домой. Она надела куртку.

— Только никому не говори, — предупредил ее Яльмар. — Ни Туре… никому другому, что я занимаюсь математикой.

— Конечно, — заверила его Вильма.

Мыслями она была уже с кем-то другим — вероятно, с Симоном Кюро. Поблагодарив Яльмара, девушка исчезла.

И вот теперь Яльмар Крекула стоял рядом с Ребеккой Мартинссон посреди кладбища. Ребекка представила себе, что она сидит в лодке, а Яльмар тонет за бортом. Он судорожно хватается за все, что может, а у нее не хватает сил вытащить его из воды. Под конец он выглядит совсем продрогшим.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила его Ребекка.

И тут же пожалела. Ведь она совсем не хотела знать, как ему сейчас приходится, ей нет до него никакого дела.

— У меня изжога или что-то вроде того, — ответил Яльмар, постучав себе кулаком в грудь.

— Вот как, — понимающе кивнула Ребекка.

— Мне пора, — добавил Яльмар, однако не сдвинулся с места.

— Мне тоже, — отозвалась Ребекка.

У нее в машине собака. Ей надо идти.

— Понятия не имею, как мне лечиться, — развел руками Яльмар.

Ребекка отвернулась к дереву, не желая встречаться с ним взглядом.

— Когда со мной случается нечто подобное, я выезжаю на природу, — ответила она. — Иногда помогает.

Яльмар повернулся и побрел прочь.

Ребекка в бессилии опустила руки.

Она вернулась в полицейский участок в четверть третьего и столкнулась в дверях с Анной-Марией. Завидев ее, Вера с ума сошла от счастья. Он прыгала на инспектора Мелла, оставляя мокрые следы на ее джинсах.

Глаза Анны-Марии блестели радостью, щеки раскраснелись, коса растрепалась, словно волосы сами рвались на свободу.

— Ты слышала? — обратилась она к Ребекке. — Мы получили ответ из лаборатории. На куртке Туре Крекула обнаружена кровь Хьорлейфура Арнарсона.

— О боже! — воскликнула Ребекка, как будто Мелла ее разбудила. Она все еще размышляла о встрече с Яльмаром на кладбище. — И что же теперь…

— Теперь мы, конечно, арестуем Туре Крекула и сейчас как раз направляемся к нему.

Внезапно Анна-Мария замолчала, словно почувствовала себя виноватой.

— Конечно, мне следовало бы позвонить тебе, — развела руками она. — Но у тебя, похоже, были слушания всю первую половину дня. Если хочешь, можешь сейчас к нам присоединиться.

Ребекка покачала головой.

— Я была на кладбище, — сообщила она, положив руку коллеге на плечо.

Было заметно, как Анна-Мария старается скрыть охватившее ее нетерпение.

— Да? — переспросила она с деланым интересом.

Там я встретила Яльмара Крекула, — продолжала Ребекка. — Он навещал могилу Вильмы Перссон. Мне показалось, он на пределе… Ему плохо. У меня возникло чувство, что он что-то хочет мне сказать.

Теперь Анна-Мария действительно насторожилась:

— И что именно?

— Не знаю, просто у меня сложилось такое чувство.

— Не сердись, — ответила Мелла, — но мне кажется, ты судишь по себе. Ведь тебе было тяжело, и теперь ты…

Ребекка почувствовала, как у нее что-то сжалось внутри.

— Вполне возможно, — холодно согласилась она.

— Мы еще поговорим, когда я вернусь, — пообещала Анна-Мария. — Но держись подальше от Яльмара Крекула. Это опасный тип.

Ребекка в задумчивости кивнула.

— Я буду осторожна, — пообещала она.

— Знакомые слова, — улыбнулась Анна-Мария. — Я серьезно, Ребекка. Самоубийство и убийство слишком часто идут рука об руку. В прошлом году мы разбирались с одним парнем, который покончил с собой. У него был дом в Лаксфорсе. Так вот, сначала он расправился со своей женой и детьми, семи и одиннадцати лет. А потом уже принял огромную дозу железосодержащих таблеток, в результате чего у него отказали почки и печень. Хотя умер он только два месяца спустя в тюремной больнице в Умео, весь опутанный трубками. Его задержали за убийство.

Обе женщины замолчали. Анне-Марии хотелось прикусить себе язык. Она сравнивала этого человека с Ребеккой, которая убила трех человек в Иека-ярви, но ведь это совсем другое дело! Да, у Ребекки тоже тогда помутился рассудок, и она хотела наложить на себя руки. Но все равно ее нельзя ставить рядом с тем парнем. Почему с ней так все сложно? Будто земля вокруг Ребекки Мартинссон минирована. Надо ж было встретиться им именно сейчас!

Томми Рантакюро и Фред Ульссон, запыхавшись, пробежали по коридору. Оба быстро поздоровались с Ребеккой и вопросительно уставились на Анну-Марию.

— Мы поехали за Туре Крекула, — сказала та. — Придешь на допрос?

Ребекка кивнула, и вся команда устремилась во двор, словно стая гончих, напавшая на след.

Ребекка почувствовала себя покинутой.

— Ну вот, — сказала она себе, — теперь я в стороне от дел.

Тут залаяла Вера и Ребекка увидела Кристера Эрикссона, только что припарковавшегося возле полицейского участка и выпускающего сейчас из машины Роя и Тинтин.

Увидев Ребекку, Кристер заметно оживился.

— Я ищу тебя весь день! — воскликнул он и улыбнулся так, что его розовая пергаментная кожа натянулась на скулах. — У тебя можно ненадолго оставить Тинтин? Я хочу позаниматься с Роем, а она чувствует себя несчастной, когда ее оставляют в машине.

Вера сидела тихо и даже приветливо била хвостом, пока Рой и Тинтин ее обнюхивали.

— С удовольствием присмотрю за ней, — согласилась Ребекка.

— Как у тебя дела? — спросил Кристер, глядя на нее так, будто она была прозрачной.

— Хорошо, — соврала Ребекка.

И тут же рассказала Эрикссону о следах крови на куртке Туре Крекула и его предстоящем задержании.

Кристер слушал молча и с сочувствием. «Этот парень страшно терпелив, — подумала Ребекка. — Что-что, а ждать он умеет».

Она решила не рассказывать ему о своей встрече с Яльмаром на кладбище.

Внезапно Кристер улыбнулся и похлопал ее по плечу, словно не в силах больше себя сдерживать.

— Ну, пока! — попрощался он. — Вечером я заеду за Тинтин.

Он скомандовал собаке оставаться с Ребеккой, посадил Роя в машину и уехал.

Лаура Крекула не спешила открывать полицейским дверь. Она долго глядела на них из окна, пока Анна-Мария не помахала ей своим удостоверением. В глазах фру Крекула мелькнул страх. Лица Томми Рантакюро и Фреда Ульссона были серьезны, как никогда.

«А мне тебя не жаль, — мысленно обратилась к ней Мелла. — Зачем ты вышла за такого?»

— Это опять вы? — слабым голосом спросила хозяйка.

— Мы ищем Туре Крекула, — объяснила Анна-Мария.

— Но он сейчас работает, — ответила Лаура. — Его не бывает дома в это время.

— Разве это не его машина стоит во дворе? — недоверчиво спросила Мелла.

— Да, но сегодня у него рейс в Лулео, так что вернется он только ночью, — объяснила супруга Туре.

— Нам можно осмотреть дом? — настаивала Мелла. — В гараже нам сказали, что Туре дома.

Лаура посторонилась, пропуская незваных гостей.

Они открывали гардеробы, посмотрели в гараже и ванной. Все это время фру Крекула оставалась в прихожей. Через пять минут, извинившись за вторжение, полицейские ушли.

Лаура поднялась на второй этаж и достала огромный шестигранный ключ от двери, ведущей на чердак. Открыв замок, она развернула веревочную лестницу, по которой тут же спустился Туре. Он прошел мимо жены, даже не взглянув на нее, и направился на первый этаж.

Ни слова не говоря, Лаура последовала за ним. Она молча наблюдала, как Крекула надел куртку, обулся в ботинки и в таком виде повернул на кухню. Там он взял пластину вафельного хлеба, намазал ее маслом с той стороны, где выемки наиболее глубоки, и положил сверху кусок колбасы.

— Никому ни слова о том, что здесь было, — наставлял он жену с полным ртом. — И не смей звонить ни сестре, ни матери, поняла?

Яльмар Крекула идет по лесу на лыжах. Послеполуденное солнце печет так, что пласты только что нападавшего снега на деревьях подтаяли и началась капель. Я сижу на березе между сверкающих сосулек и смотрю на Яльмара. Потом перелетаю на другое дерево. Теперь, когда я невесома, подо мной не прогибаются даже самые тонкие ветки. Зимой они такие черные и колючие, а сейчас приобрели фиолетовый оттенок. Это цвет весны. Я взбегаю по смолянистому сосновому стволу, как рысь. Желто-коричневая кора похожа на печенье, которым угощала меня Анни, а хвоя на ветках напоминает ее вязаную зеленую кофту. И я кутаюсь в нее, прячась от Яльмара.

Должно быть, лет двадцать прошло с тех пор, как он последний раз становился на лыжи. Но его снаряжение и того старше. Старые, невощеные лыжи с креплением от «Роттефелла»[39] совсем не скользят. Яльмар то и дело останавливается, чтобы счистить налипший на них снег. Он проваливается в сугробы, хотя старается идти по следу снегохода. Его несмазанные кожаные ботинки, равно как и штаны, быстро намокли.

Палки насквозь протыкают наст, и их нелегко вытаскивать. Кружки, привязанные к ним кожаными ленточками, тоже утопают в снегу, который пристает к ним, образуя тяжелые цилиндры.

Яльмар знал, что ему будет трудно передвигаться на лыжах по лесу, но без них это вообще невозможно. И если отец со своими приятелями может ходить на таких, то почему бы и Яльмару не попробовать? Испокон веков лопари охотились с куда худшим снаряжением или рыскали по лесу с одним только посохом в руке.

Он то и дело озирается по сторонам, любуясь робкими капельками воды на ветках. Пот льет в три ручья и жжет ему глаза.

Вскоре Яльмар добирается до навеса, который они с Туре построили лет двадцать назад к югу от Рипуккаваара. Здесь он присаживается и достает из пластиковой баночки термос с кофе и бутерброды. Теперь солнце светит ему в лицо.

Однако Яльмару не до еды. Он чувствует смертельную усталость и откладывает закуску в сторону.

В сосновых кронах свистит ветер, навевая сон. Стволы скрипят, точно Анни водит по дну своего котелка деревянной ложкой. Ветви послушно клонятся то в одну, то в другую сторону. Вот уже и птицы подают голос. Только что Яльмар слышал звук, словно кто-то точил ножи, а теперь он сменился чириканьем. Где-то вдалеке стучит по стволу дятел.

Яльмар ложится на бок. С крыши навеса капает. В голове звучит одна фраза: «И уныл во мне дух мой, онемело во мне сердце мое»[40]. Откуда это? Должно быть, из Библии, которая хранится в его избушке в Саарисуанто.

Он вспоминает, как пятьдесят лет назад отец окунал его лицом в прорубь. Зачем Яльмар снова вернулся к этому? Ведь все как будто ушло в прошлое, забылось. Что же произошло сейчас?

Его глаза закрываются. Яльмар слышит, как снег опадает с веток, будто тяжкий вздох раздается в лесу. Солнце палит вовсю, и он засыпает под навесом, согревшись его лучами.

Яльмар проснулся оттого, что почувствовал рядом чье-то присутствие. Открыв глаза, он увидел черную тень, заслонившую ему солнце. Потом разглядел очертания громадной косматой фигуры и догадался — медведь.

Зверь встал перед ним на задние лапы. Теперь Яльмар видел не только его силуэт — он различал нос, усы, лапы и когти. Три секунды они смотрели друг другу в глаза.

«Вот и все», — пронеслось в голове у Яльмара.

Прошло еще три секунды — и он совершенно успокоился. «Чему быть, того не миновать», — думал Яльмар, уже готовый встретить смерть.

Это Бог смотрел на него глазами медведя.

Внезапно зверь опустился на четыре лапы, повернулся и потрусил в лес.

Яльмар услышал, как забилось его сердце. Это были удары жизни. Словно пальцы шамана ходили по бубну неба. Он вспомнил, как однажды осенним вечером лежал на кровати в своей избушке в Саарисуанто. В камине трещал огонь, а по крыше барабанил дождь.

Кровь так и хлынула в его жилы. Словно вешняя вода из-под снега, что пробивается у корней деревьев и потоками льется со скал.

Он тяжело дышал. Казалось, в его легкие проник ветер, что поднимает в горах снежную бурю и осторожной рябью играет вечерами на поверхности озера. А потом все снова успокоилось. «Бог мой, — подумал Яльмар, потому что не знал, к кому ему еще обратиться в эти минуты сошедшей на него благодати, — останься, не покидай меня».

Он знал, что такое не может длиться долго.

Когда Яльмар опомнился, то обнаружил, что бутерброды пропали. Это за ними, должно быть, и приходил медведь.

Домой Яльмар вернулся в приподнятом настроении.

«Теперь будь что будет, — повторял он про себя. — Я свободен».

Медведь мог на него напасть, но он не сделал этого.

«И уныл во мне дух мой, онемело во мне сердце мое».

Теперь он должен найти в Библии эти строки.

Анни исхудала так, что кажется почти прозрачной. Она прилегла отдохнуть на кухонной скамейке, а я сижу рядом и наблюдаю, как вздымается ее грудь. Мускулы стали дряблые, скоро в них совсем не останется силы. Анни дышит неглубоко и быстро. Пробивающееся в окно жаркое весеннее солнце греет ее старые кости. Вдруг она вскакивает, будто заметила меня.

— Не поставить ли нам кофе? — спрашивает она.

Я понимаю, что Анни обращается ко мне, хотя и не может меня видеть. Ей, конечно, и в голову не приходит, что я совсем рядом.

Анни медленно поднимается, придерживая левой рукой спину, а правой вцепившись в белую деревянную скамейку. Потом осторожно придвигает ноги к краю кровати, опускает их на пол и обувается в тапки, держась за стол. Стонет от напряжения и боли — и наконец встает. Наливает в кофеварку воды и засыпает в нее кофе из банки.

— Может, будет лучше воспользоваться термосом и попить на улице? — спрашивает она вслух.

Ей требуется целая вечность, чтобы достать термос, залить в него кофе, потом набросить на себя куртку и выйти на крыльцо. Не говоря уже о том, каких усилий стоит ей усесться на ступеньки.

Анни смеется:

— У меня в кармане телефон, на случай если я не смогу подняться. Ведь ты мне не поможешь.

Последние ее слова обращены ко мне.

Она наливает себе кофе. Он горячий, поэтому Анни пьет не спеша, наслаждаясь солнцем, согревающим ей нос и щеки. В первый раз после моей смерти она с радостью думает о том, что сможет, пожалуй, пережить и это лето. Только бы не сломать себе руку или ногу и не попасть в больницу.

Во дворе приземляется стая ворон. Сначала они по-хозяйски прогуливаются возле дома, их черное оперение так и сверкает на солнце. Птицы вертят своими длинными клювами и почти не издают звуков. Мне кажется, они играют спектакль, представляют каких-то серьезных деловых людей. Вот они наклоняют к земле свои клиновидные хвосты, словно павлины. Если бы я была живой, то непременно отпустила бы в их адрес какую-нибудь шутку. Скорее всего, мы с Анни сидели бы рядом на крыльце и пробовали угадать, кто эти господа. Анни наверняка решила бы, что они лестадианские[41] проповедники и пришли обратить нас в свою веру. Я возразила бы ей, что это чиновник из социальной службы, ректор и член муниципалитета. «Теперь мне конец», — вздохнула бы я.

Анни наливает себе вторую чашку и, отставив термос, держит ее обеими руками.

Я тоже не отказалась бы. Я хочу сидеть с ней рядом по-настоящему, пить кофе и ждать Симона, который вот-вот въедет во двор. И пусть он улыбается мне, как делает это обычно: будто только что выиграл в лотерею миллион. Мне становится больно, оттого что я не могу ничего сдвинуть с места своими руками.

И тут во дворе появляется автомобиль. Но это не Симон, это Яльмар. Вороны вмиг взлетают на дерево.

Крекула выключает двигатель и выходит из машины. Вот уже он стоит рядом с Анни и понятия не имеет, как скажет ей то, что хотел. Он молчит, и первой заговаривает она:

— Я сижу здесь на крылечке и беседую с мертвыми. Должно быть, совсем сошла с ума. Но что же мне остается? Ведь живые ко мне почти не заглядывают.

Она смотрит вдаль, вспоминая свою старую тетку, которая вечно жаловалась на одиночество. А для Анни общение со старухой было настоящей пыткой.

«Ну вот, и я стала такая, — думает Анни. — Это словно проклятье».

— Зайдешь в дом? — спрашивает она Яльмара.

Тот кивает и наконец выдавливает из себя:

— Анни…

Только сейчас старушка замечает, какое странное у Яльмара выражение лица.

— Что случилось? — спрашивает она. — Что-нибудь с Исаком?

Яльмар качает головой.

— Но что же тогда, мальчик? — Она повторяет свой вопрос и по-фински.

Его всегда смешило, что она по-прежнему зовет его мальчиком.

Анни хватается за перила своими похожими на птичьи лапы ручками и пытается подняться.

— Прости, — говорит Яльмар.

Голос его звучит тихо, но очень странно. Он с трудом выговаривает каждое слово. Мямлит, словно у него во рту каша.

Потом он начинает признаваться ей, что уже очень давно не получал трепки от Исака. А сегодня это было бы для него большой милостью.

— Но в чем дело? — недоумевает Анни.

Хотя она знает.

Она смотрит на него. Он уже понял, что Анни известно все.

— Нет! — вдруг кричит она так, что вороны на дереве испуганно бьют крыльями.

Однако они не улетают.

И она грозит Яльмару своим птичьим кулачком. Нет, она не прощает его.

— Зачем? — всхлипывает она.

Воздух вокруг ее тщедушного тельца словно вибрирует от невиданной силы. Она похожа на жрицу, изрыгающую проклятья.

Яльмар стоит, опираясь одной рукой на автомобиль, а другой держится за сердце.

— Они хотели найти старый самолет на дне озера, — поясняет он. — Когда об этом узнал отец, с ним случился инфаркт. Не стоит ворошить прошлое.

Яльмар понимает, как это звучит: будто он защищается. Это неправильно, но он не знает, как сказать иначе.

— Ты?! — кричит ему Анни. — Один?

Он качает головой.

— Это неправда, — шепчет Анни.

Теперь ее голос еле слышен. Она вцепилась в перила, чтобы не упасть с крыльца.

— Это не может быть правдой.

Потом она издает странный звук. Словно какой-то зверек сидит у нее в горле и хочет напасть на Яльмара. Взгляд Анни загорается, и она кричит, захлебываясь гневом:

— Убирайся, слабак! И никогда не смей больше являться сюда! Ты слышал?

Яльмар садится в машину. Он закрывает лицо ладонями, сложенными чашей. Теперь ему ничего не остается, как уехать. Надо собраться с мыслями.

Он выезжает со двора Анни и направляется на север. Как только исчезнет комок в горле, он позвонит в полицейский участок и попросит прокурора Ребекку Мартинссон.

Исак Крекула лежит на кровати в своей комнате. У него ледяные ноги, он мерзнет. На кухне тяжело тикают часы. Это машина смерти. Сначала они висели на стене в доме его родителей, а потом, когда те умерли, перешли к нему и Кертту. А когда не станет Исака, Лаура заберет их в дом Туре, и они оба будут слушать этот звук и ждать своего часа. Исак зовет Кертту. Где эта баба, черт ее подери!

— Эй, иди сюда! — зовет он ее по-фински.

Наконец она приходит. Исак стонет и кряхтит, всячески выражая недовольство, пока Кертту накрывает ему ноги пледом.

Почему она заставила себя ждать так долго? Она что, оглохла? Глупая баба.

Поставлю кофе, — говорит Кертту и выходит на кухню.

Исак продолжает возмущаться. Она должна идти, когда он зовет ее. Она что, не понимает? Он же такой беспомощный.

— Ты не слышишь? — выговаривает он жене. — Или не слушаешь? Чертова шлюха!

Последнее Исак произносит почти шепотом. Он имеет на это право. Это он всегда кормил семью и был хозяином в своем доме. Но что он может поделать сейчас, когда лежит без движения, целиком зависимый от нее?

Исак закрывает глаза, но не может заснуть. Ему холодно. Он кричит снова, чтобы Кертту принесла ему еще один плед. Но она не приходит.

Исак вспоминает август сорок третьего года. Конец того лета выдался жарким. Вот они с Кертту беседуют с начальником службы безопасности СС Вильямом Шёрнером у ворот немецкой военной базы в Лулео, что возле кафедрального собора в центре города. Идет погрузка. Множество машин заполняются мешками с изображениями орлов и тяжелыми, даже на вид, деревянными ящиками, с которыми следует обращаться особенно осторожно.

Шёрнер, как всегда, безупречно одет, выбрит, вежлив. Похоже, он не потеет даже в жару. Начальник базы, старший лейтенант Вальтер Циндель, оттягивает двумя пальцами воротник рубашки. Ему, похоже, душно. Сегодня он распрямил свою руку один-единственный раз, когда приветствовал Шёрнера. Оба они заметно нервничают.

Воинское счастье изменило немцам. Теперь все иначе. За последнюю весну и лето в Швеции наблюдался рост антигерманских настроений. Все больше евреев находит себе прибежище в этой стране. Писатель Вильгельм Муберг[42] опубликовал в газете статью об использовании немцами шведских железных дорог. Это не безоружные солдаты транспортируются через территорию якобы нейтральной страны, говорилось в ней, а до зубов вооруженная армия. В конце июля правительство решило прекратить сотрудничество с Германией в области железнодорожных перевозок. Народ начинал ненавидеть Гитлера. В Берлине четверых шведов приговорили к смерти за шпионаж. В апреле кто-то потопил шведскую подводную лодку «Ульвен»[43], в то же время стало известно, что другая, «Дракен»[44], была обстреляна немецким торговым судном «Альткирх». В июле неподалеку от юго-западного побережья Ютландии немцы напали на два рыболовецких судна, двенадцать рыбаков погибло. В ответ на запрос в Берлине ответили, что шведские рыбаки наказаны за подрыв немецкого светового буя. По Швеции прокатилась волна возмущений.

И начальник базы Циндель, и начальник службы безопасности Шёрнер не могли не заметить, что отношение к ним в Лулео стало прохладнее. И на почте, и в ресторанах — везде встречали их с неприветливыми лицами. Приглашения на обеды к видным горожанам приносили все реже. Жена Цинделя, шведка, не выходила из дома.

По дороге в Лулео Исак Крекула думал о том, что сейчас самое время заговорить о пересмотре условий его контракта с немцами. Теперь, когда «Шведские железные дороги» прекратили работать на Германию, гитлеровцы целиком стали зависимы от автомобильного транспорта и можно требовать прибавки. Ведь им надо снабжать войска в Лапландии и Северной Норвегии оружием и продовольствием. Кроме того, Крекула чувствовал неодобрительное отношение односельчан к его бизнесу и хотел компенсации и за это.

Однако не успел Исак выпрыгнуть из автомобиля возле немецкой базы, как понял, что требовать прибавки бесполезно. Начальник службы безопасности Шёрнер в Лулео. Исак не слишком любил иметь с ним дело, но, коль скоро Шёрнер явился сюда — а это бывало довольно часто, — договариваться придется с ним.

И вот в самый последний момент, когда Шёрнер должен был отдать Исаку деньги, он вдруг убрал конверт обратно в карман. Крекула почувствовал себя в идиотском положении, так и оставшись стоять с протянутой рукой.

— Исак… — задумчиво произнес Шёрнер. — Настоящее еврейское имя, не правда ли? Вы, часом, не еврей?

И Крекула поспешил заверить его, что нет.

— Вы понимаете, что мне не к лицу сотрудничать с евреями, — продолжал Шёрнер.

И Крекула повторил, что в нем нет ни капли еврейской крови.

Шёрнер замолчал и долго разглядывал его.

— Ну, хорошо, — произнес он, протягивая конверт Крекула. Словно тому в конце концов удалось его убедить.

Теперь общение с Вильямом Шёрнером напоминало прогулку по минному полю. Все военные неудачи немцев, все заигрывания шведов с противниками гитлеровской Германии готовы были вспыхнуть в нем подобно взрыву. К примеру, он слышал на прошлой неделе о трех польских подводных лодках, объявившихся в озере Меларен неподалеку от Мариефреда[45]. И никто ничего не предпринимает, в том числе и немецкое правительство. Шёрнер по-прежнему заигрывает с Кертту и всегда приветлив с ней, но вокруг него словно образовалась невидимая стена. Воздух так и вибрирует, словно вот-вот готовый вспыхнуть.

Да и сам Шёрнер только к этому и стремится.

«Последний удар раненого хищника может быть ужасен» — такими словами министр иностранных дел Швеции выразил свою обеспокоенность, когда в правительстве обсуждали вопрос о прекращении перевозок.

И Вильям Шёрнер превратился сейчас в такого хищника.

Но Кертту всего этого не замечает. Исаак, сжав зубы, наблюдает, как она буквально тает, слушая комплименты Шёрнера. Ее крашенные в каштановый цвет волосы падают на лоб и слегка прикрывают глаза, совсем как у Риты Хейворт[46]. На ней легкое голубое платье в белый горошек — юбка колоколом, талия завышена. Шёрнер призывает ее к осторожности: такой красивой женщине всегда надо быть начеку.

Вильям Шёрнер положил глаз на Кертту. Кроме того, она немало сделала для него за последние годы. Шпионила, доносила, следила. С год назад транспортный немецкий самолет с пулеметами на борту совершил аварийную посадку где-то в лесу. Кертту и Исак находились тогда в Лулео. Как-то раз Кертту собралась в парикмахерскую. А когда она вышла из нее, знала уже, где именно сел самолет. Ей рассказала об этом жена лесовладельца, на чьих землях все произошло. Сам лесовладелец не стал заявлять в полицию о своей находке — быть может, он рассчитывал заработать на ней. Экипаж самолета и пассажиры погибли. В другой раз Кертту сообщила о журналисте, сделавшем снимки железнодорожных вагонов, груженных немецким оружием. Вот какие сведения, незначительные и важные, предоставляла она Шёрнеру. Люди охотно ей все рассказывали, ведь от взгляда ее зелено-карих глаз на душе становилось веселее. Все, что она говорила, Шёрнер чернильной ручкой записывал в свой маленький блокнот в черной кожаной обложке, который прятал потом в портфель. Если сведения оказывались верными и находили применение, Кертту получала деньги. За информацию о курьерском самолете ей заплатили тысячу крон. Папа Матти не зарабатывал такой суммы и за год.

Таким образом Кертту кое-что поднакопила. И ничего не тратила понапрасну. Поскольку сама она жила за счет родителей, ей удавалось немало отдавать Исаку, а тот, в свою очередь, инвестировал ее деньги в свое предприятие. Самому Крекула немцы тоже платили неплохо. Он не задавал лишних вопросов, а дело свое делал.

И вот теперь Шёрнер отвел будущих супругов Крекула в сторону и поинтересовался, не будет ли Исак возражать, если он поручит его невесте одно небольшое задание.

Кертту притворилась обиженной и сказала, не хочет ли господин Шёрнер для начала спросить об этом у нее, ведь она все-таки не собственность Исака.

Шёрнер засмеялся и ответил, что Кертту любит приключения, и поэтому ей его затея точно понравится.

Исак заранее согласился, предоставив Кертту решать самой, однако, разумеется, полюбопытствовал, о чем, собственно, речь.

И тогда Шёрнер рассказал ему, что дело касается трех датских военнопленных, бежавших с немецкого корабля в порту Лулео.

— Я хотел бы на них выйти, — улыбался он, предлагая Исаку сигарету.

Крекула понимал, что прячется за улыбкой Шёрнера, — ярость. Этим летом движение Сопротивления в Дании достигло небывалой степени организации, и у немцев возникли серьезные проблемы.

Клин вышибают клином, Шёрнер это знал. Око за око. В Норвегии гитлеровцы ужесточили террор против гражданского населения. Народ необходимо держать в страхе, тем более что двадцать пятая танковая дивизия СС недавно покинула Норвегию и передислоцировалась во Францию.

— Их кто-то спрятал, — добавил Шёрнер. — Ведь Сопротивление есть и здесь. Я подозреваю одного молодого человека в том, что он знает, где скрываются датчане. И у этого парня есть одна слабость: он любит красивых девушек.

И тут Шёрнер перешел к самому главному и обещал хорошо заплатить.

Воображение Исака разыгралось не на шутку. Он представлял себе Кертту, вернувшейся с задания с растрепанными волосами и прилипшими к спине соломинками. Конечно, Шёрнер обещал неплохие деньги, а Кертту согласилась, даже не взглянув в сторону будущего мужа. Так что тому оставалось? Ничего.

Сейчас Исаку восемьдесят пять лет. Он лежит парализованный в своей спальне и повторяет то, в чем убеждал себя всю жизнь: «Я не мог ей помешать».

Он снова зовет Кертту, потому что хочет пить и все еще мерзнет.

И вот она появляется в дверях со стаканом воды в руке. Их взгляды встречаются — и вся вода выплескивается на пол.

— Ты ведь всегда презирал меня, так? — спрашивает мужа Кертту.

Не успела она произнести эту фразу, как в дверь позвонили. Это явилась полиция. Та самая маленькая белокурая инспектор, Анна-Мария Мелла. С ней двое мужчин, которые ждут во дворе. Анна-Мария спросила Туре.

Кертту Крекула поняла, что дело серьезное. Полицейские ничего не сказали об ордере на арест, он им больше не нужен. У Кертту помутилось в голове.

— Вы с ума сошли! — возмутилась она. — За что вы нас преследуете? Чего вы хотите от него?

Она продолжала кричать, а они тем временем молча прошли в дом и принялись его осматривать.

— Мой мальчик! — стонала Кертту. — Мой бедный мальчик!

Когда незваные гости ушли, фру Крекула упала на стул за кухонным столом и обхватила руками голову.

Исак все еще звал ее. Он хотел спросить, что случилось и кто это приходил. Но Кертту не объявлялась.

Я становлюсь на четвереньки на столик возле ее мойки. Хотела бы я видеть себя со стороны; должно быть, я похожа сейчас на кошку. Черт бы тебя подрал, Кертту! Сейчас мы с тобой здесь одни. И вот я следую за тобой на танцплощадку в парк Гюльтцауудден, что близ Лулео, в двадцать восьмое апреля тысяча девятьсот сорок третьего года…

Сегодня здесь танцы. Оркестр играет свинг «Солнце светит даже над самой маленькой избушкой»[47] и другие прекрасные мелодии. Мошки и комары преследуют кружащиеся в вальсе пары, а телефонные провода, кажется, вот-вот оборвутся под тяжестью облепивших их ласточек.

Молодые люди надели костюмы на подкладках, а девушки — платья с отделкой и подъюбники из жесткой целлюлозной ткани. В стране введена карточная система, может, поэтому все они такие тоненькие.

Кертту немного боязно. Она пришла на танцплощадку одна и не в самом лучшем своем наряде.

— Ты не должна бросаться в глаза, — наставлял ее Шёрнер. — Будь простой деревенской девушкой. Ты ведь… откуда ты?

— Из Пиили-ярви, — ответила она.

— У тебя, конечно, нет жениха, и ты приехала в Лулео искать работу. А остановилась у кузины, — напомнил Шёрнер легенду.

И вот Кертту покупает стакан лимонада и присоединяется к танцующим. К ней сразу направляются два парня. «Может, позже», — отвечает она, отклоняя приглашения. Потом объясняет, что ждет свою кузину. Она одновременно чувствует себя шлюхой и Снежной королевой, а пьет так медленно, что лимонад, кажется, не кончится никогда. Краем глаза она уже видит человека, которым интересуется Шёрнер, ведь ей показывали фотографию. Это Аксель Вибке.

А вот и сам Шёрнер. Он подъехал на «Вандерере»[48] начальника службы безопасности. Мальчишки, что толпились возле танцплощадки и наблюдали за парами с окрестных берез, точно дрозды, вмиг обступили шикарный спортивный автомобиль.

Безошибочно определив предводителя мальчишеской шайки, Шёрнер дает ему пять крон и поручает следить за машиной. Он не хочет, чтобы ее поцарапали в отсутствие хозяина или какой-нибудь шутник засунул в бензобак кусочек сахара.

Шёрнер в форме. Атмосфера на площадке сразу становится напряженной.

Он покупает себе лимонад, но почти не прикасается к стакану. Потом подходит к Кертту и приглашает ее.

— Нет, спасибо, — громко отвечает та. — Я не танцую с немцами.

Шёрнер бледнеет. Потом разворачивается, возвращается к своей машине и уезжает.

Кертту смотрит на Акселя Вибке. Она глядит ему прямо в глаза, не отрываясь. Потом смущенно опускает голову и поднимает снова.

И вот он оставляет своих приятелей и подходит к ней.

— А с парнями из Вуоллериума[49] вы танцуете? — спрашивает он.

Кертту смеется, демонстрируя свои белые зубы, и отвечает, что «да, с ними она танцует».

Она пересказывает ему, что переехала в Лулео к своей кузине и ищет работу. Что кузина, должно быть, забыла о том, что они договорились встретиться на танцплощадке, потому что ее все нет и нет. Но Акселю Вибке это все равно, он готов кружить с Кертту весь вечер.

Когда танцы заканчиваются, он хочет проводить ее домой. Кертту разрешает. Они идут вдоль реки. Листья на березках уже пожелтели, скоро лету конец. Это грустно и романтично.

Аксель восхищается смелостью Кертту. Как она отказала немецкому военному! И что только вообразил о себе этот щеголь из роскошного автомобиля!

— Я ненавижу немцев, — говорит она и замолкает, глядя на реку.

Аксель Вибке интересуется, о чем она сейчас думает. Она, в свою очередь, спрашивает, известно ли ему, что трое датских военнопленных бежали с немецкого корабля, что стоит в порту Лулео?

— Надеюсь, им повезет, — вздыхает Кертту. — Куда им податься?

Он внимательно смотрит на нее. Кертту чувствует себя киноактрисой. Ингрид Бергман.

— С ними все в порядке, — отвечает Аксель и гладит девушку по щеке.

— Откуда вы знаете? — спрашивает она.

Кертту снисходительно улыбается с таким видом, будто понимает, что он всего лишь мальчишка, с которым она познакомилась на танцах, и она не ждет от него многого. Хотя сама гораздо моложе его.

— Я знаю, — повторяет Аксель, — потому что это я приютил их.

Тут она смеется.

— Вы что угодно нафантазируете, лишь бы уговорить девушку на поцелуй.

— Думайте что хотите, — обижается он, — но я сказал вам правду.

— В таком случае мне хотелось бы их увидеть, — говорит Кертту.

Прошло два дня — и вот она сидит в «Вандерере» Вальтера Цинделя вместе с начальником службы безопасности Шёрнером. Еще двое военных расположились на заднем сиденье. Их оружие лежит на полу.

За окном погожий летний день. Сено сметано в стога, выстроившиеся на лугу стройными рядами. Можно почувствовать его запах. А там, где оно уже убрано, пасутся коровы, подбирая последнюю летнюю траву.

На дорогах полно крестьян с телегами и лошадьми, поэтому Циндель то и дело вынужден тормозить. Тяжелые гроздья красных ягод клонят к земле ветви рябин. Вон папа с двумя дочерьми возвращается из леса. Судя по его походке, корзина за плечами полна. У девочек в руках эмалированные ведерки с черникой.

И вот военные и Кертту выходят из машины. Им предстоит пройти совсем немного. Тропинка ведет через лес и по краю заболоченного луга. Наконец, перед ними поляна с крытой соломой избушкой дяди Акселя Вибке. Она совсем маленькая и даже не покрашена, однако сейчас, в лучах летнего солнца, смотрится просто великолепно. Сухая трава блестит, как серебряная.

Вильям Шёрнер дает всем знак молчать, вытаскивает из кобуры пистолет и выходит на поляну. В этот момент Кертту впервые чувствует, что Аксель может догадаться, кто его выдал. Раньше она не думала об этом и воспринимала эту историю прежде всего как приключение.

Военные приближаются к хижине. Наконец заходят в нее, а спустя некоторое время появляются снова.

— Там никого нет, — недовольно ворчит Шёрнер и подозрительно смотрит на Кертту.

Но только вчера она была здесь с Акселем и видела датчан. Все трое очень приятные люди.

Не успела Кертту рта раскрыть, чтобы начать оправдываться, как из леса послышались голоса и смех. Они приближаются. Немцы сразу же прячутся в чаще. Шёрнер увлекает за собой Кертту и шепотом велит ей лечь на землю и молчать.

Вот за деревьями показался Вибке в компании трех датчан. Смеющийся, кудрявый и белокурый, он невообразимо красив. Они рыбачили. Аксель несет щуку и трех окуней, подвешенных за жабры на ивовом прутике. В другой руке у него трубка. Датчане размахивают березовыми удочками.

Завидев Вибке, Кертту было обрадовалась, но потом у нее что-то неприятно сжалось внутри…

Очередной звонок на коммутатор полицейского участка Соня перевела на мобильный Ребекки Мартинссон, которая в это время выгуливала Веру и Тинтин. Собаки увлеченно осматривали двор. Вера рыла яму под поленницей, разбрасывая вокруг мох и мокрую землю. Ребекка представляла себе, как затаившиеся под дровами мыши с замиранием сердца ожидают своего последнего часа. Тинтин, пританцовывая, помчалась к роще, где паслись соседские лошади. Но те привыкли к собакам и даже не взглянули на нее. Обнаружив большую навозную кучу, Тинтин немедленно наполовину проглотила ее и принялась кататься в оставшейся части. Ребекка решила не вмешиваться. Все равно собиралась искупать их обеих по возвращении. Она представляла себе, как Вера и Тинтин будут сохнуть у камина. Потом ей пришло в голову позвонить Кристеру Эрикссону и рассказать ему, как ведет себя его «девочка» в отсутствие «папы», пошутить, что и сама хотела бы отдохнуть от человеческой жизни и на время стать собакой.

Именно в этот момент и зазвонил ее телефон. Сначала Ребекка подумала, что это Кристер, почувствовавший, что она его вспомнила, однако звонили из полицейского участка. Соня предупредила Ребекку и соединила ее с мужчиной, который, судя по всему, сильно нервничал.

— Это я, Яльмар Крекула, — прокашлявшись, представился он. — Я хотел сознаться… признаться, — поправился Яльмар.

— В чем? — неуверенно спросила Ребекка.

«Черт! — выругалась она про себя. — Ни магнитофона, ничего…»

— Это я убил Вильму Перссон и Симона Кюро, — сказал Яльмар.

Ребекка чувствовала: здесь что-то не так. Он сидел в машине, это она уже поняла. Куда он едет? В памяти мелькнуло: Лиза Стёкель, врезавшаяся в грузовик, застрелившийся отец Винни Винса…

— Хорошо, — спокойно сказала она. — Но мне нужен магнитофон. Вы можете подъехать в полицейский участок?

Ребекка сглотнула и отвела трубку от уха. Она не хотела дать Крекула понять, что тоже взволнованна.

— Нет, — ответил мужчина.

— Мы сами можем приехать к вам. Вы дома?

— Нет, это все. Я все сказал, теперь вы знаете.

Нет, нет. Он не должен вот так исчезнуть! Перед глазами Ребекки возникло заплаканное мальчишеское лицо.

— Нет, это не все! — взволнованно заговорила она. — Откуда мне знать, что вы сказали правду? Люди часто звонят нам и признаются в преступлениях, которых не совершали.

Но Яльмар уже положил трубку.

— Черт! — закричала Ребекка так, что собаки замерли, уставившись на нее.

Однако, поняв, что она сердится не на них, животные вернулись к своим делам. Вера нашла шишку и положила ее перед Тинтин. Потом отошла назад и пригнулась. «Давай! — призывала она подругу. — Давай поиграем! Посмотрим, сможешь ли ты схватить ее раньше меня!» Но Тинтин демонстративно зевнула.

Ребекка хотела позвонить Анне-Марии, но ответа не дождалась.

Тогда она оставила Мелла сообщение: «Позвони мне, как только сможешь».

Ребекка посмотрела на собак. У Веры лапы и живот испачканы глиной. Тинтин «надушила» конским навозом шею и за ушами.

— Поросята! — выругала Ребекка собак. — Гангстеры! Что же мне теперь делать?

И тут она поняла: ей надо ехать к Яльмару домой, чтобы отвлечь его разговором. А собак она возьмет с собой. Таких, какие они есть, — грязных.

— Вы поедете со мной, — объявила она Тинтин и Вере.

Однако у Яльмара Крекула никого не оказалось. С трудом передвигая ноги в мокром снегу, Ребекка обошла дом и заглянула в окна. Она стучала, но ей никто не отвечал. Его нет здесь, решила Ребекка. Его автомобиля тоже не видно во дворе. Где может быть Яльмар? «Анна Аутио! — вдруг осенило ее. — Она должна знать».

Но и Анна Аутио не открыла ей дверь. Над ее домом кружила стая ворон. «Что с ними?» — удивилась Ребекка.

Дверь была не заперта, и она вошла.

Анни лежала на кухонной скамейке, закрыв глаза.

— Простите, — обратилась к ней Ребекка.

Старуха взглянула на нее.

— Я… дверь открыта… Я… ищу Яльмара Крекула, — заговорила Ребекка. — Ведь вы ему тетя. Вы знаете, где он?

— Нет, — Анни снова закрыла глаза.

«На его месте, — подумала Ребекка, — я, конечно же, уехала бы из дома».

— Может, у него есть дача?

— Если я скажу вам, где она находится, если начерчу карту, оставите ли вы меня тогда в покое? — спросила старуха. — Я не желаю о нем слышать, я не хочу ни с кем говорить. Помогите мне подняться. Там, на столике, рядом с весами, лежит бумага и ручка.

«Только бы не опоздать», — думала Ребекка, когда, как сумасшедшая, гнала машину по трассе Е 10. После Куосаненвеген она свернула в сторону реки Катикс-эльв. «Что, если Яльмар застрелился? Что, если он лежит сейчас на полу в луже крови и у него нет затылка или лица… И такое может случиться… Или уже случилось…» Одна мысль страшнее другой проносились в ее голове.

Она опять попробовала позвонить Анне-Марии. Снова автоответчик.

Ребекка оставила голосовое сообщение:

«Сейчас я направляюсь на дачу Яльмара Крекула. Он признался в убийстве Вильмы и Симона. Пока ничего не случилось, но у меня плохие предчувствия. Позвони. Если я смогу ответить, обязательно сниму трубку».

Потом Ребекка набрала номер Кристера Эрикссона.

— Привет! — сказал он, прежде чем она успела начать.

Голос его звучал так ласково, так интимно, как будто еще минуту назад Кристер ее обнимал. Он радовался, что она вспомнила о нем. Так разговаривают только с любимыми.

Ребекка почувствовала, как внутри растекается тепло.

— Как поживает моя девочка? — спросил Эрикссон, и Ребекке понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что он говорит о Тинтин.

Она ответила, что все хорошо, и добавила, что и сама хотела бы некоторое время побыть собакой, чтобы отдохнуть от работы в полиции. Потом рассказала Кристеру, как Тинтин рылась в навозе.

— Вся в папу! — рассмеялся Кристер Эрикссон.

Тут Ребекка перешла к тому, куда она едет и зачем.

— В четверг мы делали у него обыск, — напомнила она. — Уж и не знаю, как мне все это обосновать.

Кристер Эрикссон молчал. Похоже, он всерьез задумался. Однако он не сказал Ребекке, что она ни в коем случае не должна ехать туда одна.

— Его будто подменили, я видела его совсем другим, — продолжала она. — И потом, мне кажется, будто мы с ним как-то связаны. И даже если я не смогу ему помочь… Поверь, у меня чутье на такие вещи.

Она напрасно пыталась подобрать слова, которые могли бы передать ее ощущения, и вскоре почувствовала себя в дурацком положении.

— Понимаю, — отозвался Кристер.

— Но я и сама не особенно в это верю, — сказала Ребекка.

— И не нужно, — успокоил ее Кристер. — Просто делай то, что велит тебе твой внутренний голос. И не забывай о Тинтин.

— Я не допущу, чтобы с ней что-нибудь произошло, — пообещала Ребекка.

— Я знаю, — ответил Эрикссон.

Повисла пауза. Чувствовалось, что Кристер Эрикссон многое еще хотел сказать, но в результате попрощался и завершил разговор.

Дача Яльмара Крекула близ Саарисуанто оказалась деревянным каркасным домом коричневого цвета. Подоконники и дверь покрашены в синий цвет, а две ступеньки, ведущие к двери, сбиты из простых досок. Крышу из гофрированного железа венчала кирпичная труба. Спускающийся к реке склон порос живописным сосняком. У самой воды приютилась старая деревянная пристань. «Вероятно, она не переживет следующего лета, — подумала Ребекка. — Хотя не факт». Там же, на берегу, неподалеку от дома стояла баня, из крыши которой торчала железная труба. Деревянный причальный мостик лежал на берегу, все еще наполовину скрытый под снегом.

Шлагбаум поднят, а дорога расчищена, однако не доходит до самого дома. Автомобиль Яльмара стоял в самом ее конце. Последние метры на пути к дому Ребекка преодолевала, ступая в след снегохода. Кто-то уже проходил здесь до нее. Возможно, сам Яльмар. Видно, что человек шел тяжело, проваливаясь на каждом третьем-четвертом шаге.

Вера и Тинтин носились вокруг, тычась в землю счастливыми мордами. Ребекка заметила след оленя, который тоже, должно быть, экономя силы, шел за снегоходом. А между березами, видно, петляли куропатки. Вот показался вышедший на тропу лось. Почти четверть часа шла Ребекка к дому через лес.

На ее стук никто не открыл, и она вошла в незапертую дверь.

Дом состоял из одной комнаты. Прямо возле двери устроен кухонный уголок. Слева на стене висели шкафчики для посуды с раздвижными дверцами. Под ними стояли плита и столик, на котором Ребекка увидела перевернутую вверх дном оранжевую чашку для мытья посуды и щетку рядом с ней.

Справа был небольшой обеденный стол с тремя простыми деревянными стульями, покрытыми несколькими слоями краски, последние из которых, похоже, василькового цвета. Чуть дальше в глубине комнаты стоял диван. На нем лежали ворсистые подушки оттенка слоновой кости с кругами цвета нуги посредине. Еще несколько, в зеленых и коричневых тонах, прислонены к подлокотникам, очевидно, для просушки.

Несмотря на огонь в камине, воздух в комнате оставался сырым.

Яльмар Крекула сидел на диване. Он не стал подкладывать под себя мягкую подушку, а опустился прямо на жесткий каркас, не сняв ни куртки, ни нейлоновой кепки.

— Что вы здесь делаете? — спросил он Ребекку.

— Не знаю, — пожала плечами та, остановившись у входа. — Послушайте, — сказала вдруг она, — там, снаружи, две мои собаки сейчас в клочья расцарапают вашу дверь. Ничего, если они войдут? Они грязные, как черти.

— Хорошо, впускайте, — кивнул Яльмар.

Ребекка открыла дверь.

Вера сразу ринулась к Яльмару, чуть не перевернув стол. Тинтин же игнорировала хозяина дома и нюхала воздух, пока не улеглась возле камина.

Яльмар не смог удержаться от того, чтобы не приласкать Веру, а она истолковала это проявление дружелюбия как разрешение прыгнуть на диван. Завидев это, Ребекка строго окликнула ее и приказала было сесть на пол, но Яльмар махнул рукой в знак того, что все в порядке. Однако Вера не остановилась на достигнутом и полезла целоваться с Яльмаром. Ей было нелегко влезть ему на грудь — мешал большой живот, — но она кое-как устроилась и лизнула его в губы.

— Но, но… — попытался урезонить собаку Яльмар.

Голос его звучал строго, однако он тут же принялся выбирать из шерсти Веры комки снега. Собаке это понравилось. Она легла на Яльмара всей своей тяжестью и еще раз ткнулась ему в лицо носом.

— Она только что съела полевую мышь, — предупредила Яльмара Ребекка.

— А, черт с ней, — махнул рукой Крекула и рассмеялся.

— Я ни в чем не виновата, — продолжала Ребекка. — Это не я ее воспитала.

— Ну, вот, — пробормотал Яльмар, обращаясь к Вере. — А кто же воспитал тебя, старушка?

Ребекка было растерялась, однако тут же решила, что лгать ни к чему.

— Это собака Хьорлейфура Арнарсона, — ответила она.

Яльмар задумчиво кивнул и погладил Вере уши.

— Никогда не видел у него собаки, — заметил он. — Хотите кофе?

— Спасибо, не откажусь.

— Вероятно, вам придется вскипятить его самой, я не могу встать. Все нужное найдете в шкафу.

Ребекка налила в перлокатор воды и засыпала кофе. Возле плиты она увидела раскрытую Библию. Один стих был подчеркнут. Ребекка прочла его вслух: «И уныл во мне дух мой, онемело во мне сердце мое».

— Любите Псалтырь? — спросила она Яльмара.

— Ну, читаю иногда, — неуверенно ответил он. — Это единственная книга в моем доме.

Ребекка взяла ее в руки, пролистала. Миниатюрный том в черной обложке с золотым тиснением и тонкими страницами. Шрифт до того мелкий, что почти невозможно читать.

— Я использую лупу, — пояснил Яльмар, угадав ее мысли.

Ребекка сразу определила, что книга старая, и удивилась качеству бумаги: издана в 1928 году, а страницы даже не пожелтели. Ребекка понюхала обложку. Она пахла церковью, бабушкой и стариной.

— А вы читаете Библию? — спросил Яльмар.

— Редко, — призналась Ребекка. — Я ничего не имею против Библии, но церковь…

— И что именно вы читаете? — перебил ее Крекула.

— Разное, — ответила Ребекка. — Люблю пророков. Мне нравится их язык, такой пламенный… И еще меня привлекает их человечность. Иона, например, невероятно плаксивый и ненадежный тип. Господь говорит ему: «Иди в Ниневию и проповедуй». А он пускается совсем в другую сторону. И под конец, уже в животе большой рыбы, он предсказал падение Ниневии. Однако потом, когда ее жители покаялись, Господь пожалел их и решил не разрушать город. Ну, и Ионе это не понравилось, потому что он напророчил одно, а выходило все по-другому.

— Иона сидел в животе кита, — поправил Яльмар.

— Интересно, что ему понадобилось умереть, чтобы переродиться, — вспомнила Ребекка. — Но и после этого он далеко не безупречен. Он изменился, но не совсем. Можно сказать, Иона только в начале пути… Что вы читаете?

Ребекка открыла Библию на странице, отмеченной лиловой закладкой, прикрепленной к корешку.

— Книга Иова, — ответила она сама себе и прищурилась, читая подчеркнутый стих: «О, если бы Ты в преисподней сокрыл меня и укрывал меня, пока пройдет гнев Твой»[50].

— Да, — задумчиво кивнул Яльмар.

Сейчас он походил на прихожанина лестадианской церкви.

«Страдалец читает о страдальце», — подумала Ребекка.

— Я полагаю, Бог поступает с нами, как отец, — сказал Крекула. — Как строгий отец, — добавил он, почесывая Вере живот.

Яльмар улыбался, как бы давая понять, что говорит не всерьез. Однако Ребекке было не до шуток.

Вера довольно вздохнула. Ей вторила Тинтин со стороны камина. Вот какой должна быть собачья жизнь!

— «Но гора, падая, разрушается, и скала сходит с места своего; вода стирает камни; разлив ее смывает земную пыль; так и надежду человека Ты уничтожаешь, — продолжала читать Ребекка, — теснишь его до конца, и он уходит; изменяешь ему лице и отсылаешь его»[51].

Ребекка оглянулась. Повсюду на стенах, обшитых благородного вида сосновыми панелями, висели украшения и сувениры. Пейзаж без подписи с изображением водяной мельницы на берегу залива в лучах заката; саамский нож; довольно неумело вырезанная деревянная шкатулка; выцветшее чучело белки на дереве; часы, изготовленные из медной сковороды, ко дну которой прикрепили стрелки. На подоконнике стояла фарфоровая ваза с искусственными цветами и несколько фотографий.

— Пойдемте, я вам кое-что покажу, — сказал вдруг Крекула, поднимаясь с дивана.

Вера неохотно спрыгнула на пол.

Он откинул в сторону тряпичный коврик и четырехугольный кусок линолеума, под которым обнаружилась не закрепленная в полу доска. Крекула достал из-под нее пакет. В нем лежали три книги по математике, обернутые клеенкой в красно-белую клетку. Там же оказалась пластиковая папка. Яльмар выложил содержимое пакета на кухонный стол.

Ребекка прочитала названия книг: «Многомерный анализ», «Дискретная математика», «Математический справочник».

— Это изучают в университетах, — гордо заявил Крекула. — Я не такой дурак, как вы, наверное, думаете, — добавил он сердито. — Загляните в папку.

— Но я ничего такого не думала, — оправдывалась Ребекка. — А почему вы прячете все это под полом?

Яльмар взял со стола книгу и пролистал ее.

— Мой отец и братья… — с дрожью в голосе отвечал он, — и моя мать, если уж на то пошло… О, это был целый скандал!

Ребекка открыла папку. В ней лежал аттестат о среднем образовании.

— Я занимался в свободное от работы время, — продолжал Крекула. — Вот за этим столом. Я учился, боролся. Математика всегда давалась мне легко, остальные предметы — хуже. С этой бумагой я мог бы поступить в университет, но…

И Яльмар вспоминает тысяча девятьсот семьдесят второй год. Ему двадцать пять лет. Все лето он собирался серьезно поговорить с отцом и Туре о своем выходе из семейного бизнеса. Он не хочет больше заниматься грузоперевозками; он будет учиться и жить на стипендию. Сколько раз бессонными ночами прокручивал он в уме предстоящий разговор! Иногда Яльмар мысленно обещал домашним вернуться в бюро, как только получит диплом. Иногда посылал их ко всем чертям и говорил, что лучше будет ночевать под мостом, чем жить с ними. Но в результате так ничего и не сказал.

— Да, это было непросто, — вздохнул Яльмар.

Ребекка подняла на него глаза, но ему не полегчало. Сердце его разрывалось на части. Крекула опустился на ближайший деревянный стул.

Тотчас подбежали собаки и принялись лизать ему руки.

Внезапно из глаз Яльмара брызнули слезы. Тяжесть на душе стала невыносимой.

— Какого черта! — всхлипывал он. — Это же моя жизнь! Я такой толстый… Я ведь работал, это была моя единственная…

Он не договорил и кивнул на книги, закрыв рот ладонью. Однако и дальше продолжал всхлипывать, не в силах унять плач.

— Вы захватили магнитофон? — наконец выдавил он из себя. — Вы ведь за этим приехали?

— Нет, — покачала головой Ребекка.

Она просто смотрела на него — единственная свидетельница его горя и слез. Она не задавала вопросов.

Вера положила лапу на колено Яльмару. Тинтин улеглась ему на ноги.

Крекула поднялся и убрал пакет с книгами обратно в свой тайник.

Ребекка скосила глаза на черно-белую фотографию, которую давно уже заметила на стене. Со снимка на нее смотрели мужчина и женщина, стоящие на крыльце, на нижней ступеньке которого сидели два мальчика. Должно быть, Туре и Яльмар с родителями.

«Папу зовут Исак, а маму… Кертту», — вспомнила Ребекка.

Лицо молодой Кертту показалось ей знакомым. Где-то она уже его видела. Может, на снимке в доме Анни Аутио? Или у Юханнеса Сварваре? Нет.

И тут Ребекка вспомнила. Эту девушку она встречала в альбоме Карла-Оке Пантцаре из дома престарелых. Это она стояла между Карлом-Оке и его приятелем Акселем Вибке.

Конечно, это она.

«Кертту», — повторила про себя Ребекка.

И тут она подумала о том, что Яльмар и Туре до того, как поседеть, наверняка были рыжими. На это указывает их неправдоподобно светлый цвет кожи. «Лиса», — вспомнила Ребекка. Не зря же англичане называли так немецкого шпиона. Лиса по-фински «Кетту». Кетту… Кертту…

Сейчас я парю над головой Анни, которая, с трудом толкая финские сани, приближается к дому сестры. Вот она стучит. Однако проходит не меньше пяти минут, прежде чем Кертту открывает дверь. Точнее, смотрит на Анни через узкую щелочку.

— Чего ты хочешь? — недовольно спрашивает она.

— Так это была ты? — шепчет Анни.

— О чем ты?

— И не пытайся мне врать… — Голос Анни дрожит от гнева. — Яльмар приходил ко мне. Сейчас он едет на дачу. Он рассказал мне, что ты… так это ты уговорила их?..

— Ты с ума сошла? — удивляется Кертту. — Ступай домой и ложись в постель.

— А Туре… О, ему давно надо было задать хорошую трепку.

Кертту пытается закрыть дверь, но Анни охватывает ярость.

— Ты… — Она просовывает свои тоненькие ручки в щель, хватает сестру за платье и вытаскивает ее на крыльцо.

— Сейчас ты все мне расскажешь, — шепчет она и трясет Кертту за грудки.

А я сижу на крыльце и умираю от смеха. В этой сцене нет ничего веселого, но — боже! — как же все это похоже на петушиный бой! Кертту рычит: «Пусти!» — но ее сил не хватает на то, чтобы и говорить, и отбиваться одновременно. Они пыхтят и колотят друг дружку почем зря. «Давай, Анни! — кричу я. — Задай ей, ну!»

Но никто, кроме ворон, меня не слышит. А они знай себе галдят на крыше.

Анни изо всех сил вцепилась в платье Кертту. Она прижимает ее к перилам крыльца. Кертту дает ей пощечину — и вот на глазах Анни уже показались слезы. Не от боли — от обиды. Как же она сейчас ненавидит Кертту!

— Предательница! — выдавливает она из себя. — Ведьма, ведьма…

Но тут Кертту бьет ее головой, и Анни падает на землю, увлекая за собой противницу. Вцепившись друг в друга, они скатываются по лестнице.

Анни с трудом поднимается на четвереньки и громко плачет от бессилия и горя.

— Исчезни, — кряхтит Кертту, задыхаясь. — Уйди, пока я не спустила собак.

Анни доползает до финских саней и встает на ноги. Толкая сани перед собой, она ковыляет за ворота и с трудом добирается до дороги.

Проводив сестру глазами, Кертту возвращается в дом. На кухне стоит Туре.

— Ты слышал? — спрашивает она.

Он кивает.

— Яльмар сошел с ума. А Анни… Думаю, они все потеряли рассудок. Яльмару нет до нас никакого дела. Он плевать хотел на свою семью! И на твою жизнь…

Она замолкает и принимается массировать себе спину, которая все еще болит.

— Он на даче? — спрашивает Туре.

Кертту кивает.

— Тогда я возьму снегоход и не буду медлить.

— Отец не переживет, — качает головой Кертту и без сил опускается на стул. Она кладет на стол согнутую в локте руку и ложится на нее лицом. Кертту вспоминает август сорок третьего года…

Перед ней та самая крытая соломой избушка, серебрящаяся в солнечном свете. Сама Кертту притаилась на земле, в лесу. Аксель Вибке и трое датских военнопленных исчезают за дверью. Начальник службы безопасности Шёрнер шепчет девушке на ухо:

— Иди и позови их.

Она качает головой.

— Иди, — повторяет он, — тогда все пройдет тихо.

И она выходит на поляну. Направляется к избушке и зовет Акселя.

Один раз, другой.

И вот он выходит на крыльцо. На его улыбающемся лице написано удивление. За ним появляются и датчане.

Немцы выходят из-за деревьев. Они одеты в гражданское, но пистолеты в руках говорят сами за себя. На ломаном шведском Шёрнер приказывает Вибке и датчанам положить руки на затылок и опуститься на колени.

Кертту садится на мох. Она хочет, чтобы Аксель понял: ее принудили совершить предательство. Она не допустит, чтобы он думал о ней плохо. Но Шёрнер уже догадался о ее желании и вовсе не намерен ей подыгрывать. Он подходит к девушке, не сводя пистолета с Акселя Вибке, и ласково гладит ее по щеке.

Кертту не видит, как смотрит на нее Аксель, но чувствует его презрение.

Шёрнер подносит пистолет к голове Вибке и заявляет, что хотел бы знать, кто его приятели.

Аксель отвечает, что он не понимает, что имеет в виду Шёрнер, что он…

Большего Аксель сказать не успевает, потому что немец резко направляет оружие в другую сторону и спускает курок.

Проходит пара секунд — и двое датчан падают в траву. Из уха Акселя хлещет кровь — это Шёрнер ударил его своим пистолетом. Немцы переглядываются.

Кертту бьется в истерике, но ее крик поглощает тишина леса. Колени ее дрожат. Она опускает глаза в землю и видит под ногами цветы очанки и белозора. Потом слышит, как щебечут синицы на ветках и воркуют лесные голуби.

Она снова начинает различать стебельки кукушкина льна, лишайник и олений мох, в то время как Шёрнер толкает Акселя в живот и велит ему войти в избу.

Кертту останавливает взгляд на отцветающих кустах багульника и можжевельника, пока один из немцев ставит Акселя спиной к стене, а Шёрнер пронзает ему руку его же собственным ножом, пригвождая к поросшему серебристым лишайником дереву.

— Говори! — кричит на Акселя Шёрнер.

Но тот молчит.

Кертту видит его белое лицо. Потом он теряет сознание, а перед ее глазами мелькают ягоды голубики, черники и брусники.

Вдруг Шёрнера охватывает ярость, и он начинает выкрикивать проклятья. Он вытаскивает из стены нож и бьет Акселя по лицу, пытаясь привести его в чувство.

Но Аксель не подает признаков жизни.

А потом Кертту слышит три выстрела. «Не может быть, не может быть…» — повторяет она. Один из немцев возвращается к машине и берет канистру с бензином. А потом избушка вспыхивает, словно сухое дерево.

Как нахваливал Шёрнер Кертту, возвращая ее Исаку! А потом, взяв ее за подбородок, говорил, что теперь он знает: на эту девушку можно положиться. И добавил, что ее ждет достойное вознаграждение. Правда, придется немного подождать. Но Шёрнер лично проследит, чтобы ей заплатили сполна.

Исак смотрит на капли крови на лице Шёрнера. Он уже несколько раз велел Кертту садиться в машину, но она будто не слышит. Наконец, один из немцев поднимает ее в кабину грузовика.

Через несколько дней в газете «Норрботтенский курьер» появляется заметка о пожаре в лесной хижине. Журналист пишет, что личности трех человек, погибших вместе с Акселем Вибке, так и не удалось установить. И это был единственный раз, когда свежую газету не положили Исаку на стол. Однако он не возмущался и ни о чем не спрашивал Кертту. И она тоже ничего ему не говорила. Супруги Крекула хотели как можно скорей обо всем забыть.

Никакого вознаграждения им так и не выплатили. Шёрнера они больше не видели. Начальник службы безопасности Циндель сообщил в сентябре, что в транспортном самолете из Нарвика, который должен приземлиться в Курраваара, есть для них посылка.

Однако и Исак, и Юханнес Сварваре, и еще трое парней, помогавших им с погрузкой, напрасно ждали тот самолет весь вечер и половину ночи. Больше об этой истории супруги Крекула не вспоминали.

Исак выяснил, что самолет исчез. Кертту представляла себе, как его останки валяются где-нибудь в лесу, и боялась, что рано или поздно их кто-нибудь найдет. И там же обнаружится черный портфель и кожаная записная книжка Шёрнера, а вместе с ней всплывет и вся правда про Лису-Кертту, немецкую лазутчицу. Каждый год, когда приходила пора сбора ягод, Кертту буквально заболевала от охватывавшего ее беспокойства.

— Вы расскажете мне, как все было? — обратилась Ребекка к Яльмару.

Она уже налила им по чашке кофе. Яльмар поставил свою на журнальный столик рядом с диваном. Вера улеглась у ног Крекула. Тинтин по-прежнему дремала у камина. Ребекка стояла, прислонившись к стене. Она никак не могла оторваться от семейной фотографии Крекула. Ей хотелось снять ее со стены, отвезти к Пантцаре в дом престарелых и сравнить с другим снимком. Что за девушка стоит между Карлом-Оке и Акселем Вибке? Это она, Кертту.

— С чего мне начать? — спрашивает Яльмар. — Мы поехали к озеру…

— Кто?

— Я… — Он делает паузу, но потом берет себя в руки и заканчивает: — Я, Туре и мать.

Он помнит тот день, девятое октября. Сам Яльмар устроился на заднем пассажирском сиденье автомобиля Туре, а мать села впереди. Туре был за рулем.

Утром Кертту навестила Анни и спрашивала ее, где правнучка. Просто так, к слову пришлось. И Анни отвечала, что Вильма и Симон что-то задумали. Их не будет дома весь день, но Анни понятия не имеет, где они.

Зато Кертту обо всем догадалась и сразу же поспешила в гараж, к своим «мальчикам».

— Нет сомнения, они на Виттанги-ярви, — сказала она. — Это там Сварваре советовал им искать в первую очередь. Они должны быть там.

Больше она не говорила ничего.

Туре прицепил к машине мотовездеход, и они поехали по дороге Луонаттивеген. Под колесами хрустел гравий. Туре умело маневрировал между ямами.

«Что они собираются делать?» — ломал голову Яльмар.

Но все молчали.

Яльмар посмотрел на Ребекку и задумался, подбирая подходящие слова.

— Понимаете, — сказал он ей, — все было не так, как вы думаете. Никто не говорил: «Мы их убьем». Просто так получилось.

— Попробуйте припомнить, как все было, — попросила Ребекка и кивнула на чашку на журнальном столике: — И пейте свой кофе, пока не остыл.

В это время зазвонил ее мобильник. Ребекка вытащила его из кармана и взглянула на дисплей. Монс.

«Черт!» — мысленно выругалась она.

— Ответьте, я подожду, — разрешил Крекула.

— Нет, — возразила Ребекка. — Простите.

Она дождалась конца сигнала и отключила телефон.

— Здесь не о чем говорить, — развел руками Яльмар. — Мы прибыли на место. Кертту перерезала веревку. Я принес дверь.

— Которую вы положили на прорубь?

— Да.

Они ехали на мотовездеходе через лес. За деревьями расстилалось озеро изумительной красоты. Когда Туре выключил мотор, все погрузилось в тишину. Лед искрился на солнце. Казалось, там, за деревьями, спрятано хрустальное ожерелье.

Перед глазами Яльмара возникла черная прорубь с лежащей на ней деревянной крестовиной.

Он вспоминал, как стоял и смотрел на поднимающиеся из отверстия во льду пузырьки воздуха.

— Дай нож, — сказала тогда Кертту Туре.

Он протянул ей тот, что висел у него на поясе, и она перерезала веревку. А потом сказала Яльмару:

— Иди найди дверь или еще что-нибудь, чтобы положить сверху.

Она кивнула в сторону дома, одиноко стоявшего на берегу. Яльмар тоже посмотрел туда. В голосе Кертту слышалось нетерпение.

— Там наверняка есть туалет или что-нибудь в этом роде. Поторопись.

И Яльмар поспешил в указанном направлении, снял с петель дверь дровяного сарая и принес матери. К тому времени Кертту уже перерезала веревку и сняла с проруби крестовину.

— Положи дверь сюда, — она указала на прорубь. — И встань на нее.

И Яльмар сделал, как ему велели.

Он щурился: солнце слепило ему глаза. Туре напевал себе под нос.

Прошло несколько минут, а потом кто-то начал царапать дверь с той стороны.

Яльмар так и подумал: «кто-то». Мысль о том, что это Вильма или Симон, была бы для него невыносимой.

Кертту молчала, глядя куда-то вдаль. Яльмар тоже смотрел в сторону. Только Туре не спускал глаз с двери. Он выглядел деятельным и бодрым, словно вся эта затея придала ему сил.

— И что же делал Туре? — поинтересовалась Ребекка. — Он ведь тоже был с вами?

— Ничего, — ответил Яльмар. — Это все я, я…

Человек подо льдом отплыл куда-то в сторону. Туре перестал петь и принялся высматривать его, словно зверь добычу.

— Это она, — тихо сказал Туре. — Она маленькая…

Яльмар не хотел его слышать. Нет, это не она. Это «кто-то».

А потом «кто-то» начал долбить лед, рубить и сверлить его ножом.

Туре это, похоже, развеселило.

— Чертова кошка! — воскликнул он даже с некоторым уважением. — У нее есть характер, это надо признать.

Он стоял в стороне и наблюдал, как дырочка во льду становилась все больше и больше. Наконец из нее показалась рука. Туре тут же сжал ее в своей, словно поздоровался.

— Добрый день, добрый день, — смеялся он, дергая руку из стороны в сторону.

И с вызовом глядел на брата. Этот взгляд знаком Яльмару с детства. «Помешай мне, если сможешь, — говорил он, — или скажи что-нибудь, если осмелишься».

Но Яльмар молчал. Он словно ослеп и оглох, как всегда в таких случаях. Он позволил брату делать то, что тот хочет.

А потом Туре остался с пустой водолазной перчаткой в руке. «Кому-то» все-таки посчастливилось вырваться.

— Шлюха! — закричал он.

Теперь в его голосе слышалась злоба.

Вильма плыла дальше, а Туре бежал за ней, запыхавшись. Ведь лед был гладкий и скользкий, а девушка передвигалась в воде быстро.

— Чертова стокгольмская шлюха! — ворчал Туре.

Потом она снова стучала и царапалась в дверь и вдруг пропала, а Туре искал ее.

И вот наконец все кончено. Она затихла. Туре тоже.

— Наконец-то, — задыхаясь, шептал он, — наконец-то…

Туре опустился на колени и прижал лицо ко льду.

— Мы объявляем в розыск Туре Крекула, — сказала Анна-Мария Мелла Свену-Эрику Стольнакке, Томми Рантакюро и Фреду Ульссону.

Они собрались в здании полицейского участка.

— Надо сообщить патрульным в Елливаре, Бодене, Лулео, Каликсе и Хапаранде. Разошлите список всех машин, имеющихся на предприятии Крекула, а также в распоряжении членов семьи.

Тут ее мобильник сигнализировал о получении эсэмэс. Голосовое сообщение.

Коллеги выжидательно подняли брови.

— Проклятье! — выругалась Анна-Мария, откладывая телефон в сторону. — Ребекка отправилась в Пиили-ярве поговорить с Яльмаром Крекула. Якобы он позвонил ей и во всем сознался.

Анна-Мария набрала номер Ребекки, однако ответа не дождалась.

— Все ее чертово безрассудство! — возмутилась она.

Полицейские молчали. Анна-Мария глядела на Свена-Эрика. Должно быть, тот вспоминал Реглу. Если кто и отличился тогда безрассудством, так это Анна-Мария.

Внезапно Мелла почувствовала себя усталой, и ей стало тоскливо. Она приготовилась выслушать то, что сейчас должен был сказать Свен-Эрик. Мелла не собиралась ни сжимать кулаки, ни закатывать рукава, ни кричать. Она встретила бы все его обвинения с открытым забралом.

«Это конец, — думала Анна-Мария. — Больше я не вынесу. Лучше рожу еще одного ребенка».

Прошло несколько секунд, которые тянулись целую вечность. Анна-Мария смотрела на Свена-Эрика, а тот — на нее.

— Все как тогда, — сказал наконец Стольнакке. — Мы едем в Пиили-ярви.

Кровь бросилась в лицо Анне-Марии.

«Все как тогда». — Он, конечно, имел в виду Реглу.

Яльмар отхлебнул кофе, держа чашку обеими руками. Вера царапала ему ногу, требуя к себе внимания, хотя за время своего рассказа Яльмар не переставал ее чесать.

— Я не думал, что там, подо льдом, Вильма, — продолжал он. — Эта мысль была свыше моих сил. Она умирала там, я стоял здесь.

— Но потом вы о ней вспоминали? — спросила Ребекка.

— Да… — прошептал он. — И много…

— А как она попала в реку?

— Мать велела нам перевезти ее, — отвечал Яльмар, — не хотела, чтобы ее нашли в озере. Вы же понимаете, там лежит самолет, о котором никто не должен знать. Мы подняли ее и стали ждать Симона. Но он так и не появился.

Яльмар закрыл глаза. Сейчас он вспоминал, как они разломали зеленую дверь на куски, которые побросали в прорубь.

«И мы не обратили внимания на рюкзаки, — заметил он про себя. — Думали, что все учли, однако оказалось не так».

Крекула провел ладонью по лицу и продолжил:

— На мотовездеходе мы вывезли ее на лесную дорогу. В машине я сжимал ее в своих объятьях. Именно тогда и начались мои мучения, которым до сих пор нет конца. Если бы не я держал ее, тогда, быть может… Я не знаю, я не могу этого забыть… Потом положили ее в их автомобиль, на заднее сиденье. Я сел за руль и направился в сторону Тервасковски, туда, где реку еще не сковало льдом. На это бензина хватило. Брат отвез мать домой, а потом присоединился ко мне. Мы отнесли Вильму к порогам и бросили в воду. Ключи от их автомобиля спрятали над колесом.

— Я слышала, ваша мать в войну работала на немцев? — спросила Ребекка.

Яльмар кивнул.

«Это правда», — подумал он, вспоминая один случай из своего детства. Тогда мальчишка его возраста, сын коммуниста, завидев Кертту, вытянул руку в гитлеровском приветствии. История закончилась дракой, в которой приняли участие семь человек. Потом кто-то позвал полицию — и все разбежались.

Яльмар помнил, что повторяла Кертту, когда Туре пропал в лесу: «Это расплата».

А что говорил ему Исак в бане?

Это было не так давно, уже после того как проболтался Юханнес Сварваре и после инфаркта Исака. И после убийства.

Тяжело стало тогда дышать в доме Крекула от всего того, что думалось и не говорилось вслух. У Кертту сильней, чем когда-либо раньше, заныли кости. Она все чаще жаловалась, как тяжело ей стало ухаживать за Исаком. Все-таки зимой он был получше. Однажды в начале марта он не смог подняться с постели. Доктора предположили, что ночью он перенес мини-инфаркт. С тех пор Исак не вставал.

— От него воняет, — сказала Кертту Яльмару.

Она сидела на кухне в своем выходном пальто, туфлях и с сумочкой на коленях в ожидании жены Туре Лауры, которая собиралась отвезти ее в город. Кертту записалась к врачу. «Теперь я езжу в город только к доктору», — говорила она с характерным для нее раскатистым «р». Только сейчас, когда Кертту сама вымылась, надушилась и надела на себя все чистое, она смогла почувствовать этот запах.

Исак пошел прогуляться. Он ходил, несмотря на перенесенный осенью обширный инфаркт. Иногда и ему надо было дышать свежим воздухом. Обычно старик быстро возвращался домой, пил кофе и рассказывал о том, что видел и слышал. В числе тех немногих, кого он навещал, был Юханнес Сварваре. Скольких друзей потерял Исак за свою жизнь, сколько связей разорвал! «Бизнес есть бизнес, — говорил он. — Всем не угодишь».

— Если б вы знали, как тяжело мне с отцом, — жаловалась Кертту Яльмару, подразумевая под этим «вы» его и не присутствовавшего при разговоре Туре.

Ее голос звучал хрипло и резко.

— Вы уж, будьте добры, вымойте его, а об остальном я позабочусь сама, — твердо заявила она.

Тут во дворе послышались автомобильные гудки. Это приехала Лаура.

Яльмар вздохнул. Что ему оставалось делать? Насильно затолкать Исака в ванную? Поставить его под душ, связав по рукам и ногам, и выскоблить щеткой?

Через полтора часа Исак вернулся с прогулки. Яльмар все еще сидел на кухне.

— Я затопил баню, — сказал он отцу. — Хочешь составить мне компанию?

На столе стояло шесть бутылок крепкого пива разных сортов.

Исак не испытывал особого желания мыться. Он только что сидел в гостях, где пил кое-что покрепче кофе, и Яльмар это заметил. Теперь же отец с жадностью смотрел на расставленные на столе бутылки.

Яльмар взял его хитростью. Он не ныл, не пилил и не надоедал ему своими вопросами. Он делал вид, будто ему безразлично, что ответит старик; будто он вовсе не собирается мыть его.

Прихватив со стола бутылки и полотенце, Яльмар вышел за дверь и направился к бане. Исак посторонился на пороге, пропуская его. Яльмар положил пиво в наполненное снегом ведерко. Пусть охладится.

Он вымылся, а потом ушел в парную и плеснул воды на каменку. Густой пар, поднявшись до самой верхней ступеньки, на которой он сидел, ожег кожу. Яльмар старался не замечать своего огромного живота. Боже, какой он стал толстый!

Вместо этого Яльмар подумал о том, что теперь в их доме живут только старики. Раньше в парной пахло сухой сосной, мылом и жаром от каменки. Сейчас здесь вместе с паром распространяется запах застарелой грязи. Это потому, что они давно не чистили лавки.

Яльмар совсем было забыл об Исаке, когда услышал, что кто-то открыл наружную дверь. Яльмар нагнулся и достал из сумки бутылку.

Исак вошел и сразу полез на верхнюю ступеньку. Взяв бутылку, быстро опорожнил ее и захотел еще.

Что от него осталось? — спрашивал себя Яльмар, глядя на отца. — Старое сморщенное тело, немного давно не стриженных волос на голове да обвисшая кожа в старческих пигментных пятнах. А давно ли Исак в одиночку приподнимал платформу грузовика, закатав рукава рубахи, и на его руках вздувались мускулы? Но злобы в нем не уменьшилось, — замечал про себя Яльмар. — И это тот стержень, благодаря которому он до сих пор не развалился на куски. Исак ненавидит односельчан, что шепчутся за его спиной, всех этих чертей, половина из которых сидела бы без работы, если б не его предприятие; налоговую службу, всех этих чиновников-кровососов, их чернильные души; управление коммуны; страховые компании; директоров; стокгольмцев; вечерние газеты; суперзвезд; наркоманов; безработных и больных — всех этих ленивых ублюдков; жуликов и обманщиков; любителей наживы; телевидение и выпуски новостей; игровые программы и реалити-шоу. Какого черта с него взяли деньги за лицензию? Он ненавидит поставщика фруктов в магазин «Иса» в Скауло — там не яблоки, а сплошная гниль и тучи мух над прилавком. Он ненавидит иммигрантов, цыган, расфуфыренных дворянских отпрысков…

И Яльмара. Когда сыну исполнилось тринадцать, Исак перестал бить его. Разве даст когда пощечину или отвесит подзатыльник. Но с восемнадцати лет прекратилось и это. Ненависть не прошла, просто изменилось ее проявление. С годами Исак стал слабее. Он больше не мог стукнуть стулом о пол так, что у того ломались ножки. Его голос не внушал страха и все больше походил на старческий скулеж. Выражаться он стал грубее. Старик будто рылся в словесных нечистотах, выбирая оттуда все самое грязное. Он упивался самыми отвратительными проклятьями и ругательствами.

Они заговорили о Кертту. Вся кипевшая в отце злоба направилась против нее.

— Так она записалась к доктору? — начал разговор Исак.

Яльмар взял себя в руки и отхлебнул пива.

— Должно быть, уехала показывать кому-нибудь свои сиськи, — продолжал Исак, опрокидывая в рот очередную бутылку. — Докторам платят за то, что они смотрят на голых старух. Кому еще надо любоваться обвисшими животами и высохшими грудями? Совсем другое дело, если перед тобой молодая девушка, ведь так, Ялле? Хотя ты, конечно, не понимаешь, о чем я говорю. Ты ведь понятия не имеешь об этом, так, Ялле?

Яльмар хотел сказать ему «заткнись», но сдержался.

Старик заметил, насколько неприятен этот разговор сыну. Что ж, тем лучше. Он продолжал развивать тему испорченности Кертту и невинности Яльмара. Ведь у того никогда никого не было. Исак, конечно, толком не знает, но чует, что так оно и есть.

— Ни разу, да? — спрашивает он сына.

Теперь его голос звучал не так агрессивно. Давление изнутри пошло на спад, как только старик почувствовал, как мучается Яльмар. А тот оглядел свой огромный живот, свисающий на бедра.

— Вот взять хотя бы твою мать… — продолжал Исак, плеснув еще воды на каменку, отчего та зашипела и помещение наполнилось паром.

Он сделал паузу и вопросительно посмотрел на сына. Однако Яльмар не собирался поддерживать беседу.

— Ты думаешь… — мямлил Исак, которому, как видно, ударил в голову выпитый накануне грог и только что опорожненные бутылки пива, — ты думаешь, что она святая?

Он откинулся на стенку и тяжело выпустил воздух.

— Черта с два! — продолжал он. — Ты должен знать все. Осенью сорок третьего года группы движения Сопротивления прятали датских и норвежских антифашистов и финских дезертиров. Кертту умела развязывать людям языки. Еще бы, такая молодая, красивая и невинная!.. И вот однажды с немецкого парохода, бросившего якорь в порту Лулео, сбежали трое датских военнопленных. Кертту пошла на танцы и выудила там о них все у одного парня. Все! Чертова шлюха! Датчане прятались в одной крытой соломой хижине в лесу. Для них эта история окончилась плачевно.

Яльмар слушал, и что-то неприятно сжималось у него внутри. «Что отец такое несет?» — спрашивал себя он.

Исак посмотрел на сына, и на его лице мелькнуло подобие улыбки или, скорее, ухмылки. Яльмар подумал, что сейчас отец похож на змею или на какую-нибудь из тех тварей, что выползают на свет из-под перевернутого камня. Он увидел во рту старика редкие желтые зубы. Протезов Исак не любил.

— Куда направились Симон и Вильма? — спросил отец.

Яльмар пожал плечами.

Исак не знал. Ему никто ничего не сказал об этом, но он, конечно, все почувствовал.

И сейчас, после грога и пива, в нем проснулась ярость. Почему от него все скрывают, ему надоело быть в стороне от дел! Его записали в старики. Они считают, что на него больше нельзя положиться, что теперь он слабак, сам нуждающийся в защите! Он не должен ничего знать. Он не может водить автомобиль. Злоба, словно червь, разъедала его изнутри.

— А Кертту будет гореть в аду, — закончил Исак. — Ты, наверное, полагаешь, что и мне уготовано там место. Но ей — на несколько уровней ниже. Так и знай.

Сейчас его голос звучал приглушенно, словно старик размышлял вслух.

— Так и знай, так и знай… — несколько раз повторил он.

Потом Исак замолчал, словно вдруг спохватился, что сказал слишком много.

— Черт! — выругался он наконец. — Здесь недостаточно жарко. Ты плохо натопил, даже стены не прогрелись.

С этими словами старик вышел из парной. Яльмар услышал плеск воды в бадье, а затем хлопнула дверь.

— А как было с Хьорлейфуром Арнарсоном? — спросила Ребекка.

— Туре ударил его по голове поленом, — ответил Яльмар. — Он мог все видеть, и мы не хотели рисковать. Мы оттащили его тело в сторону и опрокинули стремянку. Потом открыли шкаф и положили один из рюкзаков на верхнюю полку. Все выглядело так, будто произошел несчастный случай.

Яльмар прикрыл глаза и вспомнил, как Туре просил его поддержать кровоточащую голову Хьорлейфура, чтобы на полу не осталось следов, в то время как сам тащил тело старика за ноги.

«Слава богу, — подумала Ребекка. — Теперь-то мы найдем управу на этого Туре». Кровь на его куртке и свидетельство Яльмара — этого более чем достаточно.

— И что вы теперь будете делать? — спросила она Крекула. — Надеюсь, стреляться не собираетесь?

— Нет.

— Потому что, если вы покончите с собой, — быстро заговорила Ребекка, — я этого не вынесу. Когда Ларс-Гуннар Винса застрелил своего сына Винни и потом вставил дуло себе в рот, я находилась совсем рядом с ним. Он запер меня в подвале.

— Я знаю, читал об этом в газете. Но я не планирую ничего подобного. — Яльмар посмотрел на свою чашку и покачал головой. — Во всяком случае, пока, — уточнил он и посмотрел на Ребекку: — Вы советовали мне выехать на природу… и вот в лесу со мной произошел странный случай. Медведь смотрел на меня в упор, он подошел совсем близко…

— И? — Ребекка удивленно подняла брови.

— Это был знак свыше. Думаю, я встретился не с медведем. А потом я вдруг понял, что должен сознаться. Сбросить с себя всю эту ложь.

Она смотрела на него с недоверием.

— А зачем вы вообще поехали в лес?

— Я думал, что смогу там все переждать.

— Что переждать?

— Не знаю. То, что чему суждено случиться.

Туре Крекула остановил свой снегоход рядом с автомобилем Яльмара. Рядом еще одна машина. Чья? Один-единственный дом в округе, из трубы которого поднимается дым, — это избушка Яльмара. Так кто же сидит у него в гостях? Туре посылает эсэмэс с номером чужого автомобиля в дорожную службу. Ответ приходит незамедлительно: Ребекка Мартинссон, прокурор из Курраваара. Тогда все в порядке. С ней давно пора покончить. Сначала с ней, а потом с Яльмаром.

В случае с братом все должно выглядеть как самоубийство. Учитывая его нынешнее состояние, никто не удивится, что он наложил на себя руки. Не исключено, правда, что его придется уговаривать… Ну так что ж? Он убил Симона и Вильму. А с Хьорлейфуром?.. Ну, допустим, Туре дал брату свою куртку. Хотя нет, не годится. Яльмар нипочем не влезет в его куртку, он же такой толстый. Тогда так. Туре стоял рядом с Арнарсоном и просто говорил с ним. А Яльмар неожиданно ударил старика поленом по голове. Кровь так и брызнула на куртку. Ну а дальше пошло по накатанной… Он убил прокурора и застрелился сам… Примерно так. Не исключены импровизации. Но в целом это должно пройти.

Чертов Яльмар! О чем он только думает? Или у него мозги совсем заплыли жиром? Он может позволить себе дать слабину. А ведь Туре надо думать о семье: о Лауре, сыновьях, даже если они и взрослые, об отце с матерью. И фирму он тащит на себе, считай, с пятнадцати лет. За всю свою сознательную жизнь он ни разу не позволил себе и недельного отпуска. Работал не покладая рук. И ради чего? Чтобы теперь благодаря Яльмару все пошло прахом? Нет уж.

Тинтин первой услышала звук приближающегося снегохода и подняла голову. Потом залаяла Вера. И только после этого Ребекка и Яльмар различили гул мотора, который становился все громче. Яльмар встал и выглянул в окно.

— Плохи наши дела, — покачал он головой. — Это брат.

Ребекка тоже поднялась со стула и остановилась, не понимая, что делать дальше. Выйти во двор?

А потом?

— Вы не успеете, — сказал Яльмар, будто прочитав ее мысли. — Он уже здесь.

Действительно, мотор внезапно стих.

«Сейчас он поставит снегоход во дворе и войдет сюда», — думала Ребекка. Яльмар повернулся к ней.

— Запритесь в туалете, — он говорил быстрее, чем когда-либо в своей жизни, — там есть окно, через которое вы сможете убежать. Направляйтесь к реке и переходите на другой берег. Старайтесь ступать в след снегохода. Лед должен выдержать. Это единственный шанс. А я задержу его. Но что я могу? Разве только отвлечь его разговором. Я не в силах помешать ему. И так было всегда…

Ребекка долго возилась с замком в туалете. Нужно было сильно потянуть вверх ручку, чтобы металлический язычок попал в петлю замка. Окно оказалось маленьким и располагалось довольно высоко. Ребекка встала на туалетный столик и обеими руками вытащила раму. На подоконнике стояли бутылки с шампунем и моющие средства. Ребекка опрокинула их наружу, в снег. Потом, вцепилась в край проема и просунулась в окно. Извиваясь змеей, потянулась вперед, пока не легла на подоконник бедрами. До земли гораздо выше, чем она полагала. Ребекка рисковала сломать себе шею. Следовало бы просунуть вперед ноги, но теперь уже она не могла развернуться.

«Будь что будет», — подумала Ребекка, падая головой вперед.

В этот момент Туре дернул ручку входной двери.

— Где она? — сразу набросился он на брата.

Яльмар молчал. Вера вскочила и залаяла. Тинтин тоже поднялась.

— Там? — Туре кивнул на туалет, потом подошел к нему и дернул за ручку. — Выходи! — кричал он, барабаня так, что тряслась дверная коробка. — Что ты такого ей сказал? — Туре повернулся к брату: — Отвечай!

— Правду, — сказал Яльмар.

— «Правду», — передразнил Туре. — Глупый толстяк!

Он ударил дверь ногой — и она неожиданно легко соскочила с петель, стукнувшись о туалетный столик.

Туре заглянул внутрь — никого. Однако окно выставлено.

Вывалившись кубарем наружу, Ребекка упала на спину, как жук. Снег был влажный и мягкий, поэтому ударилась она несильно, однако встать на ноги оказалось делом практически невозможным. Ребекка собрала все свои силы и попробовала перевернуться.

Наконец ей это удалось. Она выпрямилась и пошла, однако, делая шаг, каждый раз наклонялась, сгибаясь почти вдвое. Река, только что казавшаяся такой близкой, вдруг словно переместилась на много метров вперед. Ребекка продвигалась к ней из последних сил, так, что мускулы дрожали от напряжения. Солнце пекло, и пот струился по спине ручьями. Только бы выйти на след снегохода, тогда станет легче и она сможет перейти на другой берег.

Туре выглянул в окно. Тяжело ступая по снегу, прокурор пробиралась к берегу. Потом пошла по замерзшему следу. Что она себе вообразила? Что сможет уйти?

— Как ты думаешь, — обратился он к брату, — можно ли сейчас выехать на лед на снегоходе?

— Нет, — ответил Яльмар.

Собаки бегали кругами по комнате, лаяли и никак не могли успокоиться.

Туре недоверчиво посмотрел на брата.

— Ты лжешь, — прошипел он и натянул перчатки.

Он должен догнать ее. Можно считать, она уже мертва.

Когда Туре открыл дверь, Тинтин первой прошмыгнула на улицу.

Ребекка продвигалась к реке, ступая в след снегохода, ледяной змейкой протянувшегося среди сугробов. Она походила на едва стоящего на ногах раненого олененка, за которым гонится волк. Хищник совсем близко. Она совсем обессилела, пока шла по снегу, и сейчас ей было трудно держать равновесие на скользкой колее. Кровь так и пульсировала в голове. От напряжения во рту появилась горечь.

Позади послышался гул мотора. Обернувшись, Ребекка увидела, что это Туре догоняет ее на снегоходе.

Он хочет ее переехать. Сейчас она умрет здесь, на снегу, ее органы превратятся в кашу, а кровь хлынет изо рта и ушей. Скорее, вперед!

Туре уже съезжает по склону к берегу реки. Он стоит на снегоходе, а мотор ревет, как зверь. Он совсем близко, осталось несколько секунд. Ребекка останавливается и смотрит на него. «Мне не уйти», — понимает она.

Сейчас их разделяет каких-нибудь десять метров. Ребекка закрывает глаза…

Сначала она думает о бабушке. От старушки всегда попахивало деревенским домом и табаком. Она вставала рано и сразу же зажигала плиту. Ребекка начинала день с чашки чая с медом и молоком и бутербродов с сыром. Бабушка же пила кофе и курила сигареты, которые скручивала собственными руками. Ребекка вспомнила, как бабушка с отцом перебирали клюкву. Они сидели с подносами на коленях, а на полу были расстелены газеты. Крепкие, отборные ягоды падали в одну сторону; порченые, вместе с листвой и ветками, летели в другую. Ребекка отыскивала в мусоре пауков и других насекомых и выпускала их на волю…

Ее воспоминания прерывает оглушительный треск. Это лед ломается под тяжестью снегохода. Пуская пузыри, мотор идет ко дну. Слышится крик Туре.

Когда Ребекка открывает глаза, на поверхности реки виднеется лишь задняя часть машины. Но и она быстро погружается в образовавшуюся полынью. Из воды доносится странный звон, будто в ней плавают, сталкиваясь друг с другом, хрустальные бокалы. Но вскоре и эта прорубь исчезает под слоем снежной каши. Лед под ногами Ребекки дрожит, и ее охватывает ужас.

Теперь под ней будто гамак или натянутая простыня, постепенно опускающаяся под тяжестью ее веса. Треска больше не слышно, просто Ребекка видит, как углубление, в котором она стоит, все больше наполняется водой. Вот она погружается в нее по щиколотку, потом уже по колено…

Ребекка видит приближающуюся к ней Тинтин.

— Назад! — кричит она собаке. — Прочь! Домой!

Но Тинтин будто не слышит ее.

Яльмар наблюдал в окно, как его брат исчезал подо льдом. Потом он видел собаку, пробирающуюся по следу снегохода к Ребекке.

— Боже мой! — воскликнул Яльмар, и сейчас эти слова были скорее молитвой, чем возгласом удивления.

Ребекка стояла неподвижно, будто примерзла ко льду. Она кричала на собаку, пытаясь вернуть ее домой.

Сейчас она стоит словно в чаше и, конечно, утонет.

И вот Яльмар видит, как под ее ногами ломается лед. Ребекка взмахивает руками и через секунду исчезает из глаз.

Вместе с тремя воронами я кружусь над рекой. Я вижу, как Яльмар Крекула выскакивает из дома, как он тщательно запирает за собой дверь, чтобы Вера не проскользнула наружу.

И вот он бежит. Или ковыляет, торопится, как может, ступая в след снегохода Туре. Но колея мягкая и рыхлая, потому что еще не успела замерзнуть. Почти у самой реки Яльмар проваливается в снег по пояс.

Он увяз прочно и не может выбраться. Он застрял, словно в бетоне, и напрасно машет руками.

— Ребекка! — кричит Яльмар. — Ребекка, я провалился в снег!

Я каркаю вместе с воронами, а потом мы садимся на дерево и разрываем тишину своими зловещими гортанными криками.

Лед опускается. Вода прибывает.

Только что Ребекка стояла в ней по колено, а теперь лед проломился под старыми следами снегохода — и она провалилась в холодную реку.

Сейчас над ней шуршит снежно-ледяное месиво. Она пытается ухватиться за край льдины и слышит, как Яльмар зовет ее по имени. Он кричит, что провалился в снег.

Лед еще толстый, не меньше полуметра, но рыхлый и поэтому обламывается. Ребекка барахтается в холодной каше. Она в очередной раз пробует уцепиться и снова срывается.

И вот уже Тинтин стоит у самой проруби.

Яльмар не видит Ребекку за толстой льдиной, но Тинтин попадает в его поле зрения.

— Собака! — кричит он. — Тебе на помощь идет собака!

Но вот край проруби обрушивается, и Тинтин тоже исчезает из глаз.

— Проклятье! — кричит Ребекка.

Сначала собака неистовствует, охваченная смертельным страхом, а потом замолкает и все свои силы направляет на борьбу за жизнь. Она отчаянно барахтается в воде и царапает лед, все новые и новые куски которого обрушиваются в реку.

Ребекка держится на плаву, ухватившись одной рукой за край полыньи, а другой — за Тинтин.

Вокруг них бушует поток, противостоять которому становится все труднее. Ребекка чувствует, как ее уносит под лед. Холод подтачивает ее силы.

Она собирает волю в кулак и что было мочи отталкивается ногами в сторону, противоположную течению. Одной рукой она старается поднять Тинтин наверх, а другой толкает ее в зад.

И животное выбирается на лед, достаточно крепкий, чтобы выдержать его вес.

— Позови собаку! — кричит Ребекка Яльмару.

И слышит в ответ:

— Сюда, старушка! Сюда, я здесь!

И Тинтин спешит к нему. На последнем метре она буквально падает от изнеможения, всем телом бросаясь вперед.

— Она у тебя? — спрашивает Ребекка.

Ее ноги по-прежнему уносит течением, будто кто-то тянет ее вперед.

— Она у тебя? — повторяет Ребекка, не дождавшись ответа.

— Она у меня! — наконец отвечает Яльмар, глотая слезы. — Она здесь.

— Не отпускай ее! — отзывается Ребекка.

— Я держу ее за ошейник! — кричит Яльмар.

Но Ребекка больше не может ничего сказать.

Она должна сопротивляться.

Ребекка бьет по воде руками, в то время как ее бедра прижимает к краю льдины. Теперь она почти лежит на спине, и ее вот-вот унесет течением. Снег летит в лицо, ей удается смахнуть его рукой. Только сейчас она чувствует, как холодна вода.

Сил больше не осталось. Сейчас ее плечи уже скрыты под водой. Ее уносит потоком, прижимая к внутренней поверхности льда.

И тут до Ребекки снова доносится голос Яльмара. Он поет.

Крекула вцепился в ошейник Тинтин мертвой хваткой, а та дрожала от холода.

Он снова и снова пытался выбраться из снега, но все его усилия были напрасны.

Ребекка опять кричала и спрашивала Яльмара, при нем ли собака.

— Она здесь! — отвечал он.

Он крепко держал ее и думал, что Тинтин — последнее, что у него осталось. Что, во всяком случае, эта собака будет жить. Тинтин выла, будто рыдала. Потом легла в снег и начала скулить.

Из глаз Яльмара полились слезы. Он оплакивал Вильму, Ребекку, Хьорлейфура и Туре. И себя тоже, такого несчастного и жирного, намертво застрявшего в сугробе.

А теперь он запел.

Это произошло само собой. Сначала его голос звучал хрипло и печально, но постепенно набирал силу.

Есть божественный источник,

Он в веках неисчерпаем,

Тот божественный источник

Называется «любовь».

Давно уже слышал он эту песню последний раз, но сейчас слова вспоминаются сами собой.

И откроет мне ворота

Тот, чьей кровью я спасен[52].

Снег искрится под жарким весенним солнцем. И на многие мили вокруг ни одного человека, кроме Ребекки в реке и Яльмара в сугробе. В человеческих и собачьих следах, а также в колее, оставленной снегоходом, дрожат голубые тени.

Ребекка лежит в воде, почти полностью подо льдом. Она может еще видеть вершины деревьев, растущих на поляне на другом берегу реки, но самой ей никогда туда не добраться. Она смотрит на черные стволы елей и кроны, усеянные шишками.

Березы здесь тонкие и нежные. В Южной Швеции растения уже цветут. Магнолии и вишни в парке похожи на нарядных девушек. Здесь все по-другому. Деревья с узловатыми, острыми ветками больше напоминают старух, любующихся весной с высоты берега.

«Ведь это совсем рядом, — думает Ребекка, глядя на деревья. — Назовите это глупостью, но я должна добежать до них. Мне нельзя здесь оставаться».

Там, на берегу, Яльмар все еще поет. Может, он сошел с ума? Но с голосом у него все в порядке.

Он простит мне прегрешенья —

Это чудо из чудес,

И сейчас я громко славлю

Милосердие его.

Каждый раз, когда он доходит до припева, кажется, и вороны подпевают ему.

Но вот Ребекка чувствует, как вода проникает ей в рот, нос, и ее снова охватывает страх.

А через секунду она уже лежит подо льдом, шероховатым и колючим с внутренней стороны. Теперь она во власти черного потока, который кружит ее и бьет затылком обо что-то твердое. Что это, лед или камень? Она не знает. В ее глазах темно.

Анна-Мария Мелла, Свен-Эрик Стольнакке, Фред Ульссон и Томми Рантакюро вышли из «Форда Эскорта» инспектора Мелла неподалеку от дачного дома Яльмара Крекула, там, где припарковала свою машину Ребекка.

— У меня плохие предчувствия, — объявил Свен-Эрик, вглядываясь в сторону леса, туда, где за деревьями только над одной из избушек поднималась к небу струйка дыма.

— У меня тоже, — заметила Анна-Мария.

Она, как и ее коллеги, имела при себе оружие. Вдруг раздался крик. Зловещий, нечеловеческий вопль прорезал тишину, повторяясь снова и снова. Казалось, он никогда не смолкнет.

Полицейские переглянулись. Никто из них не мог вымолвить ни слова.

Наконец откуда-то послышался мужской голос:

— Замолчи! Прекрати орать!

И это он вывел их из оцепенения. Один за другим, вся группа розыска помчалась по направлению к дому, ступая в след снегохода. Впереди, как самый молодой, бежал Томми Рантакюро.

Тем временем Ребекку уже несло вниз по течению. Воздуха не хватало, и она напрасно царапала лед. От холода раскалывалась голова, легкие были готовы взорваться от боли.

Внезапно Ребекка ударилась обо что-то твердое коленями и спиной. Она перевернулась и застряла в позе на четвереньках у самого берега, куда ее отнесло течением. Сейчас она стояла коленями на камне, а головой упиралась в лед.

Ребекка поджала ноги, так что колени оказались на уровне пупка, и изо всей силы надавила спиной на прозрачную толщу.

И та поддалась. У берега лед таял быстрее и был не так крепок. Ребекка поднялась, глубоко вздохнув, и громко закричала. А потом уже орала во весь голос и никак не могла остановиться.

Яльмар прекратил петь и уставился на Ребекку, вдруг пробившуюся из-подо льда, точно росток на поверхность земли.

А она все кричала и кричала, пока не сорвала голос.

— Замолчи же наконец! — возмущался Яльмар. — Хватит орать! И забери свою собаку!

Тинтин лежала рядом с ним, не подавая признаков жизни.

Внезапно Ребекка ударилась в слезы. Она пробиралась к берегу, с трудом переставляя ноги в ледяной каше, и громко ревела, вздрагивая от рыданий.

Тут Яльмар начал смеяться. Он хохотал до боли в животе, задыхаясь от нехватки воздуха. Последний раз такое с ним случалось больше года назад, когда он услышал по телевизору какую-то удачную шутку.

Ребекка направилась к дому за лопатой. По дороге ее два раза стошнило.

Когда Анна-Мария Мелла с коллегами подошли к избушке и оглянулись на реку, они увидели на берегу Ребекку и Яльмара. Крекула провалился по пояс в сугроб, и Ребекка лопатой разгребала вокруг него снег. Ее одежду и волосы покрывал слой мокрой тины. Пальто валялось на берегу. На голове и руках кровоточили раны, на которые она не обращала внимания и, стиснув зубы, сосредоточенно работала лопатой.

Яльмар снова затянул все ту же песню о жемчужных воротах.

Снегопад усилился.

Полицейские осторожно приблизились. Томми Рантакюро и Фред Ульссон спрятали свои пистолеты.

— Что здесь произошло? — спросила Анна-Мария.

Но ей никто не ответил.

Яльмар держал Тинтин за ошейник и пел. Собака, тоже мокрая и грязная, лежала на снегу. Завидев Меллу и остальных, она завиляла хвостом.

— Ребекка, — сказала Анна-Мария, пытаясь вывести девушку из оцепенения. — Ребекка!

Не получив ответа, Мелла подошла ближе и ухватилась за лопату.

— Иди в дом… — начала она, но больше ничего сказать не успела.

Ребекка выхватила лопату из ее рук и ударила Анну-Марию ею по голове. После чего безвольно разжала пальцы и упала на снег.

Она очнулась на кухне избушки Яльмара. Кто-то раздел ее, завернул в плед и усадил на стул. В камине горел огонь. Ей на плечи накинули форменную полицейскую куртку, но тело все равно дрожало от холода. Ребекка прямо-таки прыгала на стуле, стуча зубами. Болело все: руки, ноги, бедра, спина. В голове будто работали мельничные жернова.

Ей поднесли чашку с горячей водой.

Свен-Эрик Стольнакке тоже сидел за кухонным столом. Он то и дело осторожно прикладывал полотенце к ее кровоточащим рукам, затылку и лицу.

— Пить, — потребовала Ребекка.

Ее мучила жажда, которую она никак не могла унять. Желудок выворачивало наизнанку, будто в надвигающемся приступе рвоты.

— Где Тинтин? — шепотом спросила она.

— Ее забрал Кристер, — ответил Стольнакке.

— С ней все хорошо?

— Все в порядке. Пей же.

В комнату вошла Анна-Мария Мелла. В одной руке она держала мобильник, а другой прижимала ко лбу снежок.

— Как дела? — спросила она.

— Лучше и быть не может, — ответил Стольнакке. — На этот раз все прошло тихо.

— Звонит Монс, — обратилась Мелла к Ребекке, протягивая ей телефон. — Будешь говорить?

Та кивнула и протянула руку. Однако не удержала мобильник и уронила его на пол. Анна-Мария подняла телефон и снова подала ей.

— Да, — прохрипела Ребекка.

— Я только хотел напомнить о себе, — сказал Монс.

— Да? — повторила Ребекка, теперь уже давясь от подступающего к горлу смеха, перешедшего затем в кашель. — Я тебя слушаю!

— Мне сказали, что ты упала в прорубь, — теперь чувствовалось, что Монс не на шутку взволнован, — что тебя течением отнесло к берегу, но все обошлось.

— Да, — снова повторила она хриплым, сорвавшимся от крика голосом. — Думаю, сейчас я ужасно выгляжу.

Монс замолчал. Потом Ребекке послышалось, будто он плачет.

— Приезжай, — сейчас она почти умоляла его, — приезжай, любимый, и обними меня.

— Я еду, — хрипло ответил Монс и прокашлялся. — Сейчас я в такси на пути в Арланду[53].

Она завершила разговор.

— Нам пора, — сказала Анна-Мария Свену-Эрику. — Надо отвезти запись с признанием Яльмара Крекула.

— Где он? — спросила Ребекка.

— Сидит на крыльце, — ответила Мелла. — Мы решили дать ему отдохнуть.

— Подождите-ка…

Ребекка опустилась на пол и осторожно встала на четвереньки. Малейшее движение причиняло ей боль. Откинув в сторону тряпичный коврик и лежавший под ним кусок линолеума, Ребекка приподняла доску в полу и достала из-под нее пакет с книгами и аттестатом зрелости Крекула.

— Что это? — удивилась Анна-Мария.

Но Ребекка не отвечала. Она взяла пакет и побрела из комнаты.

Свен-Эрик многозначительно посмотрел на Меллу. «Оставь ее», — говорил его взгляд.

Ребекка вышла на крыльцо к Яльмару. Фред Ульссон и Томми Рантакюро стояли рядом. Девушка положила пакет на колени Крекула.

— Спасибо, — кивнул он.

И тут же подумал о том, что вот уже много лет не произносил этого слова.

— Спасибо, — повторил Яльмар. — Мне очень приятно.

Он похлопал ладонью по клеенке, в которую были обернуты книги.

Ребекка снова вернулась в дом. Томми Рантакюро осторожно взял ее под локоть.

Анни заснула в гостиной на своем лучшем диване, больше похожем на набитый кожаный мешок — собственно, не особенно красивый, к тому же слишком большой для этой комнаты. На его спинке висели вязаные белые салфетки, не исключено, что на случай, если на него усядется кто-нибудь с грязными волосами.

Я устраиваюсь в кресле и гляжу на нее. Мы редко заходили в эту комнату, обычно разговаривали на кухне. Поэтому мне непривычно. Когда я была жива, телевизор стоял в маленькой гостиной на втором этаже. А этот большой зал использовали в особо торжественных случаях: когда крестили или поминали кого-нибудь. И если в гости заходил пастор, его угощали кофе именно здесь, наливая в тонкую фарфоровую чашку.

Сейчас вечер. Солнце стоит низко над горизонтом. Комната принизана теплым, умиротворяющим светом.

Когда я умерла, Анни попросила Яльмара перенести телевизор со второго этажа сюда. Теперь она часто отдыхает здесь. Думаю, ей просто стало не под силу каждый раз подниматься по лестнице. Она прикрыла ноги шерстяным пледом. Тем самым, который раньше украшал подлокотник дивана и не использовался в других целях. Анни и сейчас, как видно, бережет его. Не решилась даже развернуть как следует, так он и лежит у нее на ногах, сложенный вдвое. К чему теперь все это? Если бы я только могла помочь расстелить тебе плед, милая Анни…

Я оглядываю комнату. Какой здесь теперь порядок, и как это не похоже на Анни!

Она собрала в этой комнате все самое лучшее. Книги, которых у нее не так много, выстроились ровными рядами на покрытых темным лаком деревянных полках. Дешевые безделушки, вроде того полого стеклянного лебедя, наполненного красной жидкостью, которая под давлением поднимается вверх по его изящной шее. Или расписной тарелки из Тенерифе. Это чей-то подарок. Раньше Анни не держала ее здесь. Вон фотографии родственников в пыльных рамках. Среди них есть и моя. На ней я совсем маленькая и у меня довольно глупый вид. Только что вымытые и расчесанные волосы липнут ко лбу и лезут в глаза. Я помню, как швы натирали мне кожу, когда я надевала это платье и колготки, которые были мне малы. Как маме только удалось тогда напялить на меня все это? Не иначе я находилась в состоянии наркотического опьянения.

Анни такая маленькая в своей куртке и двух кофтах. Только ноги видны. Но она дышит, а иногда и открывает глаза. Ее руки и ноги время от времени вздрагивают, как у спящей собаки. На щеке, в том месте, куда ее ударила головой Кертту, остался синяк.

Я сижу в ее лучшем кресле и пытаюсь вспомнить, говорила ли ей когда-нибудь, как много она для меня значит. Я хочу поблагодарить ее за то, что она меня просто любила, ничего не требуя взамен; и за ту свободу, которой я пользовалась здесь. Я приходила и уходила, когда хотела, как кошка. А она всегда была дома и могла разогреть для меня немного супа или намазать бутерброд, если я хотела есть. Мама говорила, что Анни избаловала меня. Что правда, то правда. И за это я тоже говорю ей спасибо. Мама совсем другая. Слезы, крики и проклятия то и дело сменяются у нее раскаянием и самыми нежными признаниями: «Прости меня, моя маленькая старушка, ты самое лучшее, что у меня есть». Под конец я стала циничной и бесчувственной. «Дай мне пакет, сейчас меня вырвет», — говорила я маме, когда она в очередной раз раскисала и начинала икать от слез.

«Разумеется, она может жить у меня, — разрешила Анни, — если ей надо будет на время отдохнуть от дома. Заодно подтянет математику». Мама думала, что в деревне я с ума сойду от скуки. «Я ведь жила там и знаю», — вспоминала она.

И ошибалась.

Сидя в этом кресле, я думаю о том, что люблю Анни. Я никогда не говорила об этом, вероятно, потому, что у меня аллергия на это слово: слишком часто его попусту повторяла моя мама. Тем не менее мне нужно ей признаться. И каждый раз, когда Анни садилась на скамейку на кухне и поджимала под себя ноги, потому что в них застаивалась кровь, я должна была массировать ей колени. Мне следовало бы расчесывать ей волосы и помогать спускаться со второго этажа. Но я ничего не понимала. Целыми днями валялась в постели и слушала музыку.

Сейчас у меня есть возможность присмотреться к ней внимательнее. В комнате темно, и я не вижу, шевелится ли она под одеялом. Не слишком ли тихо она лежит?

— Ты здесь? — спрашивает она меня откуда-то с кухни.

Я оборачиваюсь и вижу ее, стоящую в дверном проеме.

Она выглядит как обычно, хотя и не совсем так, как та Анни, что лежит на диване.

— Нет, — отвечает она на мой невысказанный вопрос. — Я всего лишь сплю. Мне предстоит прожить еще без малого шестнадцать лет. А ты, не слишком ли ты здесь засиделась?

— Да, — помимо моей воли отвечает ей что-то во мне.

И вот мы с ней стоим на берегу озера. Мы смотрим на другой берег и не узнаем его. Однако лодка знакомая, она принадлежит Анни. Давным-давно вытесал ее из дерева кузен Анни. Плещет волна, воздух пахнет смолой. Лучи солнца — словно блесна, протянутая поверх водной ряби. Монотонно гудят комары. Анни отдает швартовы, а я сажусь на скамейку и берусь за весла.

Потом Анни отталкивает лодку от берега и тоже прыгает в нее. Я начинаю грести.

И тут я вижу Яльмара. Он поет в тюремной молельной вместе с семью другими заключенными. Священник — лысеющий мужчина сорока с лишним лет — мастерски аккомпанирует им на гитаре. «Детская вера» Анны-Лизы Эст[54] эхом отдается в серых стенах.

Тюремный пастор радуется, глядя на Яльмара. Крекула — крупный мужчина, внушающий страх и уважение, поэтому многие хотят иметь с ним хорошие отношения. Это под его влиянием заключенные ходят в среду на молитву. Пастор обязательно расскажет о нем своим прихожанам. Было бы неплохо, если бы эти люди, запятнавшие себя преступлениями, получили бы однажды отпуск для посещения службы в храме общины пятидесятников. Заодно рассказали бы о своей жизни и обращении ко Христу.

Но у Яльмара сейчас другая радость: в его камере появились новые книги по математике.

Его толстые щеки сразу порозовели. Ему хочется сейчас петь, во все горло кричать, прижимая к груди драгоценные тома: «Детская вера, детская вера, ты — золотой мост в небеса».

Он шутит, что теперь ни за что не будет подавать прошение о помиловании.

Я налегаю на весла. Две вороны летят высоко над кронами елей, а потом начинают кружить. Краем глаза я вижу их длинные черные крылья и клиновидные хвосты. Я слышу, как их крылья рассекают воздух над нашими головами. Вот они спускаются все ниже и ниже и наконец садятся на борт нашей лодки, да еще с таким видом, будто забронировали здесь места. Не удивлюсь, если каждая из них вытащит сейчас откуда-нибудь из-под крыла дорожную сумку. Их оперение переливается на солнце всеми цветами радуги. У них мощные изогнутые клювы с едва заметными усиками возле ноздрей и плотные пуховые воротники.

Вот одна из них спускается на воду за каким-то жуком. Птицы постоянно переговариваются друг с другом, обмениваясь гортанными звуками. «Ворроны, ворроны, ворроны», — будто постоянно повторяют они, растягивая свое раскатистое «р». А потом одна из них принимается кудахтать, как курица, и остальных охватывает смех. Эти птицы всегда казались мне странными.

Я налегаю на весла, погружая их в воду как можно глубже. Мне нравится снова чувствовать свое тело. По моей спине течет пот. Древко податливое и гладкое после стольких лет использования. Я чувствую, как с каждым рывком все сильнее напрягаются мои мускулы, как концентрируются все мои силы, как я тужусь до изнеможения, а потом снова расслабляюсь.

— Ну, дальше ты справишься без меня, — говорит Анни. — А мне пора. Они проводят тебя еще немного. — Тут она смотрит на птиц, которые словно ей в ответ что-то кричат.

И вот она исчезла. Вороны смотрят на меня черными бусинками своих глаз. А мне остается только грести.

Солнце печет, и птицы разевают клювы. Наконец-то они замолчали. Мне хорошо. Счастье растекается где-то внутри меня, словно сок по стволу березы.

А теперь и вороны покидают меня. Они улетают, шумно хлопая крыльями, в ту сторону, откуда я приплыла, постепенно исчезая в небе.

Я налегаю на весла. Сейчас я непобедима. Я сильна, словно лось. Я гребу, изо всех сил упираясь ногами в дно лодки.

«Все еще только начинается», — думаю я, и сердце мое переполняет радость.

Третье мая, воскресенье

Выходной подходит к концу. Кухня в доме Ребекки Мартинссон в Курраваара освещена мягким вечерним солнцем.

Монс смотрит на Ребекку. Он тоскует по ней, хотя она сидит всего в полутора метрах от него. У нее прямые черные волосы, а радужная оболочка глаз имеет темную окантовку. Монс только что обнимал ее. Он занимался с ней любовью, хотя и осторожно, ведь Ребекка вся в синяках. Она по-прежнему чувствует себя неважно: после сотрясения мозга быстро устает и страдает головокружениями.

Монс смотрит на шрам над ее верхней губой. Он портит лицо Ребекки. Но именно это и нравится в нем Монсу. Он испытывает к этому шраму нежность, подобную той, которую чувствовал, когда в первый раз взял на руки свою новорожденную дочь.

— Как ты? — спрашивает Монс, наливая Ребекке стакан вина.

Та смотрит на этикетку: дорогое. Он решил разориться ради нее.

— Хорошо, — отвечает Ребекка.

Она уже не помнит, что с ней произошло, она не думает об этом. Каково это, лежать в проруби? Как себя чувствует человек подо льдом? Разумеется, ужасно, но ведь теперь все позади. Она видит беспокойство Монса. Он боится, что ей снова станет хуже. Но сейчас он говорит слишком спокойно.

Что-то встало между ними. Ей не терпится, чтобы он обнял ее, хочется спрятаться за свою усталость и синяки.

Ребекка снова и снова возвращается к тому моменту, когда Туре надвигался на нее на своем снегоходе и ей казалось, что это конец. А потом она чуть не потонула подо льдом. Тогда она все время думала о бабушке и папе и ни разу о Монсе. Это Анна-Мария впервые напомнила ей о его существовании, когда протянула телефон.

Они слышат, как во двор въезжает автомобиль. Ребекка подходит к окну: это Кристер Эрикссон. Он выходит из машины и идет, сильно наклоняясь вперед, к двери. Ребекка стучит ему в окно, показывает пальцем вверх и делает рукой приглашающее движение. Через минуту он уже стоит у дверей ее кухни на втором этаже. Монс поднимается со стула.

— Простите, — смущается Кристер. — Я не знал, что вы… Нужно было позвонить сначала…

— Нет, нет… — успокаивает его Ребекка.

Она представляет Монса и Кристера друг другу. Веннгрен протягивает руку.

— Минуточку, — Кристер расстегивает «молнию» на куртке и смотрит себе за пазуху.

И в следующее мгновенье оттуда показывается курносая мордочка. Щенок! Должно быть, прикорнул в тепле и теперь еще сонно перебирает лапками.

— С твоего позволения… доброе утро!

С этими словами Кристер протягивает малыша Ребекке и смеется, глядя на ее восторженное лицо.

Щенок уже проснулся. Ребекка видит, что он еще слепой и такой маленький, что помещается на ее ладони.

— О боже! — шепчет она.

Он такой мягкий, теплый и беспомощный. Он него исходит специфический щенячий запах. Вера уже увивается у ног хозяйки.

— Ты пожелаешь мне доброго утра как-нибудь в другой раз, — обращается Ребекка к собаке. — Это Тинтин? — спрашивает она, в то время как Монс и Кристер продолжают трясти друг другу руки.

Веннгрен подтягивается и подбирает живот. Он искоса поглядывает на Кристера, хотя всячески старается не показывать своего любопытства.

— Немного рановато… — смущается Эрикссон, глядя на щенка, — но все прошло хорошо. Он твой, если захочешь.

— Ты шутишь! — Ребекка не скрывает своего восторга. — Как можно отказаться от щенка Тинтин!

— Мне рассказали, что с тобой приключилось, — продолжает Кристер, глядя ей в глаза.

Ему плевать, что рядом стоит ее любовник. Пусть все мужчины мира соберутся в этой комнате, он все равно будет смотреть ей в глаза.

И она не отводит взгляда.

— Но ты не можешь позволить себе собаку, — вмешивается Монс. — Ты ведь сама говорила мне, что понятия не имеешь, что делать с Верой. Ты так много работаешь! И потом, разве собаки смогут жить в моей стокгольмской квартире?

Он ласково, но уверенно кладет ей руку на плечо. Этот жест обращен к Кристеру и означает: «Она моя».

Потом Монс спрашивает гостя, не хочет ли тот вина. Кристер отвечает, что он за рулем, а Ребекка снова смотрит на щенка.

— А что стало с Кертту Крекула? — интересуется Эрикссон.

— На допросе она показала, что они с Туре всячески пытались помешать Яльмару на озере. Мы отпустили ее, — отвечает Ребекка, целуя щенка в нос. — У нас нет против нее никаких свидетельств, кроме показаний Яльмара, а этого недостаточно для обвинения.

Кристер задумывается. Он представляет себе Кертту, одиноко доживающую век в своем доме в поселке. Отныне с ней никого не будет рядом, кроме Исака.

— Обвинительный приговор был бы для нее спасением, — говорит он. — Она обрекает себя на куда более страшное наказание.

И поворачивается к выходу.

— Мне пора, — объявляет он. — Нельзя надолго отрывать его от матери и трех его братьев.

Потом останавливает взгляд на Ребекке.

— Тебе не обязательно принимать решение прямо сейчас, — говорит он. — Подумай хорошенько. Но это будет прекрасная собака.

— Ты думаешь, я этого сама не понимаю? — спрашивает она. — Я просто не знаю, что мне сейчас тебе сказать.

— Может, просто «спасибо»? — улыбается он.

— Спасибо, — повторяет она и протягивает ему щенка.

Их руки на мгновенье соприкасаются. Монс нетерпеливо прокашливается.

Кристер Эрикссон уносит щенка за пазухой. Спускаясь по лестнице, он крепко держится за перила, чтобы не упасть вместе с малышом. Потом садится в машину, кладет завернутого в куртку щенка рядом на пассажирское сиденье и поворачивает ключ зажигания.

Малыш уже спит. Кристер вспоминает руку Монса Веннгрена на плече Ребекки. Представляет себе, как они целуются сейчас там, наверху. «А ты ему нравишься, этому полицейскому», — говорит, должно быть, Монс.

По возвращении домой Кристер отдает щенка Тинтин, и та тщательно вылизывает его.

Он гладит собаку по голове. Сейчас она лежит на боку и кормит своих детей. Жалюзи опущены, и в комнате царит полумрак, хотя на улице еще не стемнело.

«А чего я, собственно говоря, ждал? — мысленно спрашивает себя Кристер. — Что она бросится мне на шею?»

Он вспоминает, что, даже провалившись в прорубь, Ребекка думала о его собаке. Он представляет себе, как ее уносило течением под лед. «Любовь состоит в том, чтобы давать, а не брать, — делает вывод он. — Не нужно ничего требовать взамен». Но у него самого так не получается. Он хочет, чтобы Ребекка всегда была с ним и только с ним.

— Мне кажется, я люблю ее, — говорит он Тинтин. — Сам не понимаю, как так вышло?

Авторская благодарность

Во всех моих книгах действуют ожившие мертвецы. Потому что я верю, что эта наша жизнь не единственная, нисколько не желая, впрочем, умалить ее значения.

Многое в этой истории — правда. Например, то, что в годы Второй мировой войны в городе Лулео существовала крупная немецкая база; что по шведским железным дорогам перевозили не только безоружных солдат; что шведские транспортные компании и одиночные водители сотрудничали с гитлеровцами, доставляя оружие и продовольствие на Восточный фронт. Вальтер Циндель — тоже лицо историческое. Правда и то, что многие немецкие корабли, прибывая в порт Лулео, нигде не регистрировались.

Не обошлось и без вымысла. Я действовала, как всегда: события, людей, места действия я брала из жизни — своей или той, которую знала понаслышке, — а затем давала волю фантазии. Так, когда-то давным-давно два мальчика из поселка Пиили-ярви действительно заблудились в лесу, причем один из них вернулся домой только через семь дней. Но в жизни они не были братьями и не ссорились. Просто младший слишком устал, и старший решил отправиться за подмогой. Мне достаточно было услышать эту историю — и воображение заработало.

Разумеется, я много читала о войне. Здесь я хочу назвать книгу «Битва за Арктику» Ларса Юлленхааля и Джеймса Ф. Гебхардта; биографический труд Хенрика Арнстада «Игрок Кристиан Гюнтер», а также работы Боссе Шёна «Шведы, сражавшиеся за Гитлера» и «Где растут железные кресты».

Многие помогали мне, и кое-кого хотелось бы здесь назвать. Это доктор Леннарт Эдстрём, который объяснил мне, что происходит с человеком, дошедшим до крайней степени физического и душевного напряжения; доктор Ян Линдберг, который рассказал мне об изменениях, происходящих с телом после смерти. Это доцент Мария Аллен, которая донесла до меня суть генетического метода, позволяющего определить микрофлору воды. Не могу не упомянуть здесь прокурора Сесилию Бергман, водолаза Пелле Ханссона, Яна Вииникайнена из городского архива и любителя авиации Ёрана Гуне. Все эти люди ни в коей мере не отвечают за мои ошибки. Спасибо им.

Особая благодарность моему редактору Рахели Окерстедт и издателю Еве Бонниер, которые подбадривали и сдерживали меня именно когда и насколько это было нужно.

Спасибо милым, но строгим сотрудникам литературного агентства «Группа Бонниер», а также всем тем, кто так или иначе работал над моими книгами.

Отдельная благодарность Элизабет Ольсон Валлин и Юну Эйре за обложку.

Я очень признательна моей маме, не устававшей повторять: «Пиши, я хочу знать, что было дальше. Я думала о Яльмаре целую неделю», а также за то терпение, с которым она поддерживала меня, когда я малодушно вешала нос.

Спасибо папе и Монс за то, что меня читали, наводили для меня справки о городе Кируна, помогали мне с финским языком и тысячей разных других вещей.

Спасибо Перре Винберг, Лене и Томасу Карлсену Андерссонам.

Жизнь непредсказуема и прекрасна, несмотря ни на что.

Спасибо Перу. Эта книга — наш с ним третий ребенок. Я хотела бы многое добавить к сказанному, Пер, но ты ведь и так все понимаешь.

Спасибо Кристеру за любовь и за то, что вытерпел, когда у меня на уме была книга, книга и только книга, а все остальное не представляло никакого интереса.

Оса Ларссон

Примечания

1

Персторп — городок в шведской провинции Сконе, где находится известная в Швеции мебельная фабрика.

2

Сюрстрёмминг — шведский национальный продукт, представляющий собой консервированную забродившую сельдь со специфическим запахом. Третий четверг августа — День сюрстрёмминга — национальный шведский праздник.

3

«Рапала» — финская фирма, производящая рыболовное снаряжение.

4

Эдит Сёредгран (1892–1923) — финская шведско-язычная поэтесса.

5

Нильс Ферлин (1898–1961) — шведский поэт.

6

Не надо (фин.).

7

«Жизнь других» («Das Leben der Anderen») — фильм немецкого режиссера Флориана Хенкеля фон Доннерсмарка (2006).

8

Юха Мието и Томас Вассберг — финский и шведский лыжники.

9

Лаборатория им. Рудбека — крупнейшая лаборатория судебной медицины в Швеции.

10

Имеется в виду четыре типа нуклеотидов: аденин, цитозин, пурин и гуанин, из которых состоит ДНК любого живого существа.

11

Гликемическии индекс — показатель влияния продуктов питания на уровень сахара в крови. За гликемическим индексом рекомендуется следить диабетикам и людям, склонным к полноте.

12

Коммуна — административно-территориальная единица в Швеции.

13

ГКЛ — Государственная криминалистическая лаборатория — центральная криминалистическая лаборатория Швеции, находится в городе Линчёпинг.

14

Лен — административно-территориальная единица Швеции.

15

Шведская порода свиней.

16

Фертильность — иначе плодовитость — способность половозрелого организма производить жизнеспособное потомство.

17

Имеются в виду войны между Финляндией и СССР соответственно в 1939–1940 и в 1941–1944 гг.

18

Песня шведской певицы и киноактрисы Сары Леандер (1907–1981), в годы Второй мировой войны работавшей в Германии.

19

Карл Герхард (1891–1964) — популярный шведский актер кабаре.

20

Альфа — самка — подруга вожака волчьей или собачьей стаи.

21

Нарвик — город в Норвегии.

22

Книга шведских писательниц Лизы Марклунд и Лотты Сникаре.

23

Имеется в виду разгром редакции коммунистической газеты «Северное пламя» (шв. Norrskensflamman) 3 марта 1940 года. В результате нападения на редакцию пять человек погибли и еще как минимум пять получили ранения.

24

Речь идет о хоккее с мячом, или бенди.

25

Френология — псевдонаука, основным положением которой является связь психики человека и строения поверхности его черепа.

26

Сюсан Ланефельт — ведущая популярной в Швеции спортивной телепрограммы.

27

Фалу — натуральная шведская краска, применяющаяся обычно при окраске деревянных построек. Состоит из пигмента, образованного в результате минерализации медного рудника в Фалуне (Швеция). Наиболее распространенный цвет — темно-красный.

28

Норрботтен — провинция на севере Швеции.

29

Крупнейшее металлургическое предприятие Швеции.

30

Торпарь — крестьянин, арендующий участок земли, — торп.

31

Популярный американский сериал в жанре комедии положений.

32

«Алеа» — официальный дилер компании «Фольксваген».

33

Блоссом Таинтон (р. 1962) — шведская эстрадная певица.

34

Имеется в виду традиционный костер в день 1 мая, праздник святой Вальпургии.

35

«Фьелльгорден» по-шведски — «дворик в горах», «Сольбакен» — «солнечный холм», «Росенбакен» — «холм роз».

36

«Глэнтан» — «поляна» (шв.).

37

Немецкий линкор, потопленный после многолетних попыток в 1944 году.

38

«Цюндапп» — марка немецких мотоциклов.

39

Норвежская фирма, производящая снаряжение для лыжников.

40

Пс. 142:4.

41

Лестадианство — христианское движение, названное по имени священника Ларса Леви Лестадиуса (1800–1861), проповедавшего, в частности, в шведской Лапландии.

42

Вильгельм Муберг (1898–1973) — шведский писатель, драматург, журналист.

43

Ульвен (Ulven) — волк (шв.).

44

Дракен (Draken) — дракон (шв.).

45

Мариефред — город на берегу озера Меларен.

46

Рита Хейворт (1918–1987) — американская киноактриса и танцовщица.

47

Популярная в 1940-х годах песня композитора Кая Гулльмара.

48

«Вандерер» — немецкий автомобиль 1930–1940 гг., выпускавшийся концерном «Авто-Юнион».

49

Вуоллериум — городок в шведской Лапландии.

50

Иов 14:13.

51

Иов 14:18–20.

52

Песня «Жемчужные ворота» композитора Альфреда Дулина на стихи Фредрика Арвида Блума.

53

Арланда — аэропорт в Стокгольме.

54

Анна-Лиза Эст (или Лапп-Лиза, настоящее имя Анна-Ловиза Викстрём) — автор и исполнительница духовных гимнов. «Детская вера» — одна из самых популярных ее песен.

Content

Ларссон Оса Пока пройдет гнев твой

Оса Ларссон Пока пройдет гнев твой

Примечания