Дональд Томпсон

Супермодель и фанерный ящик. Шокирующие истории и причудливая экономика современного искусства

Copyright © Donald N. Thompson, 2014

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

«Стефани»

Большое искусство — это когда поворачиваешь за угол, а там — черт, что за хрень?

Дэмьен Херст, художник

Искусство рассказывает то, что вы даже не знали, что вам нужно знать, пока это не узнали.

Питер Шьелдал, арт-критик

Нью-Йорк. В понедельник 8 ноября 2010 года, в 18.43, в новехоньком головном офисе аукционного дома «Филлипс де Пюри», расположенном по адресу Парк-авеню, 450, аукционист Симон де Пюри продал с молотка лот номер 12. Это была реалистично выполненная восковая фигура обнаженной женщины, бывшей актрисы и супермодели Стефани Сеймур. Она изготовлена так, чтобы ее можно было повесить на стену, как охотничий трофей, и называется «Стефани», но в мире искусства ее знают под названием «Трофейная жена». В скульптуре Сеймур изображена в виде настоящего трофея, ее обнаженное тело выгнуто, а руки не очень плотно прикрывают грудь.

По ожиданиям, эта скульптура, одна из четырех одинаковых экземпляров, придуманная итальянским художником Маурицио Каттеланом, должна была принести от 1,5 до 2,5 миллиона долларов. Де Пюри прогнозировал, что ее цена может дойти до 4 миллионов. Через 40 секунд и девять ставок от шести участников торгов — причем двое делали ставки по телефону — «Стефани» пошла с молотка за 2,4 миллиона, считая премию покупателя (дополнительную сумму, которую взимает аукционный дом сверх продажной цены). Купил ее нью-йоркский суперколлекционер и частный дилер Хосе Муграби.

Движущая сила в мире современного искусства на самых высоких его уровнях — это бренды и знаковые события. Однако осенние торги аукционного дома «Филлипс» 2010 года выделяются на фоне всей истории продаж современного искусства набором брендов, событий, знаменитостей, историй, сопровождающих лоты, и сумасшедших цен. Презентация «Стефани» и логика, легшая в основу аукциона, в котором она участвовала, — превосходный пример маркетинга элитного произведения современного искусства.

«Филлипс де Пюри» — аукционный дом средней величины, в основном работающий в Лондоне и Нью-Йорке. По известности и престижу «Филлипс» стоит на третьем месте, далеко отставая от домов «Кристи» и «Сотби», и его ежегодный оборот составляет примерно одну десятую оборота первого или второго. Эти два аукционных дома продают почти 90 процентов всего современного искусства стоимостью более 2 миллионов долларов. «Филлипс» хотел увеличить свою долю в этом дорогостоящем, гораздо более прибыльном сегменте. Затраты на привлечение консигнации[1] и продвижение предмета искусства стоимостью 2 миллиона могут вдвое превысить аналогичные затраты на предмет искусства стоимостью 200 тысяч, но прибыль за вычетом затрат уже примерно в пять — десять раз выше. Те, кто продает искусство по заоблачным ценам, предпочитают иметь дело с «Кристи» и «Сотби», так как считается, что их аукционы привлекают более высокие ставки.

После неважных торгов в Нью-Йорке весной 2010 года, когда лишь одна вещь продалась дороже миллиона, перед «Филлипс» встала стратегическая задача: как создать шумиху вокруг своего осеннего аукциона произведений современного искусства. Аукционный зал на Парк-авеню после шикарного ремонта предоставил подходящую обстановку.

Симон де Пюри, руководитель и главный аукционист «Филлипс», придумал аукцион «Карт-бланш», так он его назвал. В качестве куратора он пригласил Филиппа Сегало, как музей приглашает специалиста со стороны курировать какую-нибудь выставку. Сегало одно время возглавлял отдел современного искусства в «Кристи», где первым стал устраивать тематические вечеринки — одна называлась Bubble Bash («Пенная тусовка»), другая Think Pink («Думай по-розовому») — для привлечения покупателей более молодого возраста. Позднее он стал совладельцем фирмы Giraud Pissarro Ségalot, оказывающей консультационные услуги в области искусства. Главный клиент Сегало — французский миллиардер Франсуа Пино, владеющий такими эксклюзивными брендами, как Gucci, Balenciaga и Stella McCartney, а также аукционным домом «Кристи». У Пино коллекция искусства стоимостью 2 миллиарда долларов, в нее входят работы Джеффа Кунса, Дэмьена Херста, Синди Шерман и Ричарда Серра, а также более старые работы Пикассо, Брака и Мондриана.

Сегало мог по своему усмотрению выбрать предметы искусства для аукциона «Филлипс» и организовать торги своей мечты без какого-либо вмешательства со стороны де Пюри; он назвал аукцион «автопортрет моего вкуса». Сегало собрал 33 работы на предполагаемую сумму от 80 до 110 миллионов долларов (все суммы указаны в долларах США). Ни одна из этих 33 работ не поступила от обычных консигнантов «Филлипс». Три пришли напрямую от художников, несколько — из личной коллекции Сегало. Еще несколько, по сообщению журнала The Eco nomist, принадлежали его частным клиентам, и две из них Пино, в числе которых была и «Стефани». Узнав, что владелец «Кристи» предоставил лоты другому аукционному дому, многие весьма удивились.

Полдюжины работ были выбраны потому, что привлекали внимание прессы. Обычно это означает или знаменитого художника, или спорную тему. У «Стефани» было и то и другое. «Стефани» была не самым дорогим лотом, но именно на нее делался упор в рекламе и на обложке аукционного каталога.

Аукционный дом «Филлипс» был основан в Лондоне в 1796 году Гарри Филлипсом. По имеющимся сведениям, Бернар Арно, владелец компании по производству предметов роскоши LVMH, приобрел «Филлипс» в 1999 году за 120 миллионов долларов. Через год Арно привел в компанию арт-дилеров Симона де Пюри и Даниэллу Люксембург, чтобы передать им управление и бросить вызов господствующей паре «Кристи» и «Сотби». LVMH просчиталась со своей стратегией раздачи излишне щедрых гарантий (что аукционная цена достигнет целевого уровня), которые компания давала консигнантам, чтобы привлечь лоты на свои аукционы. Арно продал контрольную долю «Филлипс» фирме «Де Пюри и Люксембург» в два транша в 2002 и 2004 годах. Люксембург продала свою долю де Пюри в 2004 году. В 2008 году де Пюри продал контрольный пакет российской компании Mercury Group, занимающейся продажей предметов роскоши, за 80 миллионов долларов, половина которых, по слухам, пошла на выплату банковских долгов «Филлипс». Через две недели после приобретения аукционного дома группой Mercury он достиг экономического дна, когда на вечернем аукционе современного искусства в Лондоне удалось продать всего 25 процентов лотов.

Симон де Пюри привлекал больше внимания прессы, чем сам аукционный дом. За несколько месяцев перед аукционом он стал известным телеперсонажем — наставником и критиком начинающих художников в реалити-шоу телеканала Bravo «Мир искусства», в котором выбирали «нового великого американского художника», каждую неделю выкидывая по одному участнику, пока не остался единоличный победитель (Абди Фарах).

При де Пюри «Филлипс» превратился из полноценного аукционного дома в бутик, продающий только предметы современного искусства и дизайна, ювелирные изделия и фотографии. За четыре года сумма продаж выросла с 75 миллионов долларов до 300 миллионов с лишним, в чем отразился бум на современное искусство. А потом наступил кризис 2008 года. В 2009 году продажи «Филлипс» упали до 85 миллионов, и компания несла убытки. Полагаясь исключительно на современное искусство с его большими колебаниями объема продаж и уровня цен, «Филлипс» поставил себя в чрезвычайно уязвимое положение.

Однако с «Карт-бланшем» и Сегало, курировавшим торги, де Пюри стал автором самого интересного нововведения в аукционном деле за десяток лет. Для начала он открыл неделю аукционов современного искусства раньше, чем торги открылись в «Кристи» и «Сотби».

«Карт-бланш» сулил большие возможности, но и грозил большими рисками. 33 представленные работы предварительно оценивались как минимум в 80 миллионов долларов — почти столько же, сколько «Филлипс» выручил за всю первую половину 2010 года. Чтобы привлечь работы на «Филлипс», а не смотреть, как они уходят на «Кристи» или «Сотби», Сегало и де Пюри отважились пойти на риск. Они обеспечили себе семь из главных лотов аукциона — в том числе и «Стефани» — за счет того, что гарантировали консигнантам существенную минимальную цену.

Пять из семи гарантий предоставила третья сторона, которой «Филлипс» выплатил компенсацию за риск. Есть мнение, что сторонним гарантом по большинству сделок выступила сама Mercury Group. Семь гарантий в целом покрыли 65 миллионов долларов, которые для «Филлипс», вероятно, обошлись в 4,5–6 миллионов. Я еще вернусь к теме гарантий в следующих главах.

В качестве компенсации за кураторские услуги Сегало получил процент от премии покупателя (хотя главная прибыль для него заключалась в широкой известности аукциона, которая упрочила его репутацию как солидного частного дилера). Предоставленные работы и выплаты шли через его офис, а не через «Филлипс», так что имена продавцов и некоторых покупателей остались скрытыми от аукционного дома. Сегало гарантировал еще большую анонимность тем, что лично взял на себя телефонные переговоры по одной из телефонных линий, из-за чего в итоге создалась очень странная ситуация: получив предмет искусства от одного клиента, он потом делал ставки на него от имени другого. На пресс-конференции после аукциона один журналист заметил, что Сегало мог бы просто устранить посредника, то есть «Филлипс».

С учетом затрат на гарантии и плату Сегало и вдобавок больших расходов на рекламу точка безубыточности аукциона «Карт-бланш» поднялась до 95 миллионов минимум — почти вдвое больше суммы, которую до сих пор удавалось выручить «Филлипс» с одного аукциона. Если бы общая сумма продаж составила меньше 95 миллионов, убытки возросли бы очень быстро.

Кроме того, требовалось широкое освещение в прессе, в идеале в таких изданиях, как The New York Times и The Wall Street Journal. Такое международное внимание обычно достается двум главным аукционным домам. Концепция аукциона с куратором дала блестящий результат: оба издания напечатали его анонсы, а в The New York Times вышла большая статья обозревателя Кэрол Фогель, специализирующейся на искусстве.

Авантюра с «Карт-бланшем» полностью себя оправдала. Общая сумма продаж, включая премии покупателя, составила 117 миллионов долларов даже притом, что три работы не продались. После аукциона журналисты превозносили смелость и предприимчивость де Пюри.

Это описание события; а что с историей «Стефани»? Бывшая супермодель Стефани Сеймур, которую «Филлипс» поставил в центр своей рекламной кампании, к тому времени была уже 41-летним ветераном 300 журнальных обложек, нескольких выпусков Sports Illustrated, каталогов нижнего белья Victoria’s Secret и двух разворотов в Playboy. Прежде чем выйти замуж за промышленника-миллионера Питера Бранта, она встречалась с Экслом Роузом, солистом Guns N’ Roses, и сыграла главную роль в видеоклипе группы на песню November Rain. Перед этим у нее были отношения с Чарли Шином и Уорреном Битти, о которых много говорили. В 1994 году журнал People поместил ее в список 50 красивейших людей мира. Эти и другие обстоятельства на все лады склонялись в пресс-релизах аукционного дома и на пресс-конференциях, как и информация, что «Стефани» будет изображена на обложке аукционного каталога.

Ее муж Питер Брант, тогда 63 лет от роду, сам по себе был знаменитостью. Брант — владелец и председатель правления компании White Birch Paper, одного из крупнейших производителей газетной бумаги в Северной Америке. Он издавал профессиональный журнал Art in America («Искусство в Америке»), владел командой поло и много лет занимал высшие позиции в рейтинге американских игроков поло — любителей. Брант был исполнительным продюсером (вместе с телесетью PBS) документального фильма «Энди Уорхол: документальный фильм» 2006 года, получившего премию «Эмми», а также фильмов «Баския» (1996) и «Поллок» (2000). До «Стефани» он заказывал портреты жены у таких художников, как Джулиан Шнабель, Джефф Кунс и Ричард Принс.

Больше всего Брант известен как коллекционер искусства. У него одна из самых крупных в мире коллекций Энди Уорхола и еще 2 тысячи произведений абстрактного экспрессионизма, поп-арта и современного искусства. Среди них знаменитый «Щенок» (Puppy) Джеффа Кунса — 13-метровый вест-хайленд-уайт-терьер, выполненный в разных цветах, такой же, как тот, что полгода выставлялся в Рокфеллер-центре и у Музея Гуггенхайма в Бильбао.

Итальянский художник Маурицио Каттелан, в то время 53-летний, автор «Трофейной жены», поднял известность аукциона еще на один уровень выше. В 2002 году Каттелан и Сегало побывали у Бранта и Сеймур в их 21-гектарном поместье в Гринвиче, штат Коннектикут. На одной стене в библиотеке красовались охотничьи трофеи — газель и буйвол, подстреленные Брантом на сафари в Кении в 1970 году. Каттелан придумал сделать для Бранта копию его жены, которую он, подобно газели, «подстрелил и повесил на стену», по словам Каттелана, «на домашнем сафари».

Каттелан сказал, что побоялся рассказать о своей идее напрямую Бранту; он обратился с такой просьбой к Сегало. Брант и Сеймур согласились. Каттелан сделал «Стефани» в четырех экземплярах: один для Бранта, один для себя и еще два на продажу. Каттелан сказал, что может сначала передать два последних экземпляра на временную экспозицию в музее, «чтобы всему миру хватило жены Бранта».

«Стефани» полностью вписывается в творчество Каттелана, которое затрагивает темы любви, страха и трагедии. Первой его работой, получившей высокую цену на аукционе, стала скульптура «Девятый час» (La Nona Ora), изображающая папу Иоанна Павла II, сбитого метеоритом; она была продана в 2004 году за 3 миллиона долларов. Как пишет The Economist, Эми Каппеллаццо из аукционного дома «Кристи» сказала: «Это верный признак смелости — владеть скульптурой Каттелана; это говорит о коллекции с большой претензией».

На самом же деле «Стефани» изготовил не Каттелан. Как у многих современных художников, работы Каттелана делают технические специалисты. «Стефани» изготовил парижанин Даниэль Дрюэ, используя ту же технику, которую применяют в музеях восковых фигур. Вклад Каттелана заключается в том, что он придумал концепцию.

Спина «Стефани» выгнута, как шея газели. Брант позднее сказал, что на самом деле скульптура задумывалась не как охотничий трофей, а скорее как носовая фигура на греческом корабле, изящная женщина в изгибе на носу плывущего парусника, в своем роде свидетельство статуса ее владельца. Восковое изображение дополнено мазками губной помады, стеклянными глазами и волосами. Волосы длиной почти до пояса, их укладку выбирает владелец скульптуры: деловую, непринужденную или сексуальную. Для аукциона волосы «Стефани» прекрасно уложил знаменитый нью-йоркский стилист Фредерик Фекке, который сказал: «Мы хотели, чтобы она смотрелась как богиня». Стеклянные глаза как бы имитируют взгляд модели на подиуме. На предварительном показе перед аукционом у тех, кто останавливался перед скульптурой, она вызывала недоумение или оторопь. Большинство не проронило ни слова.

Впоследствии открылась одна любопытная вещь: художник Урс Фишер изготовил пару к «Стефани» — парафиновую фигуру ее супруга Питера Бранта в натуральную величину, стоящую за креслом. Скульптура названа «Без названия (Стоящий)» (Untitled (Standing), 2010), а из парафина торчат 14 фитилей. Владелец скульптуры, если хочет, может превратить ее в громадную свечу, а мистера Бранта — в лужу расплавленного воска. Брант заказал работу Фишера наугад, не зная, что его ждет в итоге. Один экземпляр из трех изготовленных выставлялся на торги послевоенного и современного искусства в нью-йоркском отделении «Кристи» в мае 2012 года. Ее приобрели за 1,3 миллиона долларов.

Коллекция и богатство Бранта оказались под угрозой, когда в марте 2009 года Сеймур подала на развод; видимо, перед заключением брака в 1993 году пара не заключала брачного контракта. Подавая на развод, супруга Бранта указала, что его состояние не меньше 500 миллионов долларов. В самый разгар бракоразводного процесса Сеймур, когда позировала для выпуска Vanity Fair от декабря 2009 года, в котором ее прикрывали лишь несколько капель воды, рассказала, чем еще, возможно, придется поступиться Бранту. Пиарщики «Филлипс» не преминули сослаться на эту журнальную статью с рассказом о бракоразводном процессе.

В сентябре 2010 года Сеймур и Брант неожиданно передумали разводиться. «Стефани» не сняли с продажи. Брант посетил аукцион, в отличие от Сеймур. В торгах он не участвовал.

На аукционе «Филлипс» случилось столпотворение — 660 человек: 360 с номерными билетами на места в главном аукционном зале, еще 150 стояли, а еще 150 находились во втором зале и наблюдали за торгами на экране. Только у 90 человек из 660 были номерные карточки, а из них лишь 32 сделали ставки. Остальные пришли поглазеть.

Что еще предлагал «Карт-бланш»? Самой дорогостоящей работой была картина Энди Уорхола «Мужчины в ее жизни» 1962 года (Men in Her Life), предварительно оцененная в 40–50 миллионов долларов, которую предоставил Хосе Муграби — тот же коллекционер, который и купил «Стефани». «Мужчины в ее жизни» — это двухметровая шелкография, обведенная карандашом, с фотографиями из статьи журнала Life о тогда 26-летней актрисе Элизабет Тейлор. На холсте 38 смазанных копий фотографии Тейлор на скачках в Дерби, слева от нее Майк Тодд, ее третий муж, а справа — Эдди Фишер, который вскоре стал четвертым. Рядом с Фишером его тогдашняя жена — актриса Дебби Рейнольдс. Фотографии разной четкости расположены по семь в ряд. «Мужчины в ее жизни» не производят большого визуального впечатления; с расстояния больше метра изображения трудно различить. Эта работа существует в четырех экземплярах.

«Мужчины в ее жизни» стартовала с 32 миллионов долларов, цена повышалась с шагом в миллион. Картина ушла с молотка за 63,4 миллиона, став второй самой дорогостоящей картиной Уорхола, проданной на аукционе (Green Car Crash («Зеленая автоавария») принесла 71 миллион аукциону «Кристи» в Нью-Йорке в 2007 году). Последние десять ставок с шагами по миллиону поступили от двух покупателей по телефону. Как считается, ее купил кто-то из королевского семейства Катара. Даже в мире искусства, где уже никто ничему не удивляется, слова «Тейлор», «Фишер», «Рейнольдс», «Уорхол» и «Катар» в одном абзаце заставляют остановить на них свой взгляд.

Большое внимание посетителей привлекло еще одно концептуальное творение Маурицио Каттелана под названием «Чарли» (Charlie). Это один из четырех экземпляров скульптуры в виде четырехлетнего ребенка на трехколесном велосипеде с дистанционным управлением. Мальчик при этом по-мультипликационному двигает глазами. «Чарли» — пример, как говорит Каттелан, его «мини-я», его физическо-эмоционального суррогата. Прообразом «Чарли» послужил мальчик на трехколесном велосипеде из фильма ужасов Стэнли Кубрика «Сияние».

Во время торгов «Чарли» катался по передней части аукционного зала, приветствуя тех, кто делал ставки. «Чарли» предварительно оценивался в 2–4 миллиона долларов и ушел за 2,99 миллиона. Ударив молотком, де Пюри сказал: «Спасибо, Чарли, теперь можешь нас покинуть». «Чарли» задним ходом выехал из аукционного зала.

Самым поразительным из семи лотов, добившихся рекордных цен на аукционе, оказалась инсталляция Феликса Гонзалеса-Торреса 1992 года «Без названия (Портрет Марселя Брайента)» (Untitled (Portrait of Marcel Brient): 90 килограммов завернутых в целлофановые обертки конфет, которые предполагалось ссыпать в углу комнаты, где их ели бы гости хозяина. В каталоге у нее стояла пометка «размеры варьируются». Конфетные скульптуры — фирменный стиль Гонсалеса-Торреса.

«Без названия» — одна из двух работ, сделанных художником из голубых конфет. Дело в том, что Гонсалес-Торрес делал «скульптуры» из леденцов для брюссельского дилера Ксавье Хуфкенса. Чтобы не тратиться на доставку конфет от своего обычного поставщика из Чикаго, Гонсалес-Торрес купил их в местном магазине. Голубые конфеты считаются более ценными из-за их редкости и того, что это единственная работа с конфетами, на оригинальной обертке которых написано слово «СТРАСТЬ». Предварительно оцененная в сумму от 4 до 6 миллионов долларов, инсталляция продалась за 4,4 миллиона, что значительно превысило предыдущий аукционный рекорд Гонсалеса-Торреса в 1,65 миллиона.

Miss ko2 (произносится «Мисс Ко-Ко») Такаси Мураками 1997 года — первая из крупных скульптур художника, изображающих персонажи из мира японских фантазий и субкультур отаку, аниме и видеоигр. Она как бы преобразует традиционные культуры Японии и всего мира. «Мисс Ко-Ко» — это скульптура из стеклопластика высотой 1,8 метра, изображающая большегрудую девушку с коктейлем в костюме официантки и туфлях на высоких каблуках, она же секретный агент из популярного японского мультфильма. «Мисс Ко-Ко» тоже изготовлена в четырех экземплярах. Она оценивалась в 4–6 миллионов долларов и ушла дилеру Хосе Муграби за 6,8 миллиона. До этого другой экземпляр скульптуры продался по рекордной для художника цене 567 тысяч долларов на нью-йоркском аукционе «Кристи» в 2003 году. Когда «Мисс Ко-Ко» впервые была выставлена в Feature Gallery в Нью-Йорке в 1997 году, она стоила 19,5 тысячи долларов.

«Механическая свинья» (Mechanical Pig) Пола Маккарти 2005 года стала большим разочарованием аукциона. Это изображение свиньи в натуральную величину, которая ритмично дышит и двигает ногами, языком и глазами с помощью механических устройств. «Механическая свинья» оценивалась в 2,5–3,5 миллиона долларов, но добралась только до 1,9 миллиона, причем ей не хватило одного шага до резервной цены. «Механическая свинья» осталась непроданной.

Каждый удар молотка де Пюри сопровождался вежливыми хлопками; более оживленные аплодисменты встретили каждый из семи лотов с рекордной ценой. Что вызвало эти аплодисменты — успех художника, профессионализм аукциониста или смелость покупателя, — сказать невозможно.

Следствием этого весьма успешного аукциона с приглашенным куратором стало… ничего не стало. Де Пюри позиционировал его как первый из планирующихся ежегодных аукционов, курировать которые будут светила из мира искусства. Многие считали, что в 2011 году куратором будет художник Джефф Кунс, который за год до того курировал выставку работ из коллекции Дакиса Иоанну в Новом музее современного искусства, или даже Питер Брант.

Этого не случилось. Как видно, несмотря на успех идеи де Пюри в 2010 году, ни Кунс, ни кто-либо другой не захотел попробовать повторить то, что сделал Сегало. Лоты на декабрьских торгах 2011 и 2012 годов снова собирал и представлял де Пюри. В январе 2013 года де Пюри и «Филлипс» разошлись, видимо, из-за разногласий с российскими владельцами. Теперь аукционный дом называется просто «Филлипс».

Непонятно, зачем Хосе Муграби, да и кому-либо другому платить 2,4 миллиона долларов за восковую фигуру чьей-то жены, когда за те же деньги можно купить небольшого Моне или Пикассо, или настоящую трофейную жену. Можно ли объяснить это именем художника? Замечательной историей? Славой в мире искусства? Стал бы кто-нибудь платить за такую же прекрасную восковую статую Бруклин Деккер — модели, снявшейся в купальнике на обложке Sports Illustrated 2010 года, и жены Энди Роддика, звезды тенниса, — если бы ее автором значился Даниэль Дрюэ?

Как экономиста и любителя современного искусства, меня давно интересует, в силу какого колдовства за Уорхола дают 63 миллиона долларов, а не 5 или даже не 100 тысяч. Многие вещи, как в том числе и на этом аукционе «Филлипс», продаются раз в сто дороже разумной, казалось бы, цены. А ведь аукцион «Филлипс» добился таких цен через два года после начала серьезного экономического спада.

В этой книге речь идет о том, что творится в самых высоких эмпиреях рынка искусства: о коллекционерах, художниках, аукционных домах, дилерах и ценах. Думая о ценах, помните, что главная часть слова «современное» — это «временное». Половины галерей, которые рекламировались в журнале Artforum лет пятнадцать назад, уже не существует. Три четверти упомянутых там художников уже не встретишь в мейнстримовых галереях. Из тысяч художников, которые в 1990-х выставлялись в серьезных галереях Нью-Йорка и Лондона, в 2013 году не более четверти предлагались на вечерних аукционах «Кристи» и «Сотби». Половина художников, картины которых выставлялись на этих вечерних торгах в 1990-х, уже исчезла с аукционов. Половина предметов искусства, купленных на аукционе в 2013 году, скорее всего, уже нельзя будет продать по такой же цене.

Читая в этой книге о разнообразных картинах и скульптурах и соответствующих ценах, подумайте, можно ли назвать «Стефани» и подобные вещи хорошим финансовым вложением. Не просто «а будет ли это искусство актуальным через двадцать пять лет?», а «возрастет ли его цена вдвое через семь-восемь лет, как у портфеля ценных бумаг с умеренной степенью риска?». Почти всегда ответом будет «нет». А если так, что это говорит нам о рынке искусства?

Позволю себе вас предостеречь. В 2012 году прибыль от продажи искусства на шести главных аукционных домах мира в совокупности достигла примерно 12 миллиардов долларов. 58 процентов этой общей суммы приходится на долю 1 процента самых дорогих проданных лотов. В 2012 году было продано 1825 лотов на сумму свыше миллиона долларов. Остальные 99 процентов лотов составили оставшиеся 42 процента. Своеобразный рынок современного искусства, о котором рассказывает эта книга, не имеет отношения ни к аукционам, ни к арт-дилерам местного масштаба, ни к упомянутым 99 процентам. Это мир 1 процента, а в большинстве случаев даже одной сотой этого процента.

Разные краски современного искусства

Мир современного искусства

Семилетняя девочка впервые пришла в Чикагский художественный институт и увидела гигантскую картину Джорджии О’Киф «Небо над облаками IV». Она долго смотрела на нее, потом повернулась к матери и сказала: «Кто ее нарисовал? Мне надо с ней поговорить».

Кинтана-Роо, дочь писательницы Джоан Дидион

Соотношение между хорошим и плохим искусством везде одно и то же и довольно постоянно. Примерно 85 процентов — плохое; 15 процентов могут быть хорошим. Из каждой полсотни выставок одна или две могут ошарашить (только нас с вами ошарашат разные вещи).

Джерри Сальц, арт-критик

Что такое современное искусство и какова его суть — этому нет единого определения. Большинство художников и коллекционеров с XVIII века до начала XX сказали бы, что суть искусства в красоте. Красота считалась целью и гуманистической ценностью вроде истины или честности. Красота была представлена в изобразительном искусстве, так же как и в литературе, музыке и архитектуре. Художники понимали, что человеческая жизнь не обходится без доли страданий, но они верили, что красота искусства утишает боль. Художники говорили, что стремились воспроизвести то благоговейное чувство, которое испытывает человек, входя в собор Святого Петра или глядя на «Пьету» Микеланджело (1498–1499).

В XX веке красота уже не была сутью большей части искусства; теперь его цель заключалась в том, чтобы выводить из состояния покоя, бросать вызов нравственным табу. Современное искусство должно увлекать воображение, а не возбуждать чувства. Такой же переворот произошел в музыке и архитектуре.

Справедливости ради надо сказать, что некоторые современные художники утверждают, будто бы их задачей по-прежнему остается красота, но теперь зрители должны видеть красоту в том, что до сих пор никогда не воспринимали как красивое. С одного края стальной кролик Джеффа Кунса. С другого — Мартин Крид, получивший в 2001 году Тернеровскую премию в 20 тысяч фунтов за пустую комнату, в которой каждые пять секунд загорался и гас свет. Это произведение, названное «Включение и выключение света» (The Lights Going On and Off), изображало суету и потребительскую сущность современного мира. Другие художники восхищались работой Крида и говорили, что эволюция современного искусства всего-навсего отражает эволюцию общества потребления.

Есть в нем красота или нет, но главной особенностью современного искусства XXI века стало то, что традиционное мастерство художника в композиции и колорите отошло на задний план по сравнению с оригинальностью, новизной и шоком — каким бы способом они ни достигались. Сейчас уже практически ничто не ограничивает творца в выборе техники и материала. Как сказал современный британский художник Грейсон Перри: «Это искусство потому, что я художник и говорю, что это искусство».

У разных аукционных домов разные официальные определения современного искусства. На торгах современного искусства в «Сотби» период 1945–1970 годов относится к «раннему современному», а после 1970-х — к «позднему современному». «Кристи» использует более широкий термин «послевоенное и современное искусство». Эта классификация больше зависит от самого произведения искусства, чем от даты создания. Абстрактные работы Герхарда Рихтера относятся к современным, а его фотореалистичные картины продаются вместе с импрессионистами и модернистами. Это говорит, что современное искусство актуальнее созданного в предшествующие периоды.

Для своей книги я взял такое рабочее определение: современное искусство — это искусство, созданное после 1970 года или аналогичное, выставленное на торги крупным аукционным домом в качестве современного. Описания и иллюстрации дают представление о том, что я имею в виду.

Я рассматриваю здесь исключительно двухмерные работы на холсте или бумаге и скульптуры в широком смысле, включающем такие инсталляции, как «Стефани». Если это снято на пленку, если это можно съесть или это содержит сексуальный акт, быть может, это и искусство, но в своей книге я о них говорить не буду.

Но даже если сказать, что речь идет о «живописи», все не так просто. Дать определение картине несложно: это результат нанесения красящих веществ на плоскую поверхность. Но бывают картины в виде коллажей, карикатуры или граффити. Дэмьен Херст льет краску на холст, положенный на вращающееся колесо, и таким образом получает свои «картины вращения». Китайский художник Цай Гоцян рисует с помощью пороха, его образы — то, что остается после порохового взрыва.

А если на поверхности написаны слова, это картина? На аукционе «Филлипс» (см. с. 8–10) выставлялась работа Кристофера Вула в виде черных букв на белом фоне, написанных эмалью на алюминии. Она называется «Без названия» (1990), имеет размер 274 × 183 сантиметра, и там написано следующее:

RUND

OGEA

TDOG

На картину Вула (как она характеризовалась на торгах) претендовали пятеро коллекционеров, заинтригованных непонятной надписью, и довели ее продажную цену до 3,7 миллиона долларов.

Если осенний аукцион «Филлипс» 2010 года позволил лишь мельком взглянуть на рынок современного искусства, то, может быть, «Сотби» и «Кристи», которые оба гораздо крупнее «Филлипс», дадут более полную картину. На вечернем аукционе «Сотби», проходившем после «Карт-бланша», главным лотом стала шелкография «Кока-кола» (4) Уорхола (Large Coca-Cola, 1962). На просмотре перед аукционом между посетителями сновали официанты, разнося 170-миллилитровые бутылки кока-колы с соломинками. Оцененная предварительно в 20–25 миллионов долларов, шелкография ушла с молотка за 35,4 миллиона, по имеющимся сведениям, владельцу громадного хедж-фонда Стивену Коэну, который делал ставки по телефону прямо со званого ужина в своем коннектикутском доме.

На следующий вечер состоялся аукцион «Кристи», где гвоздем программы была «О-о… Ну ладно…» (Ohhh… Alright…, 1964) Роя Лихтенштейна, которая воспроизводила на холсте страницу комикса с рыжей женщиной, прижимающей к уху телефонную трубку. По неопубликованным сведениям, эстимейт картины, то есть ее предварительная оценка, составлял 42 миллиона долларов. Ставки начались со стартовой цены в 29 миллионов и поднимались шагами по миллиону. Картина продалась за 42,6 миллиона; предыдущий аукционный рекорд художника составил 16,3 миллиона долларов за шесть лет до того.

Еще одной широко обсуждавшейся работой был «Надувной цветок (Синий)» Джеффа Кунса (Balloon Flower (Blue), 1995–2000), одна из пяти огромных стальных скульптур из серии «Празднование» (Celebration). Работа была продана за 16,9 миллиона долларов, на 16 миллионов выше эстимейта, но гораздо ниже рекорда художника — 25,7 миллиона долларов, которые принес вариант той же скульптуры в темно-розовом цвете на аукционе «Кристи» в Нью-Йорке.

Вопреки тому, что может подумать читатель, читая об этих сногсшибательных суммах, ни одно произведение современного искусства не входит в двадцатку самых дорогих. Самая последняя картина в списке «самых дорогих» создана в 1961 году. Четыре самых дорогих в ценах 2013 года с поправкой на инфляцию следующие:

1. Поль Сезанн. «Игроки в карты» (1892–1893), с поправкой на инфляцию ее цена составляет 255 миллионов долларов (фактическая цена 250 миллионов), куплена частным образом королевской семьей Катара у греческого коллекционера Георга Эмбирикоса в 2011 году;

2. Джексон Поллок. № 5 1948 (1948), цена с поправкой на инфляцию 160 миллионов долларов (фактическая цена 140 миллионов); считается, что ее в частном порядке приобрел Давид Мартинес у Дэвида Геффена в 2006 году;

3. Виллем де Кунинг. «Женщина III» (Woman III) (1953), цена с поправкой на инфляцию 157 миллионов долларов (фактическая цена 138 миллионов), покупатель Стивен Коэн, куплена частным образом у Дэвида Геффена в 2006 году;

4. Пабло Пикассо. «Сон» (1932), цена с поправкой на инфляцию 150 миллионов долларов (фактическая цена 150 миллионов, первоначально в прессе указывалась цена 155,5 миллиона), покупатель Стивен Коэн, куплено частным образом у Стива Уинна в 2013 году.

Три самых дорогих произведения современного искусства проданы с аукциона в 2012 и 2013 годах. На первом месте «Миланский собор» (Domplatz Mailand, 1968) Герхарда Рихтера, пейзаж с Миланом, продана на «Сотби»-Нью-Йорк в мае 2013 года за 37,1 миллиона долларов (24 миллиона фунтов). На втором «Абстрактная картина» (Abstraktes Bild, 1994) тоже Рихтера, продана на «Сотби»-Лондон в октябре 2012 года за 21,4 миллиона фунтов (34,2 миллиона долларов). Третьим идут «Тюльпаны» Джеффа Кунса (Tulips, 1995–2004) — отполированная до зеркального блеска стальная скульптура, проданная на «Кристи»-Нью-Йорк через месяц после Рихтера за 33,7 миллиона долларов (21,3 миллиона фунтов).

Представьте себе эти цены в контексте принципа Тобиаса Мейера — принципа формирования цены произведения искусства. Мейер сказал, что произведение искусства можно оценивать в сравнении с некоей базовой ценой — например, престижной квартиры в Нью-Йорке. Если квартира стоит 30 миллионов долларов, то картина Ротко, которая будет висеть в гостиной над камином, может стоить столько же.

Спрос на элитное искусство определяют несколько разных факторов. Один из них — это увеличение количества частных коллекций. За двадцать лет сверхбогатых людей, собирающих современное искусство, стало, пожалуй, раз в двадцать пять больше. Многие из этих коллекций будут долго храниться в семье или будут переданы музею, а не проданы повторно. Второй — увеличение числа музеев во всем мире. За первые десять лет XXI века было запланировано или уже начато строительство 200 новых музеев современного искусства.

Отчасти бум покупок и рост цен происходят из-за фактора редкости. Каждый раз, когда на аукционе появляется какая-либо крупная работа, частных коллекционеров и музейных кураторов убеждают в том, что такая уникальная возможность больше никогда не повторится. Боясь упустить шанс пополнить свое собрание значимой работой художника или периода, они делают ставки, не думая о предыдущих ценах. Когда на торги выставляется значительное произведение искусства из прошлого, цена взлетает до небес.

Одними из самых известных коллекционеров в 1960-х годах были Роберт и Этель Скаллы. Они купили «Полицейскую газету» (Police Gazette, 1955) Виллема де Кунинга — которую относят к современным — у дилера Сидни Джениса за 1900 долларов. В 1973 году они продали ее швейцарскому дилеру Эрнсту Байелеру за 180 тысяч долларов. Потом картину приобрел дилер Уильям Аквавелла за 2,2 миллиона, затем — Стив Уинн за 12 миллионов и после того — Дэвид Геффен за, как сообщается, 25 миллионов. В 2006 году Геффен продал ее Стивену Коэну за 63,5 миллиона. В 2013 году она будет стоить в районе 70–80 миллионов долларов.

Еще один фактор — то, что современное искусство больше соответствует дизайну, моде и архитектуре XXI века. Современное искусство отражает образ жизни и индивидуальность коллекционера и его разрыв со вкусами старшего поколения, отражает так, как этого не может сделать историческое искусство. В самом деле, одним из радикальных культурных развитий конца XX века стало массовое принятие авангардного искусства. Сейчас уже практически невозможно шокировать или возмутить собирателей искусства. Одной из широко разрекламированных работ на художественной ярмарке «Арт-Базель-Майами» 2012 года был трейлер, набитый фаллоимитаторами. Во многих массовых газетах эта новость давалась без какого-либо комментария редакции. Посетители коммерческих галерей уже не спрашивают у служителей: «Интересно, кто это все покупает?» Шок новизны уже давно прошел.

А еще происходит глобализация рынка искусства, когда коллекционеры из стран с развивающейся экономикой хотят приобретать популярное на Западе искусство. В 2003 году покупатели, купившие на аукционе «Сотби» предмет искусства по цене свыше 500 тысяч долларов, представляли 36 стран. В 2007 году стран было уже 58. В 2012 году покупатели, заплатившие более миллиона долларов за один лот, были из 63 стран. В 2007 году Китай представлял от 4 до 5 процентов глобального оборота «Сотби»; в 2012 году он уже приблизился к трети.

Несмотря на всю шумиху в прессе, экономика современного искусства не так уж велика. Во всем мире есть около 10 тысяч музеев, художественных заведений и доступных для публики собраний искусства, а также 3 тысячи аукционных домов (1600 из них в материковом Китае) и около 425 ежегодных художественных ярмарок приличного уровня. По некоторым расчетам, в мире 17 тысяч крупных коммерческих галерей; 60 процентов этих галерей находятся в Северной Америке и Западной Европе. Менее 5 процентов галерей делают половину оборота. На галерейные продажи приходится около 15 миллиардов долларов, из них две трети, или около 10 миллиардов, можно отнести к современному искусству. Шесть крупнейших аукционных домов в 2012 году продали на 12 миллиардов долларов современного искусства. Продажи через художественные ярмарки, по приблизительным оценкам, дают еще 3 миллиарда.

Труднее всего оценить оборот сделок, совершаемых с частными лицами и учреждениями (считая частные приобретения аукционных домов). В странах, где коллекционеры требуют сохранения конфиденциальности — главным образом во Франции, Германии, Швейцарии, Италии и России, — доля частных продаж гораздо выше, чем аукционных. По прикидкам большинства дилеров, в целом частные продажи современного искусства приближаются к объемам аукционных продаж: скажем, еще 12 миллиардов. По самым приблизительным оценкам, на 2012 год это дает продаж современного искусства в мире на 42 миллиарда долларов. Эта сумма в абсолютном отношении кажется колоссальной, но сравните ее с аналогичным мировым оборотом сетевых супермаркетов или компании FedEx. Это фактически ВВП Эфиопии или Йемена.

В своем обзоре 2010 года экономист искусства Клэр Макэндрю подсчитала, что ежегодный оборот искусства составляет 52 миллиарда долларов; 48 процентов приходится на аукционы и 52 процента — на дилеров, агентов или приобретения непосредственно у художников. Если две трети оборота составляет современное искусство, мы получаем сумму близкую к 34 миллиардам. Сделаем поправку на два года, и у нас получится примерно моя прикидка.

Этот объем продаж включает в себя самые разнообразные художественные предметы. На аукционе «Филлипс» выставлялась еще одна работа Гонсалеса-Торреса, которая представляла собой две 40-ваттные лампы на длинных проводах. Каталог уведомлял коллекционеров, что эта работа — одна из двадцати экземпляров плюс два пробных образца. Инсталляция названа «Без названия» и изображает одиночество жизни. К ней прилагается сертификат подлинности. В каталоге говорилось, что «творение Феликса Гонсалеса-Торреса отличается эфемерной красотой и огромной глубиной». Лампочки на проводах принесли 507 тысяч долларов.

В 2012 году благодаря дару нью-йоркского финансиста Генри Крэвиса Музей современного искусства (Museum of Modern Art — MoMA) приобрел самую раннюю из известных версий «4'33"» Джона Кейджа. Она представляет собой три листа тонкой вощеной бумаги, на которых ничего нет, за исключением двух вертикальных черных линий. Это запись музыкальной композиции, продолжающейся ровно 4 минуты 33 секунды, в течение которых исполнитель не играет ни единой ноты. Чтобы обозначить начало и конец, исполнитель трижды открывает и закрывает фортепиано. Вертикальные линии соответствуют промежуткам времени между открыванием инструмента; один дюйм линии означает восемь секунд. «4'33"» вдохновлена «Белой картиной» Роберта Раушенберга (White Painting, 1951), совершенно белой. Кристоф Шери, главный куратор отдела графики MoMA, сказал: «Как можно думать о Раушенберге, не думая о Кейдже?» Работа была подарена музею в знак признательности президенту совета попечителей MoMA Мари-Жозе Крэвис, жене дарителя. MoMA отметил приобретение выставкой, открывшейся в октябре 2013 года под названием «Тишины никогда не будет» (There Will Never Be Silence), где можно было увидеть множество разнообразных работ, выполненных художником в честь этой композиции в духе дзен.

А есть еще и так называемое искусство переживания. Вспомните выставку Риркрита Тиравании 1990 года в нью-йоркской галерее Полы Аллен. Названная «Без названия» (Untitled (pad thai), она заключалась в том, что художник бесплатно предлагал блюда тайской кухни всем посетившим открытие выставки (в основном другим художникам). Эти блюда и были участием художника. В остальное время экспозиция состояла из остатков обеда: объедков, столовых приборов, пустых банок из-под пива и пропановой горелки. Галерея назвала это «социальной скульптурой». Ее никто не купил.

В 1993 году Тиравания выставлялся на Венецианской биеннале в павильоне Aperto. В качестве своего вклада в искусство переживания художник плыл на каноэ (которое изображало гондолу) по Большому каналу. Из каноэ он подавал прохожим лапшу быстрого приготовления. «Инсталляция» была названа «Без названия 1993 (1271)» и ссылалась на появление макарон в Италии с легкой руки Марко Поло после его возвращения с Востока. Предметом искусства было каноэ. Оно таки продалось; его приобрел американский коллекционер Энди Стилпасс, цена не разглашалась. Стилпасс, как говорят, выставил его у себя во дворе, подвесив на дерево в качестве концептуальной скульптуры. В 2004 году Тиравания получил премию Хьюго Босса, присуждаемую Музеем Гуггенхайма, за это высказывание о коммуникабельности в контексте искусства.

Мой любимый пример концептуального искусства — и когда я пересказываю кому-то эту историю, ее воспринимают с недоумением и недоверием, — касается Ива Кляйна. Он придумал мультипль[2] под названием «Передача зоны нематериальной изобразительной чувствительности» (Transfer of a Zone of Immaterial Pictorial Sensibility, 1959–1962). Кляйн предложил коллекционерам «нематериальную зону», за которую они должны были заплатить золотом. Половину золота предполагается выбросить в Сену, причем данный акт должны засвидетельствовать куратор, покупатель и еще два художника. Происходящее фотографируется; коллекционер получает фотографию и сертификат с подтверждением того, сколько золота лежит теперь на дне Сены. Размер «нематериальной зоны» зависит от количества уплаченного золота.

Чтобы фактически завладеть «нематериальной зоной», покупатель должен сразу же сжечь сертификат. Кляйн говорил, что это наивысшее переживание от владения предметом искусства. Коллекционеру остается лишь фотография. Это считается произведением искусства, потому что все действо придумано известным художником. Себе Кляйн оставляет вторую половину золота. По его словам, покупателей было «больше одного».

Берлинский художник Тино Сегал создает искусство, благодаря которому «в мире происходят странные вещи». За 100 тысяч долларов он предлагает покупателю право на то, чтобы музейный охранник медленно снял с него всю одежду. Покупатель предоставляет охранника; Сегал продает право осуществить действие или одолжить его музею. Сегал настаивает, чтобы транзакция совершалась наличными, без бумажной волокиты, которая загрязнила бы ее чистоту. В 2011 году в MoMA проходила выставка так называемого нематериального искусства, на которую музей «одолжил» Сегала. Ни о каком перформансе не сообщалось; возможно, профсоюз музейных охранников посчитал, что он выходит далеко за рамки их должностных обязанностей.

А есть еще искусство перформанса, которое принимает много форм. Американка Андреа Фрейзер хотела подчеркнуть «индивидуальность и присутствие» художницы как «плохой девчонки женского пола, которая сразу же переходит на личности». Ее работа «Без названия» (2003) представляет собой видеоролик, организованный и снятый ее нью-йоркским дилером Фридрихом Петцелем. В нем Фрейзер в гостиничном номере занимается сексом с коллекционером — после оплаты. По ее словам, смысл перформанса «в том, чтобы взять товарный обмен купли-продажи искусства и превратить его в чрезвычайно личный, профессиональный обмен; коллекционер получает возможность стать равным участником перформанса».

Петцель подчеркнул, что коллекционер приобретает не сексуальный акт, а 60-минутный видеофильм о встрече. Эта работа «Без названия» (2003) производилась в количестве пяти экземпляров; один шел коллекционеру в обмен на плату, четыре Петцелю для продажи. Как говорят, два из четырех приобрели европейские музеи. Мне кажется любопытным, что никого не интересует законность действий ее дилера, за исключением дисклеймера[3] в договоре. Возможно, в этом отражается общее настроение правоохранительных органов: по возможности избегать всего, что делается под эгидой «искусства».

Еще один пример искусства перформанса в MoMA — выставка Марины Абрамович 2010 года, названная «Художник присутствует» (The Artist is Present). Там сидели, стояли и лежали обнаженные мужчины и женщины. Некоторых посетителей пришлось вывести из музея за непристойные действия в отношении предмета искусства. Абрамович сказала, что она следовала традиции современного искусства, уходящей в 1961 год, когда Ив Кляйн (снова он!) мазал краской обнаженных женщин и катал их по холсту перед зрителями. Картины этой серии ушли с аукционов за большие деньги.

Художники говорят, что выбирают такие формы выражения, потому что отвергают рынок искусства. Они ставят под вопрос ту мысль, что искусство состоит только из объектов, которые можно продавать и покупать, престижных товаров для помещения на видном месте. Тело художника, его действия представляются наивысшим произведением искусства, которое нельзя купить и продать.

В чем же тогда статус или ценность произведения искусства, для которого нет рынка, по крайней мере такого, где ты не рискуешь угодить в федеральную тюрьму? Этот вопрос встал в 2007 году после смерти в возрасте 92 лет легендарного нью-йоркского дилера современного искусства Илеаны Соннабенд.

Наследие Соннабенд включало творения Энди Уорхола, Роя Лихтенштейна, Сая Твомбли и Джеффа Кунса. Часть коллекции предполагалось продать, чтобы заплатить налог на наследство: 331 миллион в федеральную казну и 140 миллионов штату Нью-Йорк.

Одной из самых известных работ в коллекции был коллаж Роберта Раушенберга «Каньон» (Canyon) с чучелом белоголового орлана. Однако два федеральных закона запрещают владеть и торговать этим национальным символом. В 1981 году Соннабенд получила разрешение федерального правительства, позволявшее ей владеть «Каньоном» и одалживать его музеям. (Чучело птицы было изготовлено, прежде чем законы вступили в силу.)

В налоговой декларации дети Соннабенд Нина Санделл и Антонио Омем указали, что стоимость «Каньона» равна нулю. Они утверждали, как и приглашенный ими оценщик, что «Каньон» не имеет ценности, так как продажа подобного предмета — федеральное преступление. Если произведение невозможно продать, остается только безвозмездно отдать его музею. В 2012 году наследники подарили «Каньон» MoMA.

А вот и нет, ответила налоговая служба, «Каньон» стоит очень дорого на черном рынке. Налоговая служба оценила «Каньон» в 65 миллионов долларов и начислила 29,2 миллиона налога на наследство плюс 11,7 миллиона штрафа за занижение стоимости имущества. Адвокат Ральф Лернер, специалист по вопросам искусства, который представлял наследников, сказал, что эту работу нельзя продать даже на черном рынке, но налоговая служба опять не согласилась: «Ее может купить, например, китайский миллиардер-одиночка и припрятать». Лернер сказал, что из этого получился бы отличный сюжет для фильма про Джеймса Бонда. Наследники подали в суд на налоговую службу; ходили слухи, что налоговая служба искала потенциальных свидетелей с опытом «продажи предметов искусства на нелегальном рынке».

Одна из причин, почему большинство людей положительно реагируют, дай бог, на одну современную картину или скульптуру и чувствуют отвращение ко многим другим, заключается в невероятном разнообразии работ, подпадающих под определение современного искусства. Если вы придете на предаукционный просмотр или выставку в галерее, походите по ней со своим спутником и спросите: «Если бы ты выиграл эту вещь в лотерею, сколько бы ты заплатил, чтобы не забирать ее домой?» Условие такое: ты должен повесить ее у себя дома и прожить с ней год, то есть ее нельзя просто сразу же перепродать. Это концепция отрицательной цены: все равно как если бы вы спросили: «Сколько ты готов заплатить, чтобы твоя несовершеннолетняя дочь из чувства протеста не вытатуировала у себя на левой груди имя своего приятеля Зика?»

Но вкус и страсть — вещи субъективные. Та вещь, которой на предварительном показе вы назначили бы самую большую отрицательную цену, скорее всего, вызовет очень серьезные ставки и уйдет к коллекционеру, который потом с гордостью выставит ее на самом видном месте. Как заметил Джерри Сальц, «все может быть искусством для кого-то; ничто не может быть искусством для всех».

Художник Эрик Фишль объясняет современное искусство на примере кошки и собаки. «Ко мне, песик». Собака тут же вскочит, навострив уши, подбежит, положит морду на колени и заглянет тебе в глаза, ожидая команды. Поведение собаки понять очень легко. Между человеком и собакой линейная коммуникация.

А теперь позовем кошку. Кошка медленно повернет голову, почешется и направится примерно в твою сторону, но по касательной. Она потрется о ножку стула, взмахнет хвостом, развернется и сядет к тебе филейной частью. Чтобы понять кошку, нужно истолковать этот нелинейный, непрямой, сложный, чуждый язык.

Фишль говорит, что любой, у кого жила кошка и кто при этом увлекался современным искусством, понимает, что оно — это кошка. Приходится переводить с нелинейного, иногда чуждого языка современного искусства, — вот почему иногда так трудно понять, что хочет сказать художник и почему художник, дилер и коллекционер (а также жена или муж коллекционера) находят разные интерпретации.

Но дело в том, что для художника-автора современное искусство — это линейная коммуникация. Для художника современное искусство — это собака.

Крах на рынке искусства 2008 года

Рынок искусства ярко горел и погорел; художники заработали больше денег на своей работе чем когда-либо раньше (хотя художников, которым удалось заработать, пожалуй, меньше одного процента от одного процента).

Джерри Сальц, арт-критик

Моя предыдущая книга о рынке современного искусства «Как продать за 12 миллионов долларов чучело акулы» вышла в середине 2007 года. В последние три месяца этого года начался экономический спад, в результате которого в 2008 году цены на предметы искусства рухнули. Эту главу я включаю в книгу в качестве назидательной истории о крахе и о том, что он может случиться вновь.

Резкое падение цен на предметы искусства в 2008 и 2009 годах разрушило тот миф, что на рынке искусства XXI века просто не может надуться ценовой пузырь. Эту мысль агрессивно продвигали многие, занятые в торговле искусством, и громче всех Тобиас Мейер, глава отдела современного искусства «Сотби».

В 2006 году Мейер очень складно обрисовал ситуацию в следующих широко цитируемых словах: «Впервые в истории у нас создался рынок, не подверженный циклическим колебаниям. Но люди этого не понимают и строят прогнозы исходя из условий рынка, который когда-то существовал исключительно в Америке и Европе. Но на этот рынок постоянно выходят новые участники, они идут из России, Китая, Тайваня, отовсюду». Мейер рассуждал, что, какой бы финансовый спад ни случился в США, он не грозит рынку искусства по причине спроса, генерируемого этими новыми коллекционерами.

Для его выводов были убедительные основания. К 2007 году Китай превратился в третий по величине аукционный рынок современного искусства; так же быстро росли рынки искусства на Ближнем Востоке и в России. Но, как оказалось, перед кризисом и во время кризиса большинство покупателей из материкового Китая предпочитали приобретать китайское искусство, большинство индийцев покупало индийское искусство, а большинство россиян возвращали на родину собственное историческое искусство.

Во-вторых, говорили, что западные цены на искусство весьма слабо коррелируют с ценами на иностранных рынках или со стоимостью недвижимости или акций на фондовом рынке. Это тоже оказалось неправдой. Цены на аукционах современного искусства в Гонконге, Пекине, Дубае и Москве упали во второй половине 2008 года. Китайский рынок современного искусства упал в 2009 году, и еще резче, чем американский.

Мировые цены на предметы искусства рухнули вслед за ценами на рынке акций и жилья, хотя и с пяти-семимесячным опозданием. Аукционные цены поддерживались на плаву за счет данных заранее, за много месяцев, гарантий. США фактически вошли в рецессию в четвертом квартале 2007 года, а падение цен на аукционах стало очевидным в первом квартале 2008 года.

В-третьих, всегда считалось, что сверхбогатые коллекционеры не подвержены экономическим взлетам и падениям. В основном это так; некоторые коллекционеры продолжали покупать, однако делали низкие ставки на аукционах или требовали больших скидок у ослабевших, незащищенных дилеров и частных продавцов. Коллекционеры к тому же боялись огласки: вдруг увидят, как они выкладывают бешеные деньги, в то время как их компании отправляют работников в бессрочный неоплачиваемый отпуск. Коллекционеры, которых не тревожили подобные заботы, преуспевали. Лос-анджелесский коллекционер Илай Броуд сказал о своих приобретениях на «Сотби» и «Кристи» 2008 года, что купил их «за полцены».

Как это было и во время предыдущего краха на рынке искусства в 1990 году, дилеры стали поголовно выдвигать такое условие продажи: «Мой дорогой, любимый друг, вы можете получить работу по этой цене, но только если торжественно поклянетесь, что никогда и ни за что никому в мире не расскажете, как мало заплатили».

К маю 2008 года всем уже было очевидно, что экономика западных стран в упадке. Последней соломинкой для рынка стали майские аукционы современного искусства в Нью-Йорке, когда более половины лотов не продались или продались ниже — порой гораздо ниже эстимейтов[4]. Ставки делали немногие; даже лоты, которые дошли до приличных цен, часто вызывали разве что две-три поднятые таблички.

В понедельник 15 сентября 2008 года все рухнуло. Американский инвестиционный банк Lehman Brothers объявил себя банкротом. Вскоре после этого American International Group, крупнейшая страховая корпорация в мире, объявила о своей несостоятельности. На следующий день Федеральный резерв США предложил AIG 85 миллиардов долларов финансовой помощи. Компанию Merrill Lynch приобрел финансовый холдинг Bank of America. Большинство финансовых учреждений в США и Западной Европе бросились за рефинансированием. Ситуацию сравнивали с началом Великой депрессии в 1929 году.

В тот же день, когда обанкротился Lehman Brothers, аукцион «Сотби»-Лондон открылся удивительно успешными двухдневными торгами творений Дэмьена Херста, где гвоздем программы был «Золотой телец» (The Golden Calf), белый бык, заспиртованный в формалине, которого приобрело королевское семейство Катара за 18,6 миллиона долларов. Однако успех Херста был аномалией. Через месяц в Лондоне открылась ярмарка «Фриз». Ни один дилер не похвастался заключенными на ней сделками; наоборот, все рассуждали о «новых возможностях по установлению контактов с коллекционерами». Аукционы современного искусства в ноябре 2008 года прошли еще хуже майских. Каталоги «Сотби» и «Кристи» оказались очень тонкими. На ноябрьских торгах «Сотби» предложил 29 работ против 72 в 2007 году и по гораздо более низким ценам. Все работы, оцененные в миллион долларов и выше, присутствовали там только потому, что их цена была обеспечена гарантийными обязательствами, сделанными за шесть — девять месяцев до торгов. Чем ближе подходили торги, тем чаще сотрудники аукционов говорили потенциальным покупателям, что на эстимейты можно не обращать никакого внимания, то есть после переговоров с консигнантами резервные цены (ниже которых аукцион не будет продавать лоты) были снижены. Все двигалось в одну сторону — и хорошее, и посредственное, и то, что между ними. И это происходило в то время, когда процентные ставки приближались к нулю.

В ноябре 2008 года «Кристи» выручил на торгах 114 миллионов долларов, притом что даже минимальная предварительная оценка составляла 227 миллионов, и 32 процента лотов остались непроданными. «Сотби» продал лотов на 125 миллионов при минимальной предварительной оценке 200 миллионов, 35 процентов лотов остались непроданными. Весьма характерны два лота. «Сотби» предложил картину Роя Лихтенштейна «Пол-лица с воротником» (Half Face with Collar, 1963), предоставленную дилером Джан-Энцо Спероне. Предварительно оцененная в сумму от 15 до 20 миллионов и, по сведениям, со сниженной втрое до 8 миллионов резервной ценой, она не привлекла ни единой ставки. «Кристи» предложил «Этюд к автопортрету» (Study for Self Portrait) Фрэнсиса Бэкона 1964 года с неопубликованным эстимейтом 40 миллионов и резервной ценой около 25 миллионов (также значительно сниженной). Она тоже не привлекла ни единой ставки. Разочарование следовало за разочарованием. Аукционер «Сотби» Тобиас Мейер перестал говорить свое обычное «Дайте мне», которым он, по обыкновению, подталкивал участников делать ставки, и заменил его на вопросительное «Итак, еще кто-нибудь?», где слышалось «пожалуйста». Аукционные дома сокращали штат снизу доверху и закрывали отделы, которые не добивались хороших результатов.

Глава «Кристи» Эдвард Долман сказал журналу The Economist в конце 2008 года, что «смерть, развод и долг и дальше будут поставлять искусство на аукционный рынок. Хотя продавцы, действующие по своему усмотрению, которым не обязательно продавать, скорее всего, будут ждать, пока положение не выправится».

Практика предоставления гарантий аукционным домом для привлечения консигнаций широко распространилась в 2005–2008 годах и оказалась прибыльной. В 2005 году «Сотби» выдал гарантий на 130 миллионов; в 2007-м это уже были 900 миллионов. Эта сумма не учитывает сторонних гарантий, о которых договаривался «Сотби» и затем перепродавал третьей стороне. После того как «Сотби» потерял на гарантиях 250 миллионов долларов в 2007–2008 годах и «Кристи», пожалуй, столько же, гарантии практически исчезли. Где возможно, их заменила практика безотзывных ставок со стороны коллекционеров. Гарантии и безотзывные ставки я рассматриваю в следующих главах.

Общая сумма продаж современного искусства двух главных аукционных домов в Нью-Йорке и Лондоне за 2009 год составила 485 миллионов долларов, на две трети меньше, чем в 2007 году. Единственным светлым пятном года стала продажа на парижском аукционе «Кристи» коллекции Ива Сен-Лорана в феврале. Она принесла 477 миллионов долларов за два дня, став, таким образом, рекордной продажей имущества, принадлежащего одному владельцу. Коллекция Сен-Лорана была уникальным предложением; лоты такой глубины и качества бывают не чаще раза в десять лет.

В основном ставки на коллекцию Сен-Лорана делали претенденты из Катара, Абу-Даби и Дубая, и создавалось впечатление, что они готовы заплатить любые деньги, лишь бы приобрести экспонаты для своих новых музеев. Ассоциация музеев Катара и Абу-Даби (или Дубая, рассказывают по-разному) предложила за коллекцию Сен-Лорана 400 миллионов, а потом и 420, чтобы она не пошла на аукцион. В конечном счете покупатели с Ближнего Востока, сделав ставки, получили что хотели; наследие Ива Сен-Лорана в целом принесло чуть меньше (учитывая расходы и непроданные лоты), чем если бы владельцы согласились на предложенные 420 миллионов.

Сразу же после аукциона рейтинговое агентство Standard & Poor понизило корпоративный кредитный рейтинг «Сотби» до BBB, что лишь на одну позицию выше бросового уровня, и через месяц акции «Сотби» просели до двадцатилетнего минимума в шесть с половиной долларов — с 59 долларов за акцию.

К середине 2009 года цены на современное искусство музейного качества стабилизировались на уровне 10–15 процентов от цен 2007 года — и эти цены получили существенную поддержку за счет ближневосточных и гонконгских покупателей. Цены в средней трети современного искусства упали на 40 процентов; в нижней трети — на 50–60 процентов. Количество аукционных продаж свыше миллиона долларов за один лот — самый выгодный для аукционных домов сегмент — упало почти на 80 процентов с 2007 по 2009 год.

Актер и коллекционер Стив Мартин так говорил об открытии новых галерей в художественном нью-йоркском районе Челси в хорошие времена: «Новые галереи вырастали за ночь как грибы, не хватало только шляпок». Когда прочно наступил кризис, он сказал: «Единственное, чего не хватало в Челси, — это перекати-поля». На самом деле все было не так плохо, но около 20 процентов галерей в Челси закрылись на полтора года начиная с февраля 2008 года. Каждая закрывшаяся галерея означала, что от 25 до 30 художников потеряли представлявших их дилеров. Многие галереи из оставшихся переехали в помещения поменьше, не такие дорогие (или в квартиры), либо сокращали расходы за счет увольнения сотрудников и пересмотра арендной платы. Некоторые галереи перешли на режим работы только по договоренности; другие перенесли выставки своих лучших художников повыше в графике выставок, надеясь сделать на них хоть какие-нибудь деньги.

С 2007 по 2009 год количество крупных художественных ярмарок в мире сократилось с 425 до примерно 225. Выжившие ярмарки предлагали более консервативное искусство по более умеренным ценам, чтобы привлечь пожилых покупателей и их состояния. Главные галереи по-прежнему привозили на ярмарки одну-две заметные работы музейного качества; остальные павильоны были заняты более дешевым искусством по цене ближе к 50 тысячам, чем к миллиону.

Дилеры зачастую представляли только одного художника у себя в павильоне, вопреки правилу Балдессари. Джон Балдессари, британский художник, как известно, учил своих студентов, что они должны создавать радикально новые работы, чтобы продать старые. Однако во время рецессии галереи выставляли в павильонах старые работы и пренебрегали новыми.

Пострадало большинство западных музеев. Государство урезало финансирование, а жертвователи либо отказались от прежних обязательств, либо их уменьшили. Музеи увольняли сотрудников и сокращали часы работы. Спонсоры и меценаты отдельных выставок имели такое влияние на выбор экспонатов, какого никто не потерпел бы еще за пару лет до того. «Я одолжу вам эту картину, если вы согласитесь выставить еще две эти». Влияние сказывалось сильнее в США, где музеи больше зависят от частного финансирования, чем в Европе.

Элитный сегмент рынка искусства пошел в гору в 2010 году благодаря трем многообещающим событиям, которые активизировали процесс. Первым событием стала продажа в ноябре 2009 года на торгах «Сотби»-Нью-Йорк картины Энди Уорхола «200 однодолларовых банкнот» (200 One Dollar Bills, 1962). Она оценивалась в 8–12 миллионов долларов и ушла за 43,8 миллиона. Вторым была продажа на аукционе «Сотби»-Лондон одной из шести скульптур Альберто Джакометти «Шагающий человек I» (L’homme qui marche I, 1960). Предварительно оцененного в 12–18 миллионов фунтов (19–29 миллионов долларов) «Человека» приобрела лондонский коллекционер Лили Сафра по рекордной цене 65 миллионов фунтов (103,8 миллиона долларов).

Третьим событием была апрельская продажа на торгах «Кристи»-Нью-Йорк картины Пикассо 1932 года «Обнаженная, зеленые листья и бюст» (Nu au Plateau de Sculpteur) из наследства Сидни и Фрэнсиса Броуди. Оцененная в 70–90 миллионов долларов, она ушла за 106,5 миллиона. К середине 2011 года цены в верхнем сегменте рынка вернулись на уровень 2007 года; средний и нижний сегменты пока еще отставали. Положение выправилось не из-за улучшений в экономике, а потому что многие инвесторы стали рассматривать искусство как статью доходов. Оно считалось не столько хорошим вложением денег, сколько безопасным вариантом хранения ценных активов, сравнимым с акциями, недвижимостью и на личными.

Ближе к 2013 году снова стало расти беспокойство, что на рынке искусства надувается новый ценовой пузырь. Трофейные работы по-прежнему считались способом хранения ценностей, но средняя часть рынка произведений современного, импрессионистского и модернистского искусства внушала неуверенность.

Каковы же индикаторы рыночных тенденций? На что нужно обращать внимание? Не на пресс-релизы аукционных домов, художественных ярмарок и дилеров; им нет смысла сообщать вам, если рынок зашатался. Посмотрите лучше на средние 50 процентов лотов, проданных на аукционах современного искусства. Произведения, достойные быть выставленными в музее, всегда найдут своего покупателя. Несколько лотов обязательно останутся непроданными, хотя бы просто потому, что на них установлена завышенная резервная цена. Но если в средних 50 процентах гораздо больше работ покупаются и продаются ниже эстимейта, чем в предыдущем году, считайте, что вас предупредили.

Эти две главы дают общее представление. В следующей главе мы будем говорить о более озадачивающих и более актуальных для мира современного искусства вопросах вроде «В чем удовольствие от покупки восковой фигуры «Стефани» или «Чарли» на велосипеде? Или от покупки конфет Гонсалеса-Торреса, или полупорнографической статуи «Мисс Ко-Ко» Такаси Мураками? И откуда берутся такие цены?»

На какую работу мы нанимаем искусство?

Клиент редко покупает то, что, по мнению компании, она ему продает.

Питер Друкер, специалист по теории управления

Дилеры и аукционные специалисты понимают, что за каждым приобретением картины или статуи стоит комплекс разных мотивов. В своей книге 2012 года «Ценность искусства» (The Value of Art) нью-йоркский галерист Майкл Финдли проводит аналогию между ними и тремя дочерями Зевса — тремя грациями, которых скульптурно и живописно изображали такие разные художники, как Рафаэль, Питер Пауль Рубенс, Поль Сезанн и Пабло Пикассо.

Три грации — это Аглая (Красота), Ефросина (Радость) и Талия (Изобилие). Талия, по Финдли, — это коммерция или способность искусства повышаться в цене. Аглая в его аналогии — это внутренняя ценность, которую видит в произведении искусства коллекционер. Ефросина — гордость обладания и статус, который приобретает владелец произведения.

Однако эти мотивы не объясняют, почему одна картина уходит за 10 миллионов, а другая — за 10 тысяч. Обычно дилеры и специалисты аукционных домов не претендуют на то, что могут определить, какая картина сильно вырастет в цене. На публике они говорят, что цена определяется спросом и предложением. В частной беседе они говорят о соперничестве между сверхбогатыми индивидами или странами, которые стремятся собрать как можно больше знаковых, узнаваемых произведений. Слово «знаковый» применительно к произведению искусства подразумевает, что стиль, в котором оно создано, типичен для автора — как, например, «Водяные лилии» Моне, капельные картины Джексона Поллока или кружочки Дэмьена Херста. Порой коллекционеры выискивают знаковые работы художника, потому что по ним «видно», что они принадлежат именно его кисти. Слово «знаковый» в лексиконе дилеров и аукционистов также является синонимом «дорогого».

Чтобы полнее ответить на вопрос о мотиве и ценности, позвольте мне на минуту снова стать преподавателем бизнес-школы и рассказать вам об одной из главных идей о клиентах, которым учат студентов, получающих MBA (Master of Business Administration). Чтобы понять, почему клиент приобретает что-либо, начните с вопроса: какую работу товар должен выполнить для клиента? Люди «нанимают» товар или услугу на работу, потому что в жизни нужно решать разные задачи. Каждая работа заключает в себе то или иное сочетание функционального, эмоционального и социального назначения — о чем и говорил Майкл Финдли.

Итак, для начала следует спросить: «Почему вы хотите нанять этот товар? Какую работу он должен выполнить для вас?» Профессор маркетинга гарвардской бизнес-школы Тед Левитт приводит классический пример: никто не покупает четвертьдюймовое сверло, чтобы иметь громоздкое сверло; покупателю нужна четвертьдюймовая дыра.

Эту мысль еще лучше иллюстрирует история о молочных коктейлях. Если вдруг во время чтения она покажется вам чем-то знакомым, может быть, это потому, что ее в другом виде пересказал еще один профессор гарвардской бизнес-школы Клей Кристенсен, автор «Дилеммы изобретателя» (The Inventor’s Dilemma). Кристенсен впервые стал пользоваться термином «арендовать» вместо термина «купить», когда рассматривал мотивы потребителей.

В истории участвует сеть «Макдоналдс», а именно один ее ресторан на окраине Чикаго. У «Макдоналдса» плохо шли продажи молочных коктейлей — товара с самой большой маржой[5] из всего их ассортимента, и компания решила исправить ситуацию. Для начала «Макдоналдс» решил провести обычное маркетинговое исследование; к группе потребителей обратились с вопросом, какие качества молочных коктейлей имеют для них значение. Может быть, они должны быть гуще? содержать больше кусочков фруктов или ягод? быть дешевле? слаще? Группа четко ответила на вопросы. «Макдоналдс» поменял коктейли, а продажи не возросли.

Тогда «Макдоналдс» попросил других исследователей заняться проблемой. Один из них — Джеральд Берстелл — решил не обращать внимания на свойства коктейлей, а лучше понаблюдать за поведением покупателей. Он по 18 часов в день просиживал в пригородном «Макдоналдсе» и наблюдал. Оказалось, что 4 процента коктейлей покупатели заказывали до восьми утра. «Макдоналдс» позиционировал коктейли либо как приложение к биг-маку, либо как десерт, однако лишь немногие, как выяснилось, покупали их в таком качестве.

Покупатели своим поведением навели Берстелла на разные мысли. Первые покупатели приходили в одиночку, почти никогда не покупали ничего другого и никогда не выпивали коктейль на месте. Это были люди по дороге на работу.

Утренний коктейль не годился на роль традиционного завтрака вроде яичницы с беконом. Поэтому Берстелл спросил себя: «На какую работу потребитель нанимает молочный коктейль в семь утра?» Он поговорил с утренними посетителями и спросил у них (на более понятном языке): «Скажите, когда вы пришли заказать коктейль, какую работу он должен для вас выполнить?» Он получил вполне ясные ответы. Работа коктейля состояла в том, чтобы развлечь потребителя по дороге на работу и побороть чувство голода до обеда.

Тогда исследователь спросил: «Расскажите мне о том, как вы в такой же ситуации покупали не коктейль, а что-нибудь другое». Все покупатели пробовали нанимать на эту работу и другие продукты, но у каждого был какой-то недостаток. От бублика со сливочным сыром или джемом были липкие пальцы и можно было запачкать рубашку или галстук. Бублики без ничего есть было невкусно, и от них оставались крошки. Пончик был не очень сытный.

А густой коктейль выполнял работу. Через тонкую соломинку его можно было всосать за двадцать минут. Его можно было держать в одной руке или поставить в подставку в машине. Руки, рубашка и галстук оставались чистыми. Может быть, молочный коктейль и не очень полезная еда, но ее использовали не ради этого.

Как только стало очевидно, какую работу выполняют коктейли, «Макдоналдс» смог изменить их качества, так чтобы они лучше соответствовали своей задаче. Утренние коктейли стали делать гуще и вставлять в них соломинку потоньше. В них стали добавлять маленькие кусочки фруктов, чтобы у потребителя появилось чувство предвосхищения — какой кусочек попадется — во время скучной ежедневной поездки на работу.

Если сосредоточиться на товаре и его свойствах и забыть о том, какую работу он должен сделать для потребителя, это значит упустить из виду главное. Первым покупателям нужна была нетрадиционная работа: заморить червячка и развлечь во время утренней дороги. И для этого они нанимали молочный коктейль.

Поклонники телесериала «Безумцы», может быть, вспомнят еще один толковый пример: рекламщик Дон Дрейпер спрашивает руководителей «Кодака», как представить их новый высокотехничный проектор слайдов «Карусель» (который они хотели назвать «Колесо»). В своей презентации Дрейпер подчеркнул не новизну технологии, а то, на какую работу нанимает проектор потребитель. «Это машина времени — фотографии, которые переносят тебя вперед и назад во времени, в те места, по которым ты томишься, как ребенок на карусели, в родные места».

Чтобы применить эту концепцию к современному искусству, не надо думать о нем как о товаре. Когда 46-летний сверхбогатый мужчина (типичный успешный покупатель на вечерних торгах современного искусства нью-йоркского отделения «Сотби») приобретает картину Дэмьена Херста, он нанимает ее для определенной работы. Какая же это работа?

В разных комнатах дома искусство выполняет разную работу. Самые дорогие предметы обычно помещают там, где бывают гости: в прихожей, в гостиной и в столовой напротив гостей. Когда говорят, что предметы искусства дают представление о благосостоянии и вкусе владельца, обычно имеют в виду те предметы, которые висят в таких гостевых помещениях.

Не такие дорогостоящие предметы искусства помещают в таких комнатах, как спальни. Почему? В конце концов, мы больше всего времени проводим в спальне; ее стена — последнее, что мы видим, ложась спать, и первое, что мы видим, просыпаясь. Может быть, спальное искусство выполняет другую работу, чем гостиное.

Как рассказывает Майкл Финдли, одна знаменитая коллекционерша поделилась с ним, что, приходя в гости к другим коллекционерам, она всегда просит разрешения воспользоваться туалетом на втором этаже, потому что ей любопытно посмотреть, что висит у них в спальне. «Люди, которые серьезно относятся к искусству, вешают или ставят то, что им действительно нравится, туда, где будут это чаще всего видеть… Если все лучшее искусство в гостиной, они просто рисуются». Или, может быть, показывают свой вкус к актуальному искусству.

Из мысли о том, что искусство выполняет некую работу, также вытекает, что соперничество за обладание элитными товарами идет не только в виде искусства; оно охватывает третьи по счету дома, яхты, частные самолеты. Рынок элитного искусства за предыдущее десятилетие расширился самым невероятным образом не потому, что у покупателей стало больше денег; что касается аукционных цен на элитное искусство, это не так. Спрос увеличился, потому что искусство выполняет определенную работу лучше других товаров. Потребление искусства возросло, потому что другие варианты вроде яхты или частного самолета не так хорошо делают эту работу. Если в будущем у потребителей изменится восприятие работы, которую лучше всего делает искусство, можно ожидать, что спрос (и цены) на элитное искусство упадет.

Брендовые аукционные дома и брендовые дилеры понимают эту концепцию, но не могут использовать ее в своей рекламе, не погрешив против канонов вкуса. Намекнуть на гордость, престиж или статус обладания предметом искусства — немыслимо. Вместо этого рекламные бюджеты идут на то, чтобы выдвинуть на передний план брендового художника и создать свой собственный бренд. Они используют каталоги с описаниями, чтобы предложить покупателю подробную историю товара, которую он смог бы потом пересказывать знакомым.

Крупным исключением из этого правила являются частные переговоры аукционных домов с музеями. Здесь подход нередко заключается не в том, что «это значительная работа», а в том, что «эта знаковая работа привлечет внимание прессы и поможет превратить ваше заведение в популярное туристическое место».

Если концепция найма на работу помогает объяснить процесс приобретения искусства, то какова тогда роль брендинга? Концепцию брендинга обычно рассматривают в отношении таких товаров широкого потребления, как газированные напитки и кроссовки. Бренд придает товару или услуге свой характер, отличительные черты и ценность, а также устанавливает безопасные и доверительные отношения. Любой бизнес в сфере культуры и развлечений старается создать бренд, который будет для покупателя важнее, чем сам товар. Disney — это бренд, который увеличивает ценность. Twentieth Century Fox и Warner Bros. таковыми не являются. Некоторые названия и сюжеты фильмов стали брендами — например, «Гарри Поттер» или «Пираты Карибского моря». Джордж Клуни и Стивен Спилберг — бренды. Зрители, которые посмотрели новый фильм «Диснея», Клуни или Спилберга, могут на 75 процентов состоять из тех, кто среагировал на бренд. Их соперникам, не создавшим бренда, приходится опираться на хорошие рецензии в прессе, на громкое название или, за неимением ничего лучшего, на вечер пятницы.

В мире современного искусства стоимость товара может сильно увеличиться благодаря брендовому аукциону: «Кристи», «Сотби» и в меньшей степени «Филлипс». Они означают статус, высокое качество и знаменитых покупателей с впечатляющим состоянием. Характер бренда этих аукционов отличает их и то искусство, которое они продают, от конкурентов. Что вы приобретаете, когда делаете ставку на вечернем аукционе «Сотби»? Картину, ясное дело. Но также и обещание, которое дает вам бренд, что картина выполнит свою работу, особенно если по долгу службы она должна влиять на восприятие вас окружающими людьми.

Галереи вроде галереи Гагосяна в Нью-Йорке или «Белого куба» (White Cube) в Лондоне — уважаемые бренды; это отличает художников и произведения искусства, которые они представляют, от других. Клиенты Ларри Гагосяна могут положиться на его мнение вместо своего и купить любой предмет, который он порекомендует, до такой степени, что иногда они делают покупку по изображению JPEG через Интернет, не видя даже самой картины. Бренд дилера заменяет собой решение коллекционера.

Неуверенность коллекционера (как правило, в произведении искусства, а не в цене) поддерживается тем, на каком языке описывается искусство. Поэтому необходимая работа включает и минимизацию этой неуверенности. Если коллекционер не в состоянии осознать ценность произведения, он получает подкрепление, если к покупке прилагаются бренды «Кристи», «Сотби», Гагосян или «Белый куб».

Некоторые художники также добились статуса узнаваемых и респектабельных брендов. Когда художник превращается в бренд, рынок охотно принимает все, что он ни сотворит, как настоящее искусство; мало кто ставит под сомнение его способность выполнить необходимую работу. Никто не сможет отмахнуться от слов «эту абстрактную картину написал Рой Лихтенштейн», причем это заявление часто заканчивают словами «за которую я заплатил 15 миллионов на «Кристи».

Если вам интересно, в какой степени идея соответствия работе применяется к элитному искусству, подумайте об истории Майкла Финдли про джинна. Скажем, вы посетили просмотр современного искусства перед аукционом «Филлипс» и задумались, не предложить ли миллион долларов за «Стефани», которая займет почетное место у вас в гостиной. Вы можете себе позволить отдать такую сумму, но совершенно уверены, что месье де Пюри правильно оценил скульптуру и, следовательно, она будет продаваться не меньше чем за 2 миллиона.

По дороге домой с просмотра вам в темном переулке попадается ветхая, облезлая лампа. Из нее валит дым, и перед вами возникает джинн искусства. «Я исполню твое желание приобрести скульптуру, которую ты так алчешь, причем дешевле, чем ты думаешь, — всего за 700 тысяч. Но у меня есть два условия.

Во-первых, ты не сможешь ни продать скульптуру, ни заработать на ней каким-либо иным способом. Во-вторых, ты никому не сможешь ее показать и ни с кем не сможешь о ней поговорить».

Если бы не было двух условий, вы были бы счастливы. А при таких условиях вы согласитесь или попросите у джинна что-нибудь другое? Если попросите другое, что это будет значить в смысле той работы, которую должна была выполнить для вас «Стефани»?

Эту концепцию работы изучили исследователи когнитивной деятельности процессов и пришли к выводу, что, когда мы размышляем о предмете искусства, в мозгу имеет место сложный процесс. Например, реакция при виде картины на аукционном просмотре или у дилера, когда вы знаете, что можете ею завладеть, радикально отличается от реакции при виде той же картины в музее.

Это было наглядно продемонстрировано в лаборатории калифорнийского университета Беркли в 2012 году, в ходе экспериментов с использованием функциональной магнитно-резонансной томографии (ФМРТ). Магнитно-резонансный томограф — инструмент нейронауки, на нем основываются нейроэкономика, нейропсихология и другие новые и актуальные области науки с приставкой «нейро-». ФМРТ показывает в реальном времени, какие участки мозга активизируются, когда объекту исследования показывают разные изображения.

Когда коллекционеру показывают изображение картины и говорят, что он может приобрети ее по доступной цене, ФМРТ свидетельствует, что у него реагируют те же участки мозга, которые активизируются, если испытуемому показать шоколадный трюфель. Определенная история картины, в частности если в ней подчеркивается, что ее предыдущие владельцы были выдающимися коллекционерами, вызывает более сильную реакцию, чем реакция, вызываемая просто картиной. Шоколадный трюфель, или трофейное произведение искусства, или история активизирует в мозгу центр предвосхищения удовольствия, повышая уровень дофамина — химического вещества, связанного с чувством удовольствия и вознаграждения. Если испытуемому показать аналогичную картину, но сказать, что она входит в коллекцию MoMA, другая область мозга реагирует на цвет, форму и композицию. Уровень дофамина не поднимается. Нейронаука объясняет это, в частности, тем, что мысль об обладании запускает реакцию мозга на положительные мысли о жизни, частью которой станет картина.

В следующих главах мы будем говорить о роли истории художественного произведения и об институтах, составляющих рынок современного искусства. Читая их, задумайтесь, на какую работу нанимали искусство в каждой ситуации и как реагировал на него мозг.

Истории

Удовольствие, которое мы получаем от какой-то вещи, основано на наших представлениях о том, чем эта вещь является.

Пол Блум, психолог

На нашу оценку искусства глубоко влияют наши убеждения о том, что такое искусство, кто его создал и как создал.

Деннис Даттон, философ

Роль брендинга в увеличении стоимости искусства самоочевидна. Но как может увеличить стоимость история предмета современного искусства? Незадолго до девяти вечера 13 ноября 2012 года на торгах современного искусства в нью-йоркском отделении «Сотби» был выставлен лот номер 40 — предмет под названием «Ящик мыльных губок Brillo» (Brillo Soap Pads Box). Это фанерный ящик, раскрашенный бытовой краской, на котором затем проставили способом шелкографии красно-синий логотип Brillo и поместили дополнительные сведения о содержимом. Он имеет размер 43 × 43 × 35 см. Из каталога следовало, что он «создан в 1964 году» и оценен в 700–900 тысяч долларов. В провенансе значилось, что ящик приобрела нью-йоркская галерея Лео Кастелли, затем туринская галерея Спероне, где консигнант и приобрел ее в середине 1970-х. Ящик был включен в каталог-резоне[6] Энди Уорхола.

Что мог сказать «Сотби» об истории деревянного раскрашенного по трафарету ящика, чтобы оправдать его высокий эстимейт? Нижеследующие короткие отрывки взяты из гораздо более пространного эссе в аукционном каталоге.

«Ящик мыльных губок Brillo»… воплощает в себе мотив, ставший тождественным [Энди] Уорхолу и движению поп-арта в первой половине 1960-х… Не будет преувеличением сказать, что представленная работа — остаток того радикального переворота в образе творческого созидания, который имел глубочайшие последствия, расширив восприятие авторства творческого акта, и, более того, повлиял на саму природу аутентичного арт-объекта…

«Ящик мыльных губок Brillo» идеально продолжает практику переосмысления Уорхолом коммерческих товаров и рекламного дизайна… Серия объектов, воплощенная в представленной работе, считается важнейшей главой в истории поп-арта, а с точки зрения современности, дальнейшее влияние «Ящиков Brillo» на такие художественные направления, как минимализм, где серийность и промышленное производство стали стереотипными признаками художественной практики, бесспорно свидетельствует об истинном значении этого произведения».

За «Ящик» торговались девять участников, и он был продан за 722500 долларов, так что, пожалуй, хорошая история все-таки влияет на стоимость. Часть истории всегда касается подлинности работы или, по крайней мере, прямо связывает ее с художником, но это далеко не все.

У «Ящика» есть одна история, о которой умолчал каталог «Сотби». Дизайн ящика разработал для Brillo Company в 1961 году абстрактный экспрессионист (также подрабатывавший коммерческим художником) по имени Джеймс Харви. Харви впервые узнал, как присваивать готовое в своей работе, когда побывал на открытии выставки Уорхола в нью-йоркской галерее Стейбл в мае 1964 года. Ящики Уорхола продались по несколько сотен долларов, на Харви никто не польстился. Но Уорхол позиционировал свои ящики как искусство, а Харви продал свой дизайн компании Brillo, чтобы использовать его на грузовом контейнере.

Одни произведения современного искусства вызывают оживленные попытки интерпретации, мимо других зритель просто проходит не задерживаясь. Поэтому название работы, или дилер, или аукционный дом с помощью истории могут предложить интерпретацию клиенту. «Вот что означает эта картина, и вот как вам надо ее представлять». Если с историей соглашаются, мозг начинает принимать иллюзию за реальность. Владелец может передать интерпретацию, историю картины другим зрителям.

Когда спрашиваешь у художников о тех историях, которыми сопровождаются их творения, оказывается, что многие придуманы коллекционерами или дилерами. Арт-дилер Лео Кастелли сказал (в 1966 году): «Я должен сотворить миф из материала мифа, умелое обращение с которым и с воображением и есть работа дилера. Надо проникнуться этим делом на сто процентов. Нельзя просто скромненько придумать миф». Спросите у тех, кто пишет для аукционов каталожные описания, знакомы ли они с обширной бихевиоральной литературой о том, как действует сопровождающая история, и они покачают головой. Однако они прекрасно понимают роль истории и что она может оказаться важнее, чем сам предмет искусства.

История может стоить сумасшедших денег. В начале 2008 года художница Рейчел Ховард продала картину с цветными кружками за 90 тысяч долларов на нью-йоркском аукционе. Через несколько месяцев еще одна ее картина с кружками, очень похожая на первую, была продана за 2,25 миллиона долларов. Разница между ними в том, что, хотя Ховард написала обе, на второй стояла (неразличимая) подпись Дэмьена Херста. Вторая шла под названием «Амфотерицин B» (Amphotericin B). Это картина 1993 года, носящая название лекарственного средства. Ховард работала техническим ассистентом Херста до 2007 года, а потом ушла, чтобы заниматься собственным творчеством. Она была одной из сотни с лишним технических ассистентов, нанятых им и работавших под его управлением, производя картины с кружками и другие арт-объекты.

В мире искусства всем понятно, что картины Херста делают техники; ни один покупатель не заблуждался насчет этого. Ховард считается лучшим мастером по производству картин с кружками. «У меня самого кружки получаются паршивые, — сказал Херст. — Лучше всех их рисовала Рейчел. Она просто блеск. Лучшие картины с кружками под моим именем написала Рейчел».

Тим Марлоу, бывший директор по выставкам лондонской галереи Херста «Белый куб», так описывает картины Херста: «Они невероятно оригинальны и компенсируют упадок оригинальности в истории живописи. Кажется, что их сделала машина, а на самом деле они написаны вручную. То, что мы видим, — это не то, что мы видим». Это типичная история с картинами подобного рода: кажутся машинными, но сделаны вручную.

Однако эти слова верны и в отношении кружков Ховард. Кружки Херста, которые написала Ховард, продались на аукционе в 25 раз дороже кружков Ховард, которые написала Ховард. Может быть, эта разница связана с какой-то иной фундаментальной реальностью картины? Может быть, та работа, которую должна выполнять картина, связана с контекстом, с тем, что она, чтобы считаться подлинной, должна происходить от автора идеи, а не от автора картины?

У мысли, что искусство обладает некой прямо ненаблюдаемой фундаментальной реальностью, долгая история. Когда мы получаем удовлетворение от произведения искусства, значение имеет не только его внешний вид, но и то, что оно представляет собой фактически, что оно означает и откуда взялось. Контекст объясняет такие феномены мира искусства, как «Стефани», а также почему мы не ценим подделки. Я пытался найти более подходящий термин для описания этой фундаментальной реальности. Но лучше всего ее описывают слова «история» и «контекст».

Мы знаем, что история, в которой участвует знаменитость, может увеличить стоимость предмета, иногда во много раз. Вспомните о случаях, когда коллекции одного владельца добивались самого выдающегося успеха за много лет при продаже с аукциона: это коллекции Роберта и Этель Скалл, супругов Уитни, Жаклин Кеннеди-Онассис, Ива Сен-Лорана и Пьера Берже. А еще была Элизабет Тейлор!

В декабре 2011 года нью-йоркский «Кристи» проводил аукцион «легендарных драгоценностей» Тейлор. История «вещей, принадлежавших Элизабет Тейлор», была настолько мощна, что посетители доаукционного просмотра должны были покупать билет за 30 долларов с проставленным временем посещения — первый случай, когда аукционный дом взимал плату с посетителей предварительного просмотра. На аукционе многие лоты продались в десятки раз дороже цены по каталогу. Эту цену назвали ювелирные фирмы Cartier, Van Cleef & Arpels и Chopard; каждую попросили оценить, за сколько бы эта вещь могла продаваться в их магазине, не сообщая о провенансе, связанном с Элизабет Тейлор.

Элизабет Тейлор восемь раз была замужем, мужья, возлюбленные и поклонники, например Майкл Джексон, осыпали ее драгоценностями. Первый предложенный на аукционе лот — браслет со стоимостью восстановления от 25 до 30 тысяч долларов — был уникален тем, что состоял из отдельных подвесок, каждая из которых была связана с отдельным возлюбленным или поклонником. Браслет ушел за 326500 долларов.

Звездным лотом аукциона «Кристи» стала «Перегрина», грушевидная жемчужина весом 56 карат, которую ювелиры Cartier поместили в центр колье из рубинов, алмазов и жемчуга. История «Перегрины» уходит в XVI век; когда-то она принадлежала королю Испании Филиппу II и написана на одной из картин Веласкеса. В 1969 году ее купил Ричард Бартон за 37 тысяч долларов в подарок Тейлор по случаю их второго брака. Cartier оценили ее для «Кристи» в 2–3 миллиона долларов — оценка учитывала провенанс с участием Филиппа II и Веласкеса.

Жемчужина ушла за 11,8 миллиона долларов — рекордную цену для жемчуга. Разница в 9,3 миллиона между аукционной и розничной ценой — столько стоит история Тейлор и Бартона, на которую сильно упирали в «Кристи».

Этот же фактор истории применим к искусству, и даже еще больше, поскольку внутреннюю стоимость произведения искусства труднее выразить в цифрах, чем стоимость ювелирного изделия. Ценность провенанса предмета искусства с участием знаменитостей такова, что некоторые юристы требуют у дилера гарантию (аукционные дома ее не предоставляют), что вещь действительно принадлежала знаменитому владельцу, на которого он ссылается. Если дилер дает гарантию, а провенанс оказывается фальшивым, покупатель имеет право без ограничения по времени аннулировать покупку и получить полное возмещение расходов.

Если выдающаяся история вещи так радикально влияет на стоимость драгоценности, как обстоит дело с музыкой? Как известно, билеты на лучшие места на выступление скрипача Джошуа Белла в каком-нибудь вашингтонском концертном зале стоят 225 долларов и быстро раскупаются. Репортер The Washington Post Джин Уайнгартен задумался, а сколько бы заплатили люди за такой же концерт, если бы никто не сказал им, что это великая музыка и великий музыкант. Он попросил Белла надеть простые джинсы, толстовку и бейсболку и встать у входа на станцию вашингтонского метро с его скрипкой Страдивари XVIII века стоимостью 3,5 миллиона долларов. Белл положил у ног раскрытый футляр скрипки, бросив в него для затравки несколько монет, и сыграл первые сорок пять минут концерта, с которым выступал там же в Вашингтоне за две недели до эксперимента.

За сорок пять минут Белл заработал 32 доллара. Первый доллар ему подала женщина, которая сначала несколько минут рассматривала его скрипку, потом заявила, что скрипка «очень хорошего качества», и пошла по своим делам, ничего не сказав о музыке. Когда такой же эксперимент ставили со скрипачом в классическом фраке и с бумажным пакетом на голове, который намекал прохожим, что это может быть кто-то знаменитый, кто предпочитает остаться неузнанным, ему подавали вдвое и втрое больше.

Давайте поместим эксперимент с Джошуа Беллом в контекст изобразительного искусства. Пока шла работа над этой книгой, в МоМА выставили три работы немецко-американского абстрактного экспрессиониста Ганса Гофмана. Допустим, одна из них стоит 2,5 миллиона долларов, если продать ее на торгах с провенансом «из собрания MoMA». А теперь допустим, что картину Хофмана снимут, вставят в простую раму, отвезут в «Альто» — симпатичный ресторанчик неподалеку (между Пятой и Мэдисон-авеню) — и повесят на стену с ценником «2 тысячи долларов, торг уместен». Сколько внимания привлечет картина без бренда Гофмана и истории экспозиции в MoMA? Сколько за нее предложат?

А что с искусством очень крупного масштаба? В октябре 2010 года в Турбинном зале лондонской галереи Тейт Модерн открылась гигантская инсталляция современного художника. Она представляла собой ковер из 100 миллионов крошечных фарфоровых семян подсолнуха, каждое было вручную обожжено и раскрашено тысячей шестьюстами работниками (в основном женщин) из Цзиндэчжэня — «фарфоровой столицы» Китая. По заявлениям галереи, на изготовление семечек ушло два с половиной года.

Это была инсталляция Ая Вэйвэя — китайского художника, а также известного политического активиста (история Ая рассказывается ниже). Сначала семечки были доступны для тактильных ощущений: посетители могли ходить по ним и трогать их. Через день или пару дней кто-то сказал, что фарфоровая пыль может быть канцерогенной; тогда экспонат отгородили шнуром.

У каждой работы Ая есть история, которая связана с общественной ситуацией или протестом. История инсталляции в Тейт Модерн заключалась в том, что идея с семенами подсолнуха появилась во время культурной революции, когда Мао представлялся солнцем, а его приверженцы — подсолнухами, которые поворачиваются за вождем, куда бы он ни шел, купаясь в лучах его славы.

После выставки в Тейт Модерн Ай добавил новые значения. Во-первых, в его детские годы во время культурной революции считалось, что если у человека было много семечек, значит он — шишка в коммунистической партии. Во-вторых, семечки являются политическим заявлением об отношении правителей и управляемым народом в Китае. В третьих, в голодные годы при Мао семечки подсолнуха были одним из немногих источников пропитания.

В ноябре 2010 года Датская галерея Faurschou выставила на продажу 80-килограммовый мешок семечек за 300 тысяч евро (360 тысяч долларов). На ярмарке «Арт-Базель Майами» в ноябре 2010 года швейцарский дилер Урс Майле предложил две тонны семечек по цене 670 тысяч долларов за тонну. В феврале 2011 года первым лотом на аукционе современного искусства в лондонском отделении «Сотби» стала 100-килограммовая упаковка семян Ая с эстимейтом от 80 до 120 тысяч фунтов (120–180 тысяч долларов). После оживленной борьбы ставок семечки ушли с молотка за 349 тысяч фунтов (559 тысяч долларов), втрое больше эстимейта. Если посчитать по весу, то с этой ценой инсталляция Ая в Турбинном зале стоила бы около 150 миллионов фунтов (240 миллионов долларов). Если считать по цене 80-килограммового мешка из Faurschou, то семечки из Турбинного зала стоят гораздо дороже. После выставки галерея Тейт приобрела 8 миллионов из 100 миллионов семечек с инсталляции прямо у художника, сумма покупки не сообщается.

Ни галерея Faurschou, ни Урс Майле, ни «Сотби» не выставляли на продажу семечки с экспозиции в Тейт Модерн. В этом контексте смысл «семечек Ая Вэйвэя» неочевиден. Может быть, дело в косвенной связи с выставкой в Тейт Модерн, или в роли Ая Вэйвэя как автора концепции, или, может быть, в его политической интерпретации подсолнухов.

Высокая цена семечек у дилеров и аукционеров «Сотби» становится еще любопытнее, если подумать, что 100 килограммов таких же вручную обожженных и раскрашенных семечек можно купить в Шанхае за каких-то 13 тысяч долларов или около того, а в Цзиндэчжэне, наверное, еще дешевле.

История предмета искусства может быть связана с общественной историей периода его создания: Франции XIX века в случае с импрессионизмом, послевоенной Америки 1950-х и 1960-х в случае с поп-артом или постмаоистский этап с современным китайским искусством. Иногда это общественная история художника, приукрашенная описанием в каталоге аукциона. Майкл Финдли цитирует одно из своих любимых описаний картины гаитянского художника Жана-Мишеля Баския из каталога «Кристи»:

«Осознавая с болью… свое превращение в икону в мире благопристойного и в основном белого мира искусства. Именно этот страх и стал причиной его сомнений, отчасти усилил его наркотическую зависимость в последующие годы и привел к созданию картин… наполненных яростью и гневом, в которых снова чувствуется связь с граффити его юности».

Финдли так комментирует описание: «Белые. Страх. Необузданная энергия. Гнев. Граффити. Сценарий для второсортного фильма». Это история, которую можно украшать до бесконечности, когда новый владелец картины будет потом показывать ее знакомым.

Когда говорить особо не о чем, история может быть связана даже с одним-единственным годом. В сентябре 2012 года глава отделения «Сотби» Алекс Бранчик прокомментировал видеофильм о предстоящей продаже в Лондоне картины Ива Кляйна RE 9–1 (1961), которая входит в его серию Reliefs éponges. Наверное, трудно было что-нибудь сказать о работе, которую один газетный критик описал как «маленькие выступающие пончики [на самом деле это сжатые губки], приклеенные на что-то вроде гальки, и все это замазано синей краской».

Поэтому и Бранчик, и описание в каталоге говорили о 1961 годе, годе создания RE 9–1. Картина, следовательно, олицетворяла «тот самый судьбоносный год истории, когда Джон Кеннеди [стал] президентом, была воздвигнута Берлинская стена, в Иерусалиме судили Адольфа Эйхмана, а Юрий Гагарин стал первым человеком в космосе». Каким образом перечисление событий 1961 года связано с губками или с эстимейтом в 2–3 миллиона фунтов (3,1–4,8 миллиона долларов), об этом зрителю предоставили гадать самому. RE 9–1 ушла за 3,8 миллиона фунтов (5,9 миллиона долларов).

Психолог Йельского университета Пол Блум рассматривает идею контекста в своей книге 2011 года «Как работает удовольствие» (How Pleasure Works). Он вводит термин «эссенциализм»: скрытая реальность, воздействующая на то, что мы приобретаем, потребляем и от чего получаем удовольствие. Блум приводит примеры психологических экспериментов с манипуляцией фактами, которые сообщают испытуемым, с целью установить, насколько важна роль убеждений о вещи и ее происхождении. Один из экспериментов подтвердил ту мысль, что человек получает больше удовольствия от вещи и платит за нее больше денег, когда считает, что ею владел кто-то знаменитый или хотя бы прикасался к ней. Блум берет менее очевидный пример, чем драгоценности Элизабет Тейлор, — свитер Джорджа Клуни. Блум говорит, что, когда он спрашивает испытуемых, сколько они готовы заплатить за свитер Джорджа Клуни, в среднем они называют гораздо более высокие суммы, чем стоимость нового свитера.

Если сказать желающим купить свитер: «Вы можете его купить, но не сможете никому рассказать, что его носил Клуни», стоимость свитера уменьшается. Свитер стоит больше, если его не стирали после Клуни. После сухой химчистки он стоит чуть больше, чем после стирки.

Большинство студентов, изучающих историю искусства, видели в книгах репродукцию «Сна» Пикассо 1932 года, портрета возлюбленной живописца Марии-Терезы Вальтер. Картина принадлежала владельцу лас-вегасских казино и отелей Стиву Уинну, который заплатил за нее 48 миллионов долларов в 1997 году, когда проходили эпохальные торги коллекции Виктора и Салли Ганц на аукционе «Кристи» в Нью-Йорке. В 2006 году Уинн согласился продать ее коллекционеру и главе хедж-фонда Стивену Коэну за 139 миллионов.

В выходные перед отправкой картины Уинн пригласил друзей на ужин; среди гостей были знаменитости Дэвид и Мэри Бойс, Нора Эфрон и Барбара Уолтерс. Уинн рассказал им, что собирается продать «Сон», и гости попросили ее показать. У Уинна была болезнь глаз — пигментная дистрофия сетчатки, из-за которой его периферийное зрение ограниченно, что делает его опасным для находящихся близко предметов. Рассказывая историю «Сна», он попятился и ткнул локтем прямо в левое плечо Марии-Терезы. Через неделю история просочилась в прессу, и знаменитые очевидцы ее подтвердили. Все газеты в том или ином варианте рассказали про «локоть Уинна за 40 миллионов долларов» — такую сумму он запросил со страховой компании Lloyd’s of London, дабы компенсировать снизившуюся стоимость картины.

Сделка с Коэном была отменена. Восемь недель картину восстанавливал манхэттенский реставратор Теренс Манн, используя иглы для рефлексотерапии. По некоторым сведениям, реставрация обошлась в 90500 долларов и полностью скрыла повреждение. Через полгода Уинн одолжил картину для крупной экспозиции, где она вызвала самое большое восхищение и больше всего отзывов из всех выставленных картин Пикассо.

Затем последовали долгие переговоры между Уинном и его страховой фирмой. Уинн утверждал, что «Сон» после реставрации стоит лишь 85 миллионов. Дело кончилось в манхэттенском окружном суде. Lloyd’s согласились выплатить, по слухам, 39 миллионов долларов. Страховой компании не с кого было стребовать убытки, потому что Уинн был одновременно и застрахованным лицом, и причинителем ущерба.

Обозреватели рынка искусства оценили «Сон» с его обновленной историей, компенсирующей убытки от любого мелкого повреждения, уже ближе к 175 миллионам. В марте 2013 года Уинн все-таки продал картину Коэну за 150 миллионов.

Характер эстетического восприятия искусства также связан с историей и подлинностью объекта. В 1962 году супруга президента США Жаклин Кеннеди очаровала французского министра культуры Андре Мальро, и тот согласился прислать «Мону Лизу» в Америку, где она выставлялась в Западном крыле Белого дома, а потом в нью-йоркском музее Метрополитен. Сотрудники Лувра в Париже пришли в ужас от поступка Мальро. Считалось, что картина не выдержит транспортировки; она уже была слегка деформирована, и с обратной стороны появилась небольшая трещина. Музейщики опасались, что даже небольшая тряска при транспортировке может оказаться губительной.

Оказалось, что в Лувре есть великолепная копия «Моны Лизы» точно в такой же раме, и, по слухам, ею иногда заменяют оригинал во время осмотра или чистки, чтобы не разочаровывать посетителей. Как рассказывал арт-критик Роберт Хьюз, он предложил простой компромисс для решения луврской дилеммы: прислать в Вашингтон копию. Французы ответили, что о замене непременно станет известно и американцы будут дуться десять лет.

Более миллиона американцев прошло мимо шедевра Леонардо. В среднем приходилось ждать в очереди два часа. Хьюз так сказал об этом: «Люди приходили не посмотреть на нее, а сказать, что ее видели. Картина превратилась из предмета искусства в икону ширпотреба».

Сколько миллионов человек стали бы дожидаться в очереди, если бы знали, что увидят только идеальную копию? Сколько бы разозлились, узнав, что простояли два часа, чтобы увидеть оригинал, а он оказался копией? Но почему зритель должен сердиться, если он даже не может описать, чего недополучил? Мальро согласился с Хьюзом; он сказал, что большинство стояли в очереди не затем, чтобы посмотреть на «Мону Лизу», а чтобы сказать потом знакомым, что они ее видели.

И наконец, последний, драматический, рассказ о природе эстетического восприятия и истории картины. В нем участвует коллекционер искусства Герман Геринг, правая рука и официальный преемник Гитлера. Рейхс-маршал Геринг, как и Гитлер, собирал искусство с большим размахом; оба хотели собрать столько произведений, чтобы открыть лучший в Европе музей.

После разгрома британцев в Нормандии Геринг добыл грабежом и вымогательством (предлагая владельцам-евреям взамен беспрепятственный выезд в Швейцарию или Испанию), а отчасти и купил за деньги тысячи предметов искусства из оккупированной Франции, Голландии и Бельгии. Больше всего Герингу хотелось приобрести творения Яна Вермеера. Он считал Вермеера самым талантливым из арийских живописцев. Вдобавок Геринг завидовал Гитлеру, потому что у того уже было две картины кисти Вермеера.

Герингу сообщили, что голландский торговец Хан Антониус ван Меегерен может отыскать какого-нибудь редкого Вермеера. Геринг явился к ван Меегерену, и тот оказался умелым негоциантом.

Через несколько недель ван Меегерен доставил Герингу эффектную картину «Женщина, взятая в прелюбодеянии» (ее также называют «Христос и судьи»). Геринг тут же, без переговоров, предложил в обмен 200 голландских картин, захваченных им с начала оккупации, и ван Меегерен согласился. Картины стоили, в сегодняшних ценах, около 11 миллионов долларов; это была самая большая сумма в истории на тот момент (и еще сорок лет после этого), заплаченная за единственную картину.

После войны Геринга судили на Нюрнбергском процессе и приговорили к смерти. Большую часть его коллекции, включая «Женщину, взятую в прелюбодеянии», нашла поисковая команда союзников, разыскивавшая предметы искусства. К картине прилагались документы, удостоверявшие ее происхождение от ван Меегерена. Голландские власти его арестовали и обвинили в измене, в сотрудничестве с врагом и продажу врагу национального культурного достояния. После осуждения торговца приговорили к смертной казни. Ван Меегерен сознался, но не в измене, а в том, что подделал картину Вермеера, которую продал Герингу. Кроме того, он признался, что подделал еще трех Вермееров, включая картину «Христос с учениками в Эммаусе». Она выставлялась в галерее Бойманса в Амстердаме.

Сначала история ван Меегерена никому не показалась убедительной. Чтобы доказать его слова, ему позволили прямо в тюремной камере написать еще одну поддельную картину, которую он назвал «Иисус среди врачей». Ван Меегерен продемонстрировал суду, как смешивал синтетическую смолу с пигментами и запекал оконченный холст в печи, чтобы краска затвердела, как камень, будто бы за несколько веков. Он рассказал, как соскабливал краску с холстов XVII века, чтобы сохранить кракелюры, и повторно использовал оригинальные подрамники. Эксперты, дававшие показания перед судом, рассудили, что его новая картина даже превосходит ту, что он продал Герингу.

Обвинения в коллаборационизме и измене были сняты. Вместо них ван Меегерену вменили подделку картины, осудили и приговорили к году тюрьмы. Через неделю после приговора он умер от сердечного приступа.

Геринг был сильно потрясен, когда узнал, что его Вермеер — поддельный. Американский офицер, допрашивавший Геринга, сказал, что, когда тому рассказали о подделке, «у него был такой вид, будто он впервые в жизни узнал, что в мире существует зло».

Вермеер был идеален; он доставлял такое же эстетическое удовольствие, как и подлинный. Он выполнял свою работу — производил впечатление на всех посетителей Геринга. Почему этого искушенного человека, да еще и ожидавшего казни, так взволновала новость? Пять лет он пребывал в заблуждении относительно истории и контекста своей любимой картины и ее истинной способности выполнить работу, для которой она предназначалась.

Эта история имела одно интересное следствие, уже когда о подделке Меегерена стало широко известно. В том же году, когда он умер, исследователи провели эксперимент с еще одним шедевром Вермеера, висящим в Государственном музее в Амстердаме. Они спрашивали, что думают зрители по поводу увиденной картины. Многие говорили о глубоких и сильных переживаниях.

Другим посетителям задавали тот же вопрос, но сначала сообщали дополнительную информацию — что перед ними одна из знаменитых подделок ван Меегерена. Эти зрители уже не выражали никаких сильных чувств: «Просто старинная картина». Уберите историю и контекст, оставьте только сущность картины — и вы получите совсем другую эмоциональную и интуитивную реакцию.

Картина может быть подлинной, когда художник называет ее подлинной. Вспомните знаменитое чучело акулы Дэмьена Херста. В январе 2005 года чучело купил Стивен Коэн. К тому времени оно пришло в негодность. Плавники отваливались, акула вся посерела и пошла пятнами, вот-вот грозила окончательно разложиться. Херст купил еще одну большую белую акулу такого же размера и свирепого вида, как и оригинал, вколол в нее в десять раз больше формалина, поместил в аквариум и поменял на нее коэновский оригинал, который потом выкинули. Коэн одолжил новую акулу для выставки в нью-йоркском музее Метрополитен.

Если бы кто-нибудь еще предложил копию произведения искусства, ее бы отвергли как подделку. А эту принял один из известнейших музеев мира. Новая акула приобрела подлинность с такой же историей и контекстом, как у оригинала, потому что так сказал Херст. Видевшие акулу воспринимали ее как оригинал, хотя из описания в музее ясно следовало, что это замена.

Неудивительно, что мы так любим истории. Чем чаще всего добровольно занимаются американцы? Не общением и не сексом. Исследования показывают, что американцы в среднем посвящают четыре минуты в день сексу и четыре часа в день телевидению, фильмам, книгам, компьютерным и видеоиграм, то есть погружаясь в миры, сотворенные другими. В остальных западных странах, вероятно, дело обстоит так же. Может быть, когда коллекционеры больше времени тратят на то, чтобы рассказать гостям истории своих картин, чем на то, чтобы ими любоваться, это всего лишь попытка удовлетворить все ту же жажду.

Читатель, наверное, догадался, что история важнее всего для того художника, который уже стал брендом. История может увеличить стоимость картин, уже высокую по всеобщему согласию, если это картины Гонсалеса-Торреса или Баския, Кляйна или Херста. Картине какого-нибудь Томсона интересная история ничего не добавит.

Подлинность Уорхола

Возможно, первый раз в истории картина, которую художник подписал, датировал, посвятил и лично подтвердил… изъята из его творчества людьми, которых он сам на это не уполномочивал.

Ричард Дормент, арт-критик

Вопрос подлинности и ее связи с ценностью произведения искусства отнюдь не ограничивается примерами «Моны Лизы» и чучела акулы из прошлой главы. Можно ли считать картину, лично подписанную и датированную художником, безусловно подлинной? Художник, о котором идет речь в цитате Ричарда Дормента, — это Энди Уорхол; картина входит в серию из десяти одинаковых шелкографий, созданных в 1966 году, каждая называется «Красный автопортрет» (Red Self Portrait) и посвящена Бруно Б. На каждой из десяти подпись и дата поставлены собственноручно Уорхолом. Американский коллекционер Джо Саймон-Уилан, близкий друг Уорхола, приобрел «Красный автопортрет» у дилера Майкла Уильямса в 1989 году. За два года до того он выставлялся на аукционе «Кристи»-Нью-Йорк. Через несколько лет после приобретения Саймон-Уилан обратился с ним в комиссию по аутентификации работ Энди Уорхола. Комиссия — это некоммерческое ответвление Фонда изобразительных искусств Энди Уорхола, учрежденное в 1995 году для установления подлинности приписываемых Уорхолу арт-объектов.

В 2002 году комиссия пришла к выводу, «что упомянутая работа [ «Красный автопортрет»] не принадлежит Энди Уорхолу, однако подписана, посвящена и датирована им». Комиссия припечатала обратную сторону холста штампом «Отказано» нечитаемой красной тушью.

Саймон-Уилан подробнее исследовал провенанс своей картины и снова обратился с ней в комиссию. Картина вновь получила отказ, так что ее стали называть «дважды отказной Уорхол». Дважды отказной Уорхол вызвал большой ажиотаж в художественном сообществе, потому что, в отличие от многих спорных случаев с атрибуцией предметов искусства, ситуация с «Красным автопортретом» с самого начала казалась совершенно ясной.

Вопрос установления подлинности приобрел новое значение в первые десять лет XXI века. Когда произведения искусства продаются за миллионы долларов, уверенность в верной атрибуции может принести целое состояние при продаже. Отсутствие уверенности может снизить ценность работы практически до нуля. Произошел сдвиг в соотношении между затратами и прибылью, которые влечет за собой предъявление иска к эксперту в случае, если он дает отрицательное заключение о подлинности или отказывается дать положительное.

В 2003 году комиссия по подлинности Уорхола отвергла еще один «Красный автопортрет», принадлежавший известному лондонскому арт-дилеру Энтони д’Оффею. У этого варианта была внушительная история с подробностями. На автопортрете собственноручная подпись и дата Уорхола, а также подпись его швейцарского дилера Бруно Бишофбергера, который в 1969 году приобрел его напрямую у художника. Он включен в каталог-резоне Уорхола 1970 года, составленный Райнером Кроне. Этот каталог исправлялся и трижды публиковался еще при жизни Уорхола, и художник лично утвердил цветную репродукцию картины на его обложке. Он даже подписал принадлежавший д’Оффею экземпляр каталога.

Бишофбергер продал картину частному коллекционеру из Германии, и она выставлялась в берлинском Музее современности в здании Гамбургского вокзала. К выставке была отпечатана партия открыток с репродукцией автопортрета с копирайтом фонда Уорхола. Позднее картину приобрел д’Оффей.

Д’Оффей обещал «Красный автопортрет» галерее Тейт Модерн и Национальной галерее Шотландии в рамках передачи 700 картин, частично благотворительной, частично возмездной. Пожертвование оценивалось в 125 миллионов фунтов (193 миллиона долларов). Д’Оффей предложил его за 26,5 миллиона фунтов (41 миллион долларов) — за эту сумму он приобрел картины, а разница с рыночной стоимостью пошла бы как дар. По мнению директора Тейт Модерн Николаса Сироты, подлинность автопортрета Уорхола не вызывала никаких сомнений. Тем не менее д’Оффей исключил ее из своего пакетного предложения.

По справедливости, довольно трудно установить подлинность некоторых уорхоловских творений массового производства с суповыми банками, бутылками кока-колы и фотографиями знаменитостей. Его идея заключалась в том, чтобы массово производить искусство как товар широкого потребления, и большинство (но не все) его картин выполнены техническими ассистентами в студии, которая называлась «Фабрика» (The Factory).

Его шелкографические картины основывались на фотографиях, которые в фотолаборатории переводились на прозрачную ацетатную пленку. Ацетатная пленка давала Уорхолу нужное качество изображения. Затем с пленки изображение переносилось на трафарет — это самая важная часть творческого процесса. Потом по трафарету изображение отпечатывалось на холсте. На большинстве этапов работу выполняли техники, однако считается, что только Уорхол работал с пленкой. Он отдавал работу над последними стадиями в коммерческие типографии, где работники часто отпечатывали несколько лишних копий на всякий случай, или в качестве оплаты за работу, или просто потому, что могли.

Из-за такого творческого метода трудно определить, что относится к творениям художника, а что нет; Уорхол хотел размыть границы между творением художника и механическим воспроизведением. Через двадцать лет после его смерти комиссии по установлению подлинности его работ пришлось вынести решение о том, какие технические копии тем не менее должны быть признаны подлинниками.

Решающим фактором, по всей видимости, является не то, касалась ли картины его рука, и даже не то, подтвердил ли он ее подлинность перед продажей, но, скорее, есть ли в ней «присутствие художника, производилась ли картина под его непосредственным наблюдением». Я говорю «по всей видимости», потому что комиссия, отвергая картины Саймона-Уилана или д’Оффея или большинство других работ, ничего не уточняла. Специалисты расходятся во мнениях даже относительно критерия «присутствия художника»; они подчеркивают тот факт, что именно размывание границ авторства помогло Уорхолу занять его место в истории искусства.

Комиссия, которая заявляет своей ролью защиту целостности наследия Уорхола, в данном случае утверждает, что Уорхол проявил небрежность, когда подписывал картины или утверждал обложку собственного каталога-резоне. По мнению Джорджины Адам из The Art Newspaper, проблема в том, что «в фонде хотят, чтобы Энди Уорхол был возвышенным художником с возвышенными идеалами; там хотят, чтобы Уорхол был вроде Леонардо да Винчи. Им не хочется думать, что он просто подписал кучу всякой всячины не глядя, но ведь именно это он и сделал».

После второго отказа Саймон-Уилан подал в суд на фонд Уорхола. Еще обращаясь в фонд с просьбой об установлении подлинности, он подписал документ, в котором отказывался от права когда-либо обращаться с иском в суд на обычных основаниях и обвинять его в халатности, занижении стоимости товара, диффамации или мошенничестве. Вместо этого он подал иск на основании антимонопольного закона, обвиняя фонд в монополизации и ограничении рынка. Он утверждал, что комиссия отрицает подлинность принадлежащей ему картины и других работ Уорхола, чтобы сократить их количество на рынке и защитить стоимость коллекции, которой владеет фонд. Его иск стал первым антимонопольным иском к комиссии, который не был отклонен по ходатайству фонда.

Фонд Энди Уорхола в свою защиту заявил (как заявлял всегда), что он и комиссия по аутентификации — отдельные институты и что решения пяти членов комиссии независимые и незаинтересованные. Некоторые критики усомнились в этом, ссылаясь на то, что глава фонда Джоэл Уокс номинально занимает пост председателя комиссии и имеет полномочия назначать ее членов (хотя Уокс не принимал участия в процессе установления подлинности). Агент фонда по продажам и бывший ассистент Уорхола Винсент Фримонт присутствовал на заседаниях комиссии в качестве консультанта. Кроме того, два штатных сотрудника комиссии получают зарплату от фонда.

Вдобавок официальный отказ от претензий, который подписывали коллекционеры Уорхола и который давал членам комиссии защиту от судебных исков, очевидно, позволял комиссии менять свое решение о подлинности картины в будущем. Это условие, как говорили, затыкает рот любым критикам ее деятельности со стороны дилеров и коллекционеров, так как они боятся настроить против себя ее членов.

В ноябре 2010 года Саймон-Уилан отказался от иска, заявив, что он не в силах бороться с фондом, который владеет ресурсами в полмиллиарда долларов и только что потратил 7 миллионов на защиту на предварительном рассмотрении дела в суде. Он подписал мировое соглашение, в котором отказался от всех претензий в связи с нарушением антимонопольного закона. В соглашении говорилось, что «не существует данных, свидетельствующих о том, что ответчики когда-либо участвовали в каких-либо сговорах, антиконкурентных действиях или незаконной деятельности в связи с продажей или установлением подлинности произведений Уорхола».

Есть еще одна история с Уорхолом, в которой участвует Джерард Маланга, бывший ассистент художника на «Фабрике». В 2005 году Маланга подал в суд на художника и коллекционера Джона Чемберлена, которому принадлежала картина Уорхола «315 Джонов» (315 Johns) с изображениями Чемберлена, расставленными длинными рядами и столбцами. Подлинность картины была удостоверена комиссией. Чемберлен говорит, что он в частном порядке продал ее за 3,8 миллиона долларов.

Маланга заявил, что «315 Джонов» не подлинная, так как он сам изготовил ее в 1971 году в студии города Грейт-Баррингтон как дань уважения Уорхолу. По его словам, Уорхол даже не знал о ее существовании. Маланга сказал, что потерял картину из виду; и хотя она в конце концов оказалась у Чемберлена, она тем не менее принадлежит ему.

Чемберлен утверждал, что получил картину в обмен на другую у Уорхола. Во время разбирательства, которое продолжалось пять лет, суд заявил, что не связан решениями комиссии по аутентификации работ Уорхола.

Стороны пришли к соглашению в апреле 2011 года, за день до того, как должен был начаться судебный процесс. Условия соглашения остаются конфиденциальными. Комиссия по аутентификации работ Уорхола повторила, что оставляет за собой право изменить мнение о «315 Джонах», если ей станут известны новые факты, но нет никаких признаков того, что она передумала.

Последняя головоломка — как оценить «Ящик мыльных губок Brillo», которых Уорхол даже не видел. Этот вопрос всплыл в деле с участием покойного Понтюса Хюльтена, который участвовал в основании или формировании Государственного музея в Стокгольме, Государственного музея современного искусства в парижском Центре Помпиду и лос-анджелесского Музея современного искусства.

Хюльтен утверждал, что Уорхол поручил изготовить 100 ящиков Brillo для экспозиции в Стокгольме в 1968 году, которую курировал Хюльтен, и что Уорхол передал ему для этого картонный трафарет. В Швеции были расписаны пятнадцать деревянных ящиков. Чтобы изготовить оставшиеся для выставки, не хватало времени, поэтому Хюльтен купил 500 картонных коробок на заводе Brillo в Бруклине, США. Эти ящики были расставлены по обе стороны от входа на выставку.

Еще 105 деревянных ящиков были изготовлены для Хюльтена через несколько лет для выставки поп-арта в СССР в 1990 году. Хюльтен сказал, что Уорхол сам поручил ему расширить серию. Ящики изготовили два плотника в шведской галерее Malmö Konsthall, и позднее они выставлялись в 1992 году в Боннском музее, где Хюльтен был художественным директором.

Впоследствии много деревянных ящиков было продано. В 1994 году бельгийский дилер Ронни ван де Вельде купил у Хюльтена 40 ящиков за 640 тысяч фунтов (992 тысячи долларов). Потом ван де Вельде обратился в комиссию по аутентификации и получил штамп подлинности. В 2004 году лондонская дилерская фирма Archeus Fine Art купила 22 ящика, как сообщается, за 650 тысяч фунтов (1,2 миллиона долларов). Владелец галереи Брайан Бальфур-Оуттс перед сделкой обратился в комиссию; комиссия подтвердила, что ящики подлинные. Archeus тут же продала десять ящиков Энтони д’Оффею через «Кристи» за 476 тысяч фунтов (737 тысяч долларов). Оставшиеся ящики пошли американскому коллекционеру за неразглашаемую сумму.

В 2007 году комиссия узнала, что в стокгольмской экспозиции участвовали только картонные коробки. Тогда она классифицировала пятнадцать деревянных ящиков, изготовленных во время выставки, как «ящики стокгольмского типа» и назвала их «копиями, связанными с выставкой». Поздние деревянные ящики были классифицированы как «ящики мальмского типа»; комиссия называет их «выставочными копиями». Она не отозвала уже выданные сертификаты подлинности, однако считается, что уже достаточно одного термина «копии». Картонные коробки, которые действительно экспонировались в Стокгольме, теперь должны считаться подлинными и представляли бы большую ценность, если бы их не выбросили после выставки в Музее современного искусства.

Уорхол сам не изготавливал, не контролировал и даже не видел ни деревянных ящиков, ни картонных коробок. Решающим фактором в данном случае было, участвовали ли они в стокгольмской выставке, утвержденной Уорхолом.

Ни одна из пяти самых дорогих проданных с аукциона работ Уорхола, включая «Зеленую автоаварию» (1963), проданную в 2007 году за 71 миллион долларов, и упоминавшиеся в первой главе «Мужчины в ее жизни», проданные в 2010 году за 63 миллиона, никогда не представлялись в комиссию для удостоверения подлинности. По сведениям The Economist, самая дорогая проданная частным образом картина Уорхола «Восемь Элвисов» (Eight Elvises, 1963) принесла «больше 100 миллионов» в 2008 году и также никогда не представлялась в комиссию. Владельцы самых дорогих картин либо не хотели рисковать получить отказ, либо считали, что коллекционеров не остановит отсутствие подтверждения. Пять аукционных Уорхолов, «Восемь Элвисов» и все работы его самого важного периода (с 1960 по 1965 год) перечислены в каталоге-резоне. Единственное, что могло добавить подтверждение подлинности, — это уверенность, что именно эта картина указана в каталоге.

Если так сложно атрибутировать ящик Brillo, то как установить подлинность концептуального искусства? Вспомните инсталляцию Феликса Гонсалеса-Торреса из голубых конфет, которые выставлялись на аукционе «Филлипс» в главе «Стефани». Предполагается, что гости владельца будут есть конфеты, пока не съедят почти всю инсталляцию. Потом коллекционер закажет еще конфет. Как установить подлинность кучи конфет, которую досыпали много раз?

Ответ такой: с покупкой оригинала коллекционер приобретает сертификат подлинности, доказывающий, что автором инсталляции является Гонсалес-Торрес. Именно сертификат можно продать или обменять. Если коллекционер потеряет сертификат, он может лишь надеяться на то, что кто-нибудь захочет выдать его опять. Иначе ему не повезло — ни одна страховая компания не застрахует бумажный сертификат.

Часто на установлении подлинности настаивают музеи. Ни один музей, желающий иметь представительную коллекцию современного искусства, не может не иметь хотя бы небольшого Уорхола. Но мало кто из кураторов пойдет на репутационный риск, приобретая или даже публично принимая в дар неатрибутированную работу, авторство которой позднее может вызвать споры. В то же время немногие крупные музеи запрещают своим кураторам высказывать мнение о подлинности, будь то в официальном заявлении или нет.

В последнем примере спорной подлинности участвует Питер Брант, который взял 16 сделанных Уорхолом изображений Джеки Кеннеди размером 50 × 40 сантиметров, собрал их в одну большую композицию «Шестнадцать Джеки» (Sixteen Jackies) и выставил на аукционе в нью-йоркском отделении «Сотби» в мае 2011 года. Сам Уорхол сделал пять трафаретных картин с Джеки Кеннеди; эта к ним не относилась. Если составные части картины подлинные, можно ли назвать подлинной всю композицию? Комиссию никто об этом не спрашивал. С эстимейтом от 20 до 30 миллионов долларов «Шестнадцать Джеки» ушли с молотка за 20,2 миллиона одному из двух претендентов.

В октябре 2011 года комиссия по аутентификации Уорхола объявила о своем закрытии. Председатель комиссии Джоэл Вахс сказал, что решение мотивировано расходами на юристов для защиты ее решений. Тогда он сказал: «Это какая-то нелепость, ведь мы хотим, чтобы наши деньги шли художникам, а не адвокатам». Работа комиссии обходилась в 500 тысяч долларов в год, а плата юристам доходила до многих миллионов. Средства фонд получал от продажи принадлежащих ему картин Уорхола.

На вопрос, кто будет устанавливать подлинность Уорхола после роспуска комиссии, Уокс ответил, что «процесс будет происходить так же, как и у всех художников». То есть желающие будут обращаться за консультацией к признанным специалистам по творчеству конкретного художника и изучать провенанс — кто владел картиной, где она выставлялась и какие пометки у нее на обратной стороне холста.

С комиссией или без нее, вопрос подлинности никуда не делся. Томас Ховинг, бывший директор музея искусств Метрополитен в Нью-Йорке, как-то высказал оценку, что подделки составляют до 40 процентов рынка элитного искусства. Они не ограничиваются старыми мастерами; есть фальшивые кружки Дэмьена Херста, неправомочные кучи конфет Гонсалеса-Торреса и огромное количество Уорхолов, которые никогда не бывали на его «Фабрике».

Рынок искусства может работать, только когда есть уверенность в подлинности произведений. Еще один способ подкрепить уверенность, помимо решения комиссии или мнения дилера и аукционного специалиста, — это запись в каталоге-резоне.

Каталог-резоне — это научное исследование, опись всех произведений художника, которые составитель готов подтвердить. Как правило, каталог составляет специалист, финансово не заинтересованный в творчестве художника. Для начала специалист осматривает картину визуально, определяя, как она смотрится и ощущается, производит ли она впечатление «правильной», после чего переходит к композиции, манере и подписи. Он старается реконструировать историю владения картины. Заключительное исследование может произвести судебный эксперт, вооруженный точными инструментами, такими как электронный микроскоп, чтобы изучить состав пигментов. Затем он представляет свои выводы. После положительного заключения картину включают в каталог вместе со сведениями обо всех выставках, книгах и статьях, в которых она упоминается. Если подлинность картины не установлена, об этом извещают только ее теперешнего владельца. Картину возвращают без каких-либо пометок.

Поскольку включение в каталог-резоне имеет такую важность, владельцы, желая, чтобы их картины в него попали, иногда прибегают к давлению, например в форме угрозы иском или фактического иска. Насколько мне известно, судебные иски по вопросу включения работ в каталог-резоне очень часто ничего не добиваются, но время и деньги, которые затрачиваются на разбирательство, просто поражают. Иногда даже задержка кончается судом. Владелец «Огненных цветов» (Fuego Flores, 1983) Жана-Мишеля Баския подал в суд на комиссию по аутентификации, требуя либо немедленного заключения, либо выплаты 5 миллионов в возмещение ущерба. Иск был отклонен. Комиссия заявила, что работа подлинная.

В итоге из-за всех этих угроз никому из экспертов не хочется высказываться по вопросу подлинности. Питер Стерн, выдающийся нью-йоркский адвокат по делам, связанным с искусством, рекомендует клиентам никогда добровольно не высказываться ни о каком произведении искусства, если только владелец не подпишет официальный документ с обещанием не подавать в суд. Джек Коуарт, исполнительный директор фонда Роя Лихтенштейна, говорит, что, когда аукционный дом спрашивает его авторитетного мнения, он «наслаждается сюрреализмом момента» и потом рекомендует обратиться к другим авторитетам в этой области. Мартин Харрисон, редактор каталога-резоне Фрэнсиса Бэкона, отныне отзывается о картине, которая вызывает подозрения, только в том духе, что «она не похожа на атрибутированные картины».

Проблема не только в формальной подлинности. В 2012 году лондонский Институт искусства Курто организовал ученые дебаты по 600 рисункам, приписываемым Фрэнсису Бэкону. Дебаты пришлось отменить за неделю до намеченного открытия, потому что многие отклонили приглашение из-за «возможных юридических последствий».

Другие комиссии по аутентификации были распущены из-за вопросов ответственности. Фонд Роя Лихтенштейна и Музей Ногути в Нью-Йорке перестали заниматься атрибуцией. Оба перенесли свои каталоги в Интернет и в разделе атрибуции написали «ведутся работы». Комиссия по аутентификации Поллока — Краснер прекратила работу в конце 1990-х после тяжбы с коллекционерами, утверждавшими, что их Поллок — подлинный. Один иск, который суд не принял, подал человек с картиной, подписанной «Поллак». Комиссия по аутентификации наследия Баския была распущена в 2012 году, просуществовав 18 лет и просмотрев 2 тысячи произведений искусства.

В Европе установлением подлинности занимаются наследники художника. Они наследуют и могут завещать «моральное право» высказывать мнение о подлинности его работ, а также задерживать и уничтожать подделки. Иногда из-за этого возникает неразбериха с подлинностью, иногда чистосердечная, иногда не очень. Вдова французского художника и скульптора Анри Леже, по рассказам, автоматически отвергала любую картину — а их было много, — которую ее муж написал для какой-нибудь из своих знакомых женского пола. В настоящее время существует категория картин Леже, которые называются «отказные, подарены возлюбленным». И это не только европейский феномен. В 2012 году Ли Краснер отказалась подтвердить подлинность картины «Красное, черное и серебряное» (Red, Black and Silver), представленной на аукцион наследниками покойной возлюбленной Поллока Рут Клигман.

Но иногда комиссия приносит неожиданно хорошие известия. В ноябре 2009 года на аукционе «Сотби» в Нью-Йорке был выставлен автопортрет Уорхола 1965 года, который художник в 1967 году подписал и подарил несовершеннолетней Кэти Нэзо, которая после школы подрабатывала на «Фабрике». Боясь, что ее подарок могут украсть, Нэзо спрятала его в шкафу у себя дома в Коннектикуте. Там он и пролежал сорок лет. Он никогда не числился в каталоге-резоне Уорхола и поступил в комиссию по аутентификации с одной только изложенной здесь устной историей. Комиссия признала его подлинным. «Сотби» оценил ее в 1–1,5 миллиона долларов и продал коллекционеру Лоренсу Граффу за 6,1 миллиона.

Коллекционирование и инвестирование

Муграби, Саатчи, Сандретто и Фогели

Сегодня люди больше доверяют искусству, чем фондовому рынку.

Хосе Муграби, арт-дилер

Ты становишься коллекционером, когда покупаешь картину и понимаешь, что тебе уже некуда ее повесить.

Майкл Финдли, арт-дилер

У первых великих музеев — Эрмитажа, Прадо и Лувра — покровителями были монархи и сановники церкви, которыми двигало убеждение, что искусство означает цивилизацию. Музейный меценат в виде предприимчивого коллекционера вроде Эбби Олдрич Рокфеллер у MoMA или Джозефа Дювина у Тейт Британия — сравнительно недавнее изобретение.

Мы понимаем, что движет коллекционером, который стремится увековечить свое имя в названном в честь него крыле музея. Но если речь не идет об этом, что заставляет человека собирать обширную коллекцию современного искусства, которая не вмещается даже в нескольких домах и требует сумасшедших финансовых вложений? Само собой, при условии, что у коллекционера есть возможность делать сумасшедшие финансовые вложения. Скромный Уорхол может стоить двухнедельного дохода успешного менеджера хедж-фонда. Взглянем на это в более широком контексте. Многие читатели с радостью отдали бы половину месячного дохода за любимое произведение искусства.

Какие еще есть мотивы? Какую работу выполняет для коллекционеров любого уровня вал накопленных предметов искусства? Следует ли нам просто согласиться с мыслью историка Кеннета Кларка: «Спрашивать, почему человек коллекционирует, это все равно что спрашивать, почему мы влюбляемся; причины у всех разные». Я расскажу четыре истории о коллекционерах, у которых весьма отличаются и мотивы, и финансовые возможности.

Пример жителя Нью-Йорка Хосе Муграби и его сыновей Альберто и Дэвида показывает, как отдельные люди с огромным состоянием могут стать участниками художественного рынка и влиять на ценообразование. У Муграби самая большая в мире коллекция Уорхола, за исключением Музея Энди Уорхола в Питсбурге. Счет идет по меньшей мере на 800 картин, а по некоторым оценкам, и больше. Именно Хосе Муграби предоставил уорхоловских «Мужчин в ее жизни», которые ушли с аукциона за 63 миллиона долларов.

Хосе, которому на момент написания книги было 73 года, сын сирийского еврея, владевшего бакалейной лавкой в Иерусалиме. В возрасте 16 лет Хосе отправили в Боготу, столицу Колумбии, где он жил у дяди и работал в области моды. В 22 года он открыл свое дело по оптовой торговле тканями, которое шло весьма успешно. Колумбия, говорит Муграби, была очень опасным местом, чтобы растить детей. «Детей похищали, приходилось ходить с телохранителем, ездить на бронированной машине». Семья переехала в Нью-Йорк.

От текстиля к искусству Муграби перешел в 1987 году, через четыре месяца после смерти Уорхола. Муграби впервые увидел картину Уорхола на ярмарке «Арт-Базель». «Она мне понравилась, — говорит Хосе, — картины на меня действуют. Другие никаких чувств не вызвали. А потом [с Уорхолом] я что-то почувствовал». Хосе купил уорхоловский вариант «Тайной вечери» да Винчи из четырех картин по 144 тысячи долларов каждая. В 2009 году он оценил их стоимость в 4–6 миллионов.

Муграби собирали свою коллекцию больше двадцати пяти лет. Они взяли свою модель коллекционирования у Чарльза Саатчи, английского мецената, ставшего частным дилером (его история будет следующей). Но Саатчи покупал множество работ у разных художников, а Муграби собирают картины всего лишь нескольких любимцев.

Хосе интересуется поп-артом. 42-летнего Альберто и 40-летнего Дэвида больше занимают молодые художники, такие как Дэмьен Херст, Ричард Принс и Джефф Кунс. По словам Хосе, семья предпочитает художников, изображающих то, что Америка дала миру (как «Кока-кола» Уорхола), или тех, кто представляет ее коммерческую культуру (Принс, Кунс, Херст и Баския).

Больше всего семейство Муграби известно своей коллекцией Уорхола. Помимо Уорхола, у Муграби, как считается, одна из самых ценных коллекций современного искусства в мире. В нее входят 3 тысячи работ; по сотне и больше Херста, Баския, Джорджа Кондо и Тома Вессельмана. Перед экономическим кризисом 2008 года Муграби оценивали, что стоимость их коллекции «приближается к миллиарду долларов».

Муграби — это крупные частные дилеры. «Мы делаем рынок», — как говорят, сказал Альберто. «На рынок не повлияешь, если купишь одну-две картины художника. Нам нужен целый список; [он] дает власть надолго». Если провести аналогию с потребительскими товарами, то это все равно что контролировать фьючерсы на серебро, чтобы иметь возможность управлять ценой. Муграби покупают и продают работы напрямую, через дилеров и на целых пятидесяти аукционах ежегодно.

В неделю, когда в Нью-Йорке идут аукционы современного искусства, Муграби, как стало известно, выставили на продажу тридцать работ в трех аукционных домах. Во время спада в искусстве 2007–2009 годов Дэвид Муграби сказал, что семья гораздо больше покупала и гораздо меньше продавала. В ноябре 2008 года они приобрели «Мэрилин (Двадцать раз)» (Marilyn (Twenty Times), 1962) Уорхола за 3,98 миллиона долларов. В 2013 году картина может стоить больше 40 миллионов. Через несколько месяцев они приобрели 38 уорхоловских изображений Мэрилин Монро у цюрихского дилера Бруно Бишофбергера на сумму меньше 5 миллионов. «На низком рынке находишь выгодные сделки».

В 2009 году семья правителей Абу-Даби, по слухам, предложила Муграби «несколько сотен миллионов долларов» за пятнадцать лучших картин Уорхола, включая «Мэрилин (Двадцать раз)» для строящегося Музея Гуггенхайма в Абу-Даби. Хосе, по слухам, запросил в ответ 500 миллионов и получил отказ. Альберто сказал, что почти все в их коллекции продается. «Если нам не хочется продавать картину, мы запрашиваем втрое больше ее эстимейта». Что касается Абу-Даби, 500 миллионов, пожалуй, были недалеки от рыночной стоимости этих пятнадцати картин на 2009 год и даже чуть меньше, чем они стоили бы в 2013 году.

В мире искусства считается, что Муграби и еще несколько человек поставляют 30–40 процентов картин Уорхола, которые каждый год появляются на аукционах. Семья посещает большинство значительных вечерних аукционов современного искусства. Всем известна «униформа» Хосе, в которой он ходит на аукционы: синие джинсы, черная футболка и бейсболка. Он никогда не возится с номерной карточкой; аукционист и так знает, кто он и где он. Хотя самые важные коллекционеры делают ставки конфиденциально из ложи для особых клиентов или по телефону, Муграби хотят, чтобы их участие все видели, когда на торгах появляется Уорхол. Им нужна явная война ставок, а не выгодная сделка. Дилер Фрэнсис Нойманн говорит: «На аукционе для них хуже не агрессивные, а осторожные покупатели». Альберто сказал: «Если что-то хорошо для «Кристи» и «Сотби», это хорошо и для нас».

Арт-дилер из северной Калифорнии Ричард Польски говорит, что в 2006 году он выставил картину Уорхола «Цветок» (Flower). «Оценили ее в миллион, но аукционист «Сотби» дал понять, что в зале будут Муграби и захотят, чтобы она пошла за полтора миллиона. И она продалась практически за столько». Муграби, по всей видимости, делали ставки, пока «Цветок» не достиг желаемой цены. В защиту своих стараний повысить цену, а не заключить выгодную сделку Хосе Муграби говорит, что это в интересах других коллекционеров Уорхола и рынка в целом.

Большая часть их коллекции хранится на двух складах: один находится в Ньюарке, штат Нью-Джерси, другой — в беспошлинной зоне в Цюрихе. Склады требуются не только по причине большого числа работ, но и потому, что у некоторых весьма специфические условия хранения. Например, акул и овец Дэмьена Херста в аквариумах приходится разбирать и помещать в холодильник. В отличие от других коллекционеров, собравших огромные коллекции — Чарльза Саатчи или Дона и Миры Рубелл из Майами, — Муграби не планируют открывать собственный музей.

Семья обладает таким влиянием, что иногда о художнике или направлении в искусстве просто говорят: «Это купили Муграби» или «Муграби не захотели это покупать». Как сообщает The Economist, Уорхол так часто появляется на аукционах, что цены на него стали ориентиром на рынке, чем-то вроде индекса Доу-Джонса для цен на современное искусство. Поэтому встает вопрос: что будет, если Муграби по какой-то причине решат отказаться от Уорхола, или Херста, или Баския, или одного из своих художников, чьих картин у них вагон и маленькая тележка, и пройдет слух, что «Муграби продают»? Не расшатает ли это весь рынок современного искусства? Не придется ли и остальным крупным коллекционерам Уорхола — например, Питеру Бранту или С. И. Ньюхаусу — бежать с корабля, потому что никто не захочет быть последним у шлюпки?

Чарльз Саатчи — самый известный коллекционер современного искусства в Великобритании. Его называли и величайшим покровителем искусства своего времени, и брокером на рынке искусства, замаскированным под мецената. Он единственный современный коллекционер, который создал движение в искусстве. Группа YBA (Young British Artists, «Молодые британские художники»), первое признанное на международном уровне движение послевоенной Великобритании, в большой степени обязана своим успехом тому, что он покупал их работы, которые потом становились известными.

Журналисты, сотрудники аукционных домов и коллекционеры порой говорят о предмете искусства или художнике, что он «в коллекции у Саатчи», или «им владеет Саатчи», или «за ним охотится Саатчи». Как и в случае с Муграби, такая характеристика, скорее всего, вызовет интерес и повышение цен на художника. Не так повезло тем, кто получил ярлык «продано Чарльзом Саатчи».

Хосе Муграби называет Саатчи первым и самым известным примером коллекционера-дилера, который также играет роли куратора и публициста. У Саатчи есть и другие роли. Он был куратором, спонсором и владельцем произведений, которые демонстрировались в 2006 году на выставке «США сегодня» (USA Today) и еще раньше, в 1997 году, на выставке «Сенсация» (Sensation), проходивших в лондонской Королевской академии художеств. Оба раза Саатчи взял на себя часть расходов по организации выставки в обмен на возможность курировать ее и экспонировать принадлежащие ему предметы искусства.

Двадцать лет Саатчи показывал свою коллекцию в здании старого завода в лондонском районе Сент-Джонс-Вуд. В 2001 году он перенес ее в галерею Саатчи, расположенную в бывшем доме Большого лондонского совета на полпути между Тейт Модерн и Тейт Британия. Он выставлял акулу Херста и «Мою кровать» (My Bed) Трейси Эмин — незаправленную кровать с бельем и упаковками от презервативов, где Эмин провела четыре дня, обдумывая самоубийство. Он также выставлял работы молодых художников всего через несколько месяцев после их выпуска из художественного института.

Когда Саатчи приобретает картину художника и выставляет ее у себя в галерее или одалживает другим музеям, создается кумулятивный эффект, который придает вес и картине, и автору. При этом на каждом этапе стоимость коллекции Саатчи увеличивается. За годы он продал множество своих картин, иногда сразу в большом количестве, часто с большой выгодой. Саатчи всегда щедро одалживал предметы из своего собрания для выставок в музеях, хотя обычно на условии, что они примут и включат в экспозицию еще несколько принадлежащих ему произведений.

В апреле 2006 года Саатчи запустил интернет-сайт Saatchi Online (www.saatchionline.com)[7]. Там можно выставлять на продажу произведения искусства со всего мира, каждое сопровождается биографическими сведениями о художнике и контактами. На сайте каждую неделю составляются выставки, выбранные из размещенных там работ. Сайт выполняет функцию посредника при сделках за 30-процентную комиссию с продажной цены. На сайте выставлено 50 тысяч художников, и он ежедневно собирает 76 миллионов просмотров страниц, а среднее количество продаж в день составляет 800 работ. По словам Ребекки Уилсон, директора галереи Саатчи, «в месяц галерея продает больше через Интернет, чем большинство обычных офлайновых галерей за год». Возможно, Saatchi Online — важнейшее нововведение последних лет для растущих художников и начинающих коллекционеров.

В 2007 году Саатчи и аукционный дом «Филлипс де Пюри» заключили уникальную сделку. У Саатчи вот-вот должна была открыться галерея на Кингс-Роуд в лондонском районе Челси, и обе стороны договорились, что галерея не будет взимать входную плату 9,75 фунта (19 долларов), как собиралась, и станет «первым совершенно бесплатным крупным музеем современного искусства в мире». «Филлипс» предложил компенсацию, по некоторым сведениям, в размере 2,5 фунта (5,25 доллара) на посетителя.

Симон де Пюри пришел к выводу, что, если галерея будет бесплатной, то количество посетителей за первый год возрастет с 600 тысяч (столько приходило в бывшую галерею Саатчи в зале Большого совета) до миллиона с лишним. Взамен «Филлипс» получит место на веб-сайте Саатчи, где будет представлять молодых художников и коллекционеров. «Филлипс» также получил часть экспозиционного места в галерее для временных выставок-продаж.

Кроме того, стороны заключили соглашение, что Саатчи будет продавать работы на аукционах «Филлипс». Как сказал де Пюри: «Галерея Саатчи ответит такой же верностью и поддержкой, которую мы выказали тем, что дали ей возможность бесплатно впускать посетителей на все ее выставки». Соглашение не является эксклюзивным; Чарльз Саатчи обратил на себя внимание в 2010 году, когда отправил две картины Мартина Киппенбергера в «Кристи» вместо «Филлипс».

Также соглашение касалось аукционов. На каждом из шести вечерних аукционов современного искусства — три в Лондоне и три в Нью-Йорке — «Филлипс» старается привлечь 70–72 важных консигнации плюс менее дорогие работы для дневных торгов. Когда количество консигнаций было недостаточным, Саатчи предоставлял лоты из своей коллекции, включающей три с половиной тысячи произведений искусства. Иногда в их провенансе указывалось, что они принадлежали Саатчи или выставлялись у него в галерее. Однажды почти 25 процентов лотов на аукционе «Филлипс» составили принадлежавшие Саатчи работы. Комиссия Саатчи (при условии, что он должен был ей платить, что маловероятно) и премия покупателя шли «Филлипс» в счет их компенсации галерее Саатчи.

«Филлипс» расторг соглашение с Саатчи в апреле 2011 года. Спонсором галереи стали три финансовых конгломерата: BNP Paribas, Deutsche Bank AG и Standard Chartered Bank.

В июле 2010 года Саатчи предложил передать в дар арендованную галерею и произведения искусства на 25 миллионов фунтов (40 миллионов долларов) британскому народу, а галерею переименовать в MoCA London (Лондонский музей современного искусства). Саатчи начал переговоры с Советом по делам искусств Англии — организацией, которая по поручению правительства финансирует культурные учреждения и мероприятия, однако переговоры сорвались, так как Саатчи хотел оставить за собой право продавать и заменять переданные в дар работы.

Муграби и Саатчи питают страсть к искусству, но, наверное, воспринимают его главным образом как бизнес. Если же говорить о коллекционировании исключительно как о страсти, то превосходным примером будет Патриция Сандретто Ре Ребауденго, 53-летняя жительница Турина. Ре Ребауденго — фамилия ее мужа Агостино, потомка старинного семейства из Пьемонта. Сандретто Ре Ребауденго начала собирать коллекцию в 1991 году. Ее увлечение превратилось в страсть и затем практически в работу, которой она отдает все свое время.

В 1992 году она отвела своих детей в боннский Кунст-музеум. По ее словам, «было так радостно видеть, как целые семьи получают удовольствие от искусства». Она подумала, что в Турине нет такого места, где любой посетитель смог бы полюбоваться современным искусством, и решила его создать. В 1995 году она основала в Италии фонд современного искусства — Fondazione Sandretto Re Rebaudengo, — сначала для того, чтобы поделиться с миром своей собственной растущей коллекцией. Ее первая выставка называлась «Английское искусство сегодня», она включала Дэмьена Херста, Дугласа Гордона, Джулиана Опи и Аниша Капура.

Почему Сандретто начала с британских художников? Первыми в ее коллекции были скульптуры итальянцев Марио Мерца и Пьеро Мандзони, затем в 1992 году она посетила Лондон, где Николас Логсдейл из Lisson Gallery устроил ей экскурсию по мастерским художников. Они вызвали в ней отклик, типичный для любого страстного коллекционера (обеспеченного). Она влюбилась в увиденное и привезла в Турин работы Опи, Гордона, Тони Крэгга и две крупные работы Капура. Дэмьен Херст и другие британские художники появились позже.

Это было начало. Позднее у нее завязалось знакомство с художником Робертом Фишером, который делает для нее работы в Турине под конкретное выставочное место, и с калифорнийским видеохудожником Дугом Эйткеном, автором «Электрической земли» (Electric Earth) — видеоинсталляции, получившей международный приз на Венецианской биеннале в 1999 году. Потом она стала оказывать поддержку женщинам-художницам и авторам из экономически и социально неблагополучных стран, в первую очередь палестинской художнице Моне Хатум. В 2004 году весь выставочный цикл фонда был посвящен женщинам.

Собирать искусство и одалживать работы для выставок для Сандретто было недостаточно. «Я решила, что могу сделать больше». В 1997 году ее фонд открыл свою первую галерею в родовом дворце XVIII века в Гуарене д’Альба, что под Турином. В сентябре 2002 года фонд открыл центр современного искусства в районе Турина Сан-Пауло, в переоборудованном здании старой фабрики. Там размещается галерея, книжный магазин, актовый зал и кафе — туда может зайти любой человек с улицы, поэтому в нем бывают живущие неподалеку завсегдатаи.

В настоящее время галерея Сандретто владеет 1100 произведениями живописи, скульптуры, фотографии, видео- и другими инсталляциями сорока итальянских и зарубежных художников. Художественный директор фонда — Франческо Бонами, известный куратор, но последнее слово при каждой покупке остается за Сандретто Ре Ребауденго.

Фонд одалживает работы на выставки в разных странах мира. В 2012 году он предоставил картины лондонской галерее Уайтчепел для цикла из трех выставок. В первой из них участвовал гвоздь сезона — инсталляция «Бидибидобидибу» (Bidibidobidiboo) Маурицио Каттелана, созданная в 1996 году, из мертвой белки, рухнувшей на кухонный столик, пустого стакана, немытой посуды и пистолета — орудия самоубийства. Название взято из песенки феи-крестной в сказке про Золушку. Вопрос: что же заставило бедную зверюшку пойти на такой отчаянный поступок?

Ричард Армстронг, директор Музея Гуггенхайма, которому Сандретто одолжила шесть работ для выставки Каттелана в 2011 году, говорит: «Из нее так и брызжет энергия, которая питает ее готовность делиться, ее любознательность и удовольствие, которое дает ей искусство». Николас Логсдейл говорит: «Посмотрите на качество ее проектов, это же чертовски здорово».

Пример страстных коллекционеров, не располагающих большими финансовыми ресурсами, — это Герберт и Дороти Фогель. Герберт Фогель родился в 1923 году в семье портного — русского эмигранта, служил в американской армии и потом стал работать ночным сортировщиком писем в почтовой службе США. Дороти младше его на тринадцать лет, она работала библиотекарем публичной библиотеки в Бруклин-Хайтс.

Детей у них не было. Они жили в небольшой съемной квартирке в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене. У них не было машины, они не брали отпусков. По праздничным случаям они ходили в ближайший китайский ресторанчик. На жизнь им хватало скромной зарплаты Дороти. Герберт зарабатывал 23 тысячи долларов в год; это был их бюджет для покупки предметов искусства.

Они ходили на открытия художественных выставок. По рассказам дилеров, они действовали так: окружали художника и вдвоем накидывались на него. Они говорили, как страстно любят искусство и что у них нет денег, а иногда жаловались на маленький рост, пока художник не соглашался продать им картину либо дать скидку или разрешить им заплатить в рассрочку. Они предпочитали не платить через галереи, что не вызывало особой симпатии у дилеров.

Так они подружились с начинающими, малоизвестными художниками: Францем Клайном, Барнеттом Ньюманом, Джексоном Поллоком и Марком Ротко. Они покупали работы Дональда Джадда, Ричарда Таттла и Сола Левитта. Сол Левитт стал их наставником. В конце концов в их коллекции появились работы Роя Лихтенштейна, Роберта Мангольда и Синди Шерман.

Иногда художники вознаграждали их преданность тем, что дарили им картины. По некоторым сведениям, Фогели получили в подарок коллаж художника-инвайронменталиста Христо Явашева в обмен на то, что присмотрели за его котом. Они предпочитали работы такого размера, которые могли довезти до дома на метро или, в самом крайнем случае, на такси.

За тридцать лет они собрали невероятную коллекцию: 4500 предметов минималистского и концептуального искусства. Сколько могли, они хранили у себя в однокомнатной квартирке — на стенах, в кладовке и под кроватью. Когда коллекция стала расти, им пришлось избавиться от дивана и большей части остальной мебели, чтобы найти место. В художественных кругах ходили слухи, что Дороти Фогель держала картины в духовке, но она всегда это отрицала.

Майк Уоллес побывал в их скромной квартирке, когда делал репортаж об их коллекции для телепрограммы «60 минут». Джеймс Стауртон из «Сотби» включил их в книгу 2007 года «Великие коллекционеры нашего времени» наряду с Рокфеллерами, Ротшильдами и Гетти. В 2008 году вышел документальный телефильм «Герб и Дороти».

В 1992 году, после того как Дороти ушла на пенсию, они передали свою коллекцию в дар Национальной галерее искусств в Вашингтоне; они выбрали эту галерею, потому что она не берет денег за вход. Чтобы перевезти картины, понадобилось три месяца. В интервью Ассошиэйтед Пресс Герберт сказал, что они с женой давно поняли, что могли бы стать миллионерами. «Но это нас не волновало; мы скорее опекуны, чем владельцы». Они ни разу в жизни не продали ни единой картины.

Их имена вырезаны на стеле благотворителей в вестибюле Национальной галереи. Чтобы отблагодарить их за дар, галерея выделила им небольшое ежегодное пособие. Они использовали его на то, чтобы снова начать коллекционировать. Герберт Фогель, знаток искусства, умер в мае 2012 года в возрасте 89 лет. Его пережили Дороти и их кошка.

Эти четыре примера дают представление о широте мотивов и возможностей коллекционирования. Из них самые высокие места в ежегодно публикуемых списках виднейших коллекционеров современного искусства прочно занимают Муграби и Саатчи. Ниже я привожу свой собственный согласованный список 22 виднейших коллекционеров.

Как правило, первыми в списках стоят шейх Сауд бен Мухаммад бен Али аль-Тани и его дочь шейха аль-Маясса аль-Тани из катарского королевского семейства. Шейх, который в 2013 году удалился на покой и передал правление сыну, собирал исламское и арабское искусство, ювелирные изделия и фотографию. Шейха аль-Маясса больше интересуется современным искусством; о ней разговор пойдет ниже.

22 виднейших коллекционера (в алфавитном порядке)

Роман Абрамович и Дарья Жукова, Москва и Лондон (сталь, уголь, профессиональный футбол и инвестиции). Абрамович выкладывал рекордные суммы за искусство XX и XXI веков. В 2008 году Жукова открыла центр современной культуры «Гараж» в огромном бывшем автобусном депо в Москве.

Бернард и Элен Арно, Париж (предметы роскоши, LVMH). Журнал Forbes назвал Арно самым богатым европейцем. Он строит в Булонском лесу музей по проекту Фрэнка Гери — Фонд творчества Louis Vuitton.

Леон и Дебра Блэк, Нью-Йорк (инвестиционно-банковская деятельность). Леон Блэк — частный инвестор, филантроп и покупатель «Крика» — самой дорогой картины, когда-либо проданной с аукциона.

Питер Брант и Стефани Сеймур, Гринвич, США (производство газетной бумаги, издательское дело). Они владеют коллекцией современного искусства и большим количеством картин Энди Уорхола. На лужайке перед их домом топиарий (декоративно подстриженные кусты) «Щенок» Джеффа Кунса, такой же когда-то сидел на площади у Рокфеллер-центра на Манхэттене. В передней части поместья стоит старый каменный амбар, там теперь размещается учебный центр Фонда Бранта, где проходят курируемые выставки семейной коллекции.

Илай и Эдит Броуд, Лос-Анджелес (финансовые услуги и жилищное строительство). Броуд — основатель, председатель и главный покровитель лос-анджелесского Музея современного искусства и создатель Фонда искусства Броуда, который одалживал работы для экспозиций в 400 музеях разных стран мира.

Дэвид Геффен, Лос-Анджелес, продюсер и основатель — вместе со Стивеном Спилбергом и Джеффри Катценбергом — кинокомпании Dre amWorks SKG, обладатель коллекции современного искусства стоимостью миллиард долларов. В 2006 году он, по слухам, продал четыре картины Поллока, де Кунинга и Джонса за 421 миллион.

Лоренс Графф, Гштад, Швейцария (ювелирные изделия). Графф — английский ювелир, больше всего известный как поставщик драгоценных камней для состоятельных покупателей. Ему принадлежит знаменитая картина Уорхола «Красная Лиз» (Red Liz).

Кеннет и Энн Гриффин, Чикаго (хедж-фонды). Самым известным приобретением Гриффинов был «Фальстарт» (False Start) Джаспера Джонса у Дэвида Геффена, по слухам, за 80 миллионов. Семья сделала крупные пожертвования в чикагский Институт искусств.

Бидзина Иванишвили, Тбилиси (банковская деятельность, промышленные предприятия). Иванишвили — премьер-министр бывшей советской республики Грузии и владелец коллекции искусства, включающей множество работ Пикассо и Фрейда. Он приобрел «Дору Маар с кошкой» (Dora Maar au Chat, 1941) Пикассо за 95,2 миллиона долларов на аукционе «Сотби» в 2006 году.

Дакис Иоанну, Афины (отели и строительство). Основатель фонда Deste в Афинах, который продвигает современное искусство и культуру.

Стивен и Александра Коэн, Гринвич, США (хедж-фонды). Коэн — владелец «Акулы» Дэмьена Херста и «Флага» Джаспера Джонса (последний, по слухам, куплен в 2010 году за 110 миллионов долларов). Среди других приобретений «Супермен» (Superman) Энди Уорхола за 25 миллионов и «Женщина» (Woman) де Кунинга, купленные в частном порядке у Дэвида Геффена за, как сообщается, 137,5 миллиона долларов, и «Сон» Пикассо, купленный у Стива Уинна за 150 миллионов.

Хосе Муграби с сыновьями, Нью-Йорк (арт-дилеры).

Филип Ниархос, Париж, Лондон и Санкт-Мориц (грузоперевозки и финансы). Ниархос — наследник греческого магната-судовладельца и член правления MoMA в Нью-Йорке. Он владеет картинами таких современных художников, как Баския и Уорхол, а также «Автопортрет с отрезанным ухом и трубкой» Винсента Ван Гога.

Сэмюэл и Виктория Ньюхаус-мл., Нью-Йорк (издательское дело). С.И. Ньюхаус — президент и владелец компании Advance Publications, которой принадлежит издательство Conde Nast, публикующее журналы Vogue, Vanity Fair и The New Yorker. Много лет Ньюхаус входил в список важнейших коллекционеров искусства в мире по версии ART-news; некоторое время он владел знаменитым №. 5, 1948 Джексона Поллока.

Франсуа Пино, Париж (предметы роскоши, PPR, аукционы). Пино владеет марками Chateau Latour, Yves Saint Laurent и аукционным домом «Кристи». Его коллекция искусства оценивается в миллиард долларов и включает многие произведения Мураками, Сая Твомбли и Зигмара Польке.

Виктор Пинчук, Киев, Украина (сталь, инвестиционный консалтинг). Основатель Pinchuk Art Centre — одного из крупнейших центров современного искусства в Восточной Европе.

Митчелл и Эмили Рейлс, Потомак и Нью-Йорк (производство). Рейлс — основатель Музея искусств Гленстоун в Потомаке, в 26 километрах от Вашингтона, куда можно прийти только по предварительной договоренности. В 2015 году должно открыться новое здание в пять раз больше теперешнего, и Гленстоун станет крупным учреждением современного искусства.

Дон и Мира Рубелл, Майами и Нью-Йорк (медицина). Семейная коллекция Рубеллов в Майами — одна из крупнейших в мире частных коллекций современного искусства.

Чарльз Саатчи, Лондон (реклама и торговля предметами искусства).

Лили Сафра, Лондон и Монако (наследство). Она приобрела «Шагающего человека I» Альберто Джакометти (Homme qui marche I) на «Сотби» в Лондоне в феврале 2010 года за 103,7 миллиона долларов.

Шейх Сауд бен Мухаммад бен Али аль-Тани и его дочь, Доха, Катар и Лондон (правительство).

Стив Уинн, Инклайн-Виллидж и Нью-Йорк (казино и отели). Стив Уинн — крупный коллекционер и меценат, чья коллекция выставлялась в нескольких принадлежащих ему лас-вегасских казино.

Список коллекционеров постоянно изменяется. Многие в какой-то момент жизни начинают собирать искусство, эмоционально увлекаются каким-либо направлением, создают коллекцию, жертвуют предметы искусства музеям и через несколько лет находят какое-то другое увлечение. Журнал ARTnews, который каждый год публикует список 200 крупнейших коллекционеров, утверждает, что, если взять список за любой год, через пять лет в нем сменится около трети имен.

Современное искусство как ценный актив

Даже самые высшие виды духовного производства получают признание и становятся извинительными в глазах буржуа только благодаря тому, что их изображают прямыми производителями материального богатства и ложно выдают за таковых.

Карл Маркс, философ

Если некоторые самые дорогие произведения современного искусства покупают для спекуляций, надо ли по этой причине считать это хорошим вложением денег? Может ли современное искусство выполнять функции и других финансовых инструментов, например страховать от колебания курсов валют или защитить от инфляции? Денежный успех арт-дилеров Муграби или Саатчи — это правило или исключение?

С 2007 года люксембургское отделение компании Deloitte Touche Tohmatsu Limited (Deloitte), оказывающей аудиторские и консалтинговые услуги, организует ежегодную конференцию по искусству и финансам. Почему в Люксембурге? Там находятся многие фонды по инвестициям в искусство, а причины те же, по которым Великое герцогство является центром по инвестициям и в других областях, — налоги и конфиденциальность.

Основной темой каждой конференции была роль современного искусства в качестве ценного актива наряду с акциями, облигациями и недвижимостью. Большинство участников конференции и большинство финансовых аналитиков отрицательно относятся к мысли об использовании современного искусства в качестве инвестиции или класса активов. Современное искусство называют высокорискованным, неликвидным, непрозрачным, подверженным моде и преходящей популярности. Любые произведения искусства требуют больших затрат на транзакции, хранение и страхование. На рынке искусства хеджирование практически невозможно. И наконец, есть еще и проблема подлинности.

Несмотря на все перечисленные сложности, количество фондов по инвестициям в искусство в последние годы значительно выросло. По оценкам Deloitte, в конце 2012 года работало 47 фондов с активами на 1,6 миллиарда долларов. Большинство находились в США и Великобритании. В Китае (где подобные фонды мало регулируются) их было 63, действовавшие под эгидой банков, трастовых компаний и фирм по управлению активами, и на их долю приходилось около половины связанных с искусством управляемых активов в мире. Еще несколько фондов действовало в России, Дубае, Бразилии, Индии и Южной Корее.

Как оценивает Deloitte, общее количество находящихся в управлении средств составляет 960 миллионов долларов. Сумма кажется подозрительной, потому что некоторые российские и китайские фонды позволяют инвесторам вкладывать предметы искусства, а не капитал, часто без независимой оценки. Некоторые фонды инвестируют в творчество одного растущего художника, это в своем роде рискованная спекуляция на искусстве. Но сколько бы их ни было, искусство, безусловно, используется в качестве класса активов, в которые можно делать финансовые вложения.

Большинство фондов по инвестициям в искусство не регулируются, а в смысле количества предоставляемой ими информации к ним больше всего подходит слово «сдержанные». Две трети фондов, которые я пытался проследить, уже не существуют. Некоторые — Fernwood, Chase, Athena Fund компании Merrill Lynch и Christie’s Fund, среди прочих, — просто не смогли собрать капитал в 75–125 миллионов, на который рассчитывали. Другие, например Castlestone’s и Emotional Assets I Fund, покинули клиенты. По оценкам одной консультационной фирмы в области изобразительных искусств, двадцать из пятидесяти фондов, за которыми она наблюдала, потерпели фиаско или исчезли в течение полугода после краха на рынке искусства в 2008 году.

И все же новые фонды продолжают появляться. В типичном рекламном проспекте такого фонда упор делается на приобретении предметов искусства XX и XXI веков стоимостью в миллион долларов и выше при 15 процентах целевой годовой доходности, плате за управление 2 процента в год и 20-процентной поощрительной премии за доход сверх целевого. Некоторые фонды утверждают, что разрешают крупным инвесторам выставлять предметы искусства в их домах.

Каждый проспект подчеркивает, что инвестиции в искусство более эффективны в смысле налогов, если прибегнуть к услугам фонда. Многие страны облагают налогом прибыль на вложенный капитал и предметы коллекционирования по более высокой ставке, чем другие вложения; в США федеральная ставка на изобразительное искусство составляет 28 процентов и 15 процентов — на акции и облигации. Фонд с головным офисом в Нью-Йорке, но зарегистрированный в офшоре, например на Каймановых островах или в Люксембурге, не платит налогов на прибыль с вложенного капитала. Всю прибыль можно снова вложить в новые предметы искусства или распределить между участниками в качестве дивидендов, которые облагаются налогом по более низкой ставке.

Насколько налоговые ставки влияют на вложения в искусство, стало очевидно на нью-йоркских торгах в ноябре 2012 года, которые пришлись на неделю президентских выборов и представляли собой последнюю возможность вывести активы на крупном аукционе в течение 2012 налогового года. Тобиас Майер из «Сотби» сказал, что крупные консигнации Питера Бранта, Стивена Коэна, Стива Уинна и телепродюсера Дага Крамера отчасти объясняются опасением, что вновь избранный президент и конгресс могут поднять ставку налога на прибыль с вложенного в искусство капитала. Все эти коллекционеры выставили на торги лоты стоимостью свыше 10 миллионов долларов.

Как обычно говорят фонды (и семейство Муграби), их инвестиционная стратегия состоит в том, чтобы купить и держать не меньше пяти лет. Несколько фондов попытались ввести десятилетний запрет на продажу, но мало кто из инвесторов был готов вкладывать средства на такой продолжительный период. У большинства фондов период запрета короче, у других, прежде чем инвестор может изъять свои средства, следует 90-дневный период ожидания.

Самая главная забота любого фонда — требуемый прирост стоимости. Чтобы покрыть оплату управления, расходы на транзакции, когда фонд имеет дело с аукционным домом или дилером, а также расходы на хранение и страхование, весь инвестиционный портфель должен получать не меньше 10, а то и 15 процентов в год, чтобы просто свести концы с концами.

Кроме того, встает вопрос: может ли фонд стремиться к высокой доходности и при этом обеспечить ликвидность, когда инвестору потребуется вернуть деньги? Что будет, если фондовый рынок погрузится в рецессию и рынок искусства придет в упадок? Выплатит ли фонд деньги инвесторам и будет ли вынужден продавать предметы искусства? Смогут ли менеджеры фонда продать оцененные предметы искусства из портфеля и добиться хорошего финансового результата в короткий срок, опираясь на неэффективное искусство и оценивая его по цене приобретения?

Целевая ставка в 15 процентов дохода ежегодно сверх расходов означает, что фонд (и любой портфель инвестиций в искусство) должен как минимум удваивать стоимость каждые пять лет. И удвоиться в цене за это время должны не просто отдельные работы, а весь портфель. Исходя из индексов рынка искусства, лучший долгосрочный результат, которого возможно добиться, — 4 процента увеличения в год; самый высокий долгосрочный результат, который мне доводилось видеть, — это 6 процентов, а самый низкий — около 3,2 процента. Чтобы добиться гораздо более высокого роста, управляющие фондов должны либо обладать незаурядными способностями, либо уметь изумительно рассчитывать время.

Если действует достаточное число фондов по инвестициям в искусство, некоторые из них могут в течение нескольких лет добиваться значительной прибыли. Вспомните карикатуру Скотта Адамса 2009 года из цикла про Дилберта. Директор Догберт предлагает инвестиционную стратегию боссу-всезнайке: «Для начала выберем наугад 10 паевых фондов. А потом разрекламируем те, которым просто повезло. Моя цель — стать главным поставщиком воображаемой компетентности».

Не замечая Дилберта, некоторые докладчики на конференциях Deloitte выступают с, как им кажется, убедительными доводами в пользу современного искусства в качестве инвестиции либо, по крайней мере, в качестве средства хранения капитала в нестабильные периоды. Основной аргумент в пользу роста цены на предмет искусства — это фактор редкости. Говорят, что каждый год появляется больше новых миллиардеров, чем качественных произведений современного искусства. Некоторые из этих миллиардеров откроют собственные музеи, тем самым не выпуская предметы искусства на рынок и создавая спрос на более современные работы.

Далее речь идет о том, что на уровне средней цены спрос на художественные «материальные активы» останется, так как многие сверхбогатые люди потеряли деньги (или не получили достаточной прибыли) на традиционных активах. Любой, кто потерял деньги во время кризиса 2008 года на финансовых продуктах, в которых не разбирался, будет испытывать соблазн вкладываться по страсти, а не расчету, ради эмоционального вознаграждения плюс некоторые перспективы финансового дохода. Однако требуется порядочная вера, чтобы перейти от тезиса, что «спрос останется», к тезису, что цены будут расти со скоростью двух знаков в год.

Иногда искусство представляют как страховку от волатильности[8] валютного курса. Это было верно до недавнего времени, когда доллар колебался и евро был неустойчив. Специалисты аукционных домов делятся историями про то, как искусство использовали в качестве хранения капитала. По их словам, десятки миллионов безналичных долларов приходили с офшорных счетов на Британских Виргинских островах, Каймановых островах и в Панаме; после этого предметы искусства отправлялись в Швейцарию или Люксембург и исчезали на складах в беспошлинной зоне.

Произведения искусства, кроме того, проще оставлять в наследство, не привлекая особого внимания налоговой службы, чем недвижимость и акции. Об этом говорили на парижской ярмарке FIAC в 2012 году. Сверхбогатые посетители ярмарки внезапно осознали, что французские власти в самом деле собираются ввести 75-процентный налог на высокие доходы и, может быть, налог на роскошь на предметы искусства стоимостью свыше 50 тысяч евро. Когда состоятельные семейства стали обдумывать перевод активов в Англию, Бельгию или Швейцарию, вдруг возник спрос на легко транспортируемое искусство (и даже предложения обменять на него дорогие квартиры). Позднее французский суд постановил, что предлагаемый налог не соответствует конституции страны, но правительство уверило, что все равно его введет в каком-нибудь другом виде.

Помимо прочего, искусство может в некоторой степени застраховать владельца от инфляции, что представляет огромный интерес для китайских и бразильских коллекционеров в условиях предполагаемой инфляции 8 процентов и выше. После 2011 года такие возможности искусства также привлекли внимание тех, кто полагал, что американский доллар вошел в период упадка. Если половина госдолга США принадлежит иностранцам, у государства возникает сильное искушение решить проблему за счет печатания денег; в таком случае, по прогнозам, долгосрочным результатом станет ослабление доллара.

И еще один аргумент в пользу искусства как одного из видов актива в диверсифицированном портфеле заключается в том, что в кризис его цена снижается медленнее, чем цена акций. Это объясняется несколькими причинами. Мало кто из коллекционеров берет кредит на приобретение предметов искусства; кредитный кризис, когда банкиры приостанавливают выдачу новых займов, не так влияет на рынок искусства.

Кроме того, цены стабилизирует и так называемое якорение. Это психологический процесс, при котором человек считает вещь ценной, основываясь на том, сколько он за нее заплатил. Коллекционер не расстанется со своим Францем Клайном за два миллиона, если заплатил за него три, следовательно, он столько и «сто́ит». Он будет держаться за эту мысль, даже если никто не захочет выложить больше. Якорение объясняет, почему пузырь на рынке жилья в Америке так медленно сдувался после начала кризиса в середине 2008 года; многие продавцы не соглашались на цену ниже той, по которой приобретали, до тех пор, пока уже не могли закрывать глаза на затянувшийся упадок на рынке. Якорение сильнее влияет на ценные активы; рецессия растягивается на более долгий срок. Это объясняет, почему после первого полугодия 2008 года в топовом сегменте рынка искусства цены все еще снижались медленнее.

Еще одно объяснение замедленного падения цен на арт-объекты — неликвидность, неэффективность и недостаток прозрачности частного рынка искусства. Во время рецессии аукционные дома принимают меньше консигнаций, а принятые предлагают по сниженным ценам. Предметы, которые плохо продаются, конфиденциально перепродают через дилеров и агентов; ни факт продажи, ни цена не разглашаются.

Самым убедительным аргументом в пользу инвестиции в искусство, пожалуй, будут эффектные истории в печати, где рассказывается о картинах, проданных раз в десять дороже, чем были куплены, — возьмем, к примеру, Miss ko2 Мураками или вышеупомянутых Муграби и Саатчи. Именно об этих немногочисленных невероятно выгодных сделках трубят все газеты. Пиар-отдел «Сотби» с большим энтузиазмом сообщил о продаже «Головы» (Head) Жана-Мишеля Баския за 1,9 миллиона долларов в мае 2011 года. В 2002 году ее купили за 158 тысяч, что означает 32-процентный годовой доход за вычетом расходов.

Но ни одна газета не рассказала о перепродаже «Натюрморта с зеркалом» (Still Life With Mirror) Роя Лихтенштейна, купленного в 2008 году за 9,6 миллиона долларов и выставленного на аукционе «Филлипс де Пюри» в мае 2011 года за 6,6 миллиона, то есть с убытком 18 процентов в год. Ни одна рубрика в художественном журнале не кричит о «Мидасе и бесконечности» (Midas and the Infinite) Дэмьена Херста с бабочками и искусственными бриллиантами, вставленными в покрытый эмалью холст. Она была куплена в 2008 году на торгах в «Сотби» в Лондоне за 825 тысяч фунтов (1,48 миллиона долларов) и перепродана с аукциона три года спустя израильскому инвестору Хези Бецалелю за 601 тысячу фунтов (947 тысяч долларов). Продавец понес убытки в размере 20 процентов в год.

И ни одна газета не кричит о наблюдении, которое приписывают Сергею Скатерщикову из Skate’s Research: «Ни одно произведение искусства, купленное дороже 30 миллионов долларов, ни разу не продавалось с прибылью». Я изучил прессу в поисках исключений из этого правила; насколько мне удалось выяснить, Скатерщиков прав, по крайней мере, в том, что касается аукционных продаж, о которых сообщалось в СМИ.

Читать об успешных инвестициях в искусство — это все равно что читать о скважине, где нашли нефть, — одной из сорока. Нигде в газетах вы не прочитаете о 39 скважинах, где ничего не нашли, или о «Мидасе и бесконечности». Вы нигде не узнаете, что «Кристи» и «Сотби» и даже «Филлипс» и «Бонэмс» отказываются принимать четыре из пяти произведений современного искусства, потому что художник уже вышел из моды.

Однако, по всей видимости, есть один фонд, действующий вопреки всем возражениям. Это Fine Art Fund (FAF) Филипа Хофмана. Он был открыт в январе 2003 года и располагается в георгианском здании за отелем «Дорчестер» в лондонском районе Мейфэр. С Хофманом мы встретились и поговорили на ярмарке «Арт-Базель Майами-Бич» в 2011 году.

Хофман так говорит о своих клиентах: «Они вообще не интересуются искусством; для них картины — способ диверсифицировать инвестиции». У FAF типичная для этой сферы деятельности система премиальных выплат «два на двадцать»: компания ежегодно вычитает 2 процента вложенного капитала в качестве платы за управление и на покрытие расходов и берет 20 процентов премии со всех ежегодных доходов свыше минимальной ставки доходности; в их случае это 6 процентов.

Некоторое время назад FAF объявил о 25 процентах прибыли с вложенного капитала, которые принесли его транзакции с искусством. На 2013 год Хофман заявил следующие показатели своего первого фонда, запущенного в 2004-м: «Валовая прибыль 19 процентов, чистая прибыль 6 процентов».

FAF публикует результаты раз в квартал, его активы оценивают специалисты «Кристи» и «Сотби», аудитом занимается компания KPMG. У фонда вложено 100 миллионов долларов инвесторами из 16 стран. На тот момент, когда мы разговаривали с Хофманом, минимальное вложение составляло 200 тысяч долларов с пятилетним обязательством и опцией трех продлений на год. В 2013-м минимальное вложение уже равнялось 1 миллиону. FAF не вкладывает больше 7 процентов фонда в одну «корзину»; он, к примеру, не будет самостоятельно делать покупку на 10 миллионов. Он вступит в синдицированную сделку.

Все инвесторы — физические лица. Пенсионные фонды и инвестиционные банки до сих пор держались в стороне, возможно из-за относительно небольшого вложенного капитала.

Модель работы Fine Art Fund весьма отличается от модели стандартного фонда «купить и держать». Он исходит из того, что рынок искусства непрозрачен; трейдер[9] с внутренней информацией и капиталом имеет удобную возможность воспользоваться несовершенством рынка. И конечно, в мире искусства нет запрета (и вообще концепции) торговли инсайдерской информацией[10].

FAF и аналогичные фонды прибегают к разным стратегиям, используя несовершенство рынка искусства. Первая касается продажи в бедственном положении: покупайте предметы искусства со скидкой у тех, кому срочно требуется ликвидность по причине развода, смерти или банкротства. Вторая — географии: используйте разницу в аукционных ценах на искусство отдельных художников и из разных регионов. Покупайте Пикассо в Лондоне по умеренной цене и перепродавайте в Гонконге (этот и другие примеры — мои, а не фонда).

Третья стратегия — региональная, то есть краткосрочное владение предметами искусства из конкретной страны или конкретного художника. Четвертая — это стратегия новичка: вкладывайтесь в творчество начинающих художников, которым пророчат большое будущее, и придерживайте его.

И наконец, стратегия, которая действительно требует инсайдерской информации, — это демонстрация. Иными словами, это приобретение работ художника, у которого вскоре намечается крупная выставка в музее, либо он договаривается о размещении своих работ в музейной экспозиции.

FAF обнародовал несколько своих успехов: Питер Дойг, купленный на «Сотби» в 2005 году за 880 тысяч долларов и проданный годом позже за 1,8 миллиона, среднегодовая прибыль 86 процентов; и Франк Ауэрбах, купленный в апреле 2005 года за 234 тысячи долларов и проданный в декабре 2008-го за 675 тысяч, среднегодовая прибыль 54 процента.

Очевидно, для модели FAF требуется, чтобы те, кто принимает решения, обладали большим опытом работы в аукционных домах или дилерами. Хофман проработал в «Кристи» двенадцать лет и в возрасте тридцати трех был самым молодым членом Международного совета правления. Председатель наблюдательного совета FAF — лорд Гоури, бывший глава «Сотби».

От какой принципиальной ошибки предостерегает Хофман? «Не покупайте то, что покупают все остальные; вы можете опоздать и прийти на рынок как раз в тот момент, когда знатоки с него уходят». Нью-йоркские аукционы современного искусства в ноябре 2013 года как раз и вызвали такое опасение, что знатоки уходят с рынка. Около тридцати работ, предложенных на торгах «Кристи» и «Сотби», поступили либо от крупных коллекционеров, таких как Стивен Коэн (который предложил около дюжины работ), либо от консорциумов по инвестициям в искусство. Эти тридцать работ составили значительную долю стоимости лотов, выставленных обоими аукционными домами, причем многие из них были куплены недавно. Когда инсайдеры любого рынка начинают продавать, обычные инвесторы начинают сильно нервничать.

В конце концов, идет ли речь о персональном портфеле инвестиций или о фонде, попытки предсказать будущую стоимость произведения искусства, определяемую групповым консенсусом, экономист Джон Мейнард Кейнс назвал конкурсом красоты. Пример Кейнса взят из 1930-х годов, когда газета The New York Times попросила читателей выбрать шесть самых привлекательных женских лиц из сотни фотографий. Тому участнику, чей выбор будет в наибольшей степени соответствовать выбору большинства остальных участников, был обещан новый автомобиль.

Кейнс сказал, что участник должен думать не о том, кто ему лично кажется красивой, а скорее о том, кого сочтут самой красивой остальные судьи. Разумнее всего было бы выбрать шесть лиц, которые, как вам кажется, остальные посчитают самыми хорошенькими.

По словам Кейнса, фондовый рынок — это тот же конкурс красоты. Знающий инвестор должен выбирать не то, что считает самым перспективным, а то, что, по его мнению, сочтут перспективным другие инвесторы.

Покупать современное искусство в качестве средства хранения капитала, может быть, имеет смысл; покупать его в качестве инвестиции — это судить конкурс красоты. Вы должны предугадать, что другие покупатели посчитают ценным в будущем. Владелец галереи или консультант по инвестициям, который вам говорит: «Через пять лет этот художник будет стоить гораздо больше», находится в положении судящего конкурс красоты у Кейнса. Действуйте на свой страх и риск!

Современные художники

Каттелан, Мураками и Ай Вэйвэй

Я не делаю дизайн, не пишу красками. Я вообще не прикасаюсь к своим работам.

Маурицио Каттелан, художник

В 1990-х годах художественная сцена Нью-Йорка казалась [мне] порнографической; секс был в музеях, он считался красотой; в Японии он был в журналах и книгах.

Такаси Мураками, художник

Жизнь — это искусство. Жизнь — это политика.

Ай Вэйвэй, художник

В высшем эшелоне мира современного искусства встречаются художники самых разных биографий. Одни прославились и добились больших цен потому, что были прекрасными художниками или колористами, другие предложили что-то новое, третьи что-то эпатажное, а четвертые были звездами. Если понимать эту разницу, будет легче понять целое.

В этой главе коротко рассказывается о трех художниках, в творчестве которых перемешалась новизна, слава и некоторый эпатаж: Маурицио Каттелане, Такаси Мураками и Ае Вэйвэе. Первые два входят в список крупнейших современных художников, который я привожу ниже. Ай, без сомнения, самый известный современный художник из Китая.

Маурицио Каттелан, придумщик обнаженной восковой фигуры Стефани Сеймур, концептуальный художник, создающий провокационные работы на темы культуры, смерти и религии. В зависимости от конкретного творения и от того, с кем вы говорите, его называют либо провокатором, который смеется над системой, либо новатором, либо артистом с бесконечным запасом комических номеров. Каттелан не глуп. В интервью 1999 года он сказал: «Мы живем в империи маркетинга, зрелищ и соблазнов, поэтому одна из ролей художников и кураторов состоит в том, чтобы разрушать эти стратагемы[11], сопротивляться их логике, использовать их и находить новые способы активизма им наперекор».

В его творчестве соединяется перформанс и скульптура, причем скульптуру придумывает он сам, а изготавливают технические специалисты. В 2012 году его ретроспективная выставка в нью-йоркском Музее Гуггенхайма включала чучела лошадей, спящих собак, вышеупомянутой белки-самоубийцы, а также много автопортретов, картин и фотографий. Его любят кураторы и богатые коллекционеры, в том числе Франсуа Пино, по мнению которого Каттелан — «один из лучших художников нашего времени».

Каттелан родился в итальянской Падуе в 1960 году. Его детство прошло в бедности и отмечено школьными наказаниями и недоверием к власти. До того, как заняться искусством, Каттелан работал поваром, садовником, ассистентом в морге и был донором спермы. Он недолго, но успешно занимался дизайном мебели, благодаря чему его сначала признали в журналах об искусстве и дизайне, потом уже и в галереях. У него нет никакого формального художественного образования. Сейчас он живет и работает в Нью-Йорке и Милане.

По словам самого Каттелана, он занялся искусством из-за того, что художники пользовались большой популярностью у красивых женщин. Он говорит, что в начале художественной карьеры его одолевали сомнения и неудачи, а главной была «невозможность что-то сделать».

Так что же творит тот, у кого большое чувство юмора, жизнь, полная невзгод, и никакого художественного образования? Не найдя вдохновения для своей первой персональной выставки в 1989 году, Каттелан просто запер двери галереи и повесил табличку Torno subito («Скоро буду»). Табличка была одновременно и названием выставки, и ее экспонатом. В 1992 году он принял участие в выставке в туринском Центре современного искусства Кастелло ди Ривара тем, что связал простыни и свесил их из раскрытого окна. Эту инсталляцию он назвал «Воскресенье в Риваре» (Una Domenica a Rivara).

Когда его попросили предоставить что-нибудь на групповую выставку в Милане в 1992 году, Каттелан обратился в итальянскую полицию с заявлением, что у него украли «невидимый экспонат». Копию полицейского протокола с печатью он вставил в рамку и передал для экспозиции (а потом продал). В 1993 году, когда Каттелана пригласили на Венецианскую биеннале, он отдал свое место в субаренду рекламному агентству. Агентство установило там большой щит с рекламой духов «Скьяпарелли». Каттелан назвал это «Работать — это гиблое дело» (Working is a Bad Job).

В 1994 году в галерее Дэниела Ньюберга в Сохо он привязал живого осла под хрустальной люстрой. Осел опорожнился; нью-йоркский Департамент здравоохранения закрыл выставку после первого же дня. В 1995 году для своей первой персональной выставки в парижской Galerie Perrotin — под названием «Эрротен, настоящий кролик» (Errotin, le Vrai Lapin) — Каттелан убедил владельца галереи каждый день в течение пяти недель ходить в костюме гигантского розового пениса с кроличьими ушами. Потом, в 1999 году, Каттелан придумал приклеить своего миланского дилера Массимо де Карло изолентой к стене галереи. Эту работу он назвал «Идеальный день» (A Perfect Day). Для де Карло день вышел не такой уж идеальный — он угодил в больницу. До сих пор избежать «каттеланизации» удалось только известному нью-йоркскому дилеру Мэриэн Гудмен.

Когда в 1996 году Каттелана пригласили принять участие в групповой выставке фонда De Appel в Амстердаме, он решил, что его вкладом в репрезентативное искусство будет кража. Он попросил друзей украдкой стянуть работу другого художника из соседней галереи и выставил ее как свою собственную, назвав акт «временным переосмыслением», а картину «Еще один чертов редимейд» (Another Fucking Readymade). Полиция назвала все это чем-то другим; фонду пришлось долго вести переговоры, чтобы Каттелана выпустили из-под ареста.

В 1997 году в Дижоне Каттелан проделал в полу музейной галереи дыру размером с могилу, намекая, что он лучше умрет, чем будет терпеть, как его принуждают создавать предметы искусства. Также в 1997 году для выставки в Galerie Perrotin он тайно заказал копии всех картин бельгийского художника Карстена Хеллера, выставленных в соседней галерее. Он скопировал даже пресс-релиз Хеллера. По словам Каттелана, смысл был в том, чтобы поставить под вопрос понятие индивидуальности.

Формальные проекты Каттелана, когда он выставлял что-то более похожее на общепризнанное искусство, в большой степени полагались на восприятие их подоплеки. Одним из них был «Девятый час» (La Nona Ora) 1999 года — восковая фигура папы Иоанна Павла II со всеми папскими регалиями, на которого упал метеорит. Возможные интерпретации ограничены только фантазией зрителя. Когда один экземпляр скульптуры выставлялся в варшавской галерее Zacheta в 2000 году, ее разбили два члена польского парламента правого толка. Еще один «Девятый час» — всего их четыре экземпляра — в 2004 году был продан за 3 миллиона долларов.

В его скульптуре 2000 года «Революция — это мы» (La Rivoluzione Siamo Noi) изображен он сам. Он висит на одежной вешалке, выполненной по проекту Марселя Бройера, одетый в знаменитый фетровый костюм немецкого художника Йозефа Бойса. Скульптуру Каттелан сопроводил признанием: «На самом деле я не художник», задуманное как антонимом утверждению Бойса, что «каждый человек — художник».

В 2001 году Каттелан изобразил «Его» (Him) — коленопреклоненного в молитве мальчика с реалистичной головой Адольфа Гитлера. Как пишет The Economist, скульптура подразумевает вопрос: «Если бы фюрер покаялся, простил бы его Господь Бог или нет?» Один экземпляр (тоже из четырех) принадлежит американскому коллекционеру Стефану Эдлису, который говорит: «При виде его люди охают, ахают, плачут, не могут поверить глазам. У него потрясающая сила воздействия. Оставляя в стороне политику, по этому и надо судить об искусстве». Еще один экземпляр «Его», по слухам, продан за 10 миллионов долларов.

В Милане Каттелан взял три восковые фигуры подростков и подвесил их за шею на дереве на городской площади. Это зрелище настолько потрясло одного местного жителя, что он влез по приставной лестнице, срезал веревку и снял две из трех фигур, а потом упал с лестницы и получил черепно-мозговую травму. Миланские пожарные сняли и третью фигуру, чтобы успокоить разволновавшихся горожан. Полиция Милана заявила, что намерена установить, является ли инсталляция произведением искусства. Если да, то обвинение будет предъявлено пострадавшему вредителю. Если нет, то Каттелан будет обвинен в нарушении общественного порядка. Последовали продолжительные споры в прессе и между сторонами. Вопрос сошел на нет сам собой, и обвинение никому не предъявили.

Когда Питеру Бранту доставили восковую статую его жены в обнаженном виде, он узнал на собственном опыте, что, когда делаешь заказ Каттелану, нужно обговаривать все до мельчайших деталей, прежде чем заключать договор. В 1999 году лондонский арт-дилер Бен Браун заказал ему портрет своей бабушки. Каттелан прислал ему Бетси — реалистичную восковую статую старушки, втиснутую в маленький холодильник. Когда Франсуа Пино заказал ему работу в 2009 году, Каттелан сделал надгробие с эпитафией Pourquoi moi? («Почему я?»). Пино его принял.

В 2004 году Анри-Клод Куссо, директор Высшей государственной школы изящных искусств в Париже, также сделал заказ Каттелану, не зная заранее, что получит. В школе хранятся скульптуры и копии картин Средневековья и итальянского Ренессанса; тамошняя часовня была построена для Маргариты Валуа, супруги короля Франции Генриха IV.

В итоге школа получила скульптуру под названием «Сейчас» (Now) — восковое изображение мертвого Джона Кеннеди в гробу в натуральную величину. Каттелан сказал, что скульптура вполне уместна, учитывая историю школы, потому что Кеннеди «в некотором роде светский святой». Второй вариант скульптуры был выставлен в Музее искусства Карнеги в Питсбурге.

Как и Дэмьен Херст, Каттелан делает чучела животных: страуса, ослов и лошадей в натуральную величину, подвешенных под потолком. Смысл в том, что чучело — это видимость жизни, в основе которой смерть. В 2004 году Бернар Арно купил его подвешенное чучело лошади «Баллада о Троцком» (The Ballad of Trotsky) за 2,1 миллиона долларов; а в 1996 году Каттелан продал эту лошадь всего за 5 тысяч.

Сравнительно недавно он сотворил L.O.V.E. (2011) — 11-метровое скульптурное изображение руки из белого мрамора. Средний палец у нее вытянут, а остальные отрублены. Она выставлялась на миланской площади Аффари перед фондовой биржей.

Все эти работы сделали Каттелана самым известным и, наверное, самым дорогим современным художником Италии. Его персональные выставки проходили в MoMA, в лос-анджелесском Музее современного искусства и в Центре Помпиду, а кроме того, он пять раз участвовал в Венецианской биеннале. Когда в 2011 году открылась его ретроспектива в Музее Гуггенхайма, Каттелан объявил, что больше не будет заниматься искусством. Он явился на выставку с надгробием, где было написано «Конец». Большинство обозревателей посчитали его заявление рекламным трюком. В 2013 году на выставке Фонда Байелера в Базеле Каттелан продемонстрировал новую работу (лошадь) под названием «Капут» (Kaputt).

Творчество японского художника Такаси Мураками, о котором тоже шла речь в главе «Стефани», размывает границы между искусством, масскультом и поп-артом. Если Маурицио Каттелана иногда называют итальянским Дэмьеном Херстом, то Мураками можно считать японским Энди Уорхолом. Ему 50 лет, он работает в пригороде Токио на своей, как он говорит, по примеру Уорхола, фабрике. На самом деле это две фабрики: одна в Асаке, Япония, где находится его корпорация KaiKai Kiki, производящая предметы искусства; вторая в Лонг-Айленде, США. По некоторым сведениям, на пике производства, когда Мураками выполнял работу для экспозиции Франсуа Пино в палаццо Грасси во время Венецианской биеннале 2007 года, у него работало 200 человек.

С целью рекламы и продвижения Мураками ездит по миру, привлекая внимание прессы и посещая выставки своих работ. Обычно он появляется на публике в белой футболке и мешковатых штанах цвета хаки, с завязанными в самурайский пучок длинными черными волосами. Он распространяет слух, что каждую ночь спит в спальном мешке на полу студии, а не, скажем, у себя дома в Верхнем Ист-Сайде Манхэттена.

Обозреватели и критики любят рассуждать, чем Мураками отличается от Уорхола. На большей части творческого пути Уорхол черпал сюжеты из повседневной жизни (ящик с мыльными губками, консервированный суп Campbell’s) и хотел поместить их в роскошное окружение. Когда Уорхол прославился, уже немногие могли позволить себе иметь его картины. Мураками берет сюжеты из повседневной жизни и продает их всем желающим: скульптуры и картины стоимостью миллионы долларов богатым, ограниченную партию сумок Vuitton дизайна Мураками для среднего класса и дизайнерские футболки, коврики для мыши, кружки, игрушки, брелоки и чехлы для айфонов для нижнего ценового сегмента.

Мураками рос в послевоенной Японии, в то время, когда манга и аниме входили в понятие популярной культуры. Американская оккупация познакомила Японию с миром Уолта Диснея. В Токийском государственном университете Мураками начал работать над степенью доктора по нихонга — живописному стилю, сочетающему в себе японскую и западную манеры и сюжеты. Он пришел к выводу, что эта живопись неактуальна в современной Японии; тогда он занялся искусством, основанным на манге, аниме и отаку — субкультуре компьютерных фриков, появившейся в среде фанатов видеоигр. Он стремился к тому, чтобы его творчество признали на Западе, собираясь после этого демонстрировать его у себя на родине.

Его скульптуры и картины, как и работы Уорхола, Херста и Каттелана, изготавливают технические ассистенты. Его вклад заключается в замысле и дизайне и окончательном утверждении. Вместо шелкографии, как у Уорхола, он делает рисунки в полный размер и оцифровывает их. Готовый рисунок он сканирует и раскрашивает при помощи программы Adobe Illustrator. Ассистенты воспроизводят законченный образ на холсте.

В этом процессе рождается уникальный стиль Мураками; на его холстах не видно следов кисти. Он называет картины «суперплоскими» и утверждает, что нарочно избегает какой-либо иллюзии глубины и перспективы. Он говорит, что действует в русле двумерных образов, характерных для всей истории японского искусства, которые также можно видеть в манге и аниме. Еще он утверждает, что эти суперплоские картины выражают его взгляд на общество послевоенной Японии, в котором классовые и вкусовые отличия стали менее выраженными.

В 1993 году он создал свое альтер эго, своего Микки-Мауса. Он назвал его Мистер DOB и представил как японский символ. DOB — это сокращение от слов «Дободзитэ дободзитэ», что значит «Почему? Почему?». У Мистера DOB круглая голова, в которой читается его имя: буква D на левом ухе и В на правом и лицо в форме буквы О. Мураками помещал DOB на брелоки, футболки и коврики для мыши. Японские подростки, девушки и юноши, делали себе татуировки с Мистером DOB.

Персонажа можно увидеть на картинах и в скульптурах из надувных шаров. В одном скульптурном варианте DOB помещен в лес из грибов — это намек на две сброшенные на Японию атомные бомбы. В ноябре 2011 года на аукционе «Кристи» в Нью-Йорке Ларри Гагосян купил группу скульптурных грибов в мультипликационной манере под названием «DOB в странном лесу» (DOB in the Strange Forest, 1999) за 2,8 миллиона долларов. Как и в случае с Уорхолом, любое обсуждение творчества Мураками без упоминания стоимости его работ считается неполным; Мураками говорит, что она равна художественной ценности.

На данный момент Мураками больше известен скульптурами, чем картинами. Одним из лотов на аукционе «Карт-бланш» была Miss ko2 (1996). Это изображение бисёдзё («красивая девушка»), персонажа из игры Viable Geo. Предполагается, что Miss ko2 — невинная школьница ростом около 180 сантиметров, с огромными глазами, светлыми волосами ниже осиной талии и непропорционально длинными ногами. На ней обтягивающий костюм официантки, не скрывающий ее большой груди с торчащими сосками. Некоторые западные критики увидели в статуе педофилию.

Мураками говорит, что Miss ko2 всего лишь изображает одержимость японцев молоденькими девушками с большими глазами и в униформе. «Японские критики не видят педофильских коннотаций[12]… В Японии сексуальность означает покорность и скромность. Сделать фигуру в полный рост — все равно что сделать резиновую куклу». Miss ko2 изготовлена в четырех экземплярах и была куплена на аукционе «Карт-бланш» за 6,8 миллиона долларов.

В 1997 году следующей ступенью творчества Мураками после идеальной Miss ko2 стала скульптура Hiropon (так на сленге называют героин). Это тоже изображение девушки, на этот раз одетой в бикини, ростом 185 сантиметров, с голубыми волосами и огромной грудью, она прыгает через скакалку из застывшего молока, которое брызжет из ее гипертрофированных грудей. Она тоже изготовлена в четырех экземплярах и была продана за 623500 долларов на аукционе «Сотби» в Нью-Йорке в мае 2008 года.

В 1998 году Мураками создал под пару Hiropon мужскую скульптуру «Мой одинокий ковбой» (My Lonesome Cowboy). Это стеклопластиковое изображение (в пяти экземплярах) молодого человека с торчащими светлыми волосами и эрегированным пенисом, из которого брызжет эякулят, образующий лассо над его головой. В мае 2008 года статуя была выставлена на торгах в нью-йоркском отделении «Сотби», и каталог сравнивал ее с гравюрой японского художника XIX века Кацусики Хокусая «Большая волна в Канагава» (1820). Абсурдность этого сравнения вызвала насмешки, в отличие от цены. «Одинокий ковбой» ушел за 15,2 миллиона долларов.

В 2010 году Мураками стал третьим художником (после Джеффа Кунса и французского художника Ксавье Вейлана), работы которого выставлялись в Версальском замке. Несколько тысяч человек, в том числе потомок Людовика XIV принц Сикст-Генрих Бурбон-Пармский, подписали петицию с протестом против выставки, говоря, что работы Мураками оскорбляют традиции Версаля и «нарушают гармонию» резиденции «короля-солнце». Принц пытался получить судебное постановление о закрытии выставки, но безуспешно.

Среди выставленных работ были экземпляр Miss ko2, помещенный в углу зала Войны у входа в Зеркальную галерею, и 26-футовая лягушка Tongari-Kun в Салоне Геркулеса. Директор музея Жан-Жак Эйягон сказал, что выставка собрала чуть более миллиона посетителей — вдвое больше обычного числа за тот же период.

Сексуализированные скульптуры и суперплоские картины Мураками до такой степени повлияли на восприятие современного японского искусства остальным миром, что художник, работающий в более традиционной манере, продается относительно недорого. Самая дорогая проданная с аукциона картина Макото Айды, чье творчество так же хорошо известно в Японии, как и Мураками, получила цену ниже 700 тысяч долларов — это одна двадцать четвертая от самой высокой цены Мураками и одна пятнадцатая от суммы, которую получает в Китае самый дорогой китайский современный художник.

В 2008 году журнал Time признал Мураками одним из 100 самых влиятельных людей мира. Он был единственным попавшим в список художником. Мураками говорит, что этот статус имеет значение только на Западе, что в Японии его критикуют и не любят те, кому не нравится, что он поднимает субкультуру на уровень высокого искусства.

Пятидесятипятилетнего китайского художника Ая Вэйвэя, пожалуй, можно назвать рок-звездой номер один в мире современного искусства. В 2011 году лондонский журнал ArtReview в своем ежегодном списке Power 100 назвал Ая «самым влиятельным человеком искусства в мире». Иными словами, влиятельнее Ларри Гагосяна, влиятельнее шейхи аль-Маяссы аль-Тани из семьи правителей Катара. Как пишет ArtReview, Ай был выбран благодаря не только его искусству, но и политическому активизму. «Его деятельность позволила художникам оторваться от мысли, что они работают внутри привилегированного пространства, ограниченного стенами музея или галереи… Он разрушает преграды между жизнью и искусством». Помимо Ая Вэйвэя, из художников только Дэмьен Херст удостаивался первого места в списке ArtReview — в 2005 и 2008 годах. В 2012 году Ай попал на третье место, но из художников в первую десятку попали только он и Герхард Рихтер.

Ай не входит в список двадцати пяти современных художников Китая с самыми большими годовыми продажами. Своей славой он обязан тому, что он среди китайских художников отваживается на самые смелые политические акции, а также тому, что походит на Уорхола саморекламой и серийным процессом производства арт-объектов при помощи двадцати помощников. В большинстве своем у него концептуальные работы; они посвящены актуальным для Китая темам, но отчего-то вызывают живой отклик на Западе. Чаще всего в основе его творчества лежит политический комментарий к происходящему в правительстве и обществе Китая.

Человек фальстафовских пропорций, Ай живет вместе с женой, художницей Лю Цин, в пекинском жилом комплексе. В Китае он считается «князьком», поскольку является сыном Ай Цина, знаменитого революционного поэта и товарища Мао Цзэдуна в Яньане до переворота 1949 года. Впоследствии Ай Цина обвинили в правом уклонизме за его стихи, написанные во время культурной революции. Вместе с семьей его на восемнадцать лет отправили в ссылку в Синьцзян, дальнюю область на северо-западе Китая, в которой он чистил общественные туалеты. Сейчас поэзию Ай Цина проходят в китайских школах.

В 1980-х годах Ай уехал из Китая в Нью-Йорк. Некоторое время он учился в Школе дизайна «Парсонс», где его наставник художник Шон Скалли сказал, будто в его рисунках не видно «сердца». От стыда Ай бросил школу, но лишь после того, как стал учеником Марселя Дюшана, французского художника, известного своими редимейдами. Потом Ай был уличным художником на Таймс-сквер и брал по 25 долларов за портрет.

Его главным источником дохода, по всей видимости, были выигрыши в блек-джек в Атлантик-Сити. Он был профессиональным игроком, казино предоставляли ему лимузины, кабинеты и обеды за счет заведения.

В Китай Ай Вэйвэй вернулся в 1990 году. Мировую известность он приобрел, когда вместе с архитекторами Херцогом и де Мероном проектировал стадион «Птичье гнездо» для пекинской Олимпиады. Протестуя против нарушения прав человека в Китае, он бойкотировал церемонию открытия. О «Птичьем гнезде» он сказал так: «Глубокая ирония в том, что его мощная архитектура заставила многих западных лидеров закрыть глаза на китайскую действительность».

Основной рынок Ая — Великобритания, Западная Европа и США. В Китае немногие коллекционеры собирают его творчество, может быть, из опасения, что у него слишком явная политическая подоплека. Запланированный показ его работ в пекинской Ullens Gallery в 2011 году был «отложен на неопределенный срок».

И эти опасения небезосновательны. У его работ недавнего времени многослойное и завуалированное содержание, связанное с социальными условиями и политическим протестом. Его самая известная инсталляция — ковер из фарфоровых семечек в лондонской галерее Тейт Модерн, о смысле которого мы говорили выше. Еще одна его работа — цикл под названием «Дерево» (Tree, 2011). Всего он состоит из двенадцати деревьев; каждое по 5 метров в высоту и 5,4 метра в ширину. Все это сухие стволы и сучья, собранные в горных районах Южного Китая и скрепленные гигантскими винтами в даосском духе. У основания каждого дерева лежат фарфоровые «камни».

У этого цикла две отдельные предыстории. Когда дерево номер 11 выставлялось на ярмарке «Арт-Базель-Майами-Бич» в 2011 году, оно, как говорилось, символизировало ущерб, который быстрое развитие Китая нанесло окружающей среде. Галерея Урса Майле в Люцерне, Швейцария, которая привезла на ярмарку это дерево, позднее заявила, что каждое дерево представляет собой даосский идеал — временный союз неба и земли, в котором естественное и искусственное — одно и то же. Карин Зайц, художественный директор галереи, сказала, что каждое дерево стоит 350 тысяч евро (468 тысяч долларов), не считая транспортных расходов.

В 2013 году расположенная в Торонто Художественная галерея Онтарио выставила у себя «Головы зодиака / Круг зверей» (Zodiac Heads / Circle of Animals) — двенадцать гигантских бронзовых голов животных, входящих в китайский зодиак. Другие версии выставлялись на нью-йоркской Пулитцер-Плаза и в лондонском Сомерсет-Хаус. Каждая голова имеет 1,1 метра в высоту и установлена на 1,9-метровом шесте. Набор воссоздает часы-фонтан, построенный в XVIII веке двумя иезуитами-миссионерами в пекинском Юаньминъюане (Старом Летнем дворце).

Оригинальные головы разграбили французские и британские войска во время «опиумных войн» 1860-х годов. Китайцы называют разграбление (и поджог дворца) примером унижений, которые Китай нес от Запада. Семь из двенадцати оригинальных голов — тигра, обезьяны, лошади, крысы, вола, кролика и кабана — всплыли на Западе, когда их выставили на торги. Самой дорогой из них стала лошадь, которую, по слухам, купил владелец казино в Макао Стэнли Хо за 8,75 миллиона долларов в 2007 году.

Две головы — крысы и кролика — предлагались на аукционе коллекции Ива Сен-Лорана в 2009 году. Китайский участник, действовавший от имени китайского Фонда народного достояния и сделавший самую большую ставку, в знак протеста отказался платить. Головы оставались во Франции до 2013 года, когда Франсуа-Анри Пино из аукционного дома «Кристи» передал их Китаю в рамках обмена, по которому «Кристи» получил право проводить аукционы в материковом Китае. Пять голов до сих пор считаются пропавшими.

По словам Ая, смысл воссозданных голов — «мародерство и национальные символы, диалог прошлого и настоящего, но также и противопоставление подлинного и поддельного».

Один из самых спорных перформансов Ая состоялся в 1995 году. Он назывался «Бросание вазы династии Хань» (Dropping a Han Dynasty Urn) и именно в этом и заключался. Действо было увековечено в виде фототриптиха. На фотографиях изображено, как Ай роняет старинную керамическую вазу и она разбивается. По его словам, смысл перформанса в «творении нового за счет разрушения старого, отклик на уничтожение правительством богатой культурной истории Китая, его коллективной памяти». В каталоге его работ для выставки 2012 года в вашингтонском музее Хиршхорна говорится, что разбивание вазы «запечатлевает миг преобразования традиции, когда ей бросают вызов новые ценности».

Обычно, когда фототриптих участвует в экспозициях, его помещают за рядом целых ваз династии Хань, выкрашенных в разноцветные краски. Смысл в том, что это «история, раскрашенная и превращенная в товар ради удобства».

Еще Ай разбирал предметы мебели династии Мин и собирал ее в нелепых сочетаниях, одно из них называлось «Стол с двумя ножками на стене» (Table With Two Legs Up The Wall), намекая на правительственный указ. Пекинский куратор Филип Тинари назвал это новой школой искусства — «древним редимейдом».

В 2008 году на выставке Documenta в немецком городе Касселе Ай показал инсталляцию под названием «Сказка» (Fairytale), состоявшую из 1001 мраморного стула династий Мин и Цин, на которых сидел 1001 китайский доброволец. Смысл заключается в том, что каждый стул — метафора тех лет, которые отец Ая провел в ссылке; так как одним из предметов обстановки, который семье позволили увезти с собой, был традиционный стул со спинкой в виде ярма. «Сказка» означает преемственность в сочетании с изменяющимися традициями. Некоторые стулья впоследствии были проданы через галерею Lisson в Лондоне по 100 тысяч долларов каждый.

Самый известный (и самый неудобный для властей) политический протест Ая — это обвинение подрядчиков и госчиновников в коррупции и халатности при строительстве так называемых тофу-школ, которые обрушились во время землетрясения в провинции Сычуань в 2008 году. На выставке Documenta 2009 года он представил мемориал в память о 5 тысячах учащихся, погибших при землетрясении. Это были школьные рюкзаки, из которых китайскими иероглифами были выложены слова одной матери, потерявшей дочь: «Она прожила в этом мире семь счастливых лет». В ответ китайское правительство закрыло его интернет-блог и удалило его имя из местных поисковых систем.

В декабре 2011 года муниципалитет Шанхая издал приказ снести новую трехэтажную студию Ая в Шанхае. Ай назвал его местью за его постоянную политическую активность и заявил, что устраивает у себя в студии угощение речными крабами (hexie) в знак протеста. Это каламбур: китайское слово hexie похоже на слово «гармонизация», о которой постоянно говорит коммунистическая партия. В Китае речной краб стал синонимом послушания и цензуры, а те, кто подвергается цензуре со стороны государства, говорят, что их «гармонизировали».

Ассистенты Ая изготовили 3 тысячи раскрашенных фарфоровых крабов на продажу, а крабовый пир и снос студии был их историей. Ай пригласил на вечеринку восемь рок-групп и ожидал прихода тысячи сторонников. За два дня до запланированного мероприятия его поместили под домашний арест в Пекине, а студию сровняли с землей за день до намеченной даты. Всех крабов расхватали коллекционеры.

В апреле 2011 года китайские власти арестовали Ая Вэйвэя в Пекинском аэропорту. Люди из мира искусства и правозащитники со всего мира выступили с протестами. По официальной версии, Ая задержали за неуказанные «экономические преступления». Через две недели после задержания китайское новостное агентство Синьхуа объявило, что управляемая им компания Beijing Fake Cultural Development Ltd. уклонилась от уплаты «налогов в огромном размере» и уничтожила документы. Ая выпустили 22 июня, через 81 день одиночного заключения. В качестве одного из условий освобождения ему запретили выезжать за границу. На осень 2013 года он все еще находился под домашним арестом и круглосуточным наблюдением.

В 2013–2014 годах проходила крупная ретроспектива его работ в нескольких западных галереях, однако ее пришлось проводить в отсутствие художника. Мэтью Тейтельбаум, директор Художественной галереи Онтарио (где ретроспективная выставка Ая состоялась в конце 2013 года), указал на нелепость такого положения. «Как можно проводить выставку современного художника, когда сам он отсутствует? Художник владеет своими работами, своими идеями, публичным представлением, взаимодействием с аудиторией… [Художник должен присутствовать,] чтобы объяснять, защищать, отстаивать».

В Торонто эта обязанность легла на плечи Тейтельбаума, который сначала отправился в Пекин, чтобы навестить Ая в его пекинской студии и записать его ответы.

Дэмьен Херст, художник и продавец

По-моему, стать брендом — это по-настоящему важная часть жизни… Я всегда воспринимаю [искусство] как все или ничего; я ни за что не соглашусь на половину.

Дэмьен Херст, художник

Дэмьен Херст — богатейший художник, которого знал мир. По разным оценкам, его состояние составляет от 250 миллионов фунтов (385 миллионов долларов) до 400 миллионов фунтов (620 миллионов долларов). В возрасте 48 лет он стоит больше Пабло Пикассо, Энди Уорхола и Сальвадора Дали, вместе взятых, в тот же период жизни, а эти трое возглавляют любой список художников, составленный по количеству денег. Херст относится к 0,001 процента мира искусства. Он был главным героем моей книги «Как продать за 12 миллионов чучело акулы», однако его история постоянно меняется и чрезвычайно актуальна для понимания сегодняшнего рынка искусства.

В 2008 году Херст в обход своих основных дилеров — Ларри Гагосяна в Нью-Йорке и галереи «Белый куб» в Лондоне — выставил свои работы прямо из студии на аукцион в лондонском отделении «Сотби». Херст не заключал договора об эксклюзивной продаже со своими дилерами, но все-таки отправиться прямо на аукцион означало нарушить старейшее неписаное правило чести между художником и дилером: «Не кидай дилера своего».

По словам Фрэнка Данфи, тогдашнего управляющего делами Херста, его дилеры узнали об аукционе в утро официального объявления «Сотби». В интервью журналу The Economist Данфи передал, что сказал Ларри Гагосян: «По мне, это плохой бизнес. Он запутает коллекционеров. Зачем вам это надо?»

Ходили слухи, что потом «Белый куб» «слил» список двухсот находящихся у него непроданных работ Херста журналу об искусстве, чтобы отомстить за неуважение. Тим Марлоу, директор «Белого куба» по выставкам, отрицает, что галерея раскрыла список, но подтверждает, что у нее более ста непроданных работ. Другие дилеры для описания той мысли, что брендовый художник отправится прямо на аукцион, заимствовали название романа Тома Клэнси о ядерном терроризме «Все страхи мира». Считалось маловероятным, что Гагосян или «Белый куб» стали бы враждовать с Херстом из-за его прямого обращения на вторичный рынок; им пришлось принять участие в аукционе, чтобы не подвести клиентов, которые вложились в Херста, и чтобы не обесценить своих собственных запасов его работ.

Есть два вида операций с искусством. Во-первых, это первичное искусство, только что вышедшее из мастерской художника, которое впервые выходит на рынок через дилера, если у художника есть дилер. Во-вторых, это вторичный рынок, где предметы искусства, которые уже были кем-то куплены, перепродаются дилерами или аукционными домами. Не считая отдельных случаев (главным образом на китайских аукционах и «Филлипс де Пюри»), крупные аукционные дома не имеют дела с первичным искусством, которому меньше пяти лет (за исключением благотворительных аукционов). И они подавно не выставляют новых работ одного художника оптом. Торги Херста были первыми подобными торгами для крупного аукциона.

Почти все работы Херста, предложенные на продажу в «Сотби», были произведены техническими ассистентами специально для аукциона. (На тот момент у Херста работало 130 техников в шести студиях.) Среди них были заполненные формалином аквариумы с мертвыми акулами, зебрами, свиньями и теленком. Еще был такой же аквариум с «единорогом» — на самом деле жеребенком. Еще были шкафчики с лекарствами. Картины из кружочков, «вращательные» картины и композиции с приколотыми бабочками. 223 работы предварительно оценивались на общую сумму от 68 до 99 миллионов фунтов (от 122 до 176 миллионов долларов), торги проходили в аукционных залах «Сотби» на Бонд-стрит 15 и 16 сентября 2008 года.

Столько народу изъявило желание зарегистрироваться на посещение, что, помимо главного зала, «Сотби» открыл еще две приемные. Торги транслировали на телеэкране, а сотрудники передавали аукционисту ставки. «Сотби» пригласил нью-йоркского архитектора Питера Марино, чтобы превратить несколько подсобных помещений в роскошные кабинеты для размещения суперважных участников.

Аукцион, названный «Прекрасное навсегда в моей голове» (Beautiful Inside My Head Forever), открылся в тот же день, когда Lehman Brothers объявили о своем банкротстве. Телестанции показывали, как их сотрудники покидают лондонские и нью-йоркские офисы, держа в руках коробки с личными вещами, и сопровождали подписью «Черный понедельник». В лондонском Сити и на Уолл-стрит в воздухе витало какое-то зловещее предчувствие экономических невзгод; мир искусства волновался: что если аукцион провалится, он может пошатнуть весь рынок. Но когда участники занимали свои места в зале продаж, казалось, никто не волновался.

Херсту светила невероятная прибыль от аукциона «Сотби», как от внимания в прессе, так и от возможности получить за два дня больше чистой прибыли, чем за год продаж через дилера. «Сотби» отказался от комиссии, поэтому Херст забрал сто процентов цены, по которой ушли его работы после окончания торгов. «Сотби» получил премию покупателя с каждого лота и известность, потому что о торгах трубили по всему миру.

Печать трехтомного аукционного каталога обошлась «Сотби», как сообщалось, в 135 тысяч фунтов (240 тысяч долларов). Несколько комплектов дом отослал восьмистам клиентам в качестве комплимента. Те, кого не оказалось в списке привилегированных, могли купить все три тома за 90 фунтов (160 долларов). Тяжелым оказался не только аукционный каталог. Несколько аквариумов с формалином Херст покрыл золотом. Полы выставочных залов «Сотби» пришлось укрепить, чтобы они выдержали этот вес.

Дилер «Белого куба» Джей Джоплинг выкупил первый лот аукциона — триптих из синтетических алмазов, бабочек и глянцевой малярной краски — за 850 тысяч фунтов (1,5 миллиона долларов). Джоплинг и представитель Гагосяна вдвоем делали ставки на более чем половину выставленных лотов. Херст не пришел на аукцион; он сказал, что весь вечер играл в снукер в любимом пабе.

Мог ли рынок искусства, расшатанный экономическим кризисом, поглотить такое количество работ одного художника менее чем за два дня? На «Прекрасном» аукционе продались 216 из предложенных 223 лотов на общую сумму 111 миллионов фунтов (198 миллионов долларов). Три четверти лотов ушли дороже средних эстимейтов. Общая сумма затмила аукционный рекорд для одного художника, установленный в 1993 году, когда 88 в основном небольших работ Пабло Пикассо собрали в целом 20 миллионов долларов. Британский таблоид Sun назвал продажу «Акула и трепет». Херст сказал: «Люди скорее будут вкладывать деньги в бабочек, чем в банки». Альберто Муграби назвал торги «способом сбежать от реальности». В заключение второго дня аукционист Оливер Баркер надел пару белых перчаток — это аукционный вариант «Оскара» за лучшее выступление.

Звездным лотом торгов был «Золотой телец» (The Golden Calf), заспиртованный в формалине бычок с рогами и копытами из 18-каратного золота, золотым египетским диском на голове и гипертрофированными репродуктивными органами. Он ушел по телефону представителю шейхи аль-Маяссы аль-Тани из королевского семейства Катара за 10,4 миллиона фунтов (18,6 миллиона долларов). По сообщению The Economist, казахский шахтовладелец Александр Машкевич купил три холста с бабочками, картину с кружками и три шкафчика за 11,7 миллиона фунтов (20,9 миллиона долларов).

В последовавшие сразу за аукционом две недели из прессы стало известно, что 20 процентов покупателей (сорока пяти работ) отказались платить; иными словами, когда аукционный дом хотел завершить транзакцию, покупатели сказали: «Не знаю, о чем я думал, я не буду это покупать». Это случилось даже несмотря на то, что «Сотби» пошел на условия выгоднее обычных, предложив покупателям шестимесячную беспроцентную рассрочку. Это был самый высокий процент отказов в истории всех аукционов «Сотби» и «Кристи» за их, вместе взятые, 500 лет существования. «Сотби» не давал гарантий; отказные работы были предложены другим участникам торгов, непроданные вернулись к Херсту. Нет никаких свидетельств, что против отказавшихся платить были предприняты какие-либо меры юридического характера.

И сам аукцион, и его оркестровка Херстом были настолько экстраординарны, что в 2009 году галерея Тейт Модерн в Лондоне устроила выставку Pop Life, воссоздав один из залов «Сотби», где посетители могли посмотреть на лоты Херста, и тем самым отнесясь к торгам и самому рынку искусства как к произведению искусства.

Херст работает в Лондоне. Он родился в Бристоле и вырос в Лидсе — промышленном городе на севере Англии. У него непревзойденные способности художника и продавца. Херст — один из очень немногих художников, которые могут сказать о себе, что изменили взгляд мира на то, чем может быть искусство и творческий путь художника. История Дэмьена Херста прекрасно позволяет рассмотреть меняющиеся роли художника, аукциона и дилера.

Херст больше всего известен четырьмя знаковыми работами. Первая из них — это «Тысяча лет» (A Thousand Years, 1990), образ жизни и смерти в стеклянной витрине, где закрыты мухи и личинки, перелезающие через стеклянную перегородку в другую половину к гниющей голове коровы. Некоторых насекомых по дороге убивает электрическая мухобойка. Посетитель мог посмотреть на «Тысячу лет», потом прийти через несколько дней и увидеть, что коровья голова уменьшилась, а куча мертвых мух увеличилась. «Тысяча лет» изображает жизненный цикл: питание, воспроизводство и смерть. И Херст, и его критики назвали «Тысячу лет» его самой значительной работой.

Вторая знаковая работа Херста — «Физическая невозможность смерти в сознании живущего» (The Physical Impossibility of Death in the Mind of Someone Living), заформалиненное в аквариуме чучело тигровой акулы. В декабре 2005 года акулу купил Стивен Коэн, как говорят, за 12 миллионов долларов. На тот момент это сделало ее второй после самой дорогой работы живущего художника, а именно Джаспера Джонса. Херст так описал свой замысел: «Она кажется живой, когда мертва, и мертвой, когда жива».

Названия работ Херста — неотъемлемая часть его маркетинга. Если бы акула называлась просто «Акулой», зритель мог бы сказать: «Ну да, акула» — и пойти дальше. Если бы с таким названием ее выставили в рыбном ресторане, она бы практически не привлекла внимания. Назвав ее «Физической невозможностью смерти в сознании живущего», автор заставил зрителя остановиться, задуматься и придумать смысл. Название и предполагаемый смысл работы становятся ее историей.

Поскольку редкость увеличивает ценность, мы склонны думать, что работа очень дорого стоит, когда она одна в своем роде или, по крайней мере, таких работ немного. Считалось, что ради того, чтобы сохранить ценность первой акулы, Херст не будет изготавливать ей конкурентов. Отнюдь. На 2012 год Херст продал как минимум девять акул, все под разными названиями. Самая дорогая принесла 17,2 миллиона долларов. Все коллекционеры, кроме Коэна, приобретая их, знали, что Херст может сделать и другие чучела.

Третья работа — «Разделенные мать и дитя» (Mother и Child Divided, 1993). Это четыре стеклянных ящика, расставленные двумя парами с узкими проходами между ними. В первых двух помещены две половины коровы, разрезанной вдоль от носа до хвоста. В двух других — таким же образом разрезанный теленок. «Мать и дитя» показывают, как название провоцирует зрителя придумать историю работе. За «Мать и дитя» Херст получил Тёрнеровскую премию 1995 года; эта награда присуждается за лучшую выставку британского художника моложе 50 лет.

Четвертая работа — это платиновая отливка человеческого черепа в натуральную величину. Череп принадлежит португальскому моряку XVIII века. В отливку вставлены человеческие зубы из оригинального черепа. Его изготовили ювелиры из фирмы Bentley & Skinner на Бонд-стрит, как сообщается, за 12 миллионов фунтов (21 миллион долларов), а Херст осуществлял творческий контроль. Череп попал во все британские теленовости и на первые полосы газет всего мира.

Череп получил название «Ради Господа Бога» (For the Love of God), он инкрустирован мелкими искусственными алмазами числом 8601, а единственный крупный каплевидный алмаз вставлен в его лоб. По слухам, эти слова произнесла мать Херста, узнав о новом проекте сына. Череп выставлялся в июне 2007 года в галерее «Белый куб» лондонского дилера Херста, в зале на верхнем этаже, освещенный только направленными на череп прожекторами. Зрители могли войти по билетам с указанным временем, группами по десять человек, каждой группе позволялось находиться там всего пять минут.

«Белый куб» выставил череп на продажу за 50 миллионов фунтов (88 миллионов долларов). Альберто Муграби поведал, что предложил за него 35 миллионов долларов, но предложение не приняли. Потом Херст заявил, что череп продан. Позднее оказалось, что его купил инвестиционный консорциум из самого Херста, Джея Джоплинга — владельца «Белого куба» — и Франка Данфи. Данфи впоследствии сказал, что в 2011 году череп предлагается к продаже по цене 100 миллионов фунтов (154 миллиона долларов).

Существует около четырех с половиной тысяч работ Херста, в основном это картины с кружками и разводами, но также и инсталляции с бабочками и шкафчики с лекарствами. Картины с кружками представляют собой именно то, что сказано: композиции из разноцветных кружков на белом фоне. Все, кроме пяти самых первых, выполнены техническими ассистентами. Ассистенты, рисующие кружки, должны соблюдать четыре правила: использовать глянцевую бытовую эмаль; делать все кружки одного размера; никогда не повторять цвет в отдельной последовательности; размещать кружки так, чтобы расстояние между ними было равно их диаметру. У Херста нет двух одинаковых холстов. Каждая картина получает название из области фармацевтики. Иногда это рекреационные наркотики, например S-Methoxy NN, иногда нет, например Moxisylyte, Calcein и Myristoycholine Iodide (по крайней мере, я о таких наркотиках не слышал).

Для создания вращательных картин Херст или техник льет краску на вращающийся холст. Эти картины наполнены энергией неожиданного. Херст говорит, что позаимствовал идею в 1975 году из детской программы на канале Би-би-си Blue Peter, где это делал телеведущий Джон Ноукс.

Лондонский дилер Херста «Белый куб», по слухам, продал 500 инсталляций с бабочками и вращательных картин и 800 картин с кружками по средней цене около 200 тысяч фунтов (352 тысячи долларов) за каждую. Гагосян, нью-йоркский дилер Херста в течение большей части его творческой жизни, продал меньше, но по аналогичной цене. Фоторепродукции картины Valium, отпечатанные в 500 экземплярах, с подписью Херста были проданы по 2500 долларов за штуку.

Среди некоммерческих предприятий Херста — один весьма успешный благотворительный аукцион RED, на котором были представлены работы ста художников, организованный солистом U2 Боно и проходивший в нью-йоркском отделении «Сотби» в 2008 году. RED собрал 42 миллиона долларов (23,5 миллиона фунтов) для кампании по борьбе со СПИДом в Африке.

Сразу же после «Прекрасного» аукциона продажи Херста через дилеров и аукционы иссякли, отчасти из-за рецессии на рынке, отчасти из-за перенасыщения на торгах «Сотби». Примерно в это время к Херсту обратился украинский стальной магнат Виктор Пинчук, основатель PinchukArtCentre в Киеве, на тот момент крупнейшего центра современного искусства в Восточной Европе. Пинчук сказал, что хотел бы собрать у себя в центре Бэкона, Пикассо и Ротко, но из этих художников уже невозможно составить глубокую коллекцию. Поэтому он планируется взяться за искусство после 2000 года. У центра уже была солидная коллекция Херста, но Пинчук хотел привнести в нее что-нибудь уникальное.

Херст согласился написать 25 картин берлинской лазурью, как бы вторя «голубому» периоду Пикассо. Ассистенты должны были подготовить холсты и написать фон, а Херст доделать остальное. Тогда центр Пинчука смог бы похвастаться единственной в мире коллекцией из «голубого» периода Херста. Свой живописный стиль он сравнил со стилем раннего Бэкона. Среди сюжетов были акулы, черепа и бабочки в продолжение тем и мотивов жизни, смерти и искусства. Как сообщалось, Пинчук был готов заплатить 25 миллионов евро (32,5 миллиона долларов). Херст сам вел переговоры; такую цену он назвал «оптовой».

Британские критики единодушно разделали голубые картины под орех. «Ужасно», — писала The Times of London. «Гвоздь в крышку гроба на репутации», — сказал Эдриан Сирл из The Guardian. «Примерно уровень не очень перспективного первокурсника», — поделился Том Люббок из Independent.

Штука с картинами в том, что Пинчука озаботили не плохие отзывы, а отсутствие провенанса: картины никогда не выставлялись ни в одном другом музее. Тогда Херст обратился к великой коллекции лондонского Собрания Уоллеса, располагающейся в красивом здании поблизости от Оксфорд-стрит. Музей известен картинами, скульптурами и другими предметами искусства Франции XVIII века. Херст предложил музею выставить его картины «голубого» периода (обычно музеи обращаются к художнику). Последним художником, которому при жизни позволили устроить выставку в Собрании Уоллеса, был Люсьен Фрейд.

Херст оплатил стоимость косметического ремонта галерей и монтажа экспозиции. Два предназначенных для нее зала были украшены голубым шелком подходящего тона с позолотой, что обошлось, по некоторым сообщениям, в 250 тысяч фунтов (440 тысяч долларов). Выставка получила название «Любовь не потеряна» (No Love Lost); это намек на песню из романа о «дивизиях удовольствия» — якобы существовавших в концлагерях борделях с еврейскими женщинами.

«Любовь не потеряна: Голубые картины Дэмьена Херста» (No Love Lost: Blue Paintings by Damien Hirst) продолжалась с октября 2009 по январь 2010 года и привлекла в четыре раза больше посетителей, чем Собрание Уоллеса за тот же период предыдущего года. После закрытия двадцати пяти работ отправились в Центр искусств Пинчука.

В 2008 году, когда состоялся «Прекрасный» аукцион, работы Херста заработали на аукционных продажах 270 миллионов долларов. В 2009 году его аукционные продажи принесли 19 миллионов, на 95 процентов меньше, и лишь две картины — обе с бабочками — были проданы дороже 1 миллиона. В 2010 году это было 15 миллионов; в 2011 году — 25 миллионов. Средняя цена на его работы составляла 830 тысяч долларов в 2008 году и 215 тысяч в 2012 году. Картины и скульптуры Херста, созданные с 2005 по 2008 год и перепроданные на аукционах в 2009 году и позже, в среднем потеряли в стоимости 30 процентов, причем около трети из 1750 работ остались непроданными. Альберто Муграби признает, что скупил 40 процентов работ Херста, проданных на торгах в 2009 и 2010 годах, чтобы принадлежащая семье большая коллекция Херста не обесценилась.

В период с 2008 по 2012 год Херст уволил 45 технических ассистентов.

Еще один пример, когда работа Херста подешевела до прежнего уровня, — это «Ханжество» (Sanctimony, 2007), круглая картина диаметром 213 сантиметров, с бабочками, выставленная на торгах современного искусства в нью-йоркском отделении «Сотби» в ноябре 2012 года. Когда ее впервые приобрела Marianne Boesky Gallery в 2007 году, картина продавалась в диапазоне от 2,7 до 3 миллионов долларов. «Сотби» оценил ее в 1,2–1,8 миллиона. Два претендента, причем один делал ставки по телефону, подняли начальную цену с 850 тысяч до 1,1 миллиона, где она и остановилась. Учитывая премию покупателя, картина ушла за 1,3 миллиона.

В 2011 году Ларри Гагосян запустил проект с целью оживить продажи Херста. Он объявил, что в начале 2012 года одиннадцать его галерей в восьми странах (три в Нью-Йорке, две в Лондоне, по одной в Беверли-Хиллз, Париже, Женеве, Афинах, Риме и Гонконге) одновременно проведут «всемирную персональную выставку Херста», названную «Полное собрание картин с кружками 1986–2011» (The Complete Spot Paintings 1986–2011). По словам Гагосяна, такая одновременная выставка одного художника была «первой в истории».

Что подвигло Гагосяна на этот эффектный проект четыре года спустя после предательства Херста на аукционе «Сотби»? Весь мир искусства решил, что дилеры Херста по-прежнему владеют значительным числом его работ, в том числе множеством картин с кружками. Что еще важнее, у Гагосяна было много клиентов, которые не могли перепродать принадлежащие им картины Херста во время рецессии. Рынок был, скажем, неоднородный.

Что мог сделать Гагосян, чтобы возродить рынок и поднять цены? Он решил устроить «Полное собрание». Экспозиции открылись одновременно в одиннадцати галереях в декабре 2012 года на пять недель. Только 120 из 331 картины номинально были выставлены на продажу; остальные, как говорилось, были временно взяты у коллекционеров из двадцати стран. Картины варьировались от ярких до тусклых, от огромных до крошечных. Самые первые картины с кружками датировались 1986 годом. Самая новая, законченная за несколько дней до выставки, содержала 25781 кружок, каждый диаметром 1,25 миллиметра. Самая маленькая картина, от 1996 года, имела размер 2,5 × 3,75 сантиметра и содержала половину кружка. Самая большая, от 2011 года, содержала четыре круга по 150 сантиметров в диаметре.

В рекламном проспекте выставки кружкам приписывались разные смыслы и подоплеки. Во-первых, как еще давно сказал Тим Марлоу из «Белого куба», они «выглядят сделанными машиной, хотя это не так». Херст якобы однажды поведал, что на картины с кружками его навел снукер, а чуть позже, что кружки — это такие радостные штучки, цель которых «создавать картины без экзистенциального страха».

Возможно, что они объясняются еще проще. Когда Херст был еще младшим школьником, его отец раскрасил дверь их дома в Лидсе по адресу: Стэнмор-Плейс, 24, в голубой горошек. Херст рассказывал: «Я всем говорил, что живу в доме с белой дверью в голубые пятнышки».

Когда Гагосян объявил о предстоящей выставке, критики и другие художники снова стали критиковать Херста из-за того, что вместо него его работы делает технический персонал. Фактически же это очень давний обычай. Идея художника как единоличного автора и творца своих произведений стала общепринятой лишь в середине XVIII века. До этого живописцы часто использовали помощников, при этом зачастую имя художника не упоминалось, а законченные картины не подписывались. Лора Полсон, старший директор отделения современного искусства в «Кристи» в Нью-Йорке, говорит: «Концепция искусства изменилась, на первое место взамен индивидуальной манеры вышел образ. Этому процессу помог осуществиться ассистент художника, который превратился в его второе «я».

Техническое мастерство, с которым сделаны кружки руками ассистентов Херста, на самом деле сильно впечатляет. Четкость, ровные края, цвета, расстояние между кружками и отсутствие каких-либо признаков мазков действительно напоминают совершенство механической работы, а не человеческой руки. Критикам картин следовало бы взять маленькую кисточку и обычную краску и попробовать нарисовать идеальный круг с идеально ровным цветом, без неровных краев и видимых мазков кисти. А потом нарисовать на том же холсте 119 одинаковых кругов на идеально ровном расстоянии друг от друга.

Перед самым открытием шоу Херста Гагосян объявил «Конкурс кружков»: каждый, кто посетит все одиннадцать галерей во время выставки и в каждой поставит штамп на свою карточку, получит печатную репродукцию Херста с «личным посвящением», выпущенную ограниченным тиражом. Ее цена составляла около 2500 долларов в зависимости от размера (который предполагался небольшим) и количества розданных экземпляров. Семьсот человек зарегистрировались на сайте для участия в конкурсе. Веб-сайт Art Market Monitor предложил соревнование потруднее: кто первым верно сосчитает кружки на всех 331 картине. На это претендентов не отыскалось.

Джефф Чу, автор бизнес-журнала Fast Company, и Валентин Уховский из Socialite Rank выполнили условия конкурса за восемь дней; если посмотреть на расписание авиарейсов, это время кажется невероятным. Семь человек справились за две недели. Кристина Руиз, ведущая рубрики в газете Art Newspaper, посетила одиннадцать галерей в режиме экстремальной экономии и сказала, что потратила 3250,75 доллара (собственных денег). Блогер Дженнифер Бостик не стала так экстремально экономить; она потратила чуть больше 13 тысяч. Блогер Reuters Феликс Сэмон подсчитал, сколько бы стоила поездка, если летать бизнес-классом и останавливаться в дорогих отелях, и у него получилось 108572 доллара. The New York Times процитировала слова некоего коллекционера: «Я бы сделал это, если бы у меня не было ни жизни, ни работы, за чужой счет и в компании Скарлетт Йоханссон».

Сто двадцать восемь бесстрашных путешественников выполнили условия конкурса — и ни один из них не путешествовал в компании с мисс Йоханссон. В сентябре 2012 года было объявлено, что принт с кружками, выпущенный малым тиражом, будет иметь размер 130 × 117 сантиметров, а стоимость его, вероятно, составит от 6 до 10 тысяч долларов.

После эффектной придумки Гагосяна 70 работ Херста, включая «Физическую невозможность смерти в сознании живущего» и «Ради Господа Бога», приняли участие в ретроспективной выставке в лондонской галерее Тейт, и ее открытие было приурочено к Олимпийским играм 2012 года. Выставка побила все рекорды посещаемости Тейт Модерн и привлекла 463 тысячи посетителей за пять месяцев, по 3 тысячи в день. Билет стоил 14 фунтов (21 доллар), и выставка собрала 6,5 миллиона фунтов (8,8 миллиона долларов). Она стала самой прибыльной экспозицией Тейт Модерн за все время ее существования. Галерея не сообщила, выложил ли кто-нибудь 36500 фунтов (49400 долларов) за выпущенный малой серией пластмассовый череп, который продавался в сувенирной лавке при галерее.

Аукционные цены Херста продолжали чахнуть. В декабре 2012 года компания Херста Science Ltd. объявила, что «Ларри Гагосян и Дэмьен пришли к взаимовыгодному решению расстаться». Кто должен был сменить Гагосяна, не говорилось. Ходили слухи, что развод произошел по инициативе Гагосяна, который мотивировал его насыщением рынка работами Херста и падением цен на них.

Херста осыпали похвалами за то, что он возродил интерес к искусству и заставил говорить о британском искусстве. Многие, кроме того, хвалили и его творчество. Чарльз Саатчи приходит к такому выводу: «В 2015 году книги по искусству будут так же жестко редактировать конец XX века, как и почти все остальные века. Все художники, кроме Джексона Поллока, Энди Уорхола, Дональда Джадда и Дэмьена Херста, попадут в сноски». На какие бы мысли ни наводил нас успех Херста, мир искусства начала 2000-х годов был бы совсем другим и гораздо менее интересным, если бы его не существовало.

Художники хвалимые, художники гонимые

…сами по себе вещи не бывают ни хорошими, ни дурными, а только в нашей оценке.

Уильям Шекспир. Гамлет

В мире искусства это вопрос веры, что у одних есть чутье [к хорошему искусству], а у других нет; разногласия возникают относительно того, кто относится к первым, а кто ко вторым.

Ник Помгартен, журналист

Кроме Каттелана, Мураками и Херста, кого еще относят к великим современным художникам? Филипп Сегало говорит, что в любом поколении есть не более десяти больших художников; на этих десятерых цены будут расти, а остальные уйдут в небытие. Однако ответ на вопрос, кто эти десятеро, зависит от того, какого дилера спросить и что он продает или чем владеет.

Я спрашивал дилеров, аукционных специалистов и консультантов по искусству, кого сегодня можно назвать великими современными художниками. Неудивительно, что я не получил даже двух одинаковых списков. Ниже я привожу согласованный рейтинг двадцати крупных современных художников на 2013 год — и для сравнения рейтинг, который я таким же образом составил в 2008 году. Включение в оба списка отчасти основывается на личных суждениях и аукционных успехах и отчасти на популярных словах Уолтера Сикерта, которые он сказал в 1910 году: «Смогли ли они сделать так, что отныне те, кто идет за ними, уже не смогут действовать так, как если бы их никогда не существовало?»

В обоих списках нет женщин. В обоих Марлен Дюма, Элизабет Пейтон, Лайза Юскавидж, Сесили Браун и фотограф Синди Шерман заняли бы места между 25-м и 50-м. Это не значит, что художницы не добиваются высоких цен. Рекордная цена составляет 10,7 миллиона долларов за «Паука» (Spider, 1996) Луизы Буржуа, проданной на «Кристи»-Нью-Йорк в 2012 году. На конец 2012 года десять работ женщин были проданы с аукциона дороже 3 миллионов долларов.

За пять лет с 2008 года список сильно поменялся. В списке 2013 года больше художников не из США и не белых художников, чем в 2008 году. Несколько художников не вошли в список 2013 года, потому что многие их работы уже не считаются современными, — в основном это Фрэнсис Бэкон (британец, 1909–1992), Виллем де Кунинг (американец, 1904–1997) и Ли Керан (китаец, 1907–1989).

Сегало утверждает, что на современные списки не влияет стариковская пристрастность; на свете столько дилеров, кураторов, консультантов и критиков, занимающихся новым искусством, что они быстро узнают хороших художников.

Герхард Рихтер — номер один в любой системе отсчета, и не в последнюю очередь потому, что удерживает аукционный рекорд среди живущих художников за «Миланский собор» (Domplatz Mailand, 1968) с изображением миланской площади в виде размытой фотографии. Она принесла 37,1 миллиона долларов на аукционе «Сотби»-Нью-Йорк в мае 2013 года (эстимейт 30–40 миллионов). Предыдущий рекорд принадлежал Джасперу Джонсу и его «Флагу» (1965), который принес 28,6 миллиона на аукционе «Кристи»-Нью-Йорк в 2010 году.

Даже не говоря о рейтингах, Рихтер считается самым влиятельным художником из живущих. Сейчас ему уже за 80, и он работает с 1962 года. Его раннее творчество включало абстрактные и фигуративные картины, портреты, натюрморты и картины, написанные с фотографий. В последние годы он работает в стиле абстрактного экспрессионизма: наносит на огромные холсты широкие полосы основных цветов, потом берет резиновый скребок, окунув его в краску, и протягивает по поверхности. Получается весьма эффектный результат. Рихтеру посвящен документальный фильм режиссера Коринны Бельц 2012 года, мой любимый из фильмов об искусстве, «Герхард Рихтер: живопись» (Gerhard Richter: Pain ting).

Судя по тому, что привозят на самые престижные художественные ярмарки, самым большим спросом по-прежнему пользуются немецкие и британские художники, сразу за ними идут французские и итальянские. На ярмарке «Арт-Базель» 2012 года около четверти выставленных работ были написаны американцами и около четверти — художниками из других четырех стран, вместе взятых.

Если считать, что по курируемым выставкам можно предсказать, какое искусство будет популярно в течение следующих пяти лет, тогда можно сделать вывод, что американские и западноевропейские художники вскоре утратят доминирующее положение. Четыре крупные выставки лета 2012 года — Documenta в Касселе, Manifesta в бельгийском Генке, La Triennale в Париже и первая Киевская биеннале — представляли искусство из стран, чье влияние начинает расти в политическом или художественном смысле. Лишь 10 процентов показанных на этих четырех выставках работ выполнено американскими художниками, а на долю Великобритании, Франции и Италии вместе приходится еще 10 процентов. Разница между ярмарками и выставками показывает, до какой степени мир искусства становится более открытым и глобальным.

Картины ведущих современных художников Китая до сих пор ценятся намного дешевле картин западных художников. «Вечная любовь» (Forever Lasting Love, 1988) Чжан Сяогана была продана на аукционе Ullens в Гонконге в 2011 году за 70 миллионов гонконгских долларов (9 миллионов долларов США), побив аукционный рекорд Цзэн Фаньчжи в 67 миллионов гонконгских долларов (8,6 миллиона долларов США), которого он добился на торгах гонконгского отделения «Кристи» в мае 2008 года.

Далеко за рамками моей двадцатки, да и любого списка двухсот виднейших современных художников, находятся те, кто широко известен, повсеместно признан, чьи картины собирают, кто разбогател на продаже своих картин, но кого игнорируют или презирают знатоки искусства. Им никогда не предложат поучаствовать в экспозиции MoMA или Тейт Модерн, они не попадут в кураторские списки, не станут героями статей в глянцевых журналах об искусстве. Я предлагаю три примера. Все трое — авторы картин, высоко оцененных многими; их исключение из числа уважаемых художников отражает культуру узких кругов мира искусства.

Томас Кинкейд, самый коллекционируемый американский художник, умер в апреле 2012 года в возрасте 54 лет. На момент смерти Кинкейд был, пожалуй, одним из пяти самых состоятельных американских художников. В США его знают лучше, чем знали Уорхола, когда тот умер. Успех Кинкейда ставит в тупик и приводит в ярость арт-критиков.

Кинкейд писал пастельные домики с цветущими беседками, притаившиеся в затейливых деревушках. В его домиках всегда светятся окошки; он называл себя «художником света». Он создал ностальгический мир, который вызвал живой отклик у коллекционеров. Картины и репродукции Кинкейда продавались в торговых центрах и маленьких галереях на главных улицах провинциальных городков.

Почему художественная критика относилась к нему с пренебрежением, не так просто объяснить. Возможно, потому, что Кинкейд выдавал китч, хотя даже арт-критикам трудно четко отделить китч от искусства. Экстремальный китч узнать легко; Венский музей искал самый китчевый товар и нашел фальшивое яйцо Фаберже из крашеного пластика, которое можно открыть и увидеть внутри, как сказали музейщики, скверную имитацию фигур с картины Климта «Поцелуй» 1908 года. Яйцо при этом еще играет мелодию песни Элвиса Пресли Can’t Help Falling in Love with You. Оно продавалось за 130 евро (170 долларов).

Более консервативное определение китчу дал критик Клемент Гринберг, который сказал, что китч — это все, что относится к традиционному студийному искусству, а не к авангарду. Суповые банки Энди Уорхола — постмодернистский китч. Хорошо известны слова Дэмьена Херста: «Я делаю чистый китч, но мне это сходит с рук, потому что меня считают большим художником».

Кинкейд разбогател на продаже не только картин, но и репродукций, на которых ассистенты подрисовывали розовые и желтые акценты. Но ведь у Уорхола и Херста тоже множество картин сделано ассистентами. От этих двоих Кинкейда отличает отсутствие в его работе иронии и постмодернистских ссылок. Он никогда не сопровождал свои картины официальной историей.

Но более важное отличие, по крайней мере для мира искусства, состоит в том, что картины Кинкейда не продавались через известные галереи и потому никогда не проходили строгую оценку дилера. Картины, висящие в маленькой галерее одного художника, равны по престижу (или его отсутствию) картинам в «галерее тщеславия», которой художник платит сам за возможность выставляться. Такие картины не заслужат ни одной рецензии в печати, и не из-за их качества (критики качеством вообще не занимаются), а из-за места, где они выставляются.

Если говорить об объеме продаж, то самый популярный современный художник Великобритании — это 62-летний Джек Веттриано. Веттриано, возможно, обладает вторым по величине состоянием среди британских художников после Херста. Его картины не увидишь в мейнстримовских галереях, но иногда они появляются на крупных британских аукционах. В 2004 году его самая известная картина «Поющий дворецкий» (The Singing Butler) размером 71 × 91 сантиметра принесла 745 тысяч фунтов (1,34 миллиона долларов) на торгах «Сотби» в Лондоне. Поющего дворецкого на картине, кстати, нет, зато есть танцующая на пляже пара, женщина изображена босой, в красном бальном платье. Дворецкий и горничная укрывают их зонтиками от дождя.

После того как Веттриано написал эту картину в 1992 году, он представил ее на летнюю выставку Королевской академии. Ее отвергли без объяснений. В феврале 2012 года «Поющий дворецкий» экспонировался в Абердинской художественной галерее; Ричард Демарко стал первым за двадцать лет газетным критиком, который сказал о картинах Веттриано хоть что-то хорошее, когда писал о выставке в Абердине для газеты The Scotsman.

Главным образом Веттриано изображает романтические отношения, на его картинах красные губы и ногти, туфли на шпильках и незастегнутые манжеты. Недавняя его выставка называлась «Любовь, преданность и капитуляция» (Love, Devotion and Surrender). По словам Веттриано, это хорошо влияет на его продажи, за что художественный истеблишмент подвергает его остракизму: «Людям не нравится, когда им говорят, что у них нет вкуса».

Многие действительно любят работы Веттриано; среди его коллекционеров Джек Николсон, Джеки Стюарт и сэр Том Райс. Его оригинальные картины маслом продаются по 35–135 тысяч фунтов (50–200 тысяч долларов). В британских домах висят 3 миллиона его репродукций и 9 миллионов постеров. Каждый год продажи его репродукций в Великобритании превосходят продажи Пикассо, Ван Гога и Моне, вместе взятые. Как сообщила газета The Guardian, Веттриано зарабатывает 500 тысяч фунтов в год (760 тысяч долларов) на одних только продажах репродукций.

В мире элитного искусства ему симпатизируют гораздо меньше: «распространитель мутной эротики», «Джеффри Арчер современного искусства» и «художник, который просто раскрашивает». Широко известны слова Ричарда Кальвокоресси, когда он, будучи директором Шотландской национальной галереи современного искусства, сказал: «Мы считаем его посредственным художником, он стоит на последних строчках в перечне наших приоритетов (и это не важно, можем мы позволить себе его картину или нет, хотя на данный момент, безусловно, не можем)». Скульптор Дэвид Мэк возражает: «Если бы Джек был дизайнером одежды, он бы уже выставлялся. Все дело в снобизме».

Ни одно государственное собрание британского искусства не выставляло у себя работ Веттриано, за одним исключением. В 2010 году член парламента Шотландии выступил с законопроектом, который требовал признать вклад Веттриано в шотландскую культуру путем включения его картин в коллекции национальных галерей Шотландии. Национальная портретная галерея Шотландии в Эдинбурге, прекрасно понимая, откуда она получает финансирование, в феврале 2011 года согласилась принять на временную экспозицию автопортрет Веттриано «Тяжесть» (The Weight).

Мой третий пример автора, которого не признают и презирают критики, — художник, чье творчество нельзя назвать ни слащавым, ни мелодраматичным. Это граффити. Имя Бэнкси известно всем в Англии; по данным The Times of London, он занимает пятую строчку в рейтинге самых богатых художников Великобритании. О нем снят большой документальный фильм «Выход через сувенирную лавку» (Exit Through The Gift Shop), его работы выставлялись в разных странах. Говорят, что у большинства британских школьников в комнате висит постер Бэнкси.

В 1993 году его рисунки и подпись, сделанные красками из баллончика по трафаретам, стали появляться на поездах и стенах Бристоля. По его словам, он бросил заниматься свободным граффити, когда понял, что с трафаретами получается «быстрее, чище, четче и эффективнее». К 2001 году его граффити можно было видеть по всей Великобритании. Его типичные сюжеты фантастические или провокационные: крысы с дрелями, полицейские с большими пушистыми пуделями, Бифитер[13], пишущий на стене слово «анархия», военный вертолет с розовым бантиком, Уинстон Черчилль с ирокезом. Одну из своих самых знаменитых работ он нарисовал в 2005 году в Вифлееме на бетонном разделительном барьере, отделяющем Израиль от западного берега реки Иордан. Это дыра в стене, где виден «Рай» — пляж по ту сторону стены.

Бэнкси и его тогдашний менеджер Стив Лазаридис выложили фотографии уличных работ на своем веб-сайте. Если посетители часто кликали по какой-то фотографии, ее распечатывали в виде постера, который Лазаридис потом продавал прямо из машины. Вскоре репродукции Бэнкси стали продаваться в галереях и универмагах сети Selfridges. Принты его первого официального тиража «Грубый полицейский» (Rude Copper, 2002) сначала продались по 40 фунтов (65 долларов), а теперь по 10 тысяч (16 тысяч долларов).

Один из его самых разрекламированных показов под названием «На грани законности» (Barely Legal) прошел в Лос-Анджелесе в 2006 году. Его посетили 30 тысяч человек за 36 часов; многие простояли в очереди полтора часа. Они могли увидеть там 3600-килограммового слона, выкрашенного красной краской с золотыми геральдическими лилиями. Слон в комнате, по словам Бэнкси, изображает мировую бедность. Лос-анджелесская служба по контролю за животными выразила опасение, что краска может быть токсичной, и приказала смыть ее водой из шланга. Также там выставлялся портрет матери Терезы с подписью: «Эта женщина преподала мне ценный урок. Увлажняйте каждый день».

Кроме того, Бэнкси занимается ревизией прошлого искусства. Надев на себя плащ и накладную бороду, он пронес в Лувр свою «Мону Лизу» с желтым смайликом вместо лица и идиллический пейзаж, окруженный полицейской лентой, в Тейт Модерн. Потом он принес чучело крысы с миниатюрным баллончиком и табличкой Banksus militus vandalus в лондонский Музей естественной истории. Охранники музея не сразу разобрались, насколько законно находится там крыса; прошли сутки, прежде чем ее убрали.

Бэнкси так и не раскрыл, кто он на самом деле. Он утверждает, что обязательно должен сохранить анонимность; ведь, в конце концов, то, что он делает, незаконно. На самом деле его личность — не такой уж страшный секрет. Это 38-летний житель Бристоля, граффитист по прозвищу Робин Бэнкс (Robin Banx). У него серебряный зуб, он носит серебряную сережку и любит пиво «Гиннесс». Говорят, что он одно время учился на мясника, потом неудачно занимался политической карикатурой. Daily Mail в 2008 году напечатала очерк с его именем и фотографией. Больше этого не повторила ни одна газета, потому что «его поклонники не хотят знать». Многие инсайдеры мира искусства встречались с ним, но, когда их спрашивают о подробностях, страдают потерей памяти (возможно, защищая его маркетинговый ход).

Выпущено четыре фотоальбома с его работами. Первые три он опубликовал сам: «Экзистенсилизм» (Existencilism), «Стучась головой в кирпичную стену» (Banging Your Head Against a Brick Wall) и «Прекрати» (Cut It Out). Его четвертый альбом «Стена и мир» (Wall and Piece) опубликован издательством Random House и, как говорят, продан в количестве 240 тысяч экземпляров.

В данное время Бэнкси рисует на улицах ради славы и авторитета, а на продажу выпускает картины и принты. Рекордной цены он добился на аукционе «Сотби» в Лондоне в октябре 2007 года, когда «Грубый лорд» (The Rude Lord), портрет XVIII века с пририсованной поверх рукой, показывающей зрителям средний палец, ушел за 322900 фунтов (660 тысяч долларов). Самая высокая цена, которую он получил на аукционе, — это 1,9 миллиона долларов за картину «Не насажай пятен» (Keep It Spotless, 2007) — пародию на кружки Дэмьена Херста, — выставленную на торги в нью-йоркском отделении «Сотби». Работы Бэнкси коллекционируют Анджелина Джоли и Брэд Питт, Киану Ривз, Джуд Лоу и Дэмьен Херст. Малые серии его принтов продаются по 7 тысяч фунтов (10500 долларов) за штуку.

Коллекционеры Бэнкси платят вандалам, чтобы те выламывали части кирпичных стен, автобусных остановок и водонапорных башен, где Бэнкси оставил свои рисунки. В 2013 году лондонская компания Sincura Group, специализирующаяся на «доставании недоставаемого» для клиентов, устроила частный аукцион настенной росписи Бэнкси «Рабский труд» (Slave Labour) размером 122 × 152 сантиметра, вырезанной из стены супермаркета Poundland с рабочей окраины Лондона Вуд-Грин.

Настенная роспись изображала мальчика в потогонной мастерской, который шьет британский флаг. Говорят, что это критическая реакция Бэнкси на празднование бриллиантового юбилея королевы.

Городской совет попытался не допустить торгов, утверждая, что «автор бесплатно отдал роспись нашему району и ее должны видеть люди», но тщетно. «Рабский труд» ушел с аукциона за 750 тысяч фунтов (1,1 миллиона долларов).

Бэнкси осуждает подобные торги и «менеджеров хедж-фондов, которым хочется выломать [граффити] из [стены] и повесить над камином». Он призывает не покупать того, что вообще не создавалось на продажу.

Самый, пожалуй, красноречивый случай с Бэнкси произошел в первый день ноября 2013 года, и в нем участвует работа, которая специально создавалась на продажу. В течение нескольких предыдущих месяцев Бэнкси оставлял провокационные рисунки на зданиях в Манхэттене, Бруклине и Квинсе, описывая, «как живется художнику на нью-йоркских улицах». Эти работы широко освещались на первой полосе The New York Times и в других средствах массовой информации.

В конце октября в комиссионный магазин, принадлежащий нью-йоркскому управлению по жилищным вопросам, которое оказывает помощь бездомным больным СПИДом, вошла женщина и оставила картину в качестве анонимного пожертвования. Она сказала, что картина дорого стоит и что с управлением свяжутся насчет деталей. На следующий день в управление позвонил кто-то из команды Бэнкси, подтвердил подлинность картины и попросил выставить ее на аукцион.

Картина называлась «Банальность банальности зла» (The Banality of the Banality of Evil) и изображала мужчину в нацистской форме, который сидит на деревянной скамье и смотрит на озеро и заснеженные горы. Она была приобретена в другом благотворительном магазине за 50 долларов. Бэнкси добавил в пейзаж изображение нациста и скамьи и дал ему название. Оно намекает на книгу Ханны Аренд о суде над Адольфом Эйхманом.

Картину поместили в витрину магазина и выставили на торги на известном интернет-аукционе. Начальная ставка составляла 74 тысячи долларов. За четыре дня на «Банальность» сделали 138 ставок. 50-долларовый пейзаж, теперь уже оригинальное произведение Бэнкси, был продан за 615 тысяч.

Ральф Тейлор, специалист «Сотби», сказал о Бэнкси: «Это самый быстроразвивающийся художник в мире». Бэнкси ответил на комплимент тем, что разместил у себя на веб-сайте такую картину: аукционный зал с сосредоточенными покупателями и подписью: «Не могу поверить, что вы, идиоты, покупаете это дерьмо». Потом он выпустил ограниченный тираж принта с таким же названием.

Тогдашний менеджер Бэнкси Стив Лазаридис, тоже родом из Бристоля, устроил галерею на первом этаже бывшего секс-шопа в манхэттенском Сохо. Лазаридис не годится на роль строгого критика, но он удостоверяет подлинность галерейных работ Бэнкси для «Сотби» и «Кристи». Никто не устанавливает подлинность граффити; но, как говорит Бэнкси, это все равно что «подписать признание на бланке с адресом». Граффити, которое проявляется на его официальном веб-сайте (www.banksy.co.uk), автоматически считаются подлинными. В 2012 году Бэнкси и Лазаридис разошлись; художник открыл новую компанию по продаже своих работ и вопросам подлинности, которую назвал «Борьба с вредителями» (Pest Control).

Бэнкси говорит, что продажи его не впечатляют. «Мир искусства — самая большая нелепость нашего времени, — сказал он в интервью The New Yorker в мае 2008 года. — Это дом престарелых для привилегированных, выпендрежников и слабаков».

Бэнкси, возможно, один из самых успешных стебщиков в мире, но никто не назовет его в числе самых успешных современных художников. Почему Каттелан относится к ним, а Бэнкси — нет, это совсем не очевидно. Может быть, его шутки не такие тонкие или умные? Бэнкси говорит: «Мне неинтересно убеждать арт-тусовку, что я занимаюсь «искусством», меня больше волнует, как убедить тусовку райтеров, что я занимаюсь настоящим вандализмом».

А есть ли такой молодой художник, который добился почти немедленного финансового успеха и притом одобрения у критиков? Об этом в следующей главе.

Американские горки Джейкоба Кэсси

Кто химичит с ценами на Джейкоба Кэсси?

Линдси Поллок, арт-журналист

Может ли начинающий художник добиться сумасшедшего успеха исключительно благодаря умному маркетингу и некоторым креативным ходам для повышения цены, которые используют дилеры и коллекционеры? Чтобы лучше понять, что такое «успех» и «начинающий», представьте себе такую отрезвляющую статистику перспектив для амбициозных молодых художников. В Лондоне и Нью-Йорке живет по 40 тысяч художников и того больше в Берлине, Лос-Анджелесе и Пекине, вместе взятых. Из 80 тысяч лондонских и нью-йоркских человек семьдесят пять могут в конце концов стать зрелыми художниками, получающими семизначные доходы, и еще 300 будут выставляться в мейнстримовских галереях и зарабатывать шестизначные доходы своим искусством. На уровне пониже находятся несколько тысяч художников, у которых отдельные картины висят в галереях, но основной доход они получают, работая официантами, учителями или журналистами, либо живут за счет супругов, родственников или соцобеспечения.

Считается, что в каждый отдельный момент времени по улицам Лондона и Нью-Йорка ходят 15 тысяч художников, обращаясь к дилерам и ища, у кого бы выставиться. Топовые галереи отказывают почти всем. Большинство мейнстримовских дилеров лишь мельком просматривают картины или компьютерные изображения, которые оставляют у них с десяток молодых художников каждую неделю. Галереи берут от одного-двух молодых художников в год, в основном по рекомендации своих художников и коллекционеров либо найдя талант на выставке выпускников художественного вуза. Лондонский дилер Виктория Миро гораздо великодушнее большинства; по ее признанию, она просматривает работы сотен художников ежегодно, посещает по 50 показов в мастерских и может включить в групповую выставку картины от пяти до десяти новичков. Из них она ежегодно берется представлять одного нового художника; возможно, она добавит еще двух, которые перейдут к ней из других галерей.

Таким образом, остаются тысячи художников в Лондоне, Нью-Йорке и других городах, которые продают свои работы через художественные объединения, Интернет или частным образом. Большинство через два-три года уйдут из профессионального искусства, а им на смену придет новая когорта выпускников.

Лишь немногие целеустремленные художники из молодых добьются какого-то признания; еще меньше художников справятся с этим быстро. А есть еще Джейкоб Кэсси — художник, фотограф по образованию. Кэсси из неизвестного юноши превратился в автора, чьи работы продаются на престижных вечерних аукционах, и его цены увеличились в сорок раз, а потом рухнули — всего за один год.

Впервые Кэсси был выставлен на торги 9 ноября 2010 года на дневном аукционе современного искусства «Филлипс де Пюри» в Нью-Йорке. Его серебристая картина «Без названия» (Untitled, 2009) размером 120 × 90 сантиметров предварительно оценивалась в 6–8 тысяч долларов, примерно столько за нее запрашивала галерея. Участники торгов довели ее цену до 86500 долларов, что в 14 раз больше высшей планки эстимейта.

Год спустя еще одна серебристая картина Кэсси такого же размера появилась на вечерней продаже современного искусства в «Филлипс». На этот раз в рекламных материалах аукциона Кэсси стоял рядом с Ричардом Принсом, Кристофером Вулом, Анишем Капуром и Синди Шерман. С эстимейтом от 80 до 120 тысяч долларов картина ушла за 206500 долларов.

За двенадцать месяцев между двумя аукционами статьи о Кэсси вышли в огромном количестве серьезных арт-изданий, в том числе в Artinfo, Art + Auction, The New Yorker, The Art Newspaper, Art in America и New York Observer. В каждой статье его творчество рассматривалось сквозь призму его цен. Кто-то явно потрудился на славу. Короткая, но яркая история Кэсси — прекрасный пример своеобразной экономики рынка современного искусства.

Кэсси родился в Буффало, в штате Нью-Йорк. В 2005 году он окончил тамошний университет со степенью бакалавра искусств в фотографии. Потом Кэсси переехал в Нью-Йорк, где его представляла галерея Eleven Rivington в Нижнем Ист-Сайде, которая принадлежала Аугусто Арбисо. У галереи 85 квадратных метров площади в развивающемся художественном районе Манхэттена; она специализируется на новичках. Вскоре Кэсси уже представляли парижская Galerie Art: Concept и брюссельский дилер Ксавье Хуфкенс.

Его серебряные картины интересны и концептуально, и технически. Говорят, что сначала Кэсси наносит на холст акриловую краску участками с разной плотностью и неровностью мазков. Потом технический ассистент подвергает холст фотографической обработке, в которую входит электролиз в гальванической ванне и покрытие серебром, так что в итоге получается почти зеркальная поверхность с линиями и фактурой, отражающими неровность грунта. В процессе осаждения серебра участки холста, не покрытые акриловой краской, прожигаются, от чего по краям образуются коричневые пятна. По всей видимости, процесс позволяет Кэсси вместе с ассистентом легко производить по картине в день.

Арбисо описывает результат такими словами: «Это одновременно и картина, и скульптура, и интерактивная инсталляция; зеркальные поверхности оживают в присутствии зрителей». По мнению журналиста Artinfo Эндрю Рассета, это «похоже на изысканно изуродованные предметы роскоши». Прекрасное определение, но оно не особенно годится на историю. История, которую, по-видимому, предпочитают дилеры Кэсси, делает упор на его возраст; молодость плюс высокая цена обещают блестящее будущее.

Некоторые серебряные картины Кэсси получаются полупрозрачными, они отражают движение и цвет, так что возникает эффект расфокусированной фотографии. Дороже всего продаются самые зеркальные работы; это смесь монохромной живописи и металлической скульптуры. Работы Кэсси часто сравнивали с картинами Роберта Римана (одного из идолов Кэсси), с металлическими поверхностями Рудольфа Штингеля и с циклом «Окисление» (Oxidization) Энди Уорхола (с Уорхолом его сравнил дилер, и с большой натяжкой). Кэсси, кроме того, делает видео, ткани и перформансы, но больше всего известен как «тот парень, который рисует серебром».

Большинство галерей среднего уровня определяют цены начинающего художника на уровне 2,5–5 тысячи долларов за картину с первого показа. Если картины с показа распродаются, через 15–18 месяцев после него состоится второй с ценами от 6 до 9 тысяч долларов. Если и эта выставка пройдет успешно, то через полтора года на третьей цены могут достигнуть 12–15 тысяч долларов за картину. На дебютном показе Кэсси в 2007 году в Eleven Rivington его серебряные картины стоили по 4 тысяч долларов за холст стандартного размера 122 × 91 сантиметр. Год спустя его галерейные цены выросли до 8 тысяч.

В течение недели после первого участия в торгах «Филлипс» состоялся благотворительный аукцион в пользу The Kitchen (некоммерческой организации, оказывающей поддержку начинающим художникам), на который была выставлена аналогичная серебряная картина Кэсси, но теперь уже с заявленной галерейной стоимостью 12 тысяч долларов. Она ушла за 94 тысячи телефонному покупателю, который перебил ставку дилера Зака Фойера, торговавшегося от имени какого-то своего клиента. The Kitchen разрешает художникам, сделавшим пожертвование, взять часть покупной цены; неизвестно, воспользовался ли Кэсси этим правом. Если так, он мог получить гораздо больше от благотворительного аукциона, чем от любой своей галерейной продажи.

Еще одна неназванная картина размером 122 × 91 сантиметр (2009) стала первым лотом на вечерних торгах «Филлипс де Пюри» в Нью-Йорке в мае 2011 года. Кто предоставил ее на торги, неизвестно, как и со всеми предыдущими серебряными картинами. Ее оценили с учетом прошлых аукционных результатов примерно в 60–80 тысяч. Она ушла за 40 секунд и 290500 долларов, тоже телефонному покупателю. Иными словами, за полгода цена выросла на 200 тысяч долларов.

Как оказалось впоследствии, это была наивысшая цена, которой Кэсси добивался на аукционе. Месяц спустя начался спад, когда еще одна серебряная картина «Без названия» (2009) такого же размера, оцененная в 50–70 тысяч фунтов (82–115 тысяч долларов), была продана телефонному покупателю на аукционе «Филлипс»-Лондон за 145250 фунтов (239 тысяч долларов).

В сентябре 2011 года прошел слух, что две серебряные картины Кэсси купил владелец «Кристи» Франсуа Пино. В октябре 2011 года в Лондоне и тоже на аукционе «Филлипс» картина «Без названия» (2010) того же размера ушла за 163250 фунтов (257 тысяч долларов), то есть по сравнению с июнем цена внезапно выросла, возможно, благодаря упомянутому слуху. На нью-йоркских торгах «Филлипс» в ноябре 2011 года появилась еще одна серебряная «Без названия» (2010), на этот раз с эстимейтом от 80 до 120 тысяч долларов. Девять претендентов сделали 21 ставку за 50 секунд, и картина ушла победителю за 206500 долларов. Еще один ноябрьский аукцион 2011 года принес 180 тысяч. Падение цены за полгода на 110 тысяч, возможно, отражало перенасыщение аукционного рынка или спад интереса со стороны покупателей, по мере того как на торгах появлялось все больше его работ.

В середине 2010 года Eleven Rivington подняла галерейную цену на серебряные картины Кэсси размером 122 × 91 сантиметр (бывают и помельче) до 9 тысяч. После первого дневного аукциона «Филлипс» за одну картину стали просить 15 тысяч. В 2011 году цена выросла до 18, а потом до 20 тысяч.

Когда цена дошла до 20 тысяч долларов, Оливье Антуан — парижский дилер Кэсси в Galerie Art: Concept — объявил, что очередь из желающих купить картины Кэсси в трех галереях уже насчитывает 80 имен. Неясно, то ли это список тех, кто хотел бы сначала посмотреть, или тех, кто был готов купить не глядя, как только появится свободная картина. Так или иначе, на тот момент, наверное, в США не было других художников (тем более начинающих), на которых в очередь выстроились 80 коллекционеров.

После продажи на аукционе за 290 тысяч Линдси Поллок в своем блоге изложила то, что подозревали посвященные: что президент Pace Gallery Марк Глимчер прямо или косвенно влиял на повышение цен на картины Кэсси, чтобы переманить его к себе. Журналистка Сара Даглас начала расследование и обратилась к Глимчеру, который в ответ прислал ей текстовое сообщение: «Очень жаль, но галерея Pace не имеет никакого отношения к недавнему росту цен на творчество мистера Кэсси». И добавил: «Надеюсь, это тот самый случай, когда жизнь имитирует журналистские истории». Глимчер признался, что поставил 180 тысяч на ту картину, которая продалась за 290 тысяч.

Мир искусства все еще полнился слухами о том, что Кэсси хотят переманить; замешаны оказались еще несколько дилеров. В октябре 2011 года Аугусто Арбисо из Eleven Rivington перестал давать прессе интервью о своем художнике.

Признание Глимчера, что он лично сделал такую большую ставку на картину Кэсси, как будто исключало возможность, что галерея Pace хотела переманить Кэсси к себе. Считается, что никакая галерея, надеясь заполучить художника, не будет делать ставку на его картину настолько больше галерейной цены. Такая ситуация, когда его рыночные цены росли слишком быстро, была опасна для художника, особенно если были подозрения в махинациях с рынком. Для галереи, которая хотела бы переманить Кэсси, имело бы гораздо больше смысла предложить ему существенный бонус или гарантированный ежемесячный аванс.

Собственному дилеру художника может быть выгодно раздуть цены на его картины, но эффект длится недолго. Из-за астрономического повышения цен в мире искусства поднимается такой шум, что, пожалуй, с десяток коллекционеров из разных стран могут вдруг решить, что им непременно нужно заполучить Кэсси. Альберто Муграби, когда его спросили о Кэсси (о котором он до того не слышал), сказал: «Это и есть самое удивительное в искусстве; картина за 8 тысяч не особо интересна. Картина за 80 тысяч вызывает больше интереса. А о картине за 800 начинают говорить все».

Однако в долгосрочной перспективе раздувать аукционные цены не так уж выгодно. Когда спрос десятка коллекционеров удовлетворен, мало кто еще захочет покупать картины по таким высоким ценам. Коллекционеры рассчитывают, что стоимость будет повышаться постепенно, а не скакать через ступеньки. Те, кто ждал в очереди на картины, рассчитывали купить их по прежней, заявленной цене, которую галерея теперь не предложит. Картины художника не продаются, и он, можно сказать, выходит из моды, потому что слишком быстро набрал популярность.

Неприятная ситуация возникнет и в том случае, если покупатель приобретет серебряную картину Кэсси у Eleven Rivington за 20 тысяч долларов и тут же отдаст ее на аукцион. Продажа картины галереей по гораздо более низкой цене, чем она могла принести на открытом рынке, — это приглашение спекулянтам покупать и сразу же продавать.

Есть и еще одна опасность. Если несколько серебряных картин выставлено на торги одного и того же аукционного цикла с высокими эстимейтами, некоторые из них или даже все могут не добраться до резервной цены и остаться непроданными. И тогда Кэсси снова будет восприниматься как вышедший из моды, что тем самым повредит его будущим продажам через аукционы и галереи. Что же должен был сделать Аугусто Арбисо с ценами на Кэсси?

В ноябре 2011 года он предложил на продажу последнюю серебряную картину Кэсси, остававшуюся у него в хранилище, которую показывали только по запросу. Он запросил, по его словам, «цену вторичного рынка» — в 180 тысяч долларов. Видимо, никто из стоявших в очереди не соблазнился предложением. Арбисо заявил, что следующая выставка Кэсси состоится «в конце 2012 года, о ценах будет объявлено тогда же».

Формирование цены еще больше усложняется, когда дилеры хотят добиться цены выше галерейных, привозя картину на ярмарку искусства. На ярмарке цены на популярного художника с очередью желающих начинаются от суммы галерейной цены и трети разницы между галерейной и аукционной ценой. Возможно, покупатель будет готов заплатить сразу, чтобы не ждать. Что еще важнее, приобретая работу на ярмарке, новый владелец не заключает с дилером договора о перепродаже, который запрещает ему сразу же отдавать новоприобретение на аукцион. В декабре 2010 года Арбисо выставил две небольшие серебряные картины Кэсси в павильоне Eleven Rivington на ярмарке NADA Art Fair в Майами по цене 8 тысяч долларов за каждую. Обе быстро продались. По крайней мере одна из них вскоре появилась на аукционе.

В июне 2011 года Кэсси стал объектом творческой инициативы дилеров в разделе Art Unlimited ярмарки «Арт-Базель». Галерея Art: Concept и Ксавье Хуфкенс совместно показали инсталляцию из десяти картин Кэсси. Они прибегли к хитрости, которую можно использовать лишь однажды, и заявили, что картины из инсталляции продаются только комплектом и только музею. На них не покусился ни один частный коллекционер. Журналисты высказывали предположения, что дилеры запрашивали за картины больше 450 тысяч долларов.

Сначала в художественном сообществе говорили, что ни один музей не стал бы предлагать такую сумму за 27-летнего начинающего художника или приобретать сразу десяти серебряных картин. Любой заинтересовавшийся музей обязательно попросил бы существенно снизить упомянутую сумму примерно на 50–70 процентов, а то и больше. Такое снижение было бы оправдано престижем, который приобретает художник, когда его картины попадают в коллекцию респектабельного заведения. На пресс-конференции Хуфкенс сказал, что комплект из десяти картин продан покупателю, действовавшему от имени неназванной организации, за 400 тысяч долларов. Если картины действительно ушли по этой цене, то купил их явно не музей.

Условие с музеем оказалось блестящей находкой. Это было у всех на устах, и слова «Кэсси» и «музей» постоянно звучали рядом. Тогда впервые заговорили о признании Кэсси серьезными учреждениями, которое свидетельствует о высочайшей оценке творчества художника.

Появление Кэсси и других новых, едва просохших картин на аукционах «Филлипс» довольно спорно. Оно размывает границы между аукционным домом и галереей и нарушает давнюю традицию, согласно которой аукционный дом не перепродает предмет искусства, пока не пройдет пять лет после его первой продажи через галерею. Роль галереи состоит в том, чтобы руководить карьерой художника, устраивая выставки, управляя ценами и пристраивая его картины к влиятельным коллекционерам и в солидные музеи. Когда аукционный дом продает первичное искусство, он мешает галерее все это делать и может отбить у нее желание устраивать новые выставки художника. Аукционные дома ухудшают ситуацию, когда указывают цену галереи в качестве эстимейта, как это сделал «Филлипс». Консигнант понимает, что к чему, надеется, что и покупатели тоже, и ждет, что картина продастся гораздо дороже галерейной цены.

Кроме того, из-за резкого роста цен Кэсси оказывается вынужден постоянно производить серебряные картины, вместо того чтобы попробовать что-то новое. Арбисо категорически утверждал, что не оказывал такого давления на художника. Однако, удовлетворив очередь из 80 желающих даже по цене 20 тысяч за картину, половина от которой идет художнику, Кэсси получил бы 800 тысяч за, может быть, менее чем три месяца работы. Прекрасный результат для художника, который всего шесть лет как выпустился из художественной школы и, как он сказал в интервью The New Yorker, «в первый год в Нью-Йорке питался одной растворимой лапшой».

Сумасшедшая ценовая скачка Джейкоба Кэсси иллюстрирует одно из ключевых противоречий между дилерами и аукционными домами. Должен ли дилер управлять рыночной ценой художника и систематически ее повышать? Должны ли крупные аукционные дома соглашаться не продавать произведение искусства в течение некоторого времени после его первой галерейной продажи? Для Кэсси это значило бы, что его картины купили бы только те, кого дилер счел бы «важными» клиентами. Или у Кэсси все происходило логично, а цену на первичном рынке определили участники аукционов, сделавшие последние две ставки, и успешный претендент, сумевший пройти без очереди?

Несмотря на все слухи, Кэсси так и не перепрыгнул в супергалерею. Выставка в Eleven Rivington в конце 2012 года так и не материализовалась. В декабре 2013 имя Кэсси исчезло из списка художников Eleven Rivington. В апреле 2013 года художник объявил, что переходит в Gallery 303 на Двадцать четвертой улице в Нью-Йорке. Эта галерея тоже представляет начинающих художников.

В 2013 году журнал Forbes поставил Джейкоба Кэсси на второе место своего рейтинга вундеркиндов «30 до 30» в категории «Искусство и стиль». (Победителем стала дизайнер Карли Кушни, производящая вечерние платья для торжественных случаев.)

Кэсси теперь производит и новые арт-объекты, которые называет «разрешением неоднозначностей». Это большие монохромные картины, каждый раз уникальной формы, которые он делает из заранее разрезанных холстов и натягивает на рамы, специально изготовленные под каждую форму. Скобы и болтающиеся нитки остаются на законченной работе. Кэсси говорит, что его по-прежнему будут представлять две европейские галереи и он все так же будет производить и выставлять серебряные картины.

Аукционные дома

Кто владеет молотком

Провести аукцион — это все равно что поставить пьесу. Должен изменяться ритм, должны быть взлеты, должны быть более спокойные моменты, и этим надо управлять, словно оркестром.

Симон де Пюри, аукционист

Есть два рынка: обычный рынок для средних коллекционеров и сверхрынок с глобальными знаковыми фигурами. Во второй группе не дураки и тянутся к самому верху.

Тобиас Майер, аукционист

До сих пор аукционные дома описывались как торговые площадки, в которых цены одновременно и прозрачны, и определяются теми участниками торгов, которые сделали наибольшие ставки. Действия двух главных аукционных домов проще всего понять в сравнении с другой реалией: непрерывный труд обоих над созданием собственного бренда.

Считается, что для консигнанта «Кристи» или «Сотби» приносят самые высокие цены на лот. Для участника торгов эти бренды означают надежность. Для купившего то, что он приобрел вещь на одном из этих аукционов, определяет его как человека одновременно и разбирающегося в актуальном искусстве, и весьма состоятельного.

Когда аукционный дом рекламирует какой-либо лот, он делает акцент на известном имени художника, истории вещи, а иногда на личности консигнанта. В последнем случае реклама убеждает потенциальных покупателей, что какие-нибудь мистер и миссис Интернет-Магнат — знатоки, пользующиеся всеобщим восхищением, чьему вкусу следует подражать. Репутацию консигнанта отшлифовывают статьи в газетах и журналах, которые повторяют пресс-релиз аукционного дома.

До конца 1980-х «Сотби» и «Кристи» полагались в основном на привлекательных женщин в дизайнерской одежде, имеющих широкие связи, которые делали аукционный процесс удобнее для консигнантов и коллекционеров. А чтобы помочь им разобраться в искусстве, они прибегали к помощи специалистов (раньше их называли экспертами).

Теперь «Сотби» и «Кристи» опираются на связи с прессой, рекламу и маркетинговые ходы в поддержку аукциона. Это, например, доставка будущих лотов в город, где живет коллекционер (или даже дом), издание глянцевых журналов, онлайн-комментарии о том, что будет выставляться на аукционе, и организация частных приемов.

Первая линия контакта — послеаукционные пресс-релизы, которые должны подготовить почву для будущих консигнаций. В них подчеркивается, какие рекордные цены достигнуты на торгах, как много работ продалось выше эстимейта. Немногим арт-журналистам как бы не под запись раскрывают, в какие страны уедут проданные лоты, и еще некоторые подробности о колоссальных маркетинговых усилиях, благодаря которым аукцион добился таких результатов. Все эти сведения доступны широкой публике, но предназначены не для нее. Ее главная цель — внушить потенциальным консигнантам образ специалистов аукционного дома как мастеров своего дела.

Пиар-отделы «Сотби» и «Кристи» делают фантастическую работу. В прессе выходят статьи, которые говорят об аукционах как о значимых событиях и лишь во вторую очередь о лотах. The New York Times отдала целую полосу в первой половине воскресного выпуска, чтобы рассказать предысторию работ, предлагавшихся на ноябрьских аукционах современного искусства «Сотби» и «Кристи» в 2012 году. Итоги каждого аукциона широко освещаются в печати на следующее же утро и тоже на первых полосах. Times отдает им дополнительное место в разделе искусства и культуры. Аукционные новости почти никогда не выходят в деловом разделе Times.

«Кристи» и «Сотби» — единственные коммерческие предприятия (за одним исключением), о продажах и ценах которых сообщается в новостях в самых разных странах мира, несмотря на то что большинство читателей равнодушно к тем предметам, которые они продают. Еще одно такое предприятие — фондовая биржа.

Сотрудники аукционных домов устанавливают личные отношения с потенциальными консигнантами, приглашая их на званые обеды, ужины, коктейли и эксклюзивные просмотры, предлагая оценку предметов искусства и установление подлинности, а иногда и трудоустройство для их отпрысков. Одна из важных целевых групп — бывшие покупатели; каждый участник, уже выигравший торги, одновременно является и потенциальным покупателем, и потенциальным продавцом. Аукционным домам приходится постоянно решать вопрос, как поддержать в своих сотрудниках желание заниматься работой по налаживанию связей. Ведь в большинстве своем они пришли в аукционный дом, полагая, что главным в их работе будет искусство, а не клиенты.

Первый шаг к подготовке вечернего аукциона — выпуск каталога лотов. Здесь возможный покупатель найдет описание каждой картины, список владевших ею коллекционеров и дилеров и перечень выставлявших ее музеев и галерей и писавших о ней изданий. В каталоге также говорится, участвовала ли она прежде в аукционах «Кристи» и «Сотби»; другие аукционные дома упоминаются редко.

Иногда каталоги впечатляют своими габаритами и качеством полиграфии. Ноябрьский каталог аукциона современного искусства в нью-йоркском отделении «Сотби» 2012 года имел 5 сантиметров в толщину, 477 страниц (на 72 лота) и весил около двух килограммов. Он был издан на плотной бумаге и с таким качеством цветной печати, какого не встретишь в самых первоклассных журналах.

Формат каталога предназначен для того, чтобы позиционировать аукционный дом как заведение в некотором роде ученое. Каталог велеречиво излагает историю каждого значительного произведения, которую новый владелец приобретает вместе с вещью и может пересказывать знакомым. Все лоты подаются если не в историческом, то хотя бы в романтическом контексте. Предыдущие владельцы либо называются «известными коллекционерами со Среднего Запада», либо они обладали «выдающейся частной коллекцией», либо лот происходит «из коллекции джентльмена (или леди)». Хотя никто не должен знать имени фактического консигнанта, своим людям в мире искусства это иногда известно — например, Кэрол Фогель из The New York Times часто называет владельца. Никогда из описания лота нельзя узнать, что он появился на аукционе благодаря скандальному разводу или принудительной продаже имущества осужденного банкира. В конце описания указана предварительная цена, которая кажется вполне оправданной с учетом изложенной истории.

Важные клиенты не обязаны покупать каталог. Все крупные аукционные дома доставляют каталоги по запросу, хотя большинство заказывает его в виде цифрового файла, загружаемого на компьютер или планшет. Каталог поменьше и полегче предоставляют посетителям аукциона.

Главные лоты доставляются на частных самолетах в несколько городов, где устраиваются закрытые показы главных лотов, куда можно попасть только по приглашению. Например, драгоценности Элизабет Тейлор с аукциона «Кристи» пять дней провели в Москве, причем часть времени на открытом показе в ГУМе. Когда клиент покупает по телефону и потом становится известно, что он из России, реакцией часто бывает изумление, что кто-то может потратить десятки миллионов на вещь, которой в глаза не видел. По оценке Юсси Пюлкканена, президента отделения «Кристи» в Европе, России, Индии и странах Ближнего Востока, менее 20 процентов топовых лотов, проданных аукционным домом, уходят к покупателям, которые впервые увидели их на «гастрольном» показе.

Следующий этап — частный просмотр в городе, где будет проходить аукцион, накануне открытия показа для всех желающих. Кроме того, для важного клиента могут устроить персональный просмотр в галерее до открытия или после закрытия публичного показа.

Предварительный показ больше похож на выставку в музее, чем на коммерческую продажу. Очень важно расположение предметов. Место, где помещена работа, говорит о ее статусе. Главные лоты занимают почетные места; на «Сотби»-Нью-Йорк они висят напротив входа в галерею, сразу справа или слева или в нише чуть правее главного входа — как правило, в таком порядке важности. Менее важные (и менее дорогостоящие) лоты сгруппированы в отдельных галереях слева от входа или в задней части зала.

Дальше нужно донести энтузиазм предварительного показа до вечернего аукциона. Во время торгов современного искусства в ноябре 2012 года «Сотби» выкрасил зал продаж синей полуглянцевой краской и перетянул стулья тканью такого же цвета. Тамошние специалисты посчитали, что синий более уместен для современного искусства, чем молочный, в котором проходила продажа импрессионистов на предыдущей неделе.

Посетители допускаются на аукцион по билету на ограниченное число мест, который они получают на электронную почту. Если на крупные торги современного искусства приходит больше народу, это никак не сказывается на ставках. На каждом отдельном аукционе в зале не больше тридцати активных участников, и еще человек, может быть, сорок делают ставки по телефону или Интернету. Многие приходят на вечерние продажи не только чтобы засветиться, но и ради того, чтобы поглядеть на удивительное зрелище: как участники ставят такие суммы, которые большинству зрителей даже трудно себе представить.

А что предпринимают аукционные дома, чтобы заполучить себе желанный лот, когда имеют дело с консигнантами, понимающими, как стравить друг с другом двух главных соперников в аукционном мире? В 2010 году объектом яростного соперничества стало наследство миссис Сидни Ф. Броди из Холмби-Хиллз, Калифорния (недалеко от Беверли-Хиллз). Главным лотом была упоминавшаяся выше «Обнаженная, зеленые листья и бюст» Пикассо (1932). Оба аукционных дома добивались этой консигнации не только ради нее самой, но и в надежде, что она приманит других консигнантов, принесет известность и привлечет новых коллекционеров.

Адвокаты, распоряжавшиеся наследством, для начала попросили «Сотби» отказаться от комиссии; «Кристи» в ответ отказался от своей комиссии и тут же предложил скинуть большую часть премии покупателя и предоставить ценовую гарантию. По некоторым сведениям, она составляла 150 миллионов долларов за 28 лотов, причем по 27 лотам гарантию предоставлял аукционный дом совместно с третьей стороной. Гарантию по одному лоту должна была предоставить третья сторона. Как сообщалось, «Сотби» опять ответил тем же; по крайней мере одним из предложенных ими гарантов был тот же, к кому обращался «Кристи».

Один из домов представил юристам макет будущего каталога с вариантами обложки плюс эскиз предполагаемой экспозиции на предаукционном показе. Оба дома предложили продать несколько работ на выбор в частном порядке.

«Кристи» предложил доставить несколько работ в шесть крупных городов, чтобы привлечь сверхбогатых коллекционеров, и разместить полноцветную рекламу аукциона в крупных газетах. «Сотби» ответил тем же.

Миссис Броди всегда говорила, что на принадлежащие ей работы Пикассо, Джакометти, Матисса и Дега лучше всего смотреть в обстановке ее калифорнийского дома. «Кристи» предложил развесить их в галереях, отделанных по образцу ее дома, и положить на пол черно-белую плитку, как в ее доме.

Возможно, со стороны консигнантов были и другие запросы; некоторые просят гарантий относительно конкретного аукциониста, конкретных мест лотов в каталоге или на предварительном показе, или количества клиентов, с которыми свяжется аукционный дом перед торгами. Если на каждое предложение одного дома другой будет отвечать таким же, окончательный выбор может свестись к межличностным факторам: попросту с кем продавец или его доверители предпочитают иметь дело.

Коллекцию Броди заполучил «Кристи». Она получила в Нью-Йорке чуть больше 224 миллионов долларов (148 миллионов фунтов), а Пикассо принес рекордные на тот момент 104 миллиона (70,2 миллиона фунтов). Чтобы взглянуть на эти 224 миллиона в перспективе, представьте себе, что коллекция размещалась в доме Броди площадью 1090 квадратных метров, где было 9 спален, 8 ванных, теннисный корт, бассейн и гостевой коттедж, а участок земли под домом занимал почти гектар. Построенный архитектором А. Куинси Джонсом и декорированный дизайнером Уильямом Хейнсом, дом считается шедевром модернизма.

За дом назначили цену 24,95 миллиона долларов (16,8 миллиона фунтов), включая качественные копии отправленных на аукцион произведений искусства. Он был продан за 14,9 миллиона долларов — это меньше 7 процентов стоимости хранившихся в нем когда-то картин и скульптур.

Пиар-отдел «Кристи» держал журналистов в курсе того, как идет процесс консигнации. Задолго до аукциона Кэрол Фогель написала большую статью в The New York Times под заголовком «Кристи» выигрывает тендер на продажу 150-миллионной коллекции Броди»; она размышляла о борьбе, продолжавшейся четыре месяца, и приходила к выводу, что своей победой «Кристи», вероятно, обязан тому, что предложил наибольшие гарантии. Позднее и The Times сочла, что картина Пикассо из коллекции представляет собой достаточный информационный повод, чтобы посвятить ей отдельную передовицу в разделе «Искусство и досуг» воскресного выпуска, где рассказывала о картине и высказывала предположение, что она может уйти с молотка за 100 с лишним миллионов долларов. Статья рассуждала о стоимости, хотя вышла в разделе об искусстве.

Через день после аукциона почти все американские газеты напечатали новость о том, что Пикассо ушел за рекордную сумму. Через неделю статья арт-критика Роберты Смит тоже в Times, озаглавленная «Скромное искусство неизвестного покупателя», рассуждала о том, кто мог быть новым владельцем Пикассо.

Сделка с наследством Броди не включала предоставление кредита, но аукционные дома в стараниях заполучить лоты — как предметы искусства из нижеследующего примера, так и драгоценности — предлагают консигнантам крупные кредиты. По мнению некоторых, рынок искусства — самый большой нерегулируемый финансовый рынок в мире. Когда в каталоге говорится, что аукционный дом «финансово заинтересован» в лоте, это часто означает, что консигнант получил кредит.

Драгоценности Элизабет Тейлор оказались в «Кристи», потому что в 2006 году, в то время, когда принадлежавшая ей ювелирная компания начала процедуру банкротства, Тейлор получила «многомиллионный долларовый кредит» от этого аукционного дома. Взамен она согласилась, чтобы после ее смерти ее имущество отправится на аукцион «Кристи».

Кредиты могут быть фантастически выгодны аукционному дому. Для начала он обязуется (и это почти всегда подлежит переговорам) выплатить авансом 50 процентов от минимального эстимейта того произведения искусства, которое консигнант обязуется ему передать, под процент на 3 пункта выше процентной ставки по кредиту для аукционного дома. Чтобы придержать лот для будущего аукциона или обеспечить минимальный эстимейт или обойтись без гарантии, консигнатору могут предложить кредит в размере большей доли от стоимости лота и под сниженный процент.

Если владелец не сразу выставляет обещанный предмет искусства на аукцион — даже если получил кредит, — он не имеет права продать его где бы то ни было, кроме этого аукционного дома в течение оговоренного времени.

В основном прибыль от кредитов аукционного дома складывается благодаря тому дополнительному условию, что консигнант должен выплатить «обычную» (то есть полную) комиссию. Потом аукционный дом может договориться с третьей стороной о гарантии цены по очень низкой ставке, так как она устанавливается в зависимости от стоимости кредита.

Аукционный дом получает надбавку к проценту сверх собственной стоимости капитала и комиссию выше уровня, на который мог бы согласиться в других обстоятельствах. Предположим, что консигнант получает кредит на четыре месяца со скидкой на комиссию 5 процентов и платой за гарантию 1,5 процента. Таким образом аукционный дом получает сумму, эквивалентную 20 процентам годовой доходности кредита. Причем это безрисковая сделка, если третья сторона гарантировала цену лота, который обязался предоставить консигнант.

Кредиты могут достигать значительного размера. В 2012 году Питер Брант, о котором мы говорили в главе «Стефани», использовал часть своей коллекции современного искусства в качестве гарантии для рекапитализации компании White Birch Paper. Брант обещал отдать «Сотби» 56 работ Уорхола, Принса, Кунса, Лихтенштейна и Баския в обмен на кредит в размере, по некоторым сведениям, 50 миллионов долларов.

Поскольку финансовая сторона бизнеса приобретает все большее значение, аукционные дома оказались в ситуации, когда опыт в инвестициях для них не менее важен, чем опыт в области искусства. Доминик Леви, бывший директор отделения частных продаж «Кристи», говорит: «Раньше [специалисты] должны были… уметь посмотреть на картину и оценить ее в текущих рыночных условиях… В наши дни специалисты должны разбираться в гарантиях, финансовых инструментах, процентных ставках и затратах на каждый маркетинговый ход». Заместитель директора «Кристи» по современному искусству Бретт Горви сказал о таких переменах: «Это бизнес, а не история искусства».

Иногда даже после нескольких лет обработки консигнация, которая, как казалось, была уже в кармане, тем не менее уходит к конкуренту. В 2009 году состоялся «Аукцион десятилетия» — продажа 600 лотов из коллекции Ива Сен-Лорана и Пьера Берже. Трехдневное буйство ставок принесло дому «Кристи» 374 миллиона евро (484 миллиона долларов).

Знатоков искусства поставило в тупик, почему консигнацию в последний момент заполучил «Кристи», ведь «Сотби» уже давно налаживал связи с Берже. «Сотби» провел в Нью-Йорке несколько торгов с предметами из коллекции Берже, а незадолго до знаменитого аукциона предоставил ему многомиллионный необеспеченный бридж-кредит. Сообщалось также о вражде между Берже и владельцем «Кристи» Франсуа Пино, которая уходила корнями в 2002 год, когда Пьер Берже основал фирму Pierre Bergé & Associés, конкурента парижского филиала «Кристи».

Говорят, что «Сотби» настроил Берже против себя, потому что настаивал, чтобы тот подписал официальный договор о консигнации, пока партнер Берже Ив Сен-Лоран еще лежал больной в парижской больнице. Франсуа де Рикль из «Кристи», давнишний друг Берже, вел переговоры о сближении между Берже и Пино. «Кристи» предложил аванс в 50 миллионов евро (78 миллионов долларов), обеспеченный будущими продажами на аукционе, когда бы он ни состоялся. Часть этого аванса позволила погасить кредит, полученный от «Сотби».

Кроме того, «Кристи» согласился на просьбу Берже (в которой «Сотби» ему, как видно, отказал), чтобы аукцион проходил в парижском Большом дворце. Как сообщалось, аренда дворца обошлась в 105 тысяч евро (135 тысяч долларов) за три дня. И даже при таких расходах «Кристи», вероятно, получил с продажи 40 миллионов евро (51 миллион долларов) и от 15 до 20 миллионов евро (20–26 миллионов долларов) чистой прибыли после вычета расходов.

После переговоров, рекламы, поездок и предварительных показов настает вечер аукциона. Многие посетители приезжают заранее, чтобы показаться всем, пообщаться и обменяться обязательными фразами вроде «А вас что здесь интересует?» у входа в аукционный зал. Аукционист — главный режиссер вечера, от которого зависит его настрой. Его имя не указывают ни в каталоге, ни до аукциона. Говорят, что сделать это значило бы придать ему (а не ей, потому что на крупных вечерних аукционах это всегда мужчина) некий иной статус, не просто профессионала, чья роль в том, чтобы помочь определить верную стоимость каждого представленного лота.

Как говорит аукционист «Сотби» Хью Хилдсли, проводя аукцион, требуется развлекать 90 процентов находящихся в зале зрителей, которые даже не собираются участвовать в торгах, и одновременно заставить сделать ставки 10 процентов потенциальных покупателей. Еще как «преподобный Хью Хилдсли», он одиннадцать лет был пастором церкви Небесного Покоя, расположенной в нескольких кварталах от штаб-квартиры «Сотби» в Верхнем Ист-Сайде. Он говорит, что аукцион похож на его прежнее занятие: «И то и другое касается раскрутки клиента».

По словам Хилдсли, если он тратит больше двух минут на один лот, он теряет внимание 90 процентов зевак, напряжение в зале падает, и это сказывается и на 10 процентах покупателей. В идеале 70–72 лота должны продаться за два с небольшим часа. В эти часы аукционист должен действовать убедительно и не повторять одни и те же жесты и фразы слишком часто. Он должен удерживать заинтересованность неугомонных зрителей и не давать им отвлекаться на мобильные телефоны и тому подобное, особенно тем участникам торгов, которые ждут своего лота. Аукционист повышает и понижает тон и громкость голоса, использует жесты, делая вид, что возбужден появлением предмета, который, возможно, никого особенно не возбуждает.

Все лоты аукционист представляет одинаково: «Номер двадцать шесть, Уорхол». Он никогда не говорит о фактических атрибутах лота, хотя может упомянуть консигнанта, если он знаменит, или провенанс. История и описание лота в каталоге; если он будет их дополнять, собьется ритм.

На аукционе современного искусства почти половина ставок в верхнем ценовом сегменте поступает по телефону или через Интернет. В зале продаж стоит пятнадцать или больше телефонных аппаратов, за которыми сидят сотрудники аукционного дома, и несколько дорого одетых молодых женщин (которых дилеры называют «аукционными телочками»), которых, как правило, выбирают за умение говорить на таких языках, как русский и китайский. Обычно аукционист знает, кто находится на том конце телефонного провода; сотрудник знаками руки дает аукционисту понять насколько заинтересован покупатель и одновременно сообщает покупателю степень напряжения в зале.

Телефонные покупатели придают лоту видимую важность. С кем конкурирует претендент в зале — с музеем в Арабских Эмиратах, русским промышленником или нью-йоркским дилером, сидящим в ВИП-ложе? В передней части зала, как еще одно напоминание о международном интересе к аукциону, находится большое табло, где видно каждое повышение цены лота в разных валютах. Все участники торгов в состоянии легко подсчитать свои ставки в валюте аукциона; но табло нужно затем, чтобы продемонстрировать глобальный характер мероприятия.

Когда лот не вызывает немедленного интереса, ведущий старается сохранить ритм, беря фиктивные ставки «с потолка» от имени консигнанта. Если за ними не последует настоящих ставок, то после достижения резервной цены аукционист говорит что-то вроде: «Еще одну ставку?.. Все закончили… Последняя возможность… Кто-нибудь еще?» — и переходит к другому лоту.

Аукционист игнорирует участников, которые не вписываются в его идеальный ритм — ставка каждые полторы секунды. Как говорят, этого времени достаточно, чтобы поднять номерную карточку, но недостаточно, чтобы обдумать повышение ставки. Аукционист сразу же возвращается к участнику, как только тот снова поднимает карточку, чтобы не выпустить его из потока.

По мере того как участников становится меньше, ритм аукциона замедляется. Дилеры и агенты, делающие ставки от имени клиентов по телефону, задерживают аукциониста больше, чем ему нужно. Некоторые коллекционеры и дилеры, сидящие в аукционном зале, нарочно тормозят темп, делая ставки по мобильному телефону через аукционный телефон. Ведущий дожидается этих известных ему участников, а также всех очень важных и сверхважных персон в ВИП-ложах. Обычно торг по любому лоту длится не дольше трех с половиной минут. Рекордная продажа «Крика» Эдварда Мунка в 2012 году на аукционе «Сотби» тянулась почти десять минут, что само по себе близко к рекорду.

Было бы просто ошибочно думать, что процесс взаимодействия ставок на аукционе помогает установить оправданную цену вещи. С самого момента, как лот становится объектом конкуренции многих претендентов, роль аукциониста заключается в том, чтобы играть на их соперничестве и эгоизме и не позволять им отступить. Именно с этой целью он говорит фразы типа «Последняя ставка… Вы снова с нами… Вы уверены… Вы не пожалеете… Это пока не ваше, сэр… Не уступайте ему…»

На фразу «Вы не пожалеете» делается особый упор в подготовке аукциониста; дело здесь в так называемом эффекте владения. Владение как концепция в когнитивной психологии сообщает нам, что человек больше ценит вещь, когда думает о ней как о своей собственности. Он держится за акции еще долго после того, как станет ясно, что их пора продавать. Он требует за свою старую кофейную чашку больше, чем сам заплатил бы за такую же новую, встреться она в продаже.

Эффект владения означает, что в ходе аукциона ценность вещи изменяется. Участник торгов, которому она не досталась, жалеет о неудаче. Тот миг, когда его ставка на короткое время опережает остальные, а потом перебивается другими, психологически очень отличается от момента, когда у него есть деньги и он решает участвовать в торгах. Когда претендент секунду держит высокую ставку, на него начинает действовать эффект владения. И он заплатит больше, чтобы не потерять вещь. У него возникает мысль: «Она принадлежала мне, она должна остаться моей». Утрата вызывает сожаление. Аукционист играет на этом.

Бывает, что ценность вещи и ожесточенный торг объясняются ее пересказанной в каталоге историей. В ноябре 2011 года «Сотби»-Лондон выставил «Мост № 114» (Bridge No. 114) художника Нэта Тейта с эстимейтом от 3 до 5 тысяч фунтов (4600–7700 долларов). В каталожном описании рассказывалась невероятная история Тейта: страдающий абстрактный экспрессионист и возлюбленный Пегги Гуггенхайм, он уничтожил большинство своих работ и потом трагически совершил самоубийство, спрыгнув с парома на Стейтен-Айленд. Вы только подумайте!

Дальше в каталоге перечислялись галереи, в которых он выставлялся, и приводились цитаты Дэвида Боуи и Гора Видала о его характере и профессиональных заслугах. По словам Гора Видала, это был «по сути дела, высокопарный пьяница, которому нечего сказать». После оживленных торгов картина Тейт ушла за 7250 фунтов (11200 долларов), намного выше эстимейта, телефонному участнику из Австралии.

Если у вас никак не получается вспомнить такого художника, это вполне объяснимо. Нэт Тейт — персонаж из романа Уильяма Бойда «Любое человеческое сердце» (Any Human Heart). Бойд тоже писал картины, которые пережили самоубийство Тейта. Имя несуществующего художника состоит из комбинации слов National Gallery (Национальная галерея) и Tate (Тейт). Боуи, Видал и «Сотби» участвовали в розыгрыше.

Доход от аукциона пошел в фонд Artist’s General Benevolent Fund, основанный в 1814 году Уильямом Тернером. Купивший картину британский телевизионный комик и ведущий Энтони Макпартлин не высказывал желания отменить продажу. Какую историю он рассказывает о картине своим гостям, неизвестно.

«Кристи», «Сотби» и их конкуренты

Я спросил у нее, что она коллекционирует. «Да все знаменитые имена», — ответила она. Я попросил сказать подробнее. «Ну, знаете, «Сотби» и «Кристи», вот эти имена».

Майкл Финдли, арт-дилер

В нашей бизнес-модели четыре основных элемента: товар, дистрибуция, коммуникация и цена. Наша задача — проделать такую фантастическую работу с первыми тремя, чтобы человек вообще забыл про четвертый.

Бернар Арно, глава LVMH

«Кристи» и «Сотби» — два главных аукционных дома мира, которые увеличивают стоимость попадающей к ним вещи. Их вечерние аукционы современного искусства задают цены на творения элитных художников. Попадая на вечерний аукцион, художник получает окончательное признание.

«Кристи» и «Сотби» делят 80 процентов западного аукционного рынка современного искусства в верхнем ценовом сегменте. В 2012 году «Кристи» получил 6,3 миллиарда долларов от продажи произведений искусства, на 10 процентов больше по сравнению с предыдущим годом, а «Сотби» — 5,4 миллиарда, на 7 процентов меньше. Они вместе образуют то, что экономисты называют дуополией — монополией двух конкурентов, доминирующих на рынке. Примерно то же, что Visa и MasterCard в сфере кредитных карт, или республиканская и демократическая партии, соперничающие за американских избирателей, или «Кока-кола» и «Пепси-кола».

Большинство компаний, входящих в дуополию, учатся сосуществовать так, чтобы это было выгодно им обоим. Несмотря на всю более чем столетнюю конкуренцию, на все бесконечные рекламные бои, «Кока-кола» и «Пепси-кола» никогда не снижали цену своего сиропа, которую берут со своих заводов по розливу. Исключение из этого правила мирного сосуществования дуополий — «Сотби» и «Кристи», которые то и дело борются друг с другом за консигнации, причем такими способами, от которых оба могут остаться в убытке.

Как бы там ни обстояло дело с прибыльностью, глава Fine Art Fund Филип Хофман говорит о перспективах конкуренции с этой парой: «Они сумели привлечь лучших экспертов, которых можно найти за деньги, у них огромное количество филиалов и отделений во всем мире, у них громадная клиентура… Зачем кому-то продавать 5-миллионный лот на аукционе номер три, когда есть выбор между первым и вторым?»

Во время вечерних торгов в Лондоне или Нью-Йорке зал заполняется до предела. Вход только по билетам. Дресс-код — неофициальная элегантность; все рассылают друг другу воздушные поцелуи. Просто посетить аукцион — значит показать свой социальный статус. Суперважным персонам предоставляют персональные ложи, просто очень важным — привилегированные места в главном зале, а очень обычных персон (да, и такой термин тоже используется) иногда сгоняют в соседний зал, откуда они наблюдают за аукционом на большом экране.

«Кристи» и «Сотби» в конце концов превратились в зеркальное подобие друг друга. Они конкурируют за верность одних и тех же коллекционеров, за вещи из одних и тех же выдающихся коллекций и за одних и тех же талантливых профессионалов. И тот и другой проводят аукционы в десяти городах и имеют представительства в семидесяти шести. Каждый ход одного тут же повторяет другой.

Их общественный имидж отличается в зависимости от того, являются ли они открытыми или закрытыми акционерными компаниями в отдельные моменты времени. «Кристи» продавался на лондонской фондовой бирже с 1973 по 1998 год, когда Франсуа Пино сделал его закрытым акционерным обществом. «Сотби» был открытым с 1977 по 1983 год, когда его приватизировал мичиганский миллиардер Альфред Таубман с компаньонами. Таубман снова сделал «Сотби» открытой компаний в 1988 году, а в 2005 году отказался от контрольного пакета акций.

В наши дни аукционные результаты «Кристи» и «Сотби» вызывают в прессе хвалебные отзывы; правда, она же порой критикует ежеквартальные финансовые итоги «Сотби». Годовые продажи обоих домов, вместе взятые, стали показателем хорошего состояния рынка искусства, главным образом потому, что аукционы — единственная область этого рынка, где есть хоть какая-то прозрачность.

Пост директора «Сотби» занимает 57-летний Билл Рупрехт. Он в свое время внес радикальные улучшения в работу корпорации. Когда он вступил в должность в 2000 году, «Сотби» вместе с «Кристи» находились в самом разгаре скандала с фиксированной ставкой комиссии. Альфреда Таубмана приговорили к тюремному заключению, а бывшего президента «Сотби» Диану Брукс поместили под домашний арест. Европейская комиссия присудила «Сотби» штраф в 13 миллионов фунтов и потребовала от него возместить часть средств клиентам. «Кристи» сотрудничал со следствием, согласился на возмещение и таким образом избежал крупных санкций.

Так как улаживание дела обошлось «Сотби» очень дорого, Рупрехту пришлось уменьшить текущие расходы, сократить штат и в 2003 году продать манхэттенскую штаб-квартиру «Сотби» за 175 миллионов долларов. Это помогло. Компания восстановила дивиденды в 2006 году и в 2008 году вернула себе проданное здание за 370 миллионов.

Сразу же после этого грянул финансовый кризис, и в мире искусства наступила рецессия. Продажи обоих аукционных домов упали с 4,9 миллиарда долларов в 2008 году до 2,3 миллиарда в 2009-м. Лоты предлагались по гораздо более низким ценам. Спад свидетельствовал не только о неготовности покупателей платить практически любые деньги, но и общем нежелании коллекционеров рисковать и отдавать работы на торги.

Рецессия в искусстве закончилась к середине 2010 года. Оба аукционных дома почти завершили преобразование своих бизнес-моделей: сокращение штата, понижение окладов и бонусов, уменьшение количества выездных показов и роскошных приемов. Им так и не пришлось идти на более серьезные шаги: закрывать целые отделения и иностранные представительства или переезжать из роскошных зданий, которые они занимали в Нью-Йорке и Лондоне.

Положительным моментом для обоих домов были частные продажи, объем которых более чем утроился в период с 2008 по 2013 год. Они приобрели популярность среди тех консигнантов, которые нуждались в деньгах, но не хотели разглашать, что они распродают активы, и тех покупателей, которые не хотели показывать, что тратят крупные суммы денег, в то время как принадлежащие им компании увольняют работников. По словам Рупрехта, рост частных продаж свидетельствует о том, что компания старается отойти от модели «односложного сторонника единственного канала [продаж]».

Практика ценовых гарантий и скидок с премии покупателя для некоторых консигнантов снова вернулась к 2010 году и расширилась в 2011 и 2012 годах. Это был знак того, что оба дома снова не желали отдать важные консигнации в руки конкурента.

Хотя во время экономического спада средние цены на современное искусство резко упали, цены на произведения самого лучшего, музейного, качества не снижались и даже росли. В 2010 и 2011 годах состоялись три продажи, побившие все аукционные рекорды для предметов искусства. Это были «Шагающий человек I» Джакометти (1960), проданный за 65 миллионов фунтов (100 миллионов долларов) в феврале 2010 года; «Обнаженная, зеленые листья и бюст» Пикассо (1932), проданная три месяца спустя за 106,5 миллиона долларов (70 миллионов фунтов); и «Крик» Эдварда Мунка (1895), который стал самым дорогим лотом в мае 2011 го да, когда ушел за 119 миллионов долларов (73,9 миллиона фунтов). Эти рекордные цены в разгар продолжающейся рецессии снова ярко показали, как мало связано поведение покупателей в верхнем сегменте рынка современного искусства с общим здоровьем экономики.

Когда Рупрехта спросили о конкуренции между «Сотби» и «Кристи», он просто ответил, что его компания большую часть сил тратит на налаживание связей с отдельными семействами на протяжении долгого времени. «Мы надеемся и дальше сохранять хорошие отношения, где нам не приходится соревноваться с конкурентом, кто из нас быстрее выхватит пистолет». Обычно считают, что на долю десяти самых состоятельных клиентов «Кристи» и «Сотби», потративших самые крупные суммы, приходится 10 процентов их дохода от мировых продаж, и не только предметов искусства, но и драгоценностей, вина и недвижимости. Среди этих клиентов королевская семья Катара, российские олигархи и руководители американских хедж-фондов.

На самом деле у аукционного дома довольно ограниченные возможности по налаживанию отношений с клиентами. Большинство консигнаций попадает в зал продаж благодаря четырем обстоятельствам: смерти, разводу, долгам и личному решению. Четвертый вариант связан с переменами у коллекционера: новым увлечением, ремонтом в доме или просто стремлением к прибыли.

Что касается смерти, долгов и личного желания, то оба аукционных дома надеются на преданность консигнантов задолго до того, как что-либо подобное случится. В случае развода переговоры о консигнации обычно ведут юристы, которые должны из соображений надлежащего исполнения обязанностей узнать, что предлагают разные аукционные дома. Около 25 процентов лотов, выходящих на вечерние аукционы современного искусства, поставляют дилеры, которые в большинстве своем обращаются к обоим домам.

В битву за консигнацию иногда включается и «Филлипс». Если речь идет о значительной работе, «Филлипс» может победить, как правило, если предложит более высокую гарантию или какое-то особое преимущество — например, изображение лота на обложке каталога. «Филлипс» конкурирует в области нового искусства, начинающих художников с уверенными перспективами; он позиционируют себя как номер один в этом сегменте. Коллекционер из Майами Дон Рубелл соглашается: «[ «Филлипс»] хорошо продает именно актуальное искусство; мы забываем, что некоторые художники, которых мы сейчас видим на «Сотби» и «Кристи», впервые продавались там».

Иногда «Филлипс» проводит торги, которые приносят мало прибыли или вообще не приносят никакой, исключительно ради престижа. 13 мая 2010 года нью-йоркское отделение «Филлипс» предложило 22 работы от имени ML Private Finance, аффилированного предприятия банка Merrill Lynch. Средства должны были пойти в счет выплаты 21-миллионного долга коллекционера Хэлси Майнора перед Merrill Lynch.

Торги принесли 19,5 миллиона долларов. «Филлипс», как сообщалось, обещал ML 108 процентов с продажной цены всех проданных лотов. Эта значит, что «Филлипс» не взял комиссии с консигнанта и отказался от 8 процентов премии покупателя. Валовую прибыль аукциона составила разница между 8 процентами и премией покупателя — около 12 процентов. Она не покрыла бы расходов на каталог и рекламу.

Такие экстравагантные условия возникли потому, что ML просил суд, чтобы аукцион провел «Кристи», а Майнор просил «Филлипс». «Филлипс» сделал предложение, которое «Кристи» не смог перебить. «Филлипс» добивался такой возможности ради престижа провести торги коллекции одного консигнанта, хотя неясно, какую выгоду принесла известная история «несостоятельности» самим предметам искусства или бренду аукционного дома.

«Кристи» и «Сотби» влияют на ценообразование в области современного искусства как благодаря прозрачности цен, так и принципам продажи предметов искусства, а в итоге создается, как говорят экономисты, эффект храповика. Храповик поворачивается только в одну сторону и удерживает колесо, не давая ему повернуться обратно. Эффект храповика в экономике означает, что цены могут повышаться, но практически никогда не понижаются.

Концепцию храповика легко понять на примере рынка рабочей силы: когда экономика здорова, зарплата всегда повышается и никогда не понижается. Эффект храповика в искусстве проявляется, когда два коллекционера на аукционе «Кристи» торгуются за Жана-Мишеля Баския и увеличивают его цену вдвое против галерейной, и новая цена становится ориентиром для всех галерей, так что потом ни один консигнант не хочет продавать его картины ниже этой цены.

Храповик работает и по-другому. Если рекордная цена Франца Клайна составляет 9,3 миллиона долларов, почти вчетверо больше рекордной цены Сая Твомбли, 2,4 миллиона, и Клайн неожиданно уходит за 40,4 миллиона (что произошло на торгах «Кристи» в ноябре 2012 года), сколько же тогда будет стоить следующая за ним картина Твомбли сравнимого качества? На торгах «Кристи» его «Без названия» (Untitled, 1969) появилась через 17 лотов после рекордной продажи Клайна и получила максимальную цену 5 миллионов долларов. Как сказал один журналист, когда начинается прилив, он много чего прибивает к берегу.

Еще один пример эффекта храповика — это когда на вечернем аукционе появляется лот с эстимейтом и резервной ценой выше, чем у большинства проданных недавно аналогичных лотов, но почти не вызывает интереса. Аукционист будет брать цену с потолка, пока не дойдет до резервной и не перейдет к другому лоту, либо непроданный лот уйдет к тому, кто предоставил гарантию. Если это происходит два или три раза подряд в том или ином аукционном доме, работы этого художника больше не принимаются для продажи на вечерних аукционах. Это значит, что индекс аукционной цены, как правило, только повышается; художники, чье творчество понижается в цене, выбывают из обоймы.

Эффект храповика влияет и на дилеров. Если два коллекционера повышают цену на серебряную картину Джейкоба Кэсси в несколько раз выше галерейной цены, дилер вынужден увеличивать цену на первичном рынке. Если картины с очередной выставки художника не продаются по более высокой цене, он рискует оказаться в опале и быть отвергнутым аукционными домами.

В мире аукционов появились новые игроки — Beijing Poly Auction House, первый по величине в Китае и третий в мире, а также China Guardian Auctions, второй в Китае и четвертый в мире. У обоих есть представительства в Лондоне и Нью-Йорке. Оба охватывают разные категории, в том числе живопись и скульптуру, китайскую керамику и картины тушью. Поначалу их операции в США в основном заключаются в привлечении консигнаций для продажи в Китае. Позднее, по их словам, они будут проводить аукционы западного и китайского искусства в Нью-Йорке и Лондоне.

Станут ли американские коллекционеры продавать искусство в Китае через малоизвестный аукционный дом? Две китайские компании считают, что станут, и готовы подождать.

Когда состоялся первый аукцион картин современных китайских художников в гонконгском отделении China Guardian в октябре 2012 года, это стало свидетельством того, что китайские фирмы берут пример со своих западных конкурентов. Они добились эффектного результата; продажа собрала 450 миллионов гонконгских долларов (58 миллионов долларов США), в два с половиной раза выше эстимейта. Причин здесь, по всей видимости, две. Во-первых, ряд сильно заниженных эстимейтов. Во-вторых, то, что аукционный дом оплатил расходы на перелет для ста ВИП-покупателей из материкового Китая в Гонконг.

В США есть некоторые давнишние аукционные компании местного значения, которые имеют дело с тем же уровнем искусства, какое «Кристи» и «Сотби» предлагают на дневных продажах. Аукционисты обслуживают клиентов в своих регионах; некоторым с помощью Интернета удается охватить всю страну. Среди самых известных Bonhams & Butterfields в Сан-Франциско (создан в 1865 году); Heritage Auctions в Далласе (1976); Leslie Hindman Auctioneers в Чикаго (1982); Doyle New York (1962) и Freeman’s в Филадельфии (1805). Они едва ли выставят Уорхола стоимость 25 или даже 5 миллионов, но лоты стоимостью 100 тысяч долларов — явление довольно частое.

К кому же обратиться, чтобы заключить выгодную сделку в верхнем ценовом сегменте? Многие опытные коллекционеры назовут парижскую аукционную группу Drouot. Франция сто лет была центром западного авангарда; после Второй мировой ее сменил Нью-Йорк. Вспомните 40 работ из коллекции знаменитого актера Алена Делона, выставленных в Drouot в октябре 2007 года. Среди них были картины Пьера Сулажа и Жана-Поля Риопеля. С минимальными описаниями в каталоге и небольшой рекламой 40 работ ушли за 8,7 миллиона евро (12,4 миллиона долларов). Обозреватели сочли, что, если бы коллекция продавалась на дневных лондонских торгах «Кристи» или «Сотби», она получила бы на треть больше. Несколько работ сразу же были выставлены на продажу в Лондоне.

В 2012 году имел место юридический прецедент, который потенциально способен изменить правила игры для нью-йоркских аукционистов. Виновником стал небольшой аукционный дом Уильяма Дж. Дженека в Честере. Честер — городок с 4 тысячами жителей в 60 милях (100 километрах) на север от Нью-Йорка. В 2008 году Дженек выставил на продажу лот, который описывался словами «прекрасная русская серебряная шкатулка XIX века, покрытая эмалью, позолоченная изнутри». Авторство шкатулки приписывалось ювелиру Ивану Петровичу Хлебникову.

Участник торгов Альберт Рабизаде делал ставки по телефону. После ставки 400 тысяч долларов лот отошел ему; в каталоге аукционного дома эстимейт шкатулки был указан в размере от 4 до 6 тысяч долларов. Рабизаде получил от Дженека стандартный аукционный счет с указанием лота и суммы. Продавец в нем был указан как «консигнант № 428». Рабизаде не забрал шкатулку и отказался платить по счету.

Дженек подал в суд на Рабизаде за нарушение договора и выиграл. Рабизаде обжаловал решение. В ходе апелляционного процесса адвокат Рабизаде выдвинул один разумный процедурный вопрос. Он сослался на нью-йоркский Закон об обязательствах общего характера, известный как Статут о мошенничестве (корни которого уходят в средневековое англосаксонское право). Закон охватывает договоры, которые, по мнению законодательства, должны заключиться только в письменной форме. В разделе «Товары, проданные на публичных аукционах» он требует, чтобы в письменном договоре указывались имена как покупателя, так и продавца. Дженек не указал имени продавца и отказался его раскрывать.

Апелляционная коллегия встала на сторону Рабизаде и постановила, что раз нет имени, нет и договора. Как заметил в своем решении судья Питер Скилос, не имеет значения, является ли «общепринятым» указывать в качестве продавца аукциониста, а не консигнатора; решение коллегии определяется статутом. Фактического договора, который нарушил бы Рабизаде, не существовало. Далее коллегия заключила, что, может быть, и было бы разумно рассмотреть возможность изменения закона с целью устранить из него требование раскрыть имя продавца, однако это дело законодательных органов, а не суда. Дженек подал апелляцию на том основании, что решение угрожает аукционному бизнесу в Нью-Йорке, а именно так и было. «Кристи» присоединился к апелляции, поддержав Дженека. Мало кто думал, что апелляционный суд пойдет на попятную, но это произошло. Проигнорировав все предыдущие аргументы, суд постановил, что, поскольку аукционный дом действует в качестве агента продавца, имени самого Дженека было достаточно для соблюдения нью-йоркского законодательства.

Нельзя сказать, потребовало бы решение по делу Рабизаде во всех обстоятельствах раскрывать имя продавца, чтобы договор с аукционом считался действительным, или нет. Это означало бы, что, если бы покупатель, сделавший самую большую ставку на аукционе в штате Нью-Йорке, отказался платить и аукционист решил бы принудить его к выполнению договора, он был бы обязан раскрыть имя консигнанта покупателю.

Но еще интереснее вопрос, смог бы покупатель, который приобрел лот на нью-йоркском аукционе в течение срока исковой давности, скажем предшествующего года, заявить о ничтожности сделки на том основании, что в договоре не указано имя продавца. Аукционным домам и консигнантам пришлось понервничать.

Заключая договор с аукционным домом, консигнанты настаивают на конфиденциальности по множеству причин — от соображений частной жизни и развода до отмывания денег. Если бы решение по делу Рабизаде осталось в силе, оно могло бы изменить весь аукционный бизнес и заставить коллекционеров продавать в Париже или Гонконге или через дилера, которого закон не обязывает раскрывать личность продавца.

Странную параллельную вселенную, в которой существует верхний сегмент рынка современного искусства, и это чувство, что, входя в аукционный зал, ты попадаешь в зазеркалье, лучше всего иллюстрируют нью-йоркские аукционы современного искусства в ноябре 2012 года. Они начались через две недели и два дня после того, как Восточное побережье США опустошил ураган «Сэнди».

Во вторник состоялись торги «Сотби», которые принесли 375 миллионов долларов за 58 лотов. В среду пришла очередь «Кристи»; эта продажа собрала 425 миллионов за 68 лотов. Всего за четыре с небольшим часа оба дома в среднем заработали по 200 миллионов долларов в час. Среди лотов на торгах «Сотби» была масляная картина Марка Ротко «№ 1 (Королевский красный и синий)» (No. 1 (Royal Red and Blue), 1954), получившая 75,1 миллиона, и мрачное нечеткое «Самоубийство» (Suicide) Энди Уорхола, один из трех вариантов (1962–1964): изображение человека, который спрыгивает с высотного здания. Она принесла 16,1 миллиона. Аукционист Тобиас Майер отметил «глубоко интеллектуальный» характер «Самоубийства», «который напоминает нам о нашей смертности».

«Кристи» представил сложную скульптуру Джеффа Кунса «Тюльпаны» (Tulips, 1995–2004), семь стальных цветов с прозрачным цветным покрытием, один из пяти экземпляров, изготовленных ассистентами. Она была выставлена в зеркальном бассейне у входа в Рокфеллер-центр, где проходил аукцион, и принесла 33,7 миллиона, на тот момент рекордную цену для живущего художника.

После двух аукционов представитель «Кристи» оценил совокупное состояние участников торгов как «ну, скажем, 200 миллиардов долларов». Сумма кажется невероятной, но если подумать, что из 60–70 участников некоторые были нефтяными магнатами и даже главами государств, возможно, что она не так уж невероятна.

Всего в одном переезде через мост и получасе на пароме от здания аукциона в Манхэттене находится Стейтен-Айленд, пятый район Нью-Йорка. Площадь Стейтен-Айленда втрое больше площади Манхэттена, там живет полмиллиона человек, в основном с небольшим доходом, в скромных домах на одну семью. Именно на него пришелся сильнейший удар урагана. Погибло двадцать шесть человек, половина из погибших во всем городе. Сотни домов были разрушены. В день аукциона «Сотби» 40 тысяч человек по-прежнему оставались без электричества и 30 тысяч без жилья. Спасательные команды еще искали тела погибших в развалинах домов.

Но в залах продаж об этом как будто никто не помнил, как и о том, что можно купить на 16 миллионов долларов, кроме картины Энди Уорхола с самоубийцей. Один дилер так объяснил феноменальные цены двух дней: «Люди просто не знают, куда девать деньги».

Льюис Кэрролл бы улыбнулся, стоя по эту сторону зеркала.

«Крик»

Мне казалось, что я должен сделать что-то… я чувствовал, что это будет так легко… оно примет форму в моих руках, как по волшебству. Тогда люди увидят!.. Люди поймут смысл и мощь. Они снимут шляпы, как перед входом в церковь.

Эдвард Мунк, художник

Упаси нас боже убрать театральность из аукционного бизнеса или откуда-то еще, ведь это был бы ужасно скучный мир.

Альфред Таубман, бывший владелец контрольного пакета «Сотби»

Что лучше всего проиллюстрирует театральность аукционного процесса, чем история самой дорогой картины, которая когда-либо уходила с молотка? В мае 2012 года «Крик» Эдварда Мунка появился двадцатым номером на вечерних торгах импрессионистского и модернистского искусства в нью-йоркском отделении «Сотби». Это был один из самых известных образов модернизма. На аукцион его предоставил Петтер Ольсен, норвежский застройщик и наследник крупного судовладельца, который был другом и покровителем художника.

Мунку исполнилось тридцать незадолго до того, как он написал «Крик» в 1895 году. Он сидел без денег, курил сигареты одну за одной и пил, пытаясь оправиться после неудачного романа. Он боялся сойти с ума, считая, что у него в семье была психическая болезнь. Когда он выставил свою предыдущую картину, «Больная девочка» (1885), в Осло разгорелась дискуссия, не безумен ли он.

Мунк хотел, чтобы его живопись отражала психологическую реальность, а не визуальные впечатления. В «Крике» изображена андрогинная фигура недалеко от холма в Экеберге, это район Осло, с мостом на заднем плане, в обрамлении кроваво-красного неба. Фигура в ужасе прижимает руки к лицу.

У подножия холма стоит «сумасшедший дом», куда поместили больную шизофренией сестру Мунка Лауру. Вниз по улице оттуда находится бойня. Говорят, что на холме можно было слышать крики душевнобольных и животных, которых гнали на убой. Сам мост был излюбленным местом самоубийц, местными Золотыми воротами Сан-Франциско. Многие историки искусства говорят, что фигура на картине на самом деле не кричит, а пытается закрыться руками от крика вокруг нее.

Мунк всегда отказывался объяснять смысл картины; порой он повторял предостережение, впервые высказанное столичной норвежской газетой, что его картина настолько вредоносна, что от нее можно заболеть ветрянкой. Он отпечатал черно-белые литографии с «Криком» для европейских журналов и предлагал их на продажу, уверяя, что в черно-белом варианте они не заразны. Трудно придумать более потрясающую историю картины.

«Крик» стал одним из самых узнаваемых образов в истории искусства и популярной культуре. Его воспроизводили и коммерциализировали чаще какой-либо иной картины, не считая «Моны Лизы» Леонардо да Винчи. На ее экзистенциальный ужас ссылались все — от Энди Уорхола до Гомера Симпсона, который назвал ее «лицом, которое отправило в путь тысячу психотерапевтов»[14]. Маколей Калкин сымитировал выражение ужаса с открытым ртом в рекламе вышедшего в 1990 году фильма «Один дома».

Мунк создал четыре варианта «Крика» между 1893 и 1910 годами. Норвежские власти разрешили вывезти один, который и был выставлен на аукцион, в то время как остальные три остаются в Норвегии: одна в Национальной галерее и две в Музее Мунка. Вариант 1895 года — третий из четырех и единственный, который когда-либо появлялся на аукционе. Самый известный вариант и, как считается, самый ценный написан темперой на картоне и хранится в Национальной галерее. Картина пастелью на дереве, выставленная на аукционе «Сотби», считается второй как по известности, так и по ценности.

Аукционный вариант написан в 12 цветах; у фигуры на переднем плане одна ноздря синяя, другая коричневая. Некоторые арт-дилеры считают, что, так как картина написана пастелью, это снижает ее ценность; другие говорят, что линии и цвета на ней живее, чем на других версиях. У варианта «Сотби» есть одно уникальное отличие: на раме написано стихотворение Мунка 1892 года о его прогулке вдоль фьорда, которая, как говорят, и вдохновила его на картину:

Мои друзья шли дальше.

А я остался позади,

Дрожа от беспокойства.

Я ощутил беспредельный крик природы.

«Крик», безусловно, не относится к современному искусству, но на примере маркетинговых усилий «Сотби» можно видеть, как аукционные дома обращаются с элитным искусством. Картина оказалась у «Сотби» вполне предсказуемо; он годами строил аукционный рынок Мунка. В 2008 году Филип Хук и Саймон Шоу начали переговоры с Петтером Ольсеном о возможной продаже «Крика». Вел ли адвокат Ольсена переговоры с «Кристи» перед тем, как договориться с «Сотби», неизвестно. В «Сотби» считают, что просто сделали хорошее предложение, которое было принято. Обозреватели полагают, что должен был состояться по меньшей мере один раунд переговоров в духе «а ваш конкурент предложил нам вот что», учитывая потенциальную стоимость работы.

Как и в случае с наследством Броди, любые переговоры начались бы с отказа от комиссии. Далее стороны обсудили бы, какую часть премии покупателя получит Ольсен, будет ли гарантия, и насколько высокая, и сколько возьмет аукционный дом за ее устройство, и договорились бы об эстимейте в каталоге и резервной цене, ниже которой «Крик» не стали бы продавать. Наконец, были бы согласованы рекламные усилия со стороны «Сотби».

«Крик» вышел на аукцион с записью в каталоге «[Цена] по запросу». Интересующихся отсылали к Саймону Шоу и называли не диапазон от и до, а одно число: 80 миллионов долларов. Эту сумму называли самим высоким эстимейтом, который когда-либо устанавливал аукционный дом. Это не совсем правда; она равнялась среднему арифметическому между минимальным и максимальным эстимейтом от 70 до 90 миллионов долларов «Обнаженной, зеленых листьев и бюста», проданной на аукционе «Кристи». Однако пресса так часто пересказывала, что «Крик» оценен в 80 миллионов долларов, что, пожалуй, немногие обращались к Шоу после первого дня.

Мунк нечасто оказывается на аукционах, поэтому коллекционеры не могли положиться на его историю продаж. В 2008 году «Сотби» продал «Вампира» Мунка за 38 миллионов долларов; это был аукционный рекорд для художника. На картине изображена женщина, целующая мужчину в шею. Это более ранняя работа из его серии «Любовь», кульминацией которой стал «Крик». Сельский пейзаж Мунка «Плодородие» был оценен в 2010 году в диапазоне 25–35 миллионов, но не дошел до резервной цены около 20 миллионов.

«Сотби» пошел на серьезный риск, предложив такой высокий эстимейт. Лишь четыре произведения искусства превысили сумму в 80 миллионов на аукционе. А самой дорогой пастелью были «Отдыхающие танцовщицы» Эдгара Дега (1879), которые принесли 37 миллионов долларов на торгах нью-йоркского отделения «Сотби» в ноябре 2008 года. Арт-дилер из Нью-Йорка Дэвид Нэш, бывший руководитель «Сотби», сказал, когда сумма была объявлена: «Им следовало бы назначить более реалистичный эстимейт, и пусть рынок сам бы определил окончательную цену». Саймон Шоу заметил, что эстимейт был основан на недавних продажах современных культовых шедевров, а не конкретно на продажах Мунка.

Арт-дилер из Монако Давид Нахмад, из занимающейся торговлей искусством семьи Нахмад (о которой Кристофер Бург сказал: «Они продали больше произведений искусства, чем кто-либо другой»), заявил перед аукционом, что он мог бы ставить на «Крик» до 80 миллионов, но не после. «Это рискованное вложение; имя «Мунк» не так популярно, как другие… Если передо мной стоит выбор между Пикассо и Мунком, я предпочел бы купить Пикассо; все знают всё о Пикассо, Матиссе, Сезанне, Моне. Если подойти к кому-нибудь в Южной Америке и сказать, мол, продается Мунк, он ответит: «А это кто?»

«Сотби» рекламировал «Крик» буквально во всех серьезных изданиях об искусстве и крупнейших газетах мира. Картина изображалась на рекламных объявлениях с подписью «Шедевр». Поднялась страшная шумиха; картину Мунка даже сравнивали с «Моной Лизой».

Перед продажей аукционный дом малой серией отпечатал книгу о картине в твердой обложке, чтобы презентовать ее основным клиентам. Также был выпущен ограниченный тираж каталога, посвященный исключительно «Крику», который включал в себя пять авторских эссе о творчестве художника. Помимо того, «Сотби» снял два рекламных видеоролика, один на нью-йоркском острове Рузвельта, у воды, как на картине, а второй с образами облаков в кроваво-красном небе.

В качестве предпродажной пиар-подготовки специалист «Сотби» Дэвид Норман написал статью в информационном бюллетене, где рассказал, как его с коллегами Филипом Хуком, Стефаном Косманом Коннери и Саймоном Шоу вызвали в 2010 году на «тайное задание под кодовым словом «Крик». Они отправились в Осло, где их встретил черный седан без опознавательных знаков и отвез на склад на окраине города. Излагая историю в лучших традициях Яна Флеминга, какой не встретишь ни в одном рекламном пресс-релизе, он продолжает:

«Мы поставили подписи у охранника, загудел зуммер, нас пропустили в двойные двери и провели в холодную пустую комнату, где были только лампа дневного света и стол, придвинутый к середине длинной стены. Мы ждали. Через несколько минут два человека внесли большой укрепленный ящик. Зажужжали автоматические отвертки, выкручивая винты по одному. Крышка откинулась, за ней лист защитной бумаги, и перед нами предстал самый известный образ в мире — и все же для нас он стал потрясением. Прежде его экзистенциального ужаса и трагедии бытия (понятий XX века, которые Мунк ощутил и выразил раньше всех), на которые беспрестанно ссылаются и которые бесконечно воспроизводят, нас поразил колорит и яркость картины. Пылающие красно-оранжевые и лимонно-желтые струи пастели, вихрящиеся в небе на фоне почти лазурно-голубых и травянисто-зеленых оттенков гавани и пейзажа, заставили нас вскрикнуть от удовольствия. Картина, выражавшая муку, была при этом ослепительно красочной».

«Сотби» отправил картину на закрытые показы в Северную Америку, Европу и Азию (но, как ни удивительно, не на Ближний Восток!), чтобы потенциальные покупатели могли решить, впишется ли она в их коллекции. Сто пятьдесят коллекционеров увидели «Крик» на частном показе в лондонском отделении «Сотби», еще пять с половиной тысяч на открытых показах. У входа в помещение с картиной проверяли сумки; некоторым посетителям пришлось пройти через досмотровый сканер. Картину защищало несколько слоев стекла.

В Нью-Йорке 350 коллекционеров увидели ее на закрытом приеме. «Сотби» пригласил дизайнерскую фирму создать эффектную инсталляцию. «Крик» освещал прожектор в темной комнате, возможно, в память о словах художника, который хотел, чтобы зрители перед его картинами вели себя как в церкви. Гостей попросили не подходить к картине с шампанским. Из боязни, что создастся столпотворение, «Крик» не выставлялся для публичного показа в Нью-Йорке.

Чтобы вызвать в прессе интерес иного рода и удержать название аукционного дома на первых полосах и в заголовках, некий неназванный сотрудник лондонского отделения «Сотби» нанял британскую букмекерскую фирму Ladbrokes, принимающую ставки на цену, по которой «Крик» уйдет с молотка, на страну, из которой окажется покупатель, если об этом станет известно. До того момента Ladbrokes лишь один раз участвовала в пари, связанных с искусством: принимала ставки на то, кто получит Тёрнеровскую премию, вручаемую галерей Тейт. Меняющиеся коэффициенты печатали британские газеты и Кэрол Фогель в The New York Times. В итоге шансы, что продажная цена с учетом премии покупателя превысит аукционный рекорд в 106,5 миллиона долларов, оценивались как три к двум и три к одному, что цена превысит 150 миллионов. Что касается гражданства покупателя, то русские шли пять к двум, азиаты и европейцы — три к одному и американцы — четыре к одному.

Ladbrokes прекратила принимать ставки за четыре дня до аукциона, потому что слишком многие ставили на то, что картина «побьет 106 миллионов и установит рекорд», особенно с Ближнего Востока. Букмекеров заботило, что участники торгов могут поставить на то, что сами же собираются сделать, и создать таким образом выигрышную ситуацию для себя. Также Ladbrokes предложила пари десять к одному, что картина уйдет меньше чем за 45 миллионов, что было практически невозможно, потому что Ольсен наверняка обговорил более высокую резервную цену.

Еще Ladbrokes решила предложить пари, ставки по которому в итоге шли 21 к 1, что в какой-то момент между первым показом в Лондоне и продажей в Нью-Йорке «Крик» будет украден. Ведь два других варианта картины украли из музеев Осло. В 1994 году, в первый день лиллехаммерской Олимпиады, воры забрались в окно Национальной галереи и на месте «Крика» оставили записку с благодарностью музею за дрянную систему безопасности. Через десять лет вооруженные люди в масках напали на Музей Мунка и забрали хранившийся там вариант «Крика» и еще одну картину художника. В конце концов все три картины вернулись в музеи.

По оценке Филипа Хука, прославившегося после своей «миссии в Осло», на Мунка должны были претендовать десять потенциальных покупателей. Он рассуждал так, что коллекционеры обычно не тратят больше 1 процента собственного капитала на одно произведение искусства. Если считать таким образом, что вероятные покупатели ограничиваются теми, чей капитал составляет 8 миллиардов долларов и больше. Если это так, то маркетинговые усилия «Сотби» за пределами этого узкого круга коллекционеров главным образом имели целью укрепление бренда.

По другой теории, состоятельные коллекционеры тратят на искусство 7 процентов инвестируемых активов. Если считать так, то получается группа потенциальных покупателей, чьи инвестируемые активы превышают 1,15 миллиарда долларов, — всего около 1200 человек во всем мире. Это лучше объясняет, почему «Сотби» организовал международную рекламную кампанию.

Говоря о конкретных вероятных покупателях, первым делом называлась королевская семья Катара. Хотя «Крик» не возили на Ближний Восток, агенты, представляющие семью, имели возможность ее осмотреть. Также в список возможных покупателей входили музей Гетти в Лос-Анджелесе, один из новых музеев в Абу-Даби и коллекционеры из разных стран, известные своей страстью к шедеврам. Одним из них была Лили Сафра, миллиардер из Женевы, которая потратила 104,3 миллиона долларов на скульптуру Альберто Джакометти «Шагающий человек I». Другим был американец Рональд Лаудер, глава косметической фирмы, частным образом купивший за 135 миллионов портрет Адель Блох-Бауэр I кисти Густава Климта для своего нью-йоркского музея. Еще одним кандидатом, хотя и не очень вероятным, был владелец лас-вегасских казино Стив Уинн; он только что отдал 740 миллионов долларов по соглашению о разделе имущества при разводе, что, по его словам, снизило темпы его коллекционирования. Однако этот темп ускорился через полгода снова, когда Уинн купил «Тюльпаны» Джеффа Кунса за 33,7 миллиона долларов (21,3 миллиона фунтов).

Также упоминались греческий наследник Филипп Ниархос и российский промышленник и владелец футбольного клуба «Челси» Роман Абрамович, чья подруга Дарья Жукова строила новый музей современного искусства в московском парке Горького. Саймон Шоу говорил, что может быть покупатель из Японии; по его мнению, «Крик» вызовет у японцев особый отклик, потому что на Мунка оказали большое влияние японские гравюры.

Что касается государственных учреждений, то упоминались только три, что характеризует современное положение дел в искусстве. Сама мысль, что музей, не считая Гетти и музеев в Катаре и Абу-Даби, может располагать достаточными средствами для покупки на аукционе культовой картины, казалась невероятной.

Вечером 2 мая 2012 года в 19.42 по восточному времени «Крик» вышел на аукцион как лот номер 20. Под каким номером указывается и продается работа — это тоже психология аукциона. Обычно главный лот помещается между номерами 25 и 30; если лот выходит раньше, это значит, что после него пойдут другие крупные лоты. Расположение лотов должно сохранять интерес участников к торгам на всем протяжении аукциона.

После дорогого лота обычно следуют три или четыре лота с эстимейтом пониже. Подобный ритм привлекает внимание к отдельным лотам и создает ценовой ориентир, в сравнении с которым эстимейты последующих лотов будут казаться оправданными. Если на аукционе выставляется несколько работ одного художника, как было на «Сотби», лучшее идет сначала, чтобы неудачливые претенденты могли попытать счастья позже.

Зал продаж «Сотби» вместил 800 приглашенных, не считая репортеров и тележурналистов со всего мира. Тобиас Майер открыл торг с 40 миллионов долларов, что превышало сумму, по которой когда-либо продавался Мунк.

Майер вытягивал ставку за ставкой у восьми первых участников, трое из них находились в зале (видимо, дилеры по поручению клиентов), и пятеро делали ставки по телефонам. Бен Фрийя из Galleri K в Осло, в зале, и Патти Вонг из азиатского отделения «Сотби», на телефоне, вышли из торгов на сумме 73 миллиона. На 80 миллионах еще оставалось пятеро претендентов.

К 100 миллионам осталось двое телефонных участников, от имени одного ставки делал Чарльз Моффетт, от имени другого — Стефан Коннери, оба они сотрудники «Сотби». Примерно через десять без малого минут торгов аукционист ударом молотка обозначил ставку Моффетта в 107 миллионов. Вместе с премией покупателя сумма составила 119,9 миллиона долларов — столько стоит неплохая яхта. С поправкой на инфляцию «Крик» считается восьмой самой дорогой картиной, когда-либо проданной частным или иным образом. После удара молотка аудитория в зале разразилась аплодисментами. Некоторые сотрудники «Сотби» потом говорили, что эта продажа стала пиком их карьеры.

Позднее выяснилось, что покупателем, действовавшим через Моффетта, был нью-йоркский коллекционер Леон Блэк, ведущий партнер процветающей фирмы Apollo Global Management. 62-летний Блэк стоит на 107-м месте в списке Forbes 400, по оценкам, его капитал составляет 3,5 миллиарда долларов. Он член правления нью-йоркского музея Метрополитен и MoMA, а The Wall Street Journal сообщает, что его коллекция искусства стоит 750 миллионов долларов и включает картины Пикассо, Уильяма Тёрнера, Ван Гога и Рафаэля. В разговорах перед аукционом его имя никогда не упоминалось.

Когда личность покупателя стала известна, он попал на первую полосу The New York Times и затем часто появлялся едва ли не во всех ежедневных газетах и теленовостях. При этом ни одна газета или журнал не сообщает, когда кто-то покупает яхту, личный «Боинг-737» или греческий остров за те же деньги.

Учитывая колоссальную сумму сделки, кажется, что «Сотби» должен был сделать на ней огромную прибыль. Однако, скорее всего, нет, все из-за выгодных условий, которые они предложили Петтеру Ольсену. Чтобы заполучить «Крик», «Сотби», вероятно, добровольно отказался от своей комиссии и отдал половину премии покупателя Ольсену. Кроме того, «Сотби» должен был взять на себя все связанные с аукционом расходы, включая маркетинговые.

Премия покупателя в нью-йоркском отделении «Сотби» составляла 25 процентов от продажной цены до 50 тысяч долларов, 20 процентов от 50 тысяч до 1 миллиона и 12 процентов свыше 1 миллиона (потом ее повысили). Для лота, который ушел по цене «Крика», фактическая премия была лишь чуть выше 12 процентов. Допустим, по примеру большинства специалистов по искусству, что Ольсену отдали половину от 12 процентов. Таким образом, из полной суммы 119,9 миллиона Ольсен должен был получить 113,5 миллиона, а «Сотби» — оставить себе 6,4 миллиона.

Широкая рекламная кампания «Крика», приемы, выезды за рубеж и страховка обошлись бы не менее чем в 5 миллионов долларов. Иными словами, «Сотби» едва отбил расходы. Для сравнения: аукционный дом получил бы примерно ту же прибыль от продажи на 4,5 миллиона долларов без скидок с комиссии и премии покупателя.

Цена продажи, которая позволяла «Сотби» покрыть издержки, составляет около 83,5 миллиона. Ниже этой цены он бы понес убытки на этой консигнации. Если бы «Крик» продался по эстимейту, за 80 миллионов, «Сотби» потерял бы на нем около 200 тысяч долларов. Если бы дом отдал консигнанту более 50 процентов премии покупателя, убытки бы увеличились еще больше. Цена 80 миллионов плюс 75 процентов возвращенной премии означал бы убытки на 3,6 миллиона. Когда аукционный дом предлагает консигнанту такие условия, что даже точка безубыточности выше предварительной цены, — это признак того, что соперничество между двумя конкурентами переходит все разумные рамки.

Ольсен отклонил предложенную «Сотби» гарантию цены. Если бы он согласился на гарантию 80 миллионов, ему пришлось бы заплатить за нее примерно треть от разницы между этой суммой и фактической ценой продажи. Отказ от гарантии сохранил Ольсену (и стоил «Сотби») 9 миллионов долларов, треть разницы между 107 и 80 миллионами.

Когда аукционный дом продает столь престижную работу, как «Крик», это приносит ему новые консигнации и приводит к более высоким ценам на другие лоты благодаря так называемому эффекту ореола. Именно по причине этого ореола в винной карте ресторана есть вино по 250 долларов за бутылку: цена по 40 долларов за бутылку на его фоне кажется более разумной.

«Сотби» действительно привлек новых консигнантов; он выставил на аукцион 72 лота, тогда как на аукционе «Кристи» предыдущим вечером был всего 31. «Сотби» предложил еще пять картин Мунка, которые владелец, по его собственным словам, передал аукционному дому только из-за «Крика». Вероятно, что коллекция покойного финансиста Теда Форстманна тоже оказалась у «Сотби» по той же причине; она принесла 83 миллиона.

В итоге «Сотби» сделал продажи на сумму 330,5 миллиона долларов. Это был самый значительный результат для аукционов импрессионистов и модернистов. Предыдущий рекорд — 286 миллионов — был установлен в 1990 году.

Однако, по-видимому, «Крик» не привел к повышению цен на другие лоты. «Сотби» предложил еще три картины с восьмизначными эстимейтами. Портрет Доры Маар кисти Пикассо (1941) под названием «Женщина, сидящая в кресле» был оценен в сумму свыше 30 миллионов и продан за 29,2 миллиона. «Голова человека» Жоана Миро с эстимейтом 15 миллионов была куплена за 14,8 миллиона. Картина Хаима Сутина «Посыльный из «Максима», оцененная в 15 миллионов, ушла за 9,7 миллиона. Четыре из пяти других работ Мунка дошли до нижней границы эстимейта. Пятая — «Летняя ночь» (Sommernatt) — с эстимейтом от 2,5 до 3,5 миллиона осталась непроданной.

Свою самую главную выгоду «Сотби» получил благодаря шумихе вокруг этой продажи. О предшествующих событиях пресса писала в течение нескольких недель, а о рекордной цене рассказали все крупнейшие СМИ западного мира, причем новость часто шла как главная.

Аукцион работ модернистов и импрессионистов, проходивший в «Кристи» за день до продажи Мунка, представлял гораздо более слабые работы: ничего такого, что могло вызвать такой же ажиотаж, как «Крик». «Кристи» сфокусировал рекламные усилия на акварельном этюде Сезанна к «Игрокам в карты»; он был оценен в сумму от 15 до 20 миллионов и продан за 19,1 миллиона. Торги «Кристи» Кэрол Фогель назвала «анемичными, лишенными высоких ставок, которые и придают этим дорогим вечерним аукционам их очарование». Из 31 лота, предложенного на аукционе «Кристи», 28 были проданы и принесли в целом 130 миллионов долларов.

«Кристи» не пришлось бороться с «Криком» за внимание покупателей, так как, рекламируя свои вечерние аукционы 2012 года, он сделал упор на продаже послевоенного и современного искусства, которая состоялась через шесть дней после его же аукциона модернистов и импрессионистов. Эта стратегия принесла блестящий успех. «Оранжевое, красное, желтое» (Orange, Red, Yellow, 1961), полотно Марка Ротко размером 2,4 × 2 метра, принесло 87 миллионов, побив рекорд художника, установленный на аукционе «Сотби» в 2007 году. Кроме того, картины еще одиннадцати художников, включая Джексона Поллока, Барнетта Ньюмана, Герхарда Рихтера и Ива Кляйна, получили самые высокие ставки в истории мировых аукционов (да, ни один из них не является «современным» в строгом смысле слова, но их относят к послевоенным). Всего аукцион принес 389 миллионов за 56 лотов — самую крупную сумму, которую «Кристи» получал на аукционах послевоенных и современных художников. Торги современного искусства через два дня принесли «Сотби» 267 миллионов.

На цене «Крика» сказались бренд художника и самой картины, исключительная история и редкость. Кроме того, сыграли роль базовые принципы маркетинга: спрос на культовое, достойное музея искусство сильно опережает предложение; а также глобализация рынка искусства. Лет на десять раньше вечерний аукцион импрессионистов и модернистов привлек бы покупателей из пяти-шести стран. В аукционе «Сотби» 2 мая участвовали покупатели из 32 стран. По некоторым сообщениям, восемь первых претендентов на «Крик» представляли семь разных стран.

Непрозрачная сторона аукционов

Цена произведения искусства определяется при встрече реального или искусственно вызванного дефицита с чистым иррациональным желанием, а нет ничего проще, чем манипулировать желанием… Справедливая цена — это самая высокая цена, на которую можно раскрутить коллекционера.

Роберт Хьюз, арт-критик

В аукционах современного искусства, даже таких разрекламированных, как продажа «Крика», многое остается непрозрачным. Практически все, кроме ставки, после которой аукционист ударяет молотком. Какие ставки сделаны участниками? Не взял ли аукционист первые ставки с потолка? Каким образом рассчитан эстимейт? Если аукционный дом дал консигнанту гарантию цены, не привела ли она к завышению эстимейта? Какова была резервная цена, ниже которой лот бы не продался? Как проверялась подлинность лота, прежде чем он оказался на аукционе?

И — хотя бы из интереса к сплетням — кто принимал участие в торгах? Участник, которого видят в зале, может действовать по поручению другого лица; телефонный участник может быть кем угодно. Совсем экстремальный случай — это восточноевропейский или азиатский коллекционер, который по личным, политическим или налоговым причинам действует через адвоката, таким образом гарантируя себе полную анонимность. Адвокат нанимает местного дилера, который потом через еще одного агента делает ставки в городе проведения аукциона. В такой ситуации аукционный дом, возможно, никогда не узнает имени реального покупателя, да, может статься, и не хочет. Аукционный дом получит банковский перевод и отправит покупку на склад в беспошлинной зоне где-нибудь в Женеве или Люксембурге.

Что же нам думать об указанных в каталогах предпродажных эстимейтах? Специалисты аукционных домов говорят, что они определяются на основании того, какие суммы получали картины данного художника на недавних аукционах, и последних тенденций цен. Учитывается все: размер картины, композиция, историческое значение, провенанс, редкость, сопровождающая ее история. Что касается самых дорогих работ, то выставка художника в солидном музее может увеличить его продажную цену на 50 процентов. А цена картины, участвовавшей в выставке, может вырасти на 100 процентов. Обычно низшая граница эстимейта устанавливается в размере 60–70 процентов от лучшей аукционной цены, достигнутой аналогичной работой художника, а высшая граница — в размере 80–90 процентов. Однако эта формула — всего лишь отправная точка; в конечном итоге эстимейт определяется в переговорах с консигнантом.

Существует два очень разных подхода к определению эстимейта. При первом, который иногда называют «иди ко мне», устанавливают низкий эстимейт, чтобы подтолкнуть к активному торгу. Такую стратегию предпочитают аукционные дома. Низкие эстимейты дают высокий уровень успешных продаж, когда немногие лоты остаются непроданными. Логика этой стратегии в том, что участников торгов привлекает низкая цена, они попадаются на крючок благодаря эффекту владения и включаются в гонку.

Второй подход, который иногда называют «поцелуй меня в задницу, если хочешь этот шедевр», подразумевает, что цена устанавливается близкая к дилерской. У него тоже есть своя логика. Участник, не желающий рисковать и не знающий, как быстро оценить адекватность опубликованного эстимейта, может быть, решит делать ставки до низшей границы эстимейта или до середины низшей и высшей. Высшая граница эстимейта, которая отпугивает знающих коллекционеров, может все же привлечь случайных покупателей.

Консигнант, который ведет переговоры об очень высоком эстимейте на крупный лот, может в конце концов получить примечание в каталоге «цена по запросу». Так аукционный дом намекает, что лот было трудно оценить. Некоторые потенциальные покупатели понимают это как намек на то, что, вероятно, лот не стоит беспокойства, а для других это может означать желанный трофей.

Отвечая на такие запросы, аукционный дом называет пробный эстимейт, например 14–16 миллионов. Если первые несколько позвонивших не испугались, цену могут повысить до 15–17. Если несколько человек подряд отреагируют на 14–16 миллионов словами «это слишком дорого, меня не интересует», аукционный дом похлопочет, чтобы консигнант снизил свои ожидания.

В 2012 году «Сотби» начал просить у консигнантов так называемую комиссию за результативность: аукционный дом получает более высокую комиссию, если продажная цена лота превышает высшую границу эстимейта. Она объяснялась как компенсация за дополнительную рекламу. Но это приводит к определенному конфликту интересов: аукционный дом определяет эстимейт, а комиссия за результативность подталкивает его к тому, чтобы определять эстимейт как можно ниже. Когда писалась эта книга, «Кристи» не перенял этого опыта.

Когда аукционные дома серьезно промахиваются с предварительной оценкой, как правило, это происходит не из-за ошибки их сотрудников. Аукционный дом мог согласиться на высокий эстимейт, чтобы показать, как он хочет заполучить эту консигнацию. Либо агент консигнанта заставил два аукционных дома соперничать друг с другом, намекнув, что если там откажутся установить высокую оценку, то потеряют консигнацию. После этого агент заявляет консигнанту: «Смотрите, чего я для вас добился». Если лот не купят, вина ляжет на аукционный дом, а не на агента.

Первые пять лотов на аукционе почти всегда продаются выше высокого эстимейта, и не случайно. Аукционный дом ставит лоты, оцененные по принципу «иди ко мне», вначале, чтобы подстегнуть активную борьбу ставок, и торги начинаются с нескольких успешных продаж подряд. Но чем дальше продолжается аукцион, тем меньше лотов продается выше высокой границы эстимейта. Консигнант, настаивающий на втором подходе, рискует увидеть, что его лот появится уже в последней трети списка.

Кроме того, есть еще и резервная цена, которая устанавливается на каждую работу. Это неразглашаемая сумма, ниже которой аукционный дом продавать не будет. Резервная цена — настолько типичная вещь, что у всех аукционных домов есть специальный символ, который обозначает в каталоге работу без резервной цены. Величина резервной цены всегда хранится в секрете; специалисты утверждают, что, если бы она была всем известна, аукционист был бы вынужден начинать торги с нее, а это и уменьшило бы количество претендентов, и снизило бы интерес. Однако Альберто Муграби в интервью нью-йоркскому журналу сказал: «Они [аукционные дома] все-таки называют резервную цену — примерный диапазон». То есть, предполагаю я, исключительно если вы являетесь супер-ВИП-клиентом.

Резервная цена чаще всего устанавливается в размере 80 процентов от низшей границы эстимейта и никогда не превышает 100 процентов. Часто бывает, что аукционист подает сигнал, когда ставки достигают резервной цены. Когда Тобиас Майер говорит: «Итак, продаю», это и означает резервную цену. После такого сигнала все называемые им ставки настоящие, а не взятые с потолка.

Возможность снизить резервную цену за несколько часов до аукциона — это одно из преимуществ того аукционного дома, который идет вторым в двухдневной череде торгов «Кристи» — «Сотби». В мае 2011 года на торгах импрессионистов и модернистов в нью-йоркском отделении «Сотби» участники делали нерешительные ставки, и многие лоты остались непроданными. На следующее утро сотрудники «Кристи» сели на телефоны и уговорили многих консигнантов согласиться снизить резервную цену. Снизить эстимейт было невозможно, так как он был уже напечатан в каталоге. Прием сработал. Если рынок слабый, на аукционе, который проходит вторым после аукциона конкурента, доля непроданных лотов меньше, чем у первого.

Есть и еще одно обстоятельство, при котором резервную цену могут понизить в последнюю минуту. Перед самыми торгами сотрудник аукционного дома осознает, что лот не вызывает большого интереса со стороны покупателей. Сотрудник звонит кому-то из крупных коллекционеров, одному или нескольким, — скажем, Гагосяну и Муграби — и дает им знать, что у них будет возможность приобрести лот по низкой цене. Коллекционер сообщает аукционному дому, какую готов сделать самую высокую ставку. Сотрудник звонит консигнанту и передает информацию. Директор «Сотби» Александр Роттер в 2013 году сказал журналу New Yorker: «Покупатель не может сказать: «Я дам столько» — и гарантировать, что это так и будет, зато мы можем передать информацию консигнанту и сказать: «Это хорошая цена; может быть, вам стоит пересмотреть свою резервную».

Гарантии, которые предоставляют консигнантам, уже упоминались выше. Гарантия — это сумма, которую аукционный дом выплатит консигнанту, даже если продажная цена лота окажется ниже. У гарантий не очень хорошая репутация. Они появились, по крайней мере, уже в 1971 году, когда Музей Гуггенхайма отдал на аукцион «Сотби» 47 картин Кандинского в обмен на гарантированную цену на всю группу. В 1973 году коллекция Скаллов появилась на «Сотби» с такой же гарантией. Гарантии исчезли в середине 1970-х, но снова возникли в конце 1980-х благодаря буму на рынке искусства, который вызвали японские покупатели.

В 2001 году владелец LVMH Бернар Арно приобрел аукционный дом «Филлипс» и принял решение дать консигнантам очень щедрые гарантии, чтобы переманить их из «Кристи» и «Сотби». В ноябре 2001 года коллекция Натана и Марион Смуки оказалась на аукционе «Филлипс» с самой высокой на тот момент гарантией в истории, которая, по оценке The New York Times, составила 185 миллионов долларов. «Кристи» выбыл из гонки, после того как предложил гарантию, по некоторым сведениям, в сумме 80 миллионов и был отвергнут. Коллекция французской и немецкой живописи вышла на аукцион с предварительной оценкой 80–115 миллионов долларов, которая, как надеялся «Филлипс», была неотразимой для потенциальных покупателей. Аукцион получил всего 86 миллионов; убыток от гарантии составил около 100 миллионов. В 2002 году Арно объявил, что общие убытки аукционного дома дошли до 400 миллионов долларов, в основном за счет потерь на гарантиях. Он продал компанию Симону де Пюри, как говорили, за 1 доллар плюс обязательство выплатить его долги.

Обычно в начале переговоров с консигнантом о гарантии аукционный дом запрашивает 50 процентов от разницы между фактической и гарантированной ценой. Это его компенсация за риск. Если гарантия скромная, плата становится компенсацией за опыт и умение вести переговоры. 50 процентов — не окончательная величина; довольно часто встречается 10-процентная плата за предоставление скромной гарантии, если аукционный дом хочет заполучить консигнацию.

Если лот не достигает резервной цены в процессе торгов, аукционист говорит «снимается», и работа «сгорает» — этим термином в аукционном мире называют отказное или нежелаемое. Однако лот с гарантией никогда не «снимается»; на нее делают ставки от имени лица, предоставившего гарантию, и продают по гарантированной цене. Таким образом, лот продан гаранту и может быть снова выставлен на торги без позорного клейма «горелого».

Чтобы не влезать в новые кредиты или, в случае «Сотби», навести порядок в бухгалтерской отчетности, аукционный дом иногда обращается к третьей стороне, чтобы разделить с ней или полностью переложить на нее риск. Сторонним гарантом может быть коллекционер, дилер или финансовое учреждение. Известными гарантами выступали дилеры Давид Нахмад, Адам Линдеманн и Билл Аквавелла, а также богатые коллекционеры Питер Брант, Стив Уинн, Стив Коэн, С. И. Ньюхаус и катарская королевская семья. Иногда гарантами становятся коллекционеры, желающие приобрести работу, иногда знатоки искусства, которые считают, что лучше могут оценить ее стоимость. Как правило, личность стороннего гаранта не раскрывается; на его существование указывает значок в каталоге рядом с номером лота.

Сторонние гарантии иногда предлагаются, а иногда продаются с аукциона заинтересованным лицам, желающим выступить гарантами. Аукционный дом выплачивает третьей стороне сумму, которая может быть больше или меньше суммы, обговоренной с консигнантом. Сумма, выплаченная третьей стороне, будет выше, если незадолго до аукциона рынок слаб или если аукционный дом сам предоставил очень щедрую гарантию.

Предоставление сторонней гарантии может быть очень выгодным. Нью-йоркский частный дилер выступил гарантом картины Феликса Гонсалеса-Торреса «Без названия (портрет Марселя Брайанта)», которая продалась за 4,6 миллиона долларов на аукционе «Карт-бланш» «Филлипс де Пюри». Плата за предоставление гарантии составила около 750 тысяч. Тот же человек, как говорят, предоставил гарантию за картину Пикассо «Обнаженная, зеленые листья и бюст» из коллекции Броди, проданную на аукционе «Кристи» за рекордную сумму 106,5 миллиона долларов, и за «Большую голову Диего» (Grande Tête Mince) Джакометти, которая принесла 54,3 миллиона. Считается, что дилер заработал около 8,5 миллиона на плате за эти две сделки.

Как сообщает The Economist, в ноябре 2011 года дилер Гай Беннетт, действовавший от имени катарской королевской семьи, предоставил «Кристи» гарантию на главный лот аукциона — картину Роя Лихтенштейна «Я вижу всю комнату!.. и там никого!» (I Can See the Whole Room!.. and There’s Nobody in It! 1961), за, по слухам, 33,5 миллиона долларов. Беннетт сделал самую высокую ставку на Лихтенштейна — 43,2 миллиона, считая премию покупателя. Допустим, он договорился с «Кристи» поделить разницу 60 на 40, тогда фактическая чистая цена для его клиента за вычетом платы за гарантию составила бы чуть менее 40 миллионов.

В мае 2011 года третья сторона, предоставившая гарантию, получила фарфоровую скульптуру Джеффа Кунса «Розовая пантера» (Pink Panther, 1988), оцененную в 20–30 миллионов. Она была продана после единственной ставки 16,9 миллиона, которая, по всей вероятности, равнялась гарантии. Некоторые дилеры посчитали, что скульптуре помешал чрезмерно завышенный эстимейт и цена продажи оправданна.

Иногда аукционный дом обжигается на гарантиях. Подробности одного такого случая вскрылись в 2009 году, когда финансист и коллекционер из Коннектикута Джордж Вайс подал в суд на «Кристи» за нарушение контракта, когда, по его словам, тот отказался выплатить 40-миллионную гарантию, предложенную с целью получить консигнацию. Это был «Этюд к автопортрету» Фрэнсиса Бэкона (Study for Self-Portrait, 1964), который от имени семейного трастового фонда выставлялся на аукционе послевоенного и современного искусства в ноябре 2008 года, в тот самый момент, когда рынок искусства рухнул, и предварительно оценивался в сумму от 40 до 60 миллионов долларов.

Вайс обратился в «Кристи» и «Сотби», желая знать, что они предложат за его консигнацию. Как следует из его искового заявления, «Кристи» предложил ему два варианта. Во-первых, 40-миллионную гарантию и еще небольшой плюс «с молотка» конфиденциального размера, иными словами, долю премии покупателя. Второй вариант заключался в 108 процентах продажной цены (то есть Вайсу отошли бы еще 8 процентов премии покупателя), но без гарантии. Предложение «Сотби», вероятно, не заинтересовало Вайса.

Вайс выбрал вариант «Кристи» с гарантией. Его агент, лондонский частный дилер Ивор Брака, доставил договор в «Кристи». Бумаги, видимо, так и не подписали, но Вайс утверждал, что Кристофер Бург из «Кристи» сказал ему, будто бы сделка заключена. После банкротства Lehman Brothers в сентябре 2007 года «Кристи» снял гарантию. Однако Вайс заявлял, что аукционный дом по-прежнему обязан ее выплатить. На аукционе картина не получила ни единой ставки.

Какое именно предложение сделал «Кристи» Вайсу, чтобы решить дело миром, об это мы не узнаем из-за договора о конфиденциальности; The New York Times писала, что «знающие люди» говорят, будто «Кристи» согласился выплатить семейному трасту около 40 миллионов.

Так картина перешла в собственность «Кристи». Он снова выставил ее на лондонском аукционе в июне 2012 года с «ценой по запросу» 20 миллионов фунтов (31,5 миллиона долларов). Она ушла за 21,5 миллиона фунтов (33,9 миллиона долларов).

Большинство аукционных лотов блокируются и гарантии окончательно оформляются за три — шесть месяцев до аукциона. Этот временной промежуток означает, что неожиданный обвал рынка искусства может принести гарантам огромные убытки. В 2006 году на крупных весенних и осенних аукционах в Нью-Йорке и Лондоне у «Сотби» и «Кристи» был в гарантиях без малого миллиард долларов. В 2007 году сумма составила чуть больше миллиарда. Осенью 2008 года, с началом рецессии в мире искусства, оба начали нести убытки. «Сотби» сообщил об убытках на гарантиях во время главных осенних аукционов в 52 миллиона долларов; убытки «Кристи», видимо, были примерно такими же. Весенние аукционы 2009 года принесли убытков для обоих конкурентов еще на 150 миллионов, то есть всего почти четверть миллиарда долларов.

Тогда аукционные дома практически прекратили давать гарантии. «Сотби» дал общих гарантий на 626 миллионов в 2008 году и всего на 9 миллионов в 2009 году. К концу 2011 года, когда рынок вернулся в прежнюю форму, гарантии вернулись. В середине 2012 года уровень гарантий приближался к уровню 2007 года.

В 2008 году, чтобы компенсировать отсутствие внешних гарантий, «Сотби» ввел «безотзывную ставку». Эта идея витала с 1991 года, но редко использовалась. «Кристи» быстро последовал примеру соперника. Безотзывная ставка — это вариант гарантии, но без риска для аукционного дома.

Концепция очень проста. Когда консигнант хочет гарантию минимальной цены, которую ни аукционный дом, ни сторонний гарант предоставлять не хочет, аукционный дом обращается к коллекционеру или дилеру, которых может заинтересовать лот. Этот коллекционер или дилер сообщает свою максимальную ставку (которую не сможет отозвать). Она становится эквивалентом гарантии. Если сторона, согласившаяся на безотзывную ставку, приобретает лот, с нее взимают лишь часть премии покупателя (размер части обсуждается).

Первоначально было принято, что, если безотзывную ставку перебивали другие, сделавший ее мог и дальше участвовать в торге и в случае победы платил меньший процент премии покупателя. Если побеждал другой участник, то разница между победившей и безотзывной ставкой делилась между тем, кто ее предоставил, и консигнантом (или, в зависимости от условий договора, аукционным домом). Доля сделавшего безотзывную ставку отчасти зависела от того, добивался ли он снижения премии покупателя. Как правило, договаривались на 50 процентов разницы, если сделавший безотзывную ставку соглашается на уменьшение премии покупателя, и 80 процентов, если нет. Более высокая и рискованная безотзывная ставка гарантировала тому, кто ее сделал, более высокий процент. «Кристи» называл этот процент платой за финансирование.

При такой системе с безотзывными ставками аукционный дом получал меньший процент от продажной цены, но зато мог получить лот, который иначе не оказался бы у него во время экономического спада. При этом у него не возникало финансовых обязательств, которые заносились бы в их бухгалтерскую отчетность. Ему пришлось бы отвечать, если бы предоставивший ставку отказался платить, но это не требовалось указывать в отчетности как условное обязательство.

В начале 2011 года «Сотби» изменил порядок компенсации лицу, предоставившему безотзывную ставку. Аукционный дом стал выплачивать ему определенную сумму, только если тому не удавалось приобрести лот. Если же он приобретал лот, то выплачивал полную премию покупателя и не получал никакого вознаграждения. В «Кристи» вознаграждение выплачивается до сих пор, независимо от того, смог ли выкупить лот хозяин безотзывной ставки или нет.

Уильям Рупрехт, один из руководителей «Сотби», хвастал: «Я могу заверить клиентов, что игра идет на честном, прозрачном и ровном поле; не знаю, где еще могут предложить такие гарантии». Марк Портер из «Кристи» в ответ показал, что, не выплачивая вознаграждения участнику, выигравшему торги, «Сотби» создает морально рискованную ситуацию для консигнанта. Аукционный дом тем самым поощряет участника не продолжать делать ставки.

Критики гарантий и безотзывных ставок говорят, что консигнант с гарантией превращается в дилера, который продал произведение искусства, а потом пытается получить дополнительную прибыль, используя аукционный дом в качестве агента. На это отвечают тем, что гарантия — всего лишь ставка особого вида, которая предлагается до начала аукциона. Если эта ставка достаточно высока, она побеждает. Аукционный дом компенсирует ему тот риск, что он, возможно, заплатит больше, чем если бы делал ставки во время торгов. Это выгодно для рынка, потому что позволяет преодолеть неуверенность консигнанта и представить лот более широкой аудитории.

Кроме того, когда аукционный дом предлагает гарантию или безотзывную ставку, это влечет за собой еще одно следствие: он получает возможность соблазнить консигнанта очень высоким эстимейтом при условии, что низшая граница эстимейта не превышает ставки. Оливер Баркер из «Сотби» говорит: «Когда в игру вступают безотзывные ставки, эстимейты порой становятся довольно агрессивны; тебе приходится управляться с завышенными ожиданиями продавца. В какой-то степени это лишает аукцион его очарования».

Помимо эстимейта, резервной цены и гарантии, в аукционных транзакциях иногда возникают вопросы атрибуции, а также сделок, в которых у аукционного дома есть свой корыстный интерес. Объясню на двух примерах. Первый показывает проблему поддельного искусства с непривычной стороны. Речь идет об арт-дилере Тони Шафрази, который в феврале 1990 года приобрел картину на торгах современного искусства «Кристи» за 242 тысячи долларов. Картина без названия, написана на холсте акриловыми красками и масляными мелками и приписывается Жану-Мишелю Баския, который известен живописью в стиле граффити и неоэкспрессионизма. Баския умер за два года до того.

Согласно аукционному каталогу, консигнант Карло Диас приобрел картину «непосредственно у художника». Позднее выяснилось, что, без ведома Шафрази, отец художника Жерар Баския и арт-дилер Джон Чейм (чья галерея представляла наследие Баския) за несколько дней до аукциона сказали сотруднику «Кристи», что картина «выглядит не так».

По их словам, они попросили «Кристи» снять ее с продажи. В последовавшем судебном разбирательстве было установлено, что человек, с которым они разговаривали в «Кристи», возможно, был служащим низшего звена; Баския и Чейм не позаботились сообщить о своих опасениях какому-либо вышестоящему сотруднику. «Кристи» не отменил торгов.

В 1991 году Шафрази продал картину миланскому коллекционеру Гвидо Орси. При обсуждении цены Шафрази показал ему каталог «Кристи» и провенанс картины и рассказал, по какой цене приобрел. Орси позднее утверждал, что, принимая решение купить картину у Шафрази, полагался в установлении подлинности на каталог «Кристи». Орси говорит: «В «Кристи» сказали, что с нею все в порядке; мне этого было достаточно».

В 2006 году Орси предоставил картину на выставку в Милане. Куратор выставки также посчитал, что она «выглядит не так». Орси обратился за сертификатом подлинности в Комиссию по атрибуции работ Жана-Мишеля Баския под председательством Жерара Баския, членом которой также был Джон Чейм. Неудивительно, что в установлении подлинности было сразу же отказано.

Орси совместно с Шафрази подали в суд на «Кристи», обвиняя аукционный дом в мошенничестве, введении в заблуждение и нарушении контракта. Они утверждали, что «Кристи» мог, но не сообщил Шафрази об опасениях, что картина может быть поддельной. Вопрос заключался в том, была ли это небрежность со стороны «Кристи» — полагать, что картина Баския подлинная. Представители «Кристи» дали показания, что аукционный дом в рабочем порядке проверяет произведения искусства по библиотечным каталогам, каталогам-резоне, книгам о художнике, каталогам предыдущих выставок, а также консультируется с другими специалистами.

Если бы суд постановил, что «Кристи» проявил небрежность, встал бы вопрос: мог ли Орси или другой покупатель после него полагаться на доверие Шафрази к неверным сведениям, предоставленным аукционным домом? Орси утверждал, что мог, и требовал возмещения убытков в размере 2 с лишним миллионов долларов, которые, как он заявлял, равнялись текущей стоимости подлинной картины Баския, плюс возмещение морального ущерба в размере 5 миллионов за неверные сведения. «Кристи» оспорил несколько фактов, о которых свидетельствовал Орси, и ходатайствовал о признании иска необоснованным.

Судья отметил утверждение Орси, что «когда «Кристи» дает гарантию подлинности или провенанса картины, в сфере искусства сложилась общепринятая практика считать, что провенанс произведения искусства твердо и надежно установлен». Суд назвал «Кристи» маркетмейкером — этот финансовый термин еще никогда прежде не звучал в суде для описания аукционного дома, однако он подразумевал, что Орси имел основания полагаться на атрибуцию «Кристи».

Суд постановил, что Шафрази не имеет оснований требовать возмещения убытков, так как перепродал картину с выгодой; в любом случае истек пятилетний срок давности и привлечь аукционный дом к ответственности было невозможно. При этом суд поддержал обвинение в мошенничестве и иск Орси о возмещении убытков.

В ноябре 2011 года судья Верховного суда штата Нью-Йорк отказал Орси в остальных претензиях на том основании, что, если бы иск рассматривался судом присяжных, было бы недостаточно фактов в пользу того, что в «Кристи» знали о поддельности картины. Верховный суд не сослался на постановление нижестоящего суда, что «Кристи» должен был знать и знал о том, что последующие покупатели будут полагаться на утверждения, содержащиеся в его каталогах. Если бы факты были чуть иными, например, если бы Жерар Баския и Джон Чейм обратились со своими сомнениями к старшему сотруднику «Кристи» и торги тем не менее состоялись бы, то исход судебного разбирательства мог бы быть иным.

Важный аспект дела Орси остается неразрешенным. Нью-йоркский суд постановил, что следующий покупатель, приобретающий подделку, проданную аукционным домом, может предъявить иск о мошенничестве аукционному дому, даже если аукционный дом не встречался с покупателем, а в его каталоге оговаривалось, что гарантия подлинности действует только для первого покупателя. (В разделе «Условия продажи» в конце каталога говорится, что аукционный дом гарантирует лишь верность описания предмета, выставленного на аукцион, которое выделено жирным шрифтом или курсивом. Достоверность иной информации, часто включающей сведения о предыдущих владельцах и историю, не гарантируется.)

Это всего лишь постановление суда низшей инстанции, и в любом случае оно применимо только в штате Нью-Йорк. Пока оно не отменено, его следствия, наверное, не дают спать руководителям аукционов. При такой интерпретации любая аукционная продажа может потенциально возложить на аукционный дом вечную ответственность. Любой последующий покупатель, сколько бы предмет ни перепродавался, мог обвинить аукционный дом в мошенничестве, если покупатель полагался на атрибуцию в аукционном каталоге. Тогда на аукцион стали бы принимать только предметы искусства с железобетонным провенансом; важные работы, которые предлагаются к продаже в частном порядке, уже сами по себе вызывали бы подозрения.

Еще любопытнее вопрос: что будет, если предмет искусства изначально продан другим аукционным домом? Если «Кристи» примет картину, которая прежде выставлялась на «Сотби», может ли «Кристи» позднее предъявить иск «Сотби» на том основании, что он полагался на их атрибуцию?

Во втором примере участвует специалист, который консультирует клиента. У аукционного дома сложные отношения с консигнантами и потенциальными участниками торгов. Сначала он выполняет функцию агента консигнанта с фидуциарным[15] обязательством действовать в его интересах. Этими отношениями управляет письменный договор о консигнации. Отношениями с покупателем управляют напечатанные в каталоге «Условия продажи», которые включают в себя гарантии и отказы от обязательств.

Однако, как только некто показывает свое намерение участвовать в торгах, аукционный дом принимает обязательство о добросовестном ведении сделок с обеими сторонами, особенно в том случае, когда одна сторона менее опытна и полагается на рекомендации аукционного дома (хотя доказательство первого или второго — совсем другое дело).

В 2009 году коллекционер Хэлси Майнор, основатель CNet — веб-сайта, посвященного компьютерным технологиям, — обратился с коллективным иском к «Сотби» в окружной суд Сан-Франциско. Майнор уже упоминался в связи с его коллекцией, выставлявшейся на аукционе «Филлипс».

Майнор утверждал, что аукционный дом «скрывает информацию о собственной существенной финансовой заинтересованности в предметах, которые выставляет на торги». На аукционе в мае 2008 года Майнор приобрел картину Эдварда Хикса 1846–1848 годов на библейский сюжет «Мирное царство с леопардом безмятежности» (The Peaceable Kingdom With the Leopard of Serenity). По его словам, он действовал под влиянием рекомендации Дары Митчелл, главы отделения американской живописи дома «Сотби», заявившей, что это великолепная картина.

Майнор не присутствовал на аукционе, но сделал победившую ставку. Предварительно картина оценивалась в сумму от 6 до 8 миллионов долларов, а ее резервная цена составляла 5 миллионов. Ставка Майнора составила 8,6 миллиона плюс премия покупателя, всего 9,67 миллиона долларов.

Позднее Майнор узнал, что аукционный дом продавал «Мирное царство» от своего имени, а картина была приобретена им в качестве гарантии за невыплаченный кредит, который «Сотби» выдал своему консигнанту ювелиру Ральфу Эсмериану.

Майнор отказался платить за «Мирное царство». «Сотби» обратился в суд, а Майнор подал встречный иск. Он утверждал, что, не сообщив о кредите, аукционный дом «выдал себя за искреннего и честного консультанта по искусству, действующего в интересах истца, фактически же действуя в личных интересах». Адвокат Майнора заявил, что, если бы покупатели знали о том, что картина продается в возмещение долга, они не стали бы повышать ставки, понимая, что должник не имеет возможности отказаться продать по низкой ставке. В исковом заявлении Майнор также просил суд обязать «Сотби» сообщать более подробные сведения о любой заинтересованности в имуществе, которое выставляется на его аукционах.

В марте 2010 года судья окружного суда Южного округа Нью-Йорка Барбара Джонс приняла решение в пользу «Сотби». Судья, к удивлению многих наблюдателей из мира искусства, сказала, что финансовая заинтересованность аукционного дома в картине Хикса была гарантией и не эквивалентна «имущественному интересу». («Сотби» сообщает в каталоге об имущественном интересе значком треугольника; в описании картины Хикса такого значка не было.) Судья Джонс также постановила, что «Сотби» не имел фидуциарной обязанности перед Майнором добровольно раскрывать свою заинтересованность.

Когда Майнор отказался платить, «Сотби» продал «Мирное царство» в частном порядке за 7 миллионов. Возможно, на уменьшении цены сказалось падение цен между маем 2008 года и временем продажи или, может быть, то, что картина Хикса «сгорела», так как ее продали несколько раз за короткое время.

Хэлси Майнор подал апелляцию в ноябре 2010 года. К моменту написания книги по делу не было никакого движения; возможно, он отказался от апелляции.

Между аукционными домами и арт-дилерами всегда были трения: снисходительность со стороны аукционных специалистов и недовольство дилеров тем, что они теряют долю на рынке из-за посягательства аукционных домов. При этом между ними существует некий симбиоз. Некоторые произведения современного искусства на вечерних аукционах поступают от дилеров. Кроме того, дилеры среди тех немногих важных лиц, которые предоставляют гарантии консигнантам.

Но мир арт-дилеров постоянно меняется и развивается; супердилеры на подъеме, мейнстримовские дилеры в упадке. Меняется и характер конкуренции между дилером и аукционным домом. Об этом мы будем говорить в следующей части книги.

Арт-дилеры

Гагосян и эволюция супердилера

Я обожаю Ларри Гагосяна, но мне всегда чудится музыка из «Челюстей» при его приближении. Он, бесспорно, самый успешный арт-дилер в последние двадцать — тридцать лет, и его превосходные, крепко сбитые выставки в конце концов принесли ему невольное уважение мира искусства.

Новые коллекционеры, из которых многие стали мультимиллиардерами благодаря деловой сметке, чуть не со слезами на глазах благодарят своего арт-дилера, потому что он делает так, что они выглядят утонченными, обладающими вкусом и стилем в окружении своих невообразимо крутых шедевров.

Чарльз Саатчи, коллекционер и частный дилер

Ларри Гагосян — самый влиятельный арт-дилер в истории, будь то по авторитету, по количеству галерей или по ежегодному обороту. Это супердилер из супердилеров. Его глобальная империя в настоящее время насчитывает тринадцать галерей: по три в Нью-Йорке и Лондоне; две в Париже; по одной в Лос-Анджелесе, Риме, Женеве, Афинах и Гонконге. И еще «временное помещение» в Рио-де-Жанейро. В 2012 году, до открытия его новейшей лондонской галереи, Шарлотта Бернс из The Art Newspaper оценила общую площадь галерей Гагосяна в 153 тысячи квадратных футов (14200 квадратных метров). Это три с лишним футбольных поля и примерно на 10 процентов больше выставочной площади галереи Тейт Модерн. Гагосян говорит, что в его галереях никогда не заходит солнце. Учитывая, что между Лос-Анджелесом и Гонконгом 12 часовых поясов, он прав, разве что с самой маленькой натяжкой.

Он представляет семьдесят шесть художников и работает еще с тридцатью двумя, то есть делит их с другими дилерами. У него 165 работников в разных странах, и он проводит по 60–70 выставок в год, каждая по 3–5 недель. Его галереи ежегодно делают около 1,1 миллиарда долларов на продажах по всему миру, много больше 3 миллионов ежедневно, не считая выходных. На него приходится около 2–3 процентов мирового рынка современного искусства и 15 процентов верхнего ценового сегмента этого рынка.

Среди художников Гагосяна Джефф Кунс, Эд Рушей, Ричард Принс, Андреас Гурски и Цзэн Фаньчжи. До декабря 2012 года в их число входил Дэмьен Херст. Гагосян представляет наследие Энди Уорхола, Роя Лихтенштейна, Пабло Пикассо и Альберто Джакометти. Его клиенты-мегаколлекционеры: С. И. Ньюхаус, Дэвид Геффен, Илай Броуд, Франсуа Пино, Стивен Коэн и другие.

Карьера Гагосяна в искусстве началась, когда ему было тридцать лет, в 1975 году, в районе Лос-Анджелеса Вествуд-Виллидж. По легенде, он занял 75 долларов, чтобы арендовать дворик у своей матери, накупил постеров с картинами по 2 доллара, поместил их в алюминиевые рамы и продал все по 15 долларов. В 1980 году у него уже была галерея, и он представлял на Западном побережье таких художников, как Эрик Фишль, Ричард Серра и Фрэнк Стелла, которые все были представлены в нью-йоркских галереях. Даже в этом начале своей карьеры он получал основные деньги как посредник при заключении сделок с «вторичным» искусством между лос-анджелесскими коллекционерами.

В Нью-Йорке он начал работать со знаменитыми арт-дилером Лео Кастелли, который первым выставил Джаспера Джонса и Роберта Раушенберга в 1960-х, а в 1970-х представлял Уорхола. По словам Кастелли, Гагосян разбирается в искусстве: «У него отличный глаз; Ларри может сказать, что делает одну из двух прекрасных картин прекраснее, чем другая».

Работая с Кастелли, Гагосян привлек внимание серьезных коллекционеров, таких как Ньюхаус, Геффен и Саатчи. В 1989 году он открыл галерею на Мэдисон-авеню, в помещении, которое когда-то занимал «Сотби». Через год он открыл галерею на Вустер-стрит в нью-йоркском Сохо, оформленную Ричардом Глюкманом.

Когда художник переходит к Гагосяну, цены на его картины вырастают, особенно цены сравнительно молодых художников, таких как Джон Каррин или Сесили Браун. О Гагосяне много говорили после того, как он принял к себе Каррина в 1993 году. Аукционный рекорд Каррина на тот момент составлял 430 тысяч долларов; в течение нескольких лет одна из его работ ушла с аукциона за 848 тысяч. Вскоре после этого Гагосян продал картину Каррина частным образом за 1,4 миллиона. Прежде чем Сесили Браун перешла к Гагосяну, ее абстракции продавались по 15 тысяч долларов. Через два года одна из них была продана на лондонской ярмарке Frieze, как сообщалось, за 800 тысяч.

Своих самых известных успехов он добился со зрелыми художниками Саем Твомбли и Такаси Мураками. Когда Гагосян стал представлять Твомбли, художник жил в Италии и мало писал. Прежде чем Мураками перешел к Гагосяну в 2004 году, его представляла Марианна Боэски; его рекорд на аукционе составлял 625 тысяч долларов. Гагосян активно продвигал Мураками и участвовал в организации и финансировании его крупных выставок в лос-анджелесском Музее современного искусства. «Мой одинокий ковбой» Мураками позднее был продан на аукционе за 15,2 миллиона долларов. Да, верно, это разрекламированные истории успеха; именно это и запоминают художники. Никто не трубит о своих провалах.

Гагосяну принадлежит таунхаус на Восточной Семьдесят пятой улице, который называют Харкнесс-Мэншн, дом в Ист-Хэмптоне Тоуд-Холл, дом в лос-анджелесском районе Холмби-Хиллз, которым раньше владел актер Гэри Купер, и еще дом на острове Сен-Бартелеми. Он разъезжает по миру в частном самолете Bombardier Global Express стоимостью 42 миллиона долларов. Он один из немногих дилеров, которые не боятся нарушить дилерское правило: никто не должен видеть, что ты живешь лучше своих художников (или в его случае даже лучше некоторых клиентов).

Личная коллекция Гагосяна такова, что в 2010 году он устроил «непродажный» показ своего искусства стоимостью 1 миллиард долларов в Манарат аль-Саадият — временном выставочном павильоне на острове Саадият в Абу-Даби, рядом с тем местом, где абу-дабийские власти строят по франшизе Лувр и Музей Гуггенхайма. Выставка называлась RSTW — это аббревиатура имен Раушенберг, Рушей, Серра, Твомбли, Уорхол и [Кристофер] Вул. Ее курировала Энн Балдессари, президент Фонда Пикассо. Две картины, как сообщается, все же были куплены и отправлены покупателям не из Эмиратов.

Гагосян делает то же, что делают многие другие дилеры; при этом он делает это очень хорошо и на виду у всех. У него наилучшие помещения и оборудование, менеджеры, выставки и каталоги. Он дает своим менеджерам полную свободу, лишь бы его галереи приносили прибыль. Он легко переходит между двумя сторонами рынка искусства: первичным рынком новых работ своих художников и вторичным. Вторичный рынок приносит главную прибыль.

Гагосян, как и другие супердилеры, не просто продает картины на первичном рынке, он старается выгодно их разместить. Иными словами, продать нужному коллекционеру. Рынок отчасти оценивает художника по тому, в чьи коллекции входят его картины. Первыми в списке на размещение стоят музеи, потом известные коллекционеры — Пино, Броуд или Коэн. Потом идут коллекционеры, с которыми у галереи давнишние отношения. А после этого галерея рассказывает о том, какие музеи и коллекционеры продемонстрировали свою веру в художника, тем, что приобрели его работы.

Картины с показов у Гагосяна часто распродаются еще до открытия. Новые творения показываются в закрытом разделе сайта галереи; привилегированные коллекционеры получают пароль и некоторое время на решение, делать ли покупку. Высшее доверие к мнению дилера и его бренду — это отдать 100 тысяч долларов, а то и больше, за работу, которую коллекционер видел только в формате JPEG на экране компьютера или услышал о ней по телефону. Превосходный пример того, как покупают ушами, а не глазами. Умение так продавать — одно из неотъемлемых качеств супердилера.

Новому покупателю без истории сделок с супердилером разрешается приобрести творение художника классом пониже. Однако мудрецы мира искусства говорят, что ему не имеет смысла пытаться купить работу модного художника, если только за него не попросит крупный клиент или если он сам не знаменитость или не принадлежит к финансово-политической элите. Зачем дилеру с популярным художником иметь дело с одноразовым покупателем или, того хуже, с тем, кто может тут же выставить купленную работу на аукцион? Нового покупателя могут поставить в список ожидания, но у него мало шансов когда-либо подняться на первую строчку.

Величина империи позволяет Гагосяну на сто процентов использовать ту экономическую странность, что, когда художник в моде, отношение между спросом и предложением переворачивается с ног на голову. Если художник выпускает достаточно картин, чтобы одновременно выставляться в нескольких галереях и на нескольких ярмарках, то, будучи все время на слуху, его картины растут в цене. Каждая выставка, каждая ярмарка, каждое упоминание в художественном журнале дает больше отзывов со стороны арт-критиков, больше шумихи и больше коллекционеров в списке желающих купить. Поведение толпы подкрепляет уверенность дилера. Чем больше предложение, тем больше спрос.

Один из активов Гагосяна — это его доступ к домам и складам некоторых известнейших коллекционеров искусства в мире. Как рассказывает коллекционер Дэвид Крамер: «Я был однажды в офисе у Ларри и увидел фотографии картин, которые висят у меня дома». Он предполагает, что Гагосян сфотографировал их, когда Крамер говорил по телефону.

Говорят, что в прежние годы Гагосян предлагал картины, которые не выставлялись на продажу. Он показывал коллекционерам фотографии и слайды или вырванные из журналов страницы. Лос-анджелесский коллекционер Илай Броуд говорит: «Помню, сказал ему, что хочу лошадь Сюзен Ротенберг. Их всего около дюжины. Он позвонил тому арт-дилеру в Сент-Луисе, у которого дома была такая лошадь, но она не продавалась». Но продалась, когда Гагосян предложил ему 300 тысяч долларов Броуда.

Быть в галерее Гагосяна выгодно художнику еще и тем, что он поддерживает цены своих клиентов на аукционах. Если что-то подсказывает, что картина будет продана ниже текущей рыночной цены, Гагосян, как и Муграби (а иногда в партнерстве с ними), будет делать ставки до суммы, которую посчитает нужной, а при необходимости сам ее купит. Его клиенты знают об этом, и это придает им уверенности. Келли Крау из Wall Street Journal спросила у Хосе Муграби, что было бы с рыночными ценами на некоторых художников Гагосяна, если бы дилер их не поддерживал. Он ответил: «Страшно даже подумать».

Гагосян конкурирует с аукционами и ярмарками за внимание коллекционеров, представляя выставки непродающихся работ известных мастеров искусства XX и XXI веков. Часто эти выставки сопровождаются новыми научными каталогами творчества художника. Недавний пример — организованная Гагосяном нью-йоркская выставка Пабло Пикассо, проходившая с апреля по июнь 2011 года. Курировали выставку ученый Джон Ричардсон, наследница Пикассо Диана Видмайер-Пикассо и директор галереи Гагосяна Валентина Кастеллани. Выставка состояла из 80 работ, созданных с 1927 по 1940 год. Некоторые были одолжены из частных коллекций и никогда раньше не бывали в США. Другие Гагосян временно взял у MoMA, музеев Метрополитен и Гуггенхайма.

Зачем дилеру проводить выставки, картины с которых не продаются? Их дорого монтировать, транспортировать, размещать и страховать. Они занимают то место, которое иначе занимали бы работы, которые продаются. Зато они приносят большую известность и придают ореол успеха, намекая, что дилер стоит на такой вершине художественного мира, что ему не обязательно все время продавать.

Показы не на продажу также подчеркивают особые связи галереи с коллекционерами, музеями и фондами знаменитых художников. «Откуда он взял эти вещи, ведь их не показывал ни один музей?» Тем самым они громко заявляют: «Коллекционеры и музеи доверяют этому дилеру свои великие произведения искусства; может быть, именно он мне и нужен». Кроме того, коллекционеры вспоминают о его галерее, когда захотят в будущем что-нибудь продать.

К тому же табличка «Не продается» может лгать. Работы, занятые у музеев, разумеется, не продаются. А что касается работ из частных коллекций, то дилер часто бывает восприимчив к просьбе «связаться с владельцем».

Гагосян обладает таким влиянием, которое позволяет ему действовать без особой оглядки на то, что делают другие дилеры. В апреле 2012 года зальцбургский и парижский дилер Таддеуш Ропак объявил, что в следующем октябре открывает новую галерею в Порт-де-Пантен в Париже, где выставит 38 картин и скульптур Ансельма Кифера с вторичного рынка. Через шесть недель Гагосян объявил об открытии своей второй парижской галереи в комплексе аэропорта Ле-Бурже — и тоже с экспозицией Ансельма Кифера. По слухам, Ропак пришел в ярость: «Я два года планировал свою выставку». Представитель Гагосяна просто ответил: «Кифер — один из наших художников; он сделает для нашей выставки новые работы». Кифер предоставил работы на обе выставки.

Галереи Гагосяна организованы по принципу назначения персональных менеджеров по работе с клиентами, как это делают Procter & Gamble и William Morris Agency в Лос-Анджелесе, где Гагосян работал после университета. Однако в модели Гагосяна персональные менеджеры назначаются художникам, а не коллекционерам. Коллекционеры контактируют с теми менеджерами, с которыми имели дело при первом обращении в галерею, если, конечно, только они не особо важные покупатели или знаменитости, в каковом случае Гагосян берется за них лично. В конце концов, он же хозяин.

Каждый менеджер поддерживает связь со своими художниками, отвечает на вопросы, организует показы и заботится о том, чтобы художник был доволен. Миллисент Уилнер, которая руководила лондонской группой по работе с Дэмьеном Херстом до того, как он разорвал отношения с Гагосяном, говорит, что каждый день связывалась с художником о телефону или почте. Сам Гагосян может не встречаться и не разговаривать со многими своими художниками в течение полутора-двух лет между выставками.

Персональные менеджеры работают в основном на комиссии, получая 10 процентов прибыли с продажи каждой картины. Журналист Келли Кроу приводит слова Сэма Орлофски, директора нью-йоркской галереи, что драка за возможность представлять художника, на которого большой спрос, напоминает пьесу Дэвида Мэмета «Гленгарри Глен Росс», где продавцы недвижимости пускаются во все тяжкие из-за выгодных «наводок». Полагаю, в действительности у давно работающих менеджеров сложилась неофициальная, но строгая система распределения комиссии.

За очень немногими исключениями — например, покойного Жана-Мишеля Баския и Дженни Сэвилл, — Гагосян не занимался развитием или представлением малоизвестных художников. Он давно известен тем, что переманивает к себе зрелых художников из других галерей. Он ждет, пока художник, которого представляет другой дилер, не совершит качественно новый скачок, пока его цены не взлетят на аукционах или он не попадет в музей, и тогда уже является к нему с весьма соблазнительным предложением. Это может быть обещание известности и изменения имиджа, более высоких цен, приемов, каталогов, поощрительной премии при переходе в его галерею или крупный ежемесячный аванс в счет будущих продаж и заметное положение у него в павильоне на следующей ярмарке «Арт-Базель». Иногда он обхаживает художника несколько месяцев. А бывает, что взаимная любовь вспыхивает сразу же. Следует быстрый развод с предыдущим дилером и потом объявление, которое, по словам знающих людей, похоже на объявление о повторном браке.

Его контакты и связи не меньше искушают. В ноябре 2009 года в своей римской галерее он устроил показ Такаси Мураками. В вечер открытия состоялся ужин на сто персон, который начался с частной экскурсии по Сикстинской капелле, а столы были накрыты в одной из скульптурных галерей Ватикана. Во время ярмарки «Арт-Базель-Майами» он зарезервировал целый этаж отеля и устроил вечеринку на 800 человек.

О том, как Гагосян переманивает к себе художников, хотят несколько популярных баек. В одной из них участвует на тот момент тогда 83-летний скульптор Джон Чемберлен, который делает скульптуры из деталей старых машин. Несколько десятилетий Чемберлена представляла Pace Gallery. На аукционе каждая его работа продавались за миллион долларов с лишним. В конце 2010 года галерея Pace отказалась взять у него несколько работ, которые Чемберлен собирался изготовить при помощи своего технического ассистента из Бельгии. Гагосян услышал об этом, явился в мастерскую Чемберлена на Шелтер-Айленд в Нью-Йорке и сказал: «Я хочу взять все». Чемберлен ушел из Pace через несколько недель; его первая выставка у Гагосяна состоялась в мае 2011 года. Чемберлен сказал так: «Ларри всегда готов». Есть довольно твердые основания предполагать, что Гагосян при этом обеспечил себе контроль за наследием художника после его смерти.

В другой истории участвует зрелый художник, которому не хватало денег на изготовление крупных скульптур. Джефф Кунс задумал свою серию «Празднование» (Celebration) из масштабных скульптур как бы скрученных из воздушных шаров собак, пасхальных яиц, сердечек и бриллиантов в 1994 году. Гагосян предоставил финансирование и заранее продал скульптуры по 2–8 миллионов долларов за каждую коллекционерам Илаю Броуду и Питеру Бранту и дилерам Джеффри Дейчу и Энтони д’Оффею. Такая предварительная покупка позволяет инвестору либо получить в собственность произведение искусства по завершении работы, либо перепродать с прибылью. Это вариант финансового опциона в художественном мире.

Скульптуры Кунса оказались прекрасным вложением средств. В ноябре 2007 года «Сотби» продал скульптуру Кунса «Сердце» за 23,6 миллиона долларов — на тот момент рекордную цену для живущего художника. Через несколько месяцев «Кристи» продал еще одну за 25,7 миллиона.

В 2003 году суперзвезда Ричард Принс закончил давнишние отношения с дилером Барбарой Глэдстоун, чтобы «работать независимо», под чем Принс подразумевал, что перейдет к Гагосяну. В судебном разбирательстве 2011 года раскрылось, что Гагосян договорился с Принсом о том, что они поделят прибыль от продаж 40 на 60 процентов; стандартный размер комиссии для художником составляет 50 процентов. Известно, что некоторые другие галереи (например, лондонский «Белый куб») договаривались разделить комиссию с художниками-звездами, но это редкий случай.

Один иск последних лет дает представление о том, какие сложные сделки проворачивает Гагосян. В сентябре 2012 года миллионер Рональд О. Перельман подал в суд на Гагосяна, с которым у него были давнишние отношения клиента и друга. В исковом заявлении он охарактеризовал Гагосяна как «самого влиятельного дилера в мире современного искусства». В нем же он утверждал, что художественный фонд Перельмана MAFG обязался уплатить Гагосяну 4 миллиона долларов пятью траншами по 800 тысяч за гранитную скульптуру Джеффа Кунса «Попай» (Popeye), которую художник предполагал закончить в декабре 2012 года. В то же время Перельман приобрел у Гагосяна картину Сая Твомбли за 10,5 миллиона и скульптуру Ричарда Серра за 12,5 миллиона долларов.

В 2011 году Перельман узнал, что Кунс не успеет к назначенному сроку. Тогда Перельман решил отменить сделку, чтобы оставшиеся средства пошли в счет платы за Твомбли. По заявлению Перельмана, из-за того, что стоимость на скульптуры Кунса «растет со скоростью света», «Попай» по завершении работы будет стоит 12 миллионов. Перельман хотел получить большую долю разницы между 4 и 12 миллионами, которая бы соответствовала тому сроку, в течение которого он владел этой скульптурой.

Гагосян утверждал, что ему нет смысла возвращать себе «Попая», потому что по договору с Кунсом он обещал тому 70 процентов прибыли от перепродажи прежде окончания работы или 80 процентов после. По словам Гагосяна, он перепродал «Попая» некому покупателю за 4,5 миллиона и 4,25 миллиона предоставил Перельману. Перельман заявил, что ничего не знал о договоре с Кунсом и что договор «отрицательно повлиял на возможность и желание Гагосяна вновь приобрести или перепродать «Попай» дороже уплаченной [Перельманом] суммы», — иными словами, что цена в 4,5 миллиона искусственно занижена.

Келли Кроу говорит, что у Гагосяна нет ближайших родственников. Он единоличный владелец; у него нет ни партнеров, ни пайщиков и ни очевидного наследника. Известны его слова, что он не собирается назначать себе преемника, что он живет в «полном отрицании» идеи преемника.

В таком случае, когда Гагосян отойдет от дел, это может плохо сказаться на стоимости творчества его художников. Часть этой стоимости — статус произведения искусства, которым владел Гагосян. Ценность бренда не в галерее, а во владельце. Его успех отчасти объясняет, почему у него столько галерей, но это не все. Глобализация рынка и возрастание роли международных ярмарок заставляет всех дилеров наращивать размеры и масштабы. Гагосян лишь идет в авангарде, реагируя на эти перемены.

Первая волна расширения его галерей — в Лос-Анджелес и Лондоне, — вероятно, объясняется необходимостью решить те вопросы, которые возникают, когда одного художника делят между собой несколько дилеров. Когда художник представлен в разных галереях в каждом регионе, обязательно создается конфликтная ситуация. Все галереи хотят получить на свои выставки и ярмарки его лучшие работы. В конечном итоге может получиться так, что на ярмарке «Арт-Базель» художник окажется сразу в нескольких павильонах с разными ценами и разной политикой скидок. Три разные галереи могут обратиться к коллекционерам и кураторам музеев и сказать: «Приходите ко мне в павильон посмотреть на такого-то художника».

Когда Гагосян открыл галерею в Лондоне на Британия-стрит и потом в Париже, дело, как считается, скорее было в художниках, а не в коллекционерах. Директор галереи Гагосяна сказал, что галерейное пространство площадью 1300 квадратных метров позволило Гагосяну сказать Ричарду Серра: «Посмотрите на эту галерею и сделайте с ней что-нибудь». Другие думают, что свою роль сыграл переход к нему Дэмьена Херста, который в то время занимался гигантскими скульптурами.

Римская галерея Гагосяна располагается в бывшем здании банка с коринфскими колоннами недалеко от Испанской лестницы. Выбор этого города, по всей видимости, был мало связан с коллекционерами, однако может быть, что таким образом Гагосян хотел получить возможность распоряжаться наследием своего художника, который давно уже поселился в Риме, Сая Твомбли. Директор галереи римлянин Пепи Маркетти Франки добавляет, что Рим также должен был стать стимулом для других галерейных художников, которых привлекала возможность показываться в нескольких европейских столицах.

Открытие галереи в Афинах объяснить сложнее; этот город определенно не является крупным рынком искусства. Самое разумное объяснение в том, что тамошняя галерея облегчает связь с полудюжиной крупных местных коллекционеров, главным образом с Дакисом Иоанну.

Для супердилера на сильном рынке не так много финансовых рисков на расширение. Когда картины признанного художника продаются за 500 тысяч долларов и выше, четыре распроданные выставки — иногда в срок менее полугода — могут покрыть расходы на отделку нового помещения. Трудность в том, чтобы найти управляющего, который бы замещал отсутствующего владельца галереи и зарабатывал бы деньги, не отчуждая ни коллекционеров, ни галерейных художников. Дилер Марианна Боэски, у которой два помещения на Манхэттене, объясняет свое решение не открывать отделение в Берлине: «Как я могу по-настоящему заниматься городом, который так далеко?»

Супергалереям — Гагосяну со своим батальоном семидесяти шести художников, Цвирнеру со своими пятьюдесятью художниками и наследиями, Pace Gallery с шестьюдесятью двумя или «Белому кубу» с пятьюдесятью двумя — нетрудно принимать участие в крупных художественных ярмарках. Посчитайте сами, сколько требуется сил, чтобы пробежать «ярмарочный марафон» — шесть недель, которые начинаются с майской «Фриз» в Нью-Йорке, продолжаются через две недели ярмаркой в Гонконге и заканчиваются ярмаркой «Арт-Базель» в середине июня. Гагосян участвовал в двенадцати ярмарках в 2012 году, а Цвирнер в пятнадцати — по одной каждые две недели во время осеннего и весеннего сезонов.

У дилера с мировым охватом больше возможностей конкурировать с аукционными домами за элитные консигнации. В октябре 2008 года наследники дилера Илеаны Соннабенд, скончавшейся в возрасте 92 лет, продали двадцать пять работ из ее коллекции послевоенного искусства, чтобы уплатить налоги на миллиардное наследство. Среди этих двадцать пяти работ были Джаспер Джонс, Роберт Раушенберг и Энди Уорхол. Посредником в продаже десяти из них выступал Гагосян, и они, как сообщается, пошли двум его постоянным клиентам: русскому олигарху Михаилу Фридману и американцу Стивену Коэну. После этого галерея выпустила пресс-релиз: «Состоявшиеся в последнее время крупные частные продажи картин из коллекции Соннабенд со всей ясностью указывают коллекционерам и учреждениям культуры на важный факт, что некоторые частные галереи, а именно галерея Гагосяна, могут эффективнее управлять сделками подобного масштаба, чем их коллеги из аукционных домов».

Выставка в музее сразу придает огромный авторитет любому художнику. Если лучшее, что может произойти в карьере художника, — это переход в супергалерею или огромная цена на аукционе, то следующей идет ретроспективная экспозиция в MoMA, лос-анджелесском Музее современного искусства или аналогичном известном заведении. Любой художник надеется, что его дилер может это устроить.

Размер и ресурсы галереи могут быть фактором в выборе художника для ретроспективного показа в музее. Многие музеи просят дилера принять финансовое участие в организации выставки одного из его художников. Раньше дилеры оплачивали прием в честь открытия; теперь у них часто просят помощи в выборе и доставке предметов искусства и монтаже выставки, выпуске каталога или проведении рекламной кампании.

Ярким примером является ретроспектива Такаси Мураками осенью 2007 года в лос-анджелесском Музее современного искусства. Пол Шиммель, тогдашний главный куратор музея, обратился за помощью к Гагосяну, Эмманюэлю Перротену (который представляет Мураками в Париже) и Blum & Poe из Лос-Анджелеса. Все галереи попросили у коллекционеров одолжить работы на выставку. Все предоставили «шестизначную» сумму на ее финансирование и приобрели билетов на открытие на 50 тысяч долларов.

Blum & Poe заплатили авиакомпании Japan Airlines, чтобы доставить из Токио «Овального Будду» (Oval Buddha). Это 6-метровая скульптура из алюминия и платины, которая должна была стать главным экспонатом выставки. «Овальный Будда» уже был продан и, как говорили, с учетом того, что он станет гвоздем выставки.

По словам кураторов, супердилеры так богаты, что им вполне по силам кооперироваться с учреждениями культуры, которым вечно не хватает финансов. Однако остается подозрение, что возможность и желание или нежелание дилера поучаствовать может легко повлиять на решение музея о том, кого выставлять. Художники, безусловно, полагают, что их шансы оказаться на музейной экспозиции увеличиваются, если их представляет богатая галерея с хорошими связями.

Всеохватывающее влияние супергалереи, такой как галерея Гагосяна, на этом не заканчивается. У галерей есть пиар-отдел, который создает ажиотаж вокруг художника и дает информацию прессе. Известность увеличивает привлекательность современного искусства для кураторов и публики. Галерея может предложить работу музею со значительной скидкой или в рассрочку. Важному заведению галерея может ее просто подарить.

Сейчас бывают случаи, когда художник выставляется в одном или нескольких престижных музеях, даже если его творчество пока не прошло проверку временем. С точки зрения музея он не несет никаких потерь. Если через 10–20 лет после приобретения работы художник не перейдет на новый уровень признания, музей может тихо продать вещь, в которой больше не нуждается.

Какие еще есть супердилеры в мире современного искусства? Ниже я привожу список из двенадцати дилеров, их имена расположены в порядке авторитета. Как и мой предыдущий список художников (и их примерных доходов), этот появился в результате объединения мнений тех, к кому я обращался за консультацией.

Сразу за Гагосяном по размеру и масштабу деятельности идут два дилера: Давид Цвирнер и Марк Глимчер из Pace Gallery. Галерея Давида Цвирнера упоминается чаще всего, когда речь идет о преемнике Гагосяна.

Цвирнер настаивает, что его неверно напрямую сравнивать с Ларри Гагосяном. Он видит себя одаренным искателем, галеристом на рынке первичного искусства, который расширил свою деятельность и на вторичный рынок. Цвирнер говорит, что художники идут к нему, потому что он предлагает не дубликат модели Гагосяна, а альтернативу. «Ты не отвлекаешь внимания от художника, если тебя много, если ты вызываешь интерес. Ты стоишь с ним плечом к плечу».

В 2010 году Pace Gallery отметила свой 50-летний юбилей; ее часто называют второй мощнейшей галереей современного искусства в мире. Глимчеры соперничают с Гагосяном в умении показать товар лицом. Что делает Pace, когда выставка переливается из одной нью-йоркской галереи в несколько? В мае 2008 года Арн Глимчер нанял целый эскадрон из тридцати велорикш, которые перевозили коллекционеров между тремя галереями в Челси, в которых выставлялись скульптуры, пепельные картины и резьба по дереву шанхайского художника Чжан Хуаня. Чжана рикша доставил на обед в его честь в Meatpacking District в Манхэттене.

Мой любимый пример супердилера, который не повторяет бизнес-модель Гагосяна, Цвирнера и Пейса, — это Мэриан Гудмен. Ей 84 года, она один из двенадцати супердилеров современного искусств[16]. Эта миниатюрная женщина чуть выше 150 сантиметров отказывается рассуждать о деловых сторонах искусства. Она одна из тех, кто предпочитает называться галеристом, а не дилером. Она не берет к себе зрелых, успешных художников, которых уже представляют другие дилеры. «Я никого не переманиваю, никогда».

Лучше всего она известна как галерист Герхарда Рихтера — первого художника из живущих. Как она поведала журналу The Economist, она управляет рынком Рихтера, ведя «честную игру». Она продает работы Рихтера ниже цены, за которую они могли быть проданы на вторичном рынке, но тщательно подбирает покупателей, предпочитая тех, кто позднее пожертвует купленное музею. Она считает аукционы «неизбежным злом» и делает все, чтобы не допускать на них картины Рихтера.

12 супердилеров современного искусства

Gagosian Galleris (13 галерей)

(Ларри Гагосян, 68 лет)

Доход за 2012 год: около 1,1 миллиарда долларов

Художники: Эд Рушей, Джефф Кунс, Такаси Мураками

Pace Gallery (7 галерей: 4 в Нью-Йорке, 2 в Лондоне, 1 в Пекине)

(Арн Глимчер, 67 лет; Марк Глимчер, 48 лет)

Доход за 2012 год: 475 миллионов долларов

Художники: Чжан Сяоган, Виллем де Кунинг, Чак Клоуз

David Zwirner Gallery (3 галереи в Нью-Йорке, 1 в Лондоне)

(Давид Цвирнер, 48 лет)

Доход за 2012 год: 250 миллионов долларов

Художники: Люк Тёйманс, Нео Раух, Дэн Флавин

Hauser & Wirth (4 галереи: головная в Цюрихе, 2 в Нью-Йорке, 1 в Лондоне)

(Иван Вирт, 42 года; Урсула Хаузер, 72 года) Доход за 2012 год: 250 миллионов долларов

Художники: Луиза Буржуа, Мэтью Дэй Джексон

L & M Arts (1 галерея в Нью-Йорке и 1 в Венисе, Калифорния)

(Роберт Мнухин, 79 лет; Доминик Леви, 44 года)

Доход за 2012 год (распространено на 12 месяцев): 290 миллионов долларов

Художники: Джаспер Джонс, Дональд Джадд, Пол Маккарти

(В рейтинге за 2013 год галерея стояла бы ниже. Партнеры решили вести по отдельной галерее в Нью-Йорке и закрыть калифорнийскую. В момент написания книги было неизвестно, как они предполагали делить художников и доход.)

Acquavella Galleries (1 галерея в Нью-Йорке) (Уильям Аквавелла, 74 года)

Доход за 2012 год: 375 миллионов долларов

Художники (ключевое направление: вторичный рынок): Марк Ротко, Люсьен Фрейд, Цзэн Фаньчжи

Marian Goodman Gallery (по 1 галерее в Нью-Йорке и Париже; еще одна должна открыться в Лондоне в 2014 году)

(Мэриан Гудмен, 84 года)

Доход за 2012 год: 170 миллионов долларов

Художники: Герхард Рихтер, Томас Штрут, Джефф Уолл

Matthew Marks Gallery (3 галереи: 2 в Нью-Йорке, 1 в Лос-Анджелесе)

(Мэтью Маркс, 49 лет)

Доход за 2012 год: 120 миллионов долларов

Художники: Элсворт Келли, Брайс Марден

Gladstone Gallery (2 галереи в Нью-Йорке, 1 в Брюсселе)

(Барбара Глэдстоун, 77 лет)

Доход за 2012 год: 120 миллионов долларов

Художники: Аниш Капур, Мэтью Барни, Кит Харинг

Paula Cooper (2 галереи в Нью-Йорке)

(Пола Купер, 74 года)

Доход за 2012 год: 120 миллионов долларов

Художники: Рудольф Штингель, Сол Левитт, Карл Андре

White Cube Gallery (3 галереи: 2 в Лондоне, 1 в Гонконге)

(Джей Джоплинг, 49 лет)

Доход за 2012 год: нет данных

Художники: Дэмьен Херст, Марк Брэдфорд

Lisson Gallery (по 1 галерее в Лондоне и Милане)

(Николас Логсдейл, 75 лет)

Доход за 2012 год: нет данных

Художники: Аниш Капур, Роберт Мангольд, Джулиан Опи

Большинство упомянутых выше галерей (за одним заметным исключением в виде Гудмен) никогда не задумывались как галереи, куда может зайти человек «просто посмотреть». Само оформление галереи уже настраивает на определенную волну. Чаще всего там нет окон, а интерьер таков, что в нем нельзя чувствовать себя «как дома». Во внутренней отделке доминирует выставочное пространство с белыми стенами, которое называют «белым кубом», с деревянными или бетонными полами, светильниками в нишах и минимумом отвлекающих деталей. Оформление подкрепляет ощущение музея, внушает мысль, что произведение, которое видит посетитель, есть искусство.

Фактически даже идут споры, какой белый цвет лучше всего годится для белого куба. Эдвард Винкельман, автор книги «Как организовать и управлять коммерческой художественной галереей», описывает тонкое психологическое воздействие, которое оказывает каждый оттенок. В своей первой нью-йоркской галерее Винкельман использовал чуть желтоватый оттенок «белый голубь» Бенджамина Мура, чтобы воспроизвести теплую атмосферу британского паба. Переехав в новое помещение на Западную Двадцать седьмую улицу, Винкельман использовал «супербелый» Бенджамина Мура, чтобы создать атмосферу «исследования и дознания». В галереях Гагосяна в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе использован оттенок белого, придуманный архитектором Ричардом Мейером, который называется «мейерский белый». Мейер говорит, что этот тон позволяет коллекционеру верно воспринимать цвета картины независимо от источника освещения.

Галереи Гагосяна, Цвирнера и Глимчера находятся на самом верху пирамиды художественного рынка. Они и другие супердилеры представляют художников, достигших большого коммерческого успеха, но эти художники составляют незначительную долю — 1 процент всех современных художников. Большинство художников представлено у дилеров по меньшей мере на уровень ниже. Перед многими такими дилерами стоят гораздо более сложные вопросы, чем в какой цвет выкрасить новое выставочное пространство в роскошном здании. Мейнстримовские дилеры и их трудности — тема следующей главы.

Искусный дилер

Мы все хотим думать, что творчество художника само по себе — это единственное, что важно и что определяет его успех, но все мы знаем, что это не всегда так. Бывает, что творчество художников, которые одновременно вышли на сцену, вращались в одних и тех же кругах и добились признания аналогичными картинами, встречало очень разный прием на рынке искусства.

Джеффри Партон, директор галереи Marlborough Fine Arts

Несмотря на все растущее значение супердилеров, мейнстримовские дилеры по-прежнему играют главную роль на большей части поля. Они стоят на уровень ниже, чем супердилеры, но именно они решают, кто выйдет в мир современного искусства. Именно в мейнстримовской галерее серьезные коллекционеры впервые могут увидеть работу нового художника и задуматься о ней. Именно эти галереи, а не супердилеры и аукционные дома решают, какие художники воспарят до самой вершины мира искусства.

Каждый мейнстримовский дилер обычно представляет 15–25 художников, которым он раз в полтора-два года устраивает персональные или групповые выставки у себя в галерее. Дилер продвигает художника в пишущих об искусстве СМИ, в среде музейных кураторов и коллекционеров. Галерея готова понести убытки на первых двух или трех выставках нового художника; она идет на это, ожидая получить доход на последующих показах и перепродажах на вторичном рынке. Если художник успешен на этом этапе, его покажут на художественных ярмарках помельче и затем в мейнстримовских галереях других городов. Работы самых успешных художников окажутся на крупных ярмарках и в местных аукционах. Именно о них напишут художественные журналы.

Мейнстримовские дилеры сосредотачиваются в тех же городах, где находятся и супердилеры, в частности в Нью-Йорке, Лондоне, Лос-Анджелесе, Париже и Пекине. Именно туда едут коллекционеры. Во второстепенных городах тоже есть сильные мейнстримовские галереи, но, как правило, дилеру и его художникам выгоднее быть в пятидесятой галерее Нью-Йорка или Лондона, чем в первой Сиэтла или Сан-Паулу. Необходимость находиться в контакте с авторитетными мейнстримовскими дилерами — одна из причин, почему многие современные художники предпочитают находиться с ними в одном городе или где-то поблизости.

Если это пять общепризнанных столиц современного искусства, есть ли еще важные в этом смысле города? Я номинирую Гавану. Кубинская культура и искусство расцвели вопреки американскому эмбарго, удушающей бюрократии и ограниченной свободе выражения. Поспрашивайте в городе, и вас направят в мастерские современных художников, таких как Эстерио Сегура, Абель Барросо и арт-коллектив Лос Карпинтерос; цены договорные, если только рядом нет туристических групп. Galeria Habana в настоящее время представлена на нескольких крупных ярмарках искусства на Западе.

Гаванский Высший институт искусств ISA — один из лучших в мире. В выходные, когда рядом нет чиновников, посетители могут увидеть студенческие картины и договориться о покупке непосредственно с художником — это в своем роде непрекращающаяся выставка выпускников. При этом покупатели вносят вклад в одну из больших странностей мира современного искусства. Кубинское государство платит своим 4 миллионам рабочих в среднем 19 долларов ежемесячно. Частный охранник или работник ресторана может зарабатывать по 80 долларов в месяц, но ему придется отказаться от продуктовых карточек и государственной системы здравоохранения. Лучший студент ISA, на которого есть спрос у иностранцев, может зарабатывать по 1 тысяче долларов и больше каждый месяц, при этом все материалы и выставочные площади ему предоставляет государство. Он может войти в 10 процентов кубинцев, получающих самый большой доход, и, пожалуй, в 1 процент самых зарабатывающих кубинских художников. Может быть, выпускники Йельского и Колумбийского университетов, магистры искусств, выбрали не то учебное заведение!

Некоторое современное искусство с Кубы нашло признание среди дилеров в США и Европе, которые уже принимают меры на случай драки за художников, которая начнется сразу же, как откроется Куба.

Но вернемся на Запад. Самая серьезная угроза мейнстримовским галереям обсуждалась в предыдущей главе: то, что их самых успешных художников переманивают супергалереи. Когда художники уходят, они забирают с собой часть клиентской базы. В действительности, даже если мейнстримовский дилер тщательно подбирает художников, на каждых десять новых четыре не добьются большого коммерческого успеха и уйдут из галереи после одной-двух выставок. Трое будут выставляться в течение нескольких лет, прежде чем уйти, у двоих сложится долгая карьера с умеренным доходом, а один — может быть, один — добьется широкого признания и высоких цен. И только один художник из двухсот — из тех двухсот, которые «один из десяти», — когда-либо увидит свою картину на вечерних торгах в «Кристи» или «Сотби».

Один из десяти должен генерировать достаточную прибыль для дилера на выставках, ярмарках и вторичных продажах, чтобы окупить вложения в остальных девятерых. Если этого одного художника переманят, экономическая база мейнстримовской галереи окажется в опасности.

Иногда признанный художник обращается к независимому дилеру и начинает выставляться в конкурирующих галереях. В 2012 году галерея Hauser & Wirth показала Стерлинга Руби на Сэвил-Роу в Лондоне, где Руби уже представляет галерея Sprüth Magers, находящаяся недалеко на той же улице. У художника Питера Дойга состоялась выставка в Лондоне у Майкла Вернера, хотя его там же десять лет представляла Виктория Миро. В обоих случаях новые галереи не переманивали художников; их просто делили.

Даже без переманивания и дележа традиционной модели мейнстримовской галереи с разных сторон угрожают опасности. Под ударом находятся конструктивные слабости галерейной системы: высокие наценки и локально сосредоточенная реклама, в то время как рынок искусства становится все более глобальным. Ярмарки, аукционные дома и Интернет гораздо эффективнее позволяют охватить иностранную клиентуру.

В настоящее время супердилеры делают на ярмарках до 70 процентов годовых продаж. У многих мейнстримовских дилеров эта доля гораздо ниже. Крупнейшие ярмарки могут не допустить к участию дилера, если он не может привезти с собой достаточное количество работ брендовых художников. Или дилера могут допустить, но у него не хватит средств послать на ярмарку сотрудников. По иронии судьбы ярмарки задумывались дилерами в качестве главного оружия против наступающих на рынок аукционных домов. Однако, когда несколько дилеров заняли сравнительно доминирующее положение, топовые ярмарки стали более избирательно подходить к своим участникам и отсеивать некоторых мейнстримовских дилеров.

Стоимость участия в ярмарке может сбить с ног. Один павильон на «Арт-Базель» стоит 680 долларов за квадратный метр или 55 тысяч долларов за средний 80-метровый павильон; на «Фриз-Нью-Йорке» стоимость составляет 53 тысячи долларов, а на Арсенальной выставке в том же Нью-Йорке — 35 тысяч. Стоимость страхования, перевозки, устройства павильона, освещения, выпуска каталогов, заблаговременной отправки рабочих для монтажа стендов и затраты на авиаперелеты и гостиницы доводят итоговую сумму до шести знаков. Расходы на маркетинг, включая рекламу, банкеты и развлечения для публики, могут превысить 100 тысяч долларов. Деньги требуется выложить заранее; если четыре ярмарки проходят через небольшие промежутки времени, дилеру нужно иметь на это порядка полумиллиона долларов и больше. Ярмарки поменьше, такие как Pulse и Scope (сателлиты «Арт-Базель-Майами»), требуют примерно 40 процентов от расходов на крупные.

Такое впечатление, что модель традиционной галереи приходит в упадок повсеместно. В марте 2013 года закрылась галерея Avenue Matignon парижского дилера Жерома де Нуармона. Нуармон представлял Джеффа Кунса, Джорджа Кондо и Ширин Нешат. В письменном обращении к клиентам он сказал: «Видимо, будущее за специализированными нишами, за галереями с простой структурой и брендовыми мегагалереями». По его словам, чтобы продолжать работать, ему нужно больше художников, больше сотрудников и больше места. Вместо этого он решил закрыться и открыть агентство по сотрудничеству с художниками и дилерами.

За несколько месяцев до этого лос-анджелесский дилер Марго Ливин объявила, что закрывает галерею после сорока двух лет работы. Ливин представляла таких художников, как Джон Балдессари, Клас Олденбург и Уильям Левитт. Она винила не ярмарки сами по себе, а то, что из-за них сместились ценности. «Никому не нужно обдуманное, законченное заявление, которое делает художник выставкой в галерее… Коллекционеры приучаются смотреть на картины в обстановке торгового центра».

Также в 2013 году, после шестнадцати лет работы галереи D’Amelio в манхэттенском районе Челси, ее владелец решил закрыть ее и вступил в партнерство с галереей Давида Цвирнера на Двадцатой улице. Его решение обусловили не падение продаж; д’Амелио говорит, что 2012 год был лучшим в истории его галереи.

По словам д’Амелио, хотя его галерея была одной из двадцати пяти лучших в Нью-Йорке, первая десятка и особенно первая пятерка галерей были настолько мощными, что, находясь посередине, было все труднее находить и удерживать художников, получать приглашения на ярмарки и организовывать освещение в прессе для художников и выставок. Единственным выходом был дальнейший рост, но это требовало долгих и рискованных вложений.

В последующих главах мы рассмотрим еще две опасности. Одна из них — включение аукционных домов в частную торговлю, то есть когда аукционный дом выступает в качестве агента и продает произведения искусства в частном порядке. Дилеры соперничают с аукционными домами за клиентов, но, что еще важнее, они конкурируют за предметы искусства для перепродажи. Вторая угроза — перемещение продаж менее дорогостоящего искусства из настоящих галерей с их высокими наценками в мир Интернета с низкими наценками.

Процесс коллекционирования тоже изменился. Аукционные дома и ярмарки приучают более молодых коллекционеров обходиться без дилеров. Многие уже не стараются приобрести глубокие познания в искусстве, необходимые, чтобы быть знатоком. Они покупают по рекомендации консультанта или специалиста из «Кристи» или автора журнала Frieze.

Планировка большинства галерей отражает разницу между искусством и его рынком. Передняя часть галереи похожа на музей, где выставлены произведения искусства. В большинстве мейнстримовских галерей на картинах не указываются цены (и ни в одной супергалерее). Цены можно узнать по запросу. Переговоры проходят и сделки заключаются в отдельной комнате в задней части или на верхнем этаже галереи.

Однако цена есть у каждой работы. Как она определяется? Цены в галерее говорят об авторитете дилера, репутации художника и статусе потенциального покупателя, именно в таком порядке. Начальная цена для растущего художника зависит от репутации дилера. В мейнстримовских галереях картина маслом на холсте, если у художника нет галерейного послужного списка, может стоить от 5 тысяч долларов в одном месте и от 8 тысяч в другом. Цена устанавливается достаточно высоко, чтобы соответствовать высокому статусу галереи, но достаточно низко, чтобы быть приемлемой для первого показа. Супергалерея, которая взяла к себе начинающего художника аналогичного уровня, может запросить 15 тысяч за сопоставимую картину, а при вторичной продаже провенанс с упоминанием супергалереи оправдает высокую цену.

Если первая выставка художника хорошо распродается, то картины со второй выставки примерно через пол тора-два года будут продаваться на 50 процентов дороже. Третья выставка будет вдвое или втрое дороже первой. Цены растут еще быстрее, если художник получает признание в виде музейных экспозиций, премий и т. п.

Правило, что цена зависит от репутации, говорит о том, что на рынке искусства цена скорее создает стоимость, а не отражает ее. Экономисты называют это эффектом Веблена: покупатель получает удовлетворение не только от предмета искусства, но и от того, что за него уплачена заоблачная сумма. Тот же принцип действует и в случае с дизайнерской сумочкой или обручальным кольцом с бриллиантами. Исследователи продемонстрировали этот эффект в экспериментах с вином. Когда вино дегустируют вслепую, оказывается, что многие предпочитают недорогое вино. Когда опыт повторяют, называя цену вина, те же испытуемые говорят, что получают больше удовольствия от дорогого вина, которое прежде им нравилось меньше. Высокая цена увеличивает ценность.

Если конечная цена продажи включает в себя скидку, покупатель получает больше удовлетворения. Друзья коллекционера думают, что он заплатил полную цену, а статус и ценность предмета зависит от полной цены.

Еще одно правило ценообразования для любого дилера заключается в том, что заявленные цены на картины художника никогда не понижаются по сравнению с ценами на его предыдущих выставках. Если цены снизятся, это будет значить, что художник вышел из моды; спрос на его работы будет падать, а не расти. Снижение цен также заставит коллекционеров усомниться в том, что дилер правильно оценил художника. Единственное исключение из этого правила — это когда художник экспериментирует с новыми материалами и художественными стилями.

Если у художника плохо принимают две выставки подряд, дилер почти всегда предпочтет отказаться от него, а не снизить цены на следующей выставке. Цены могут снизиться, если художник перейдет в другую галерею; тогда нет опасений, что прошлые покупатели почувствуют себя обманутыми. Во время экономического спада в мире искусства, такого как в 2008 году, галереи не снижают цен, но могут предложить безумно щедрые скидки. Заявленные цены по-прежнему говорят о высоком статусе галереи и художника, а скидки делают продажи и приносят благодарность коллекционеров.

Когда дело касается зрелого галерейного художника, аукционные цены на аналогичные работы устанавливают потолок дилерских цен. Когда на аукционе цены на художника переходят на новый уровень, дилер задумывается о повышении цен и у себя в галерее.

Система дилерских наценок на первичном рынке искусства довольно проста: обычно дилер берет 50 процентов от цены продажи. Наценки на вторичном рынке могут составлять всего 5 процентов на дорогую картину, приобретенную специально для любимого клиента, и целых 300 процентов на картины, которые приобретались в запас.

В отношениях между дилером и художником часто возникает напряженность, потому что художникам не нравится размер дилерской комиссии. Проблемы возникают и потому, что в этих отношениях дилер часто играет роль одновременно финансиста, критика, советника и друга.

Проблемы не ограничиваются наценкой и критикой. Любой художник стремится к признанию и повышению самооценки, которое происходит благодаря участию в ярмарках, представительству в других странах, экспозициям в музеях и появлению в журнале Art in America. У мейнстримовского дилера весьма ограниченные возможности обеспечить это хотя бы одному из десяти художников. Кроме того, может создаться конфликт интересов. Журналистское внимание и участие на ярмарках привлекают не только коллекционеров, но и других дилеров. Из-за этого художника может быстрее переманить к себе другой дилер, стоящий выше на пирамиде, для которого этот внезапно разрекламированный художник выглядит так же, как пустырь в элитном районе для застройщика.

Что могут сделать мейнстримовские дилеры в этой меняющейся конкурентной обстановке? Если аукционные дома и ярмарки владеют большей долей рынка, а часть продаж уходит в цифровой мир, какое будущее ждет мейнстримовские галереи и скопления мейнстримовских галерей, как, например, нью-йоркский район Челси?

Некоторые мейнстримовские дилеры противостоят попыткам переманить художников, стараясь обеспечивать им благоприятные условия любой ценой. Другие выживают за счет замен: перспективных иностранных художников или начинающих выпускников элитных художественных институтов. Галерея, у которой нет пользующихся высоким спросом художников, может сократить выставочную площадь (или вообще отказаться от помещения) и больше вкладываться в ярмарки среднего уровня и маркетинг в Интернете.

Кроме того, галерея может сосредоточиться на начинающих художниках и переехать в помещение с арендной платой пониже. Это и произошло в Нью-Йорке во время экономического спада, когда несколько галерей переехали из Челси в Нижний Ист-Сайд. Любопытно, что верным решением оказалось перебраться подальше от супергалерей, а не поближе к ним. Когда в Челси на первых этажах обосновались мегагалереи Pace Gallery, Дэвида Цвирнера, Андреа Розен и Hauser & Wirth, стоимость помещений для обычных галерей на верхних этажах выросла, а объем продаж упал. Когда есть что посмотреть на первом этаже, а времени не так уж много, не всякий коллекционер захочет подниматься по лестнице.

Еще один вариант для дилера — сосредоточиться на вторичном рынке искусства, то есть перепродаже произведений при меньшим количестве накладных расходов. Однако торговля на вторичном рынке никогда не бывает такой простой, как кажется. Первичные продажи галерейного художника, пользующегося большим спросом, влекут за собой последующие перепродажи. Это циклический процесс, который будет работать уже не так эффективно, если круг разорвется.

Пожалуй, чтобы выжить, дилеру, находящемуся не на вершине пирамиды, надо постоянно следить за рынком. Замечать, где и что покупают клиенты, что продается в Интернете. Потом выбрать подход и заполнить нишу на рынке и постоянно быть готовым развиваться. Лондонский дилер Сэди Коулз говорит так: «Вписываться в контекст и пополнять программу галереи, не упуская из виду общую ситуацию». Такое впечатление, что на это способны немногие мейнстримовские дилеры. Дилер за дилером, с которыми я говорил, отвечали чем-то вроде: «Я всегда так продавал, так и буду дальше».

Я искал хороший пример опытного дилера, который либо начал новое дело, либо расширился во время спада 2008–2010 годов, надеясь узнать, какие стратегии он применял. В октябре 2011 года Пилар Ордовас открыла в Лондоне одноименную галерею. Несмотря на маячившую на горизонте новую рецессию, она решила разместиться не в скромном районе в восточной части Лондона, а в дорогом Вест-Энде, на улице Сэвил-Роу недалеко от известных дилеров Даниэлы Люксембург, Houser & Wirth и Сэди Коулз.

Ордовас четырнадцать лет проработала в «Кристи». Ко времени своего ухода оттуда она была уже международным директором и заместителем главы департамента послевоенного и современного искусства в Европе. Она известна рекордными продажами: картины Люсьена Фрейда «Социальный смотритель спит» (Benefits Supervisor Sleeping), проданной за 33,6 миллиона долларов в Нью-Йорке, и «Триптиха» (Triptych) Фрэнсиса Бэкона (1974–1977), проданного за 26,4 миллиона фунтов (46,1 миллиона долларов). В ее послужном списке девять из десяти ведущих продаж лондонского отделения «Кристи» во время ее пребывания на посту директора. Потом она два года была директором лондонской галереи Гагосяна.

По словам Ордовас, ее галерея будет работать на основе научной модели искусства XX и XXI веков и ставить исторические выставки. Она не будет представлять живущих художников, хотя может обратиться к современному автору с просьбой стать куратором выставки художников, которые оказали на него влияние. Например, Джефф Кунс мог бы организовать выставку Сальвадора Дали. Ее идея в том, чтобы найти художников, которые, возможно, были обойдены вниманием, и посмотреть на них с новой точки зрения.

За первый год работы своей новой галереи она провела три выставки. Первой была «Рембрандт — Бэкон: Иррациональные знаки» (Rembrandt — Bacon: Irrational Marks) в октябре 2011 года. Темой ее, к которой не обращалась еще ни одна галерея, было значение Рембрандта в творчестве Фрэнсиса Бэкона. Выставка получила широкую огласку, так как Ордовас уговорила музей Гране в Экс-ан-Провансе одолжить ее новой галерее важнейшую из хранящихся там картин — автопортрет Рембрандта (1659). Она скромно пояснила, что в ее пользу сыграло то, что недалеко от галереи расположен полицейский участок.

По признанию Ордовас, ее модель получения дохода заключается в том, чтобы «обслуживать клиента один на один», то есть она выступает посредником в частных продажах. К примеру, она занимается картинами Фрейда, которого хорошо знала. «Я хотела сделать так, чтобы если кому-то понадобится продать картину Фрейда, исследовать любую из его картин или написать о нем, то именно я занималась бы продажей, исследованием и написанием».

Очевидно, что организация подобных непродажных выставок требует значительных расходов, поэтому все первым делом интересуются: «Это себя окупает?» Видимо, да. Пример Ордовас иллюстрирует самую непрозрачную грань современного искусства — деятельность частного дилера.

История Ордовас наводит на интересный вывод. Даже с ее прошлым опытом в аукционном доме и у супердилера, с ее глубокими познаниями в искусстве XX века и широкими связями среди коллекционеров ей пришлось искать нишевой рынок. Она убедилась, что перспективнее держаться вровень с крупными аукционными домами, когда они берут на себя функцию частного дилера, чем открыть обычную мейнстримовскую галерею.

Ордовас соглашается, что мейнстримовские галереи находятся под прессингом, но с одной оговоркой. Она говорит, что галереи могут справиться, если сосредоточатся на художниках, предпочитающих надежность и личное отношение, а не требующих, чтобы их показывали на пяти ярмарках в год. По ее мнению, многие зрелые художники подходят под такое описание, но художники помоложе более нетерпеливы, у них завышенные ожидания в смысле славы и международной известности и их легче переманить.

В 2012 году реалити-шоу телеканала Bravo «Девушки из галереи» (Gallery Girls) показало мир мейнстримовской галереи. Это история семи молодых женщин с мечтами о шикарной нью-йоркской жизни и головокружительной карьере в художественной галерее. По сообщению The New Yorker, участниц шоу набирали, отправляя им по электронной почте письмо следующего содержания: «Эта девушка из галереи должна пленять окружающих остроумием и обаянием, но при этом уметь проявить хитрость среди интриг в мире нью-йоркских галерей».

Первые выпуски телепрограммы представили девушек стажерами, которые бесплатно работают в галереях с предметами искусства средней руки. Они лишь недавно окончили колледжи, готовы были обнажиться или ударить в спину ради карьеры и страстно любили дизайнерские туфли, как героиня «Секса в большом городе». В первой серии звучал такой монолог: «Есть, ну, как бы богемные люди, а есть еще, ну, как бы женщины постарше, любительницы молодых парней, они все молодятся, а у них не получается, а еще есть, типа того, молоденькие стильные девушки, они пытаются как бы уцепиться и, ну, быть актуальными, ну и типа так уж работает мир искусства».

Ну, как бы нет. Мир мейнстримовского дилера может быть каким угодно, но не таким.

Когда сталкиваются аукционные дома и дилеры

У любого есть план, пока ему не вмажут в челюсть.

Майк Тайсон, боксер и философ

Симбиотические отношения между аукционными домами и дилерами проявляются по-разному. Около 20 процентов лотов на вечернем аукционе современного искусства предоставляют дилеры. Некоторые дилеры предоставляют сторонние гарантии консигнантам. Дилеры приобретают лоты на аукционах по поручению клиентов, в собственные запасы или чтобы заполучить культовую вещь, которая будет представлять их павильон на ярмарке самого высокого уровня. Еще аукционные дома нужны дилерам, чтобы избавляться от ненужных запасов.

При этом аукционные цены служат для дилера точкой отсчета, чтобы он мог определить стоимость своих картин. Прозрачность ценообразования на аукционах дает банкам ориентир, который позволяет оценить стоимость запасов дилера и размер кредита, который он может получить. Когда предметы искусства превосходят все ожидания на аукционах, стоимость запасов дилера возрастает, при этом возрастает и размер кредита либо снижается процентная ставка. Именно результаты аукционов, а не производительная работа дилера определяют, как воспринимается здоровье рынка: идет он в гору или рушится, сходит с ума или оцепенел в застое.

Прямыми конкурентами аукционные дома и дилеры стали сравнительно недавно. Некоторые относят это к 1989 году, когда «Сотби» заключил контракт с британским Железнодорожным пенсионным фондом на распродажу предметов искусства из его собрания. Другие — к 1990 году, когда благодаря президенту «Сотби» Диане Брукс аукционные дома расширили практику использования гарантий краха на рынке искусства.

8 декабря 1998 года, когда Чарльз Саатчи передал 133 новые, едва просохшие картины современных художников на торги в лондонском отделении «Сотби», стало вехой в истории прямой конкуренции дилеров и аукционов. Эти картины были написаны 97 художниками. Мало кто из них имел опыт продажи на аукционах, а многих никогда не представляли дилеры какого бы то ни было уровня. «Сотби» было достаточно, что их картины были отмечены брендом Саатчи. На аналогичные картины из собрания какого-нибудь Томсона он бы даже не посмотрел. Успех торгов уверенно доказал, что первичное брендовое искусство можно предлагать на вечерних аукционах, чем с тех пор активно занимались и другие аукционные дома, главным образом «Филлипс».

Вспомните про аукцион Дэмьена Херста «Прекрасное навсегда в моей голове» (Beautiful Inside My Head Forever) в сентябре 2008 года в «Сотби»-Лондон. В обход своих дилеров Херст предложил 223 работы прямо из своей студии, причем большинство было изготовлено специально для аукциона. Говорили, что «Сотби» предложил Херсту часть премии покупателя и он получил гораздо большую долю от цены продажи, нежели обычные 70 процентов, которые он получал с продаж через дилеров. «Сотби» к тому же пошел гораздо дальше его дилеров в смысле сроков оплаты.

На эти и другие торги первичного искусства (вспомните Джейкоба Кэсси и «Филлипс») дилеры отвечают, что аукционные дома заботятся только о выгоде, а не развитии художника. Аукционные дома возражают, что их дело — свести покупателей и продавцов; продавая первичное искусство, они дают известность художникам и укрепляют их бренд.

Соперничество двух каналов продажи усиливается в области частных продаж на вторичном рынке, главном источнике доходов для многих дилеров. Договор заключается между покупателем и продавцом, но аукционный дом выступает в роли посредника.

Аукционный дом, как и дилер, может выступать и с одной, и с другой стороны в частной сделке: иногда он принимает произведение искусства и находит покупателей, а иногда покупатель просит его найти работу или договориться с владельцем о продаже. А иногда, зная, что некая картина висит в доме некого коллекционера, он находит другого коллекционера, который, может быть, жаждет ее заполучить, и возвращается к ее владельцу с соблазнительным предложением. Рассказывают о неком сотруднике аукционного дома, который на время взял картину у клиента, не сказав зачем, и вернул ее через неделю с предложением продать. Всю эту неделю «одолженная» картина висела в доме потенциального покупателя.

После краха рынка искусства частные продажи через аукционные дома и дилеров росли год от года. Эмилио Стейнбергер из нью-йоркской галереи Haunch of Venison сказал: «Рынок просел, что со стоимостью, было непонятно, что с аукционами, непонятно — азартная игра. Аукционные дома перестали давать гарантии, цены на торгах поползли вниз, а объем частных продаж увеличился». Система комиссий способствовала тому, что частные продажи перешли к аукционным домам. Сотрудники аукционного дома не получали комиссии с вещей, которые продавались с торгов (не считая премии по итогам года), а вот если он организовывал частную продажу, то сразу же получал комиссию в целых 10 процентов от прибыли по сделке.

Нью-Йорк — столица частного дилерства, считается, что по объемам продаж он обгоняет Лондон примерно два к одному. Среди аукционных домов основные игроки на рынке — «Сотби» и «Кристи». Речь идет об огромных деньгах. В 2012 году «Кристи» сообщил о частных продажах на сумму 1 миллиард долларов, что на 26 процентов больше по сравнению с предыдущим годом; «Сотби» сообщил о продажах на 907 миллионов, на 11 процентов больше. Если их департаменты частных продаж приравнять к дилерам, то «Кристи» занял бы второе место после Гагосяна, а «Сотби» — третье. Оба отнимают у дилера долю мирового рынка элитного искусства. Марк Портер из «Кристи» говорит: «Возможно, лет за десять объем наших частных продаж сравняется с объемом наших продаж на аукционах». Некоторые финансовые аналитики сегодня рассматривают инвестиции в создание бренда (вспомнить только, как трудились над «Криком») не только в качестве фактора, привлекающего консигнации, но как рекламу аукционных домов в качестве подходящего места для продажи предметов искусства в частном порядке.

Во время экономического спада на рынке искусства в 2008–2009 годах аукционным домам предлагали гораздо больше вещей (в том числе дорогостоящих), чем они принимали на торги. В течение полугода после сентября 2008 года, наверное, около 90 процентов рынка Уорхола и Херста составляли частные сделки. Стефан Косман Коннери добавляет: «На неустойчивом рынке даже те консигнанты, которые, может быть, готовы были ждать год или больше, пока их вещь появится на аукционе, охотно отказывались от потенциально более высокой аукционной цены ради уверенности в том, что цена не упадет, по сути дела соглашаясь на сумму в районе примерно середине ценового диапазона на аукционе. Это мог быть диапазон от 3 до 4 миллионов долларов при начальной цене 2,7 миллиона; продажа по частному соглашению приносит 3,6 миллиона, из которых 3,3 миллиона идут продавцу».

Будучи директором частных продаж «Сотби», Коннери добился успеха отдельных продаж на суммы свыше миллиона долларов: «В мире полно картин с завышенной ценой, но мы заключаем сделки по 90 процентам вещей, которые берем, потому что мы строго относимся к цене и качеству». (Имя Коннери звучало в книге уже несколько раз. Если оно вам кажется знакомым в ином контексте, то потому, что отчим этого Коннери — легенда кино сэр Шон Коннери.)

Модель прибыли для департамента продаж по частным соглашениям зависит от предпочтений продавцов. Чаще всего аукционный дом и консигнант согласуют цену продажи и договариваются о проценте комиссии. Реже аукционный дом берет комиссию и с продавца, и с покупателя. Либо стороны договариваются о цене, которую хотел бы получить консигнант, и, если аукционный дом продает дороже, разница уходит ему в качестве комиссии.

Иногда комиссию делят. Например, дилер выступает посредником при продаже работы Маурицио Каттелана, которую он надеется продать за 6 миллионов долларов; консигнант хочет аванс в половину обещанной суммы в виде беспроцентного кредита. Дилер отдает Каттелана в департамент продаж по частным соглашениям аукционного дома, во-первых, чтобы воспользоваться его базой данных потенциальных покупателей и, во-вторых, потому, что аукционный дом имеет финансовые средства для предоставления кредита.

Аукционный дом продает Каттелана, при этом запрашивает 7 миллионов долларов и на переговорах снижает цену до 6,6 миллиона. Дилер получает 6 миллионов, которые, за минусом комиссии дилера, и уходят консигнанту.

Размер комиссии по частным продажам хранится в большом секрете. Валовая прибыль — в случае аукционного дома — составляет около 13 процентов, а чистая прибыль около 9 процентов. Эта небольшая разница получается потому, что частные продажи не обременены никакими накладными расходами аукциона — например, на печать каталога и рекламу.

Иногда размер комиссии сообщается консигнанту, иногда нет. Коннери и Доминик Леви, бывший содиректор L & M Arts в Нью-Йорке, говорят, что их фирмы предпочитают полную прозрачность в частных сделках. Они раскрывают консигнанту полную информацию о комиссии, даже если в сделке участвует еще один посредник, и если так, то консигнант знает, какую долю комиссии получил каждый.

Другая крайность — описанное в иске Ларри Гагосяна от 2012 года типичное соглашение о консигнации, где продавец говорит: «Я хочу за это Х», и сколько на этом заработает галерея, не оговаривается. Фактически об этом чаще всего говорится так: «Я хочу за это миллион долларов. А сколько получите вы, это ваше дело».

В примере Гагосяна консигнант знает только чистую сумму, которую он получит, а покупатель знает окончательную цену, но не знает ни действовал ли дилер как посредник или основной участник, ни размера комиссии или прибыли. Ситуация довольно непрозрачная, но, говоря по правде, какая консигнанту или покупателю разница, если его условия понятны? Ни один дилер не сообщает покупателю размер своей комиссии с проданной картины из его галереи.

Но если нет рецессии, почему консигнант предпочитает продать в частном порядке, а не через аукцион? Коннери говорит, что причины не финансовые, а скорее связаны с потребностями каждого конкретного клиента. Огромное преимущество частного соглашения — конфиденциальность и анонимность. Не раскрывается ни произведение искусства, ни его источник, а это особо ценно для тех, кого постиг финансовый крах или развод. Аукцион — мероприятие публичное. Имя консигнанта может быть известно или нет, но часто бывает, что кто-то узнает предмет искусства. Желание сохранить сделку в секрете не ограничивается финансовыми и семейными проблемами. Доминик Леви говорит, что в ее родной Швейцарии все управление активами носит частный характер. Люди не хотят, чтобы кто попало знал о продаже актива или полученной в результате прибыли.

Когда вещь продается частным образом, об этом все же может стать широко известно. Когда творение Херста или Кунса передают частному дилеру, тот отправляет цифровые изображения высокого качества другим дилерам, коллекционерам и в аукционные дома с вопросом: «Вам это интересно или, может быть, вы знаете, кого это может заинтересовать?» Иногда ответы (при условии, что на работу можно будет посмотреть) поступают в течение часа.

Еще один большой плюс частной продажи — это быстрота. От предоставления вещи на аукцион до окончательной выплаты может пройти полгода. Частную сделку можно совершить за несколько дней.

Некоторые виды искусства целесообразнее продавать именно частным образом. Эмилио Стейнбергер приводит в пример произведения искусства огромной ценности, но с ограниченным рынком. По его словам, Фрэнк Стелла и Дэн Флавин хуже продаются на аукционах, чем в частном порядке. «Коммерческий» Уорхол лучше идет на аукционах, в то время как нетипичный лучше продается частным образом. Коннери говорит, что ранние и исторические важные работы художника часто продаются лучше частным образом, а также работы, значение которых в том, что они повлияли на других художников; это, например, Поль Сезанн.

Также Стейнбергер приводит в пример Бальтюса (француза Бальтазара Клоссовски, 1908–2001), известного художника, чья лучшая картина (сравнимая с «Девочкой у окна» 1957 года, хранящейся в нью-йоркском музее Метрополитен) никогда не появлялась на аукционах, поэтому аукционы не могут повлиять на ее истинную стоимость. Коннери предлагает пример раннего «темного» Бэкона, который будет оценен выше, если продать его в частном порядке.

Кроме того, коллекционеры прибегают к частным продажам, если речь идет о художнике, вышедшем из моды. Взять хотя бы художника Франческо Клементе. В 1980-х годах Клементе был очень популярен, считался равным Джулиану Шнабелю или Киту Харингу. В какой-то момент в конце 1980-х годов целых три нью-йоркские галереи одновременно выставили у себя его работы. Потом Гагосян отказался от Клементе, и его стали реже замечать. В 2011 году его картина «Парабола» (Parabola), оцененная «Сотби» в 2010 году в 80 тысяч долларов, продалась за 31 тысячу. С тех пор большинство работ Клементе продавались частным образом.

Доминик Леви приводит иной пример. Консигнант хочет продать крупную работу, при этом еще два де Кунинга будут выставлены в ближайшем цикле вечерних аукционов. Может быть, имеет смысл предложить этого де Кунинга частным образом после аукциона, когда интерес к нему еще велик и известно, кто потерпел неудачу на торгах, чем еще больше разбавлять аукцион предложением конкурирующей работы.

Еще одна причина, почему некоторые предпочитают частное соглашение, это возможность в скором времени снова выставить вещь на продажу, если сразу продать ее не удается. Стоимость аукционного лота, который не доходит до резервной цены и «сгорает», падает. Его как минимум два года не выставляют на продажу вновь. А если товар не удается продать частным образом, эта отсрочка необязательна. Концепция «сгоревшего» лота всегда казалась мне странной, но Коннери утверждает, что она очень важна, особенно на самом верху рынка. «Возьмите хотя бы дом, который продается уже несколько месяцев; все думают, что с ним что-то неладно, если его до сих пор не купили».

Всегда бывают неожиданности. Пока я занимался этой темой, несколько дилеров рассказали мне одинаковые версии истории с участием «Трех этюдов к портрету Люсьена Фрейда» (Three Studies for Portrait of Lucien Freud) Фрэнсиса Бэкона (1964). Это сложный и мрачный Бэкон; на трех частях картины изображено искаженное человеческое лицо в трех разных ракурсах. Можно предположить, что она вполне подходит для частной продажи.

Владелец предложил ее в 2009–2010 годах, сначала частным образом через лондонского дилера, потом так же частным образом через «Кристи» и, наконец, частным образом через «Сотби». Как рассказывают, только «Кристи» назвал достойную упоминания сумму, а именно 18 миллионов, которые консигнант сразу же отверг. После этого «Три этюда» появились на лондонском аукционе «Сотби» в феврале 2011 года и ушли неназываемому участнику за 23 миллиона фунтов (37 миллионов долларов), вдвое дороже эстимейта.

В ситуации более здоровой экономики частные продажи дают возможность быстро и незаметно перепродать новое произведение искусства. Когда у перекупщика, стоящего в списке ожидания картины модного художника, подойдет очередь, он может сразу же перепродать ее в Россию или Японию, при этом художник и галерея вряд ли когда узнают об этом, чтобы прекратить все дела со спекулянтом.

Если консигнант решит продать вещь по частному договору, куда ему следует обратиться: к аукционному дому или дилеру? Доминик Леви говорит, что у каждого есть свои плюсы. Дилер предлагает более персональное отношение и поддержку. Аукционный дом располагает исключительной базой данных, а это дает огромное преимущество — знание, кто что ищет. База данных постоянно обновляется, так как любой крупный аукцион записывается на видео. Аукционному дому известен каждый человек (по номерной карточке и регистрации), который за последние десять лет делал ставки, скажем, на Маурицио Каттелана лично, по телефону или через Интернет. Аукционная база данных — это оцифрованный список покупателей, непревзойденный в своих возможностях, так как он способен выдать имена пяти коллекционеров, живущих где-нибудь в Казахстане, которые торговались по телефону или Интернету, но, может быть, никогда не были ни у дилера, ни на аукционе в Нью-Йорке или Лондоне.

Кроме того, по базе данных видно, кто чем владеет; это позволяет аукционному дому найти нужного коллекционера и предложить ему сделку. Если частная сделка не состоится, сотрудник аукционного дома предложит выставить картину на аукцион, при этом, возможно, гарантировав владельцу желаемую цену. Либо сотрудник позвонит коллекционеру и сообщит ему о том, что интересующая его вещь вскоре появится в продаже или что есть некий частный покупатель на одну из имеющихся у коллекционера работ.

Иногда, особенно во время рецессии на рынке искусства, дилер фактически толкает коллекционера в объятия аукционного дома с его преимуществами частных продаж. Если Чарльз Саатчи или Хосе Муграби хотели бы распродать коллекцию работ китайского художника Цзэн Фаньчжи, им нелегко было бы сделать это через его официального дилера Уильяма Аквавеллу. Аквавелла счел бы такую «оптовую» продажу картин Цзэна угрозой репутации художника и стоимости своих собственных запасов.

Тогда Саатчи или Муграби, зная, что встретят сопротивление или враждебность со стороны дилера, могли бы рассмотреть вариант частной продажи. Тогда ни дилер, ни другие коллекционеры не заметили бы, что работы Цзэна распродаются сразу в таком количестве.

Между аукционным домом и дилером возникает и другой вид конкуренции, когда аукционный дом приобретает собственную дилерскую фирму. В июне 2006 года «Сотби» приобрел Noortman Master Paintings — галерею, продающую старых мастеров, с отделениями в Амстердаме и Маастрихте. Через восемь месяцев «Кристи» приобрел Haunch of Venison — галерею современного искусства с отделениями в Лондоне и Цюрихе. По обеим сделкам аукционные дома получили доступ к клиентуре этих галерей вторичного рынка.

Сначала «Кристи» хотел сделать Haunch of Venison галереей первичного рынка, а вторичные продажи перенести в собственный департамент послевоенного и современного искусства. Однако на самом деле, как рассказывает Эмилио Стейнбергер из Haunch of Venison, галерея самостоятельно занималась вторичными продажами, по его выражению, в двух шагах от «Кристи» и не имея доступа к клиентуре аукционного дома.

В конце 2012 года «Кристи» сделал заявление, которое отказался комментировать, что Haunch of Venison сосредоточится исключительно на вторичных продажах и не будет представлять художников. Видимо, проблема заключалась в том, что галерею воспринимали в качестве филиала «Кристи», из-за чего ее не допускали к участию в крупных ярмарках, таких как «Арт-Базель», «Арт-Базель-Майами» и Арсенальная выставка в Нью-Йорке.

Ну и в качестве окончательной формы конкуренции аукционные дома теперь проводят собственные выставки-продажи. На втором этаже нью-йоркской штаб-квартиры «Сотби» расположилась белоснежная, оформленная Ричардом Глюкманом «галерея выставок-продаж», названная S2. «Сотби» устраивает роскошные приемы в честь открытия для приглашенных гостей, точно так же, как ист-сайдские галереи. «Сотби» проводит выставки S2 и в Лондоне, в помещении позади аукционных залов, Лос-Анджелесе и Гонконге.

«Кристи» открывает собственную выставку-продажу на двадцатом этаже в доме номер 1230 по авеню Америк, в здании, которое соединено с его штаб-квартирой в Рокфеллер-центре. Кроме того, у него есть выставочные пространства в прежних помещениях галереи Haunch of Venison в Лондоне и Гонконге. Как видно, ни участвующие в этих выставках художники, ни их обычные дилеры не возражают, чтобы их картины выставляли и продавали в галерее аукционного дома. Правда, коллекционерам непонятно, в каком качестве выступает аукционный дом — дилера, агента или владельца предмета искусства, хотя, наверное, для большинства это не имеет значения.

«Кристи», помимо прочего, конкурирует с дилерами за возможность представлять наследие художника. В 2012 году ему удалось перехватить, по словам одного из директоров «Кристи» Эми Каппеллаццо, «много, много тысяч» предметов из коллекции Фонда изобразительных искусств Энди Уорхола. По документам фонда, их стоимость составляет 104 миллиона долларов; при перепродаже, как полагают, они будет стоить вдвое больше. Их собираются распродавать через аукционы, частные сделки и Интернет. Разрушит ли это дилерский рынок Уорхола? Каппеллаццо говорит, что «Кристи», как «хороший приказчик», будет «продавать картины в течение многих лет, на разных рынках всего мира».

«Сотби» тоже выставляет на частную продажу до сорока скульптур в год: с января по апрель в загородном клубе Isleworth недалеко от Орландо во Флориде и с сентября по октябрь в британском Чатсворте (на родине члена правления аукционного дома герцога Девонширского). Аналогичная выставка «Кристи» проходит в Уодсдон-Мэнор — бывшем имении Ротшильдов в Бакингемшире. Они называются «выставки-продажи монументальной скульптуры». Например, «Сотби» демонстрирует лежачую скульптуру Генри Мура и двадцать пять бронзовых фигур Юэ Миньцзюня под названием «Современные терракотовые воины» (Contemporary Terracotta Warriors). Большая часть представленных работ плохо смотрелись бы в помещении, а переносить их в аукционный зал было бы непрактично.

Больше всего дилеров приводит в ужас именно выход аукционных домов на рынок первичного искусства. Это грозит таким будущим, в котором аукционные дома приберут к рукам все, что выходит из-под кисти модного художника. Чаще всего в пример приводят Джеффа Кунса, а также Дэмьена Херста после его разрыва с Гагосяном. Брендовый художник может счесть предложение аукциона выгодным. Если его картина продается сразу же, как только выйдет из его мастерской, зачем отдавать дилеру 30 или 40 процентов, если аукционный дом не возьмет ничего (потому что не берет комиссию), да еще и, может быть, даст более высокую цену? Конечно, это всего лишь один из видов конкуренции. А конкуренцию не принято считать чем-то плохим, кроме разве что с точки зрения мейнстримовского дилера.

Меняющийся рынок

Абу-Даби и Катар

Народ, лишенный искусства и художников, не может полноценно существовать.

Кемаль Ататюрк, основатель Турецкой Республики

Когда произошел крах на рынке искусства, одной из странностей была схема падения аукционных цен. 10 процентов самого дорогого современного искусства подешевело в среднем на скромные 10 процентов по сравнению с пиком 2007 года. Следующие 30 процентов подешевело на 30–40 процентов. У остальных 50 процентов цены упали на 50 процентов. Такая прогрессия, казалось бы, противоречила здравому смыслу, учитывая, как падали цены во время предыдущих рецессий. После краха в 1990 году в верхнем сегменте рынка цены упали больше всего, и он потерял больше всего покупателей.

Но в этот раз несколько новых музеев плюс богатые покупатели с Ближнего Востока и Восточной Европы заменили собой коллекционеров-финансистов на вершине рынка. Музеи Катара, Абу-Даби и Дубая, в частности, стали крупными покупателями наряду с семьями правителей и крупными коллекционерами этих городов-государств. По оценке одного супердилера, музеи Абу-Даби и Катара ежегодно приобретают 300 работ музейного качества — в среднем по одной каждый рабочий день, 52 недели в году. За десять лет это составит от 2 до 3 тысяч работ. Их коллекции современного искусства далеко обойдут собрания значительно более крупных и более консервативных городов Ближнего Востока, таких как Каир, Бейрут и Тегеран.

На 17 квадратных километрах острова Саадият, к северу от городского центра Абу-Даби, в 2010 году началось строительство двух огромных художественных музеев. Площадь Музея Гуггенхайма Абу-Даби по проекту Франка Гери с начальным бюджетом 800 миллионов долларов составит 3,25 гектара. Это в 11 раз больше площади нью-йоркского Гуггенхайма, в два с лишним раза больше выставочного пространства, чем в Нью-Йорке, и в полтора раза больше, чем в Музее Гуггенхайма в Бильбао. В Гуггенхайме Абу-Даби можно будет увидеть искусство Запада, Ближнего Востока, Азии и Африки, созданное после 1965 года. Открытие музея изначально планировалось на 2012 год, потом было перенесено на 2014 год. Теперь открытие запланировано на 2017 год.

За Гуггенхаймом возвышается Лувр Абу-Даби, спроектированный фирмой Нормана Фостера. Он будет почти такой же большой, площадью 2,4 гектара, с бюджетом в 490 миллионов долларов. Открытие планируется на 2015 год. В музее будут представлены предметы искусства и культуры от древности до нашего времени. Первоначально в нем не предполагалось показывать современное искусство, но Лоранс де Кар, директор-куратор Agence France-Muséums, говорит, что концепция музея универсальна, а универсальность подразумевает и современность.

Гуггенхайм Абу-Даби будет представлять собой эффектное сооружение, расположенное на оконечности острова и окруженное водой с трех сторон. Архитектурный проект Гери состоит из гигантских цилиндров, блоков, призм и конусов, причем в каждом из них предполагается устроить тематическую галерею. Дизайн Лувра Абу-Даби не менее живописен: здания и каналы под стальным куполом. Каналы напоминают о Венеции, центре культурного обмена, существовавшего когда-то между Востоком и Западом. Солнечный свет проходит сквозь отверстия в оболочке купола — образ, вдохновленный «лучами солнечного света, падающими сквозь листву финиковых пальм в оазисе».

Абу-Даби — крупнейший из семи эмиратов, входящих в состав ОАЭ. Этот город-государство владеет 9 процентами мировых разведанных запасов нефти и 3 процентами запасов газа. «План Абу-Даби-2030» излагает программу развития эмирата. Х. Э. Мубарак аль-Мухайри, генеральный директор Компании по развитию туризма и инвестициям Абу-Даби (TDIC), говорит, что «амбиции Абу-Даби понятны — стать мировым центром культуры, творческим и художественным ориентиром на перекрестке древнего Шелкового пути, там, где Запад встречается с Востоком».

В 2005 году было заключено соглашение между абу-дабийским Управлением по культуре и наследию (ADACH) и Фондом Соломона Гуггенхайма в Нью-Йорке о создании ближневосточного варианта Музея Гуггенхайма в Бильбао. Управление платит фонду за проведение экспертиз, руководство и лицензию, подробности которой так и не раскрываются и даже, видимо, не в полной мере были раскрыты даже совету правления Фонда Гуггенхайма.

Два года спустя ADACH заключило договор с Францией. По настоянию французской стороны подробности соглашения обнародованы. Правительство Абу-Даби обязалось выплатить 525 миллионов долларов за право использовать название «Лувр» в течение тридцати лет. Оно выплатит еще 247 миллионов за право временно размещать от 200 до 300 произведений искусства из собраний Лувра, Центра Помпиду, Музея Орсэ, Версальского дворца и других французских музеев в течение 20-летнего периода. За дополнительную плату, переговоры о которой еще ведутся, Лувр Абу-Даби получит разрешение проводить специальные художественные выставки ежегодно в течение пятнадцати лет. Наконец, еще 214 миллионов долларов получит французская сторона за консультации экспертов Лувра и других учреждений культуры по управлению музеем. Общая сумма составит чуть более миллиарда долларов, что более чем вдвое превышает стоимость самого здания музея.

Рита Аун-Абдо, директор отдела TDIC по культуре, ливанка по происхождению, — официальный представитель музейного проекта. Как пишет The Economist, она обладает «даром делать так, что политика звучит как поэзия». Она рассуждает о том, что музей представляет большую важность для расширения культурных возможностей общества. «В моем детстве в Бейруте я впервые побывала в музее международного уровня и увидела великое искусство, когда мы с родителями пришли в парижский Лувр. Через несколько лет жители Абу-Даби и стран Персидского залива получат такую же возможность прямо здесь».

Аун-Абдо так описывает процесс приобретения экспонатов: «Коллекция создается группой кураторов в соответствии со строго изложенной концепцией, в основе которой транснациональное современное искусство с 1965 года по настоящее время». По всей видимости, это активный процесс: кураторы принимают решение о том, что им требуется, и находят это. Кураторскую роль осуществляют сотрудники Музея Гуггенхайма в Нью-Йорке. На последней стадии проверку осуществляет закупочная комиссия из кураторов и представителей правительства Абу-Даби. Конечно, это быстро не делается; некоторые дилеры говорят, что лучше бы продали работу кому-нибудь другому, чем дожидались бы решения комиссии. Дилеры, которые признались, что продали музею некую вещь, требуют сохранения анонимности и не желают говорить о подробностях, даже если они не попадут в печать.

Закупочный бюджет Музея Гуггенхайма Абу-Даби, как писала The New York Times, составляет 600 миллионов долларов. Если эту сумму планируется потратить до 2017 года, пожалуй, это больше закупочных фондов двадцати пяти крупнейших музеев Северной Америки, вместе взятых, за исключением Гетти, за тот же период. (В 2013 году бюджет на приобретение экспонатов нью-йоркского музея Метрополитен составил 39 миллионов долларов; бюджет MoMA — 32 миллиона за тот же период.)

Аун-Абдо говорит, что это не точные цифры, но, приобретая для музея, они «никогда не будут экономить на качестве». Процесс шел без утечки информации, лишь небольшие детали становились известны; директор Ричард Армстронг рассказал, что примерно одну шестую часть экспонатов составит западное искусство.

На новые музеи и туризм возлагают большие финансовые ожидания. Выставка TDIC в отеле Emirates Palace в Абу-Даби рекламировала новые музеи, расписывая экономический успех Музея Гуггенхайма в Бильбао, который с самого своего открытия в 1997 году привлекал внимание туристов в экономически упадочный регион Испании.

На выставке говорилось, что Гуггенхайм-Бильбао привлек «9,2 миллиона посетителей в период с 1998 по 2006 год, создавал 4355 рабочих места в год, а доходность вложений в него составила 12,8 процента». Такой процент, мягко говоря, подозрителен. Он предполагает, среди прочего, что почти половина прибывших в аэропорт Бильбао прилетела исключительно или главным образом побывать в музее, и умножает их число на средние траты посетителя за три дня. Даже если расчет точный, упор на экономические выгоды может задавить идею искусства ради искусства денежными соображениями.

На острове Саадият («счастье» по-арабски) также разместится центр исполнительских искусств, кампус Нью-Йоркского университета и еще два музея. Во-первых, Государственный музей имени шейха Зайда — музей национальной истории, названный в честь его высочества шейха Зайда ибн Султана аль-Нахайян, отца нации. Во-вторых, Музей морской истории по проекту знаменитого японского архитектора Тадао Андо.

Дубай находится в 80 минутах езды от Абу-Даби, но он совсем другой. Иногда его сравнивают с гигантским голливудским киносъемочным павильоном, замаскированным под город. В нем все прилагательные в превосходной степени. На свои нефтяные доходы он приобрел самое пустующее здание в мире (и текущий долг в 80 миллиардов) — 175-этажную башню Бурдж-Халифа; самые большие рукотворные острова; самый длинный лыжный склон с искусственным снегом и несколько самых крупных торговых центров и самых эффектных зданий в мире.

Правитель Дубая шейх Мохаммед ибн Рашид аль-Мактум заявил о собственном проекте универсального музея, который будет строиться при содействии трех учреждений культуры из Германии: Баварских государственных собраний картин, Государственных музеев в Берлине и Государственных художественных собраний Дрездена. Эти три объединения будут оказывать помощь в планировании и приобретении экспонатов и предоставлять работы из своих коллекций на временные выставки. Шейх также объявил о строительстве Музея современного искусства Ближнего Востока по проекту амстердамского архитектора Бена ван Беркеля. О том, что будет выставляться в музеях, не было сказано ни слова, а из-за экономических трудностей Дубая строительство пришлось отложить. Но экономика быстро восстанавливается, и дилеры сообщают, что будущие экспонаты снова покупаются, хотя и в довольно скромном масштабе.

Музей с самой сенсационной закупочной программой расположен 300 километрах от Абу-Даби, на противоположной стороне Персидского залива, — в Катаре. Эта страна размером чуть больше штата Коннектикут знаменита своим телеканалом Al Jazeera (который теперь владеет каналом Al Jazeera America со штаб-квартирой на Манхэттене и 700 сотрудниками) и тем, что в 2022 году будет принимать чемпионат мира по футболу.

За тридцать лет, благодаря обширным нефтяным и газовым запасам, столица Катара Доха превратилась из торговой деревни и центра жемчужной ловли в современный город. Как в Абу-Даби и Дубае, большинство живущих там людей — иностранные рабочие, которые никогда не получат гражданства. В Катаре 1,4 миллиона жителей, из них только 240 тысяч — его граждане. Из иностранцев 150 тысяч — западные специалисты; большинство остальных — рабочие из Индии и Шри-Ланки. В Катаре самый большой в мире ВВП на душу населения — 149 тысяч долларов, тогда как в США — 46 тысяч долларов.

За эти же тридцать лет Доха из города, про который бизнесмены говорили, что там можно умереть от скуки, стала настоящим культурным центром. В 2009 году в Дохе открылся Музей исламского искусства по проекту Бэй Юймина, а в декабре 2011 года — временная экспозиция Матхафа, музея арабского искусства, где показываются работы с 1840-х годов по настоящее время. («Матхаф» — это музей по-арабски.) Матхаф оказывается гораздо более неожиданным, чем думают западные посетители, приходя туда в первый раз. Это музей не купленного европейского и американского искусства, а истории арабского модернизма и современного искусства. В нем даже встречается несколько обнаженных фигур.

Катарское музейное управление объявило, что в следующие десять лет намерено открыть в стране целых десять музеев, в том числе Музей западного и ближневосточного современного искусства. А тем временем оно провело грандиозную выставку Мураками и еще одну китайского художника Цай Гоцяна. Цай больше всего известен своими работами со взрывчатыми веществами и огнем, но в Катаре он показал скульптуры на арабские темы — например, подвешенное чучело верблюда.

Музейное управление участвовало в финансировании ретроспективы Херста в 2012 году в Тейт Модерн. Затем выставку перевезли в Доху, где она открылась в октябре 2013 года. Управление смогло организовать более крупную экспозицию, чем в Тейт Модерн, потому что доставило работы слишком большие и дорогие для британской галереи. Каким образом? Таким, что музейному управлению разрешили воспользоваться транспортными самолетами катарских ВВС. Гвоздем выставки в Дохе был алмазный череп, который стоял лицом к одной из заформалиненных акул с раскрытой пастью. Почти все обозреватели отметили это противопоставление.

Шейха аль-Маясса бинт Хамад аль-Тани — 31-летняя дочь (и четырнадцатый по счету ребенок) бывшего эмира, сестра эмира теперешнего и главный ревнитель строительства музея. Шейха формально никогда не занималась историей искусства; она изучала политологию и литературу в Университете Дюка в Северной Каролине, потом получила степень MBA в Колумбийском университете. Те, кто знает ее лично, говорят, что она очень подкована в вопросах искусства благодаря самообразованию.

Ее отец, как рассказывает шейха, был убежден, что «для сохранения мира нужно сначала научиться уважать культуру друг друга… Открыв Матхаф, мы сделаем Катар тем местом, где любой сможет посмотреть, изучить и обсудить творения арабских художников эпохи модернизма и нашего времени».

Один из советников шейхи аль-Маяссы — Эдвард Долман, приглашенный в то время, когда он занимал пост президента «Кристи». В мире искусства считается, что эмир или его дочь будут активно участвовать в торгах этого аукционного дома. Еще один советник — Роджер Мэндл, бывший заместитель директора Национальной галереи в Вашингтоне, а теперь глава Музейного управления Катара. Мэндл говорит, что у них с шейхой одна цель — «переосмыслить музеи для XXI века».

Музеи Катара и Абу-Даби отличаются самым коренным образом. В основе катарского Матхафа лежит личное видение шейхи. Концепция Абу-Даби базируется на истории уже существующих институтов — Музея Гуггенхайма и Лувра.

Ажиотаж вокруг новых музеев привел к тому, что семьи правителей и состоятельные жители трех государств стали оживленно собирать предметы искусства. Покупатели из Катара и Абу-Даби приобрели девятнадцать из тридцати самых дорогих лотов во время продажи в парижском отделении «Кристи» коллекции Ива Сен-Лорана и Пьера Берже в 2009 году.

Считается, что именно в Катаре находятся картины Ротко из коллекции Меркина, распроданной в Нью-Йорке по судебному постановлению и принесшей 310 миллионов. Джейкоб Эзра Меркин собрал, по общему мнению, лучшую в мире частную коллекцию Ротко. Меркин был осужден за участие в пирамиде Бернарда Медоффа. Как рассказывают, русский коллекционер Роман Абрамович предложил за коллекцию 200 с лишним миллионов долларов (позднее он это отрицал), на что Катар ответил 310 миллионами.

До того именно катарское королевское семейство было тем таинственным покупателем, который приобрел «Белый центр (желтое, розовое и лиловое на розовом)» Ротко (White Center (Yellow, Pink and Lavender on Rose), 1950), проданный Дэвидом Рокфеллером через «Сотби» за 72,8 миллиона долларов в 2007 году. Предыдущий ценовой рекорд Ротко был 22 миллиона. В том же году семейство приобрело Фрэнсиса Бэкона за 53 миллиона и «Колыбельную весну» (Lullaby Spring) Дэмьена Херста 2002 года (зеркальный шкафчик с 6100 разноцветными пилюлями ручной работы) за 9,7 миллиона фунтов (19,2 миллиона долларов).

По словам некоторых дилеров, в Катар также уехали описанные в главе «Стефани» «Мужчины в ее жизни» Энди Уорхола (1962). Филипп Сегало в то время сообщил, что картину приобрел американец, но покупатель мог действовать по поручению другого лица.

Если годовой бюджет Абу-Даби на закупки искусства превышает общий бюджет двадцати пяти главных музеев США (опять же за исключением Гетти), то годовой бюджет Катара превышает бюджет Абу-Даби, если у него вообще есть какие-то границы.

Мощь новых катарских музеев стала всем очевидной в начале 2011 года, когда после смерти греческого коллекционера Георга Эмбирикоса его собрание разошлось по разным владельцам. Важнейшей его частью была культовая картина Поля Сезанна «Игроки в карты» 1902 года. Четыре его картины с игроками в карты находятся в крупных музеях: нью-йоркском Метрополитен, Музее Орсэ в Париже, галерее Курто в Лондоне и Фонде Барнса в Филадельфии.

Говорили, что ее приобрело Музейное управление Катара. Ее продажная цена, о которой много говорили в прессе, составила 250 миллионов долларов, что сделало ее самым дорогим произведением искусства в мире, на треть дороже следующего за ним. (Называлась разная цена; разница происходит из-за обменного курса, а также времени, когда сделка была окончательно оформлена, а не когда о ней было объявлено.)

250 миллионов долларов — крупное состояние по любым меркам. Стоят ли «Игроки в карты» таких денег? Вероятно, да, если покупатель мечтает превратить новый музей в мировую художественную достопримечательность. В любом университетском учебнике по истории искусств есть репродукция той или иной картины из этой серии.

Картина могла стоить и дороже. По слухам, два дилера — Ларри Гагосян и Уильям Аквавелла — предложили за нее от 220 до 230 миллионов долларов. Потом Катар сделал свою ставку, как говорят, с условием, чтобы решение было принято сразу же, без уверток и контрпредложений, «берете или расходимся». Попечители наследства Эмбирикоса это решение приняли.

Есть и другие недавние примеры того, как Катар приобретал предметы искусства. В 2009 году Музейное управление Катара купило «Портрет Айюба Сулеймана Диалло», освобожденного мусульманского раба, кисти Уильяма Хоара (1733) за 590 тысяч фунтов в лондонском отделении «Кристи». Правительство Великобритании отказало в выдаче разрешения на вывоз, чтобы Национальная портретная галерея могла ответить сопоставимой суммой и оставить портрет на родине.

Как правило, в таких случаях покупатель идет навстречу властям, от которых зависит разрешение на вывоз, и отказывается от работы. Вместо этого Музейное управление Катара отозвало запрос на вывоз картины. Портрет должен оставаться в Великобритании в течение требуемого 10-летнего периода ожидания, прежде чем управление снова сможет обратиться с запросом. По всей вероятности, картина будет выставлена в Национальной портретной галерее по бесплатному займу в обмен на обещание не противиться повторному запросу на вывоз.

Во втором примере участвует собрание искусства покойного французского коллекционера Клода Берри. Перед смертью в 2009 году Берри собирался пожертвовать часть коллекции Центру Помпиду в соответствии с французской системой налогов на дарение и наследство, которая допускает передачу предметов искусства в дар государству вместо уплаты налога на наследство умершего. Дар Берри включал восемь произведений, в том числе работу Лучо Фонтана и легкую скульптуру Дэна Флавина. Затем, как сообщает французский журнал Le Journal des Arts, два сына Берри получили предложение через дилера Филиппа Сегало, представляющего Музейное управление Катара. Оно на 50 процентов превышало сумму по оценке Центра Помпиду. Помпиду не смог или не захотел ответить контрпредложением. Сыновья получили деньги, французское правительство — свои налоги, а Катар — часть коллекции.

Новые музеи обычно возникают на вершине пирамиды: в самом ее низу широкое сообщество художников, художественных институтов, исследователей, кураторов и галерей, а выше сообщество коллекционеров. В какой-то момент государства или частные лица находят деньги, чтобы приобрести предметы искусства и здание под них; оно завершает пирамиду.

В Абу-Даби, Дубае и Катаре строятся перевернутые пирамиды. Живопись не входила в арабскую традицию, и музеи — западное изобретение. В этом регионе есть лишь одна высшая художественная школа (в Абу-Даби) и совсем немного кураторов, галерей современного искусства, пишущих о нем журналистов, художников и коллекционеров. Музеи придут первыми. Возможно, это будет трудная и долгая борьба. В 2012 году катарский Матхаф в среднем принимал по 1800 посетителей в месяц, меньше ста в день. Половину из них составляли иностранцы.

Китай — номер второй

В Китае с древних времен считалось, что искусство не менее ценно, чем философия, — что немаловажно, учитывая, как мы относимся к даосизму и конфуцианству. Искусство — это мощная и разнообразная традиция, будь то для императорского двора или необразованной домохозяйки. И его роль очень отличается от роли искусства на Западе.

Ай Вэйвэй, художник

Очень большой, этот Китай.

Ноэл Кауард, драматург. Частные жизни

Через сорок минут после того, как я заселился в свой номер пекинского отеля, во время прогулки до соседнего квартала, чтобы размять ноги после долгого перелета, меня перехватил молодой человек лет двадцати с небольшим. После обязательного «Откуда вы приехали?» он пустился в зазывания: «Мистер, я художник, мои работы можно посмотреть тут недалеко. Окажите мне честь своим вниманием, мистер, зайдите посмотреть на них».

Может, сразу и не подумаешь, но это мошенничество, о котором меня предупреждали. Там недалеко действительно можно посмотреть картины, но только молодой человек — не художник; скорее всего, он работает за комиссию. Как говорят, у картин хорошая техника, но все это сделанные под копирку двойники известных шедевров. Такие же выставки с такими же картинами можно увидеть повсюду в городе по цене в пять (а то и пятнадцать) раз дороже, чем аналогичная картина стоила бы в кооперативе художников. Это местный эквивалент «Мистер, зайдите посмотреть на прекрасные ковры в магазине моего брата» где-нибудь в Стамбуле или Нью-Дели. Где еще, кроме Пекина и, может быть, Шанхая, туристу попытаются всучить современное искусство? «Окажите честь своим вниманием» — этот призыв дает хорошее представление о китайском рынке современного искусства.

Уже позже один арт-дилер рассказал мне, что, если к вам подойдет такой «начинающий художник», его можно проверить. Спросите его: «Где вы изучали искусство? Кто ваш самый известный преподаватель?» Если он сразу не ответит, идите дальше. Изредка вы услышите: «В Центральной академии изящных искусств, Сюй Бин», тогда, быть может, и стоит пойти за юношей.

Сюй — художник и вице-президент Центральной академии, одной из лучших художественных школ в мире. Центральная академия до недавнего времени была под контролем партии; сейчас же она, по-видимому, превратилась в одну из либеральных художественных школ Китая. Именно студенты Сюя придумали культовую богиню Демократии — статую из пенопласта как дань уважения статуе Свободы, которую они поставили на площади Тяньаньмэнь во время студенческих протестов 1989 года. Богиню раздавил танк во время последовавшей зачистки площади военными.

Пекин — главная арена современного китайского искусства, где встречаются лучшие художники, галереи и аукционные дома. Самое известное место — это созданная тринадцать лет назад Зона искусств в районе Дашаньцзе, которую все таксисты знают как 798, в 30 минутах езды на северо-восток от центра. В лабиринте заброшенных кирпичных зданий в стиле Баухауса — завода по производству военной техники, построенного с помощью специалистов ГДР, — теперь находится скопление бутиков, ресторанчиков и 250 галерей, где продается все от самых актуальных и самобытных работ до серийного ширпотреба. Во время подготовки к Олимпиаде 2008 года пекинский муниципалитет замостил улицы и провел новое уличное освещение, одновременно и украсившее район, и вызвавшее рост арендной платы для частных владельцев по мещений. Туристу обязательно стоит побывать в Long March Gallery и посмотреть на картины и скульптуры; в 798 Space на картины, мультимедийные инсталляции и перформансы; в Beijing Commune на признанных и начинающих художников; и в Chinese Contemporary на политическое искусство и реализм.

В Зоне 798 представлено несколько западных галерей, в частности Pace, занимающая сногсшибательное здание площадью свыше 2 тысяч квадратных метров по проекту Ричарда Глюкмана. Основатель галереи Арн Глимчер называет пекинскую художественную сцену «самым захватывающим творческим достижением, которое мне доводилось видеть с 1960-х годов». По словам Глимчера, его стратегия — привлекать к себе лучших художников, оставаясь главным игроком в городе.

Пятнадцать минут пешком к северо-востоку от Зоны 798, и ты в зоне искусств Цаочанди — путанице немощеных улиц, на которых расположены более крупные галереи с менее мейнстримовскими художниками. Здесь большие расстояния между галереями; лучше всего нанять машину с водителем, который будет ждать у каждой двери. Среди тамошних галерей F2 (только по договоренности), Boers-Li, Urs Meile, Chen Ling Hui Contemporary Space и Platform China.

Как и зазывала «я художник», китайский рынок искусства не всегда является тем, чем кажется. Взять хотя бы аукционы. По разным оценкам, в материковом Китае 1600 аукционных домов, 80 процентов которых не лицензированы государством. Видимо, китайским коллекционерам удобнее иметь дело с аукционными домами, которые существуют там с 1994 года, чем с галереями — более новым явлением. Аукционные цены прозрачнее, а участники торгов, такое впечатление, чувствуют себя увереннее в присутствии других участников. Многие художники — даже представленные в галерее — предпочитают продавать первичное искусство с аукциона, потому что комиссия гораздо меньше, чем при продаже через дилера, и сумма выплачивается быстрее.

Пекинский Poly Auctions — главный аукционный дом на китайском рынке искусства. Пиковые продажи Poly Auctions пришлись на 2011 год, когда они достигли 1,2 миллиарда долларов, потом в 2012 году продажи упали на треть — до 800 миллионов (о причинах ниже).

Poly — частная корпорация в составе China Poly Group Corporation. Poly Group — крупнейший государственный холдинг в стране, управляемый Комитетом по контролю и управлению государственным имуществом; другие входящие в него предприятия производят танки и военные самолеты. Poly по-китайски означает «защищая победу». Отношения аукционной компании с материнской непрозрачны. Однако конкуренты боятся и уважают Poly Auctions, так как она имеет возможность пользоваться ресурсами материнской компании.

Возможно, Poly Auctions и представляет государственный капитализм, но тем не менее она известна готовностью предлагать выгодные условия ради привлечения консигнаций. Она предлагала консигнантам авансы до 80 процентов от суммы, а покупателям кредиты до 100 процентов на приобретение. Ее сестринская компания Poly Culture and Arts выполняет функцию государственного агентства по культуре. У Poly Culture собственный музей, одна из ее обязанностей — собирать важные предметы китайского наследия, которые иногда проходят через Poly Auctions. Народная освободительная армия Китая тоже покупает искусство для своих собственных музеев.

China Guardian — второй по значению аукционный дом с продажами на 1,2 миллиарда долларов. По его собственному утверждению, он работает по модели «Сотби». Основатель и президент China Guardian — Ван Юньнань, дочь бывшего генерального секретаря Коммунистической партии Китая Чжао Цзыяна, смещенного с должности после тяньаньмэньских протестов 1989 года.

Poly и Guardian делят около 60 процентов аукционного рынка элитного современного искусства в материковом Китае. Также в четверку крупнейших аукционных домов входят Beijing Council и Hanhai Art Auction, расположенные в Пекине.

Старания «Кристи» и «Сотби» получить разрешение государства на проведение аукционов в материковом Китае часто пробуксовывали. Много лет они устраивали аукционы в своих гонконгских филиалах. В сентябре 2012 года «Сотби» вложил 1,2 миллиона и приобрел 80 процентов совместного предприятия с государственным участием GeHua Art. Его материнская компания GeHua Cultural and Development Group строит зону свободной торговли Тяньчжу поблизости от Пекинского аэропорта. «Сотби» планирует проводить там аукционы и выставки-продажи. Предметы искусства будут освобождены от таможенных пошлин до тех пор, пока они остаются в зоне; те, кто приобретает их в качестве инвестиций, могут хранить его там для дальнейшей перепродажи.

В 2012 году, отмечая открытие совместного предприятия, Китай позволил «Сотби» стать первым иностранным аукционным домом, который со времени основания Китайской Народной Республики в 1949 году провел аукцион на территории материкового Китая. На аукционе выставлялся единственный лот — скульптура Ван Хуайцина «Само и его тень» (Self and Self Shadow) за 1,4 миллиона юаней (220 тысяч долларов), — за который боролись три претендента.

Через семь месяцев, в апреле 2013 года, и без необходимости открывать совместное предприятие «Кристи» получил разрешение на проведение аукционов в Шанхае и предположительно в любом городе материкового Китая. «Кристи» имеет возможность действовать под собственным именем и, значит, может раньше «Сотби» начать создавать солидный бренд на этом крупном рынке. Оба аукционных дома провели первые обычные аукционы осенью 2013 года.

Арт-дилеры тоже работают в Китае по-другому. У знаменитых художников «эксклюзивные» контракты всего с тремя разными галереями в одном и том же городе. Галереи соревнуются за лучшие работы художника; коллекционеры посещают по нескольку галерей, где торгуются за низкую цену «как у той картины в другой галерее». Галерея F2 в Цаочанди представляет несколько художников, которых она делит с несколькими галереями. В основном она старается продвигать их творчество через F2 в Лос-Анджелесе, где попадается настоящий эксклюзив.

Некоторые известные китайские художники представлены у иностранных дилеров, но почти не представлены на родине. На западных рынках Лю Сяодуна представляет Мэри Бун, Цзэн Фаньчжи — Аквавелла, а Чжана Хуаня — Pace Gallery. Сюй Чжэн представлен у Джеймса Коэна, Лю Е — в Sperone Westwater, Хуань Юнпин — у Глэдстоун, а Ян Фудун — у Мэриан Гудмен. Ни один из этих художников не представлен во всех крупных городах страны. Некоторые их работы продаются на внутренних китайских аукционах отчасти из-за меньшей комиссии, но главным образом потому, что так они получают более высокие цены, чем в галереях (подробнее об этом ниже).

Китайские коллекционеры видят все больше произведений искусства благодаря путешествиям, личному опыту и Интернету. Они повышают уровень образования благодаря китайским телеканалам CCTV и Phoenix, которые выпускают программы об искусстве и аукционах. Коллекционирование стало считаться приемлемым занятием, так как открытое проявление богатства перестало быть недопустимым.

Кроме того, постепенно растет сегмент китайских покупателей элитного западного искусства, в основном это коллекционеры из Шанхая и Пекина. Западное искусство в основном приобретают на аукционах в Гонконге. Почти половину его стоимости составляют Пикассо, Уорхол, Кунс и Мураками. В мае 2010 года гонконгский покупатель взбудоражил рынок, приобретя картину Пикассо 1932 года «Обнаженная, зеленые листья и бюст» по рекордной цене 106,5 миллиона долларов США. В 2007 году гонконгский миллиардер Джозеф Лау установил аукционный рекорд в 72 миллиона долларов, уплаченных за «Зеленую автоаварию» Энди Уорхола.

Если брать китайское современное искусство, то самой большой популярностью на Западе пользуются картины и скульптуры, созданные в десять лет после 1985 года, в чем, по всей видимости, сказывается убеждение, что самое великое искусство творится во времена великих изменений. Долгое время самым популярным было «искусство раненых», темой которого были пагубные следствия культурной революции, и «циничный реализм», отражающий столкновение капитализма с коммунизмом. Однако произведения, созданные в культурную революцию, нашли самое широкое распространение. Больше всего ценится эффектное современное искусство, которое смотрится так же мощно, как Уорхол, Херст или Ротко. Эпигонские работы, которых довольно много, и работы, подражающие современному искусству Запада, продаются не особенно хорошо.

Как и на Западе, приобретая элитарное искусство, человек приобретает и социальный статус. Китайский коллекционер участвует как в экономической, так и в общественной сделке. Способностью заплатить огромную сумму он громко заявляет о своем положении. Арт-дилер Эндрю Кахейн говорит: «Китайские покупатели хотят тратить деньги у всех на виду, хотят бить мировые рекорды у всех на виду». Некоторые китайские коллекционеры суперуровня создают себе имидж тех, кто возвращает на родину предметы большой культурной и исторической ценности, забирая их у западных владельцев. Эти покупатели могут сказать, что тратят деньги на благо нации, ради восстановления ее культурного престижа.

Большая часть продаж происходит в аукционных домах материкового Китая. Китайский коллекционер, продающий (но не покупающий) через иностранный аукционный дом, уязвим для критики в недостатке патриотизма. Если он имеет отношение к правительству, это может сказаться на его положении.

Художники, по-видимому, чувствуют себя вполне удобно почти с любыми социальными и политическими темами, хотя обычно считается, что сюжеты с явной критикой партийных вождей или национальных символов запрещены. В пекинской Зоне искусств 798 находится так называемое «управление», одна из функций которой — отслеживать и убирать произведения искусства, которые могут причинить вред интересам общества.

Цены на рынке китайского искусства уверенно росли в течение четырех лет до 2007 года, когда произошла их резкая коррекция после удара западного экономического кризиса 2007–2008 годов. Упадок продолжался пятнадцать месяцев, прежде чем рынок стабилизировался и цены снова поползли вверх. Во время спада крупные аукционные дома и дилеры сумели выстоять, однако около 20 процентов галерей сошли со сцены. Многие дилерские агентства в Зоне 798 превратились в кафе или бутики одежды, а затем снова стали галереями в 2010 году. К началу 2011 года рыночные цены почти подошли к докризисному уровню 2008 года.

Свидетельством, что рынок восстановился, стала продажа 104 лотов из знаменитой коллекции Улленса в гонконгском отделении «Сотби» в апреле 2011 года. Барон Ги Улленс — сын бельгийского дипломата, сделавший состояние в пищевой промышленности. В 1984 году Улленс и его жена Мириам начали серьезно коллекционировать современное китайское искусство. Они собрали, вероятно, одну из двух лучших частных коллекций в мире, которую «Сотби» назвал «визуальным воплощением [недавней] национальной истории Китая… с достойной музея широтой и качеством». На аукционе коллекция Улленсов собрала 48,7 миллиона долларов, втрое больше доаукционного эстимейта в 16 миллионов. По сообщениям китайских СМИ, чуть более половины покупателей были китайцами; остальные были с Запада, из Японии, Малайзии, Индонезии и Таиланда.

Гвоздем программы стал триптих Чжана Сяогана «Вечная любовь» (Forever Lasting Love, 1988), который ушел за 10 миллионов, втрое больше эстимейта и в шесть с лишним раз больше 1,4 миллиона, которые он принес на аукционе «Кристи» в Гонконге в 2007 году. Через день после торгов «Сотби»-Гонконг предложил еще одного Чжана, на этот раз из серии «Родословная: большая семья» (Bloodline: Big Family). В основе «Родословной» мрачные семейные портреты, сделанные во время культурной революции. Этот экземпляр принес 6,4 миллиона долларов, второй по величине результат художника на аукционе. Еще в 2006 году (и до экономического кризиса) «Товарищ № 120» (Comrade No. 120) Чжана, тоже из серии «Родословная», продался на аукционе современного искусства Азии в нью-йоркском отделении «Сотби» за 979 тысяч долларов, и это был самый дорогостоящий лот.

В 2007 году, согласно обзору службы Artprice, Китай занимал третье место на мировом рынке искусства, потеснив Францию и встав после Великобритании и США. В марте 2011 года британская Федерация рынка искусства в своем исследовании пришла к выводу, что Китай перегнал Великобританию и стал вторым крупнейшим рынком в мире. В мае 2011 года Artprice объявила, что Китай вышел на первое место: на его долю приходится 33 процента продаж искусства в мире, тогда как на долю США — 30 процентов, Великобритании — 19 процентов, а Франции — 5 процентов.

Правда ли, что Китай сейчас номер первый, или это один из тех фактоидов[17], которые «не то, чем они кажутся»? В своем расчете Artprice ограничивалась продажами изобразительного искусства на открытых аукционах и не учитывала объемов продаж через галереи и частных дилеров как непрозрачные (что, разумеется, так и есть). На Западе объем продаж галерей и частных дилеров превосходит объем продаж на аукционах.

Более 50 процентов лотов, проданных на китайских аукционах, — это первичное искусство, едва сошедшее с мольберта, которое на Западе продавалось бы через дилеров. В менее крупных аукционных домах эта доля может составлять от 80 до 90 процентов. Некоторые учитывают в продажах непроданные лоты (иногда до 50 процентов выставленных), лоты, за которые отказались платить, или признанные поддельными.

Кроме того, цены вызывают подозрения и из-за некоторых приемов, которые на Западе считались бы сомнительными. Некоторые аукционные дома принимают первичное искусство на консигнацию, только если художник приводит с собой потенциального покупателя. Покупатель и художник заранее согласовывают цену. Покупатель по необходимости повышает ставки, чтобы победить, а художник затем возмещает ему разницу сверх согласованной суммы.

Дилер может привести на аукцион покупателей, чтобы повысить цену и установить мировой рекорд для своего художника. Покупатель получает возмещение расходов. Затем коллекционеры, придя в галерею, могут получить огромную скидку с аукционной цены. Еще мне говорили, что бывает и такой вариант: покупаешь одну картину на аукционе, а вторую или третью можешь получить у дилера бесплатно.

В 2010 году китайский независимый куратор Чжу Ци сказал по государственному радио, что в 2008–2009 годах, когда в Китае происходила коррекция цен на искусство, целых 80 процентов сделок, о которых сообщалось, оказались «ложными или преувеличенными». В сентябре 2012 года Legal Daily, издание Центральной комиссии по политике и законодательству Коммунистической партии Китая, сообщило, что Пекин будет принимать строгие меры против «трех фальшивок»: фальшивых работ, фальшивых продаж и фальшивых аукционов, которые вредят репутации Китая на международном рынке искусства.

В отдельных достоверных случаях рост цен на некоторые предметы превосходит все виденное на Западе. Дилеры рассказывают о картине Юэ Миньцзюня, знаменитого портретами широко улыбающихся людей. Gweong-Gweong, написанная в 1993 году, изображает подавление протестов на площади Тяньаньмэнь в 1989 году с бомбами в виде улыбающихся мужчин, которые падают на знаменитую пекинскую площадь. На аукционе «Кристи» в Гонконге в 2008 году она получила рекордные для художника 54,1 миллиона гонконгских долларов (6,9 миллиона долларов США). Первоначально, в 1994 году, гонконгский дилер продал ее за 5 тысяч долларов, а в ноябре 2005 года она была перепродана с аукциона за 4,9 миллиона гонконгских долларов (636 тысяч долларов США).

От некоторых цен, которых добилось китайское искусство, захватывает дух. В 2011 году китайские художники заняли 33 высших места в сотне самых дорогостоящих аукционных лотов живущих современных художников. В том же году четверо из десятки художников с самыми большими суммами аукционных продаж за год были китайцами: Ци Байши (второй после Пикассо и перед Уорхолом); Чжан Дацянь (четвертый после Уорхола и перед Джакометти); Сюй Бэйхун (шестой перед Матиссом) и Фу Баоши (девятый перед Лихтенштейном). Рейтинг Ци Байши, возможно, преувеличен; он учитывает продажу его картины тушью за 65,4 миллиона долларов, хотя, по общему мнению, сделка так и не была окончательно оформлена.

Аукционный рекорд для китайского современного искусства установлен в октябре 2013 на торгах «Сотби»-Гонконг, когда «Тайная вечеря» Цзэна Фаньчжи (2011) ушла с молотка за 23 миллиона долларов. Это переосмысление картины Леонардо, где на апостолах надета форма юных пионеров и бесстрастные маски. Лот приобрел покупатель из Катара.

Так на каком месте в мире стоит Китай? Безусловно, на третьем, перед Францией. Если учесть продажи в Гонконге, третьем крупнейшем аукционным городе после Нью-Йорка и Лондона, то, наверное, на втором. Но и это все-таки еще очень далеко от первого.

Принимая во внимание быстрый рост цен на современное китайское искусство, каковы шансы, что они внезапно упадут? Спрос на это искусство пока невелик. Считается, что несколько суперколлекционеров из материкового Китая приобрели половину современных работ, получавших самые высокие цены на аукционах, за три последних года. Это Юй Минфан из Belle International Holdings; Лю Ицянь с женой Ван Вэй, которые открывают собственный Музей дракона в районе Шанхая Пудун; Ли Гочан из China Forestry Holdings и его жена Су Янь, основавшие Wall Art Museum; и автомобильный дилер Янь Бинь с женой Янь Цин, владеющие Aye Gallery. Если эти или другие крупные коллекционеры решат, что современное китайское искусство больше не выполняет необходимых задач, или просто увлекутся чем-нибудь другим, найдется ли кто-нибудь на их место?

Западный рынок современного китайского искусства тоже невелик. В основном китайское искусство кажется западному глазу интересным, но «странным»; оно не обладает универсальной привлекательностью, как Рихтер, Уорхол или Кунс. Сумеет ли творчество самых разных китайских художников найти дорогу в художественное наследие западных стран? Предоставят ли ему постоянное место у себя в экспозициях крупные западные музеи?

Несколько крупных китайских банков, в том числе China Minsheng Bank, China Construction Bank и China Merchants Bank, запустили фонды по инвестициям в искусство. Среди их приобретений процент китайского рынка современного искусства выше, чем у аналогичных фондов в любой западной стране. Если несколько инвесторов подряд захотят забрать свои деньги, они могут встать перед необходимостью продать большую часть своих запасов.

Говоря с оптимистической точки зрения, накопление личного богатства потенциально может поддержать рынок искусства, чтобы он оставался на плаву. В 2010 году Китай стал второй крупнейшей экономикой в мире, отстав только от США. По сообщению Hurun Report, в своем роде китайского Forbes, в Китае почти миллион миллионеров и 115 миллиардеров, и это количество снова уступает только США. Конечно, если новые разбогатевшие коллекционеры последуют примеру первых, то их богатство может пойти на приобретение традиционного китайского искусства или западных модернистов и импрессионистов, а не современного китайского.

Сама китайская экономика может оказаться пузырем, угрожающим лопнуть. Подумайте хотя бы вот о чем. Известно, что в стране 62 миллиона построенных, но непроданных жилых комплексов, причем это количество должно еще увеличиваться каждый год в течение следующих четырех лет. Экономист Нуриэль Рубини, знаменитый тем, что верно предсказал кризис западной экономики 2007–2008 годов, теперь прогнозирует, что китайская экономика может рухнуть, и рекомендует инвесторам с любыми китайскими активами немедленно их обналичить.

Государственные инициативы могут либо раздуть, либо обрушить рынок искусства в короткий срок. В 2011 году Всекитайское собрание народных представителей сделало заявление, что целью следующей пятилетки будет «счастливый Китай» — это надо понимать так, что еще больше государственных денег пойдет на строительство жилья, музеев, на развитие культуры. Это заявление оживило рынок. Китай планировал строить по сто новых музеев в год в течение десяти лет, и новые деньги помогут воплотить в жизнь этот проект и возникающий в результате спрос на произведения искусства.

Однако в марте 2012 года гражданин Германии Нильс Йеннрих и его коллега-китаянка Лидия Чу, сотрудники компании по перевозке предметов искусства Integrated Fine Art Solutions, были арестованы в Пекине за якобы заниженную стоимость вещей, ввозившихся на материк, и уклонение от уплаты пошлин (они составляют целых 34 процента от ввоза предметов искусства). Были задержаны и несколько крупных коллекционеров. Есть мнение, что аресты могут быть политически мотивированы, так как Integrated Fine Art занималась перевозкой искусства Ая Вэйвэя.

Китайское правительство потребовало, чтобы «Кристи» и «Сотби» предоставили список участников торгов, покупателей и цен их гонконгских аукционов. Оба аукционных дома утверждают, что предоставили цены, но не списки клиентов.

Как говорит один пекинский дилер, его клиенты сказали: «Просто пока не время покупать искусство». В следующем цикле аукционов в Пекине и Гонконге общая сумма продаж упала почти наполовину по сравнению с предыдущим годом. Продажи современного искусства на торгах Poly Auctions и China Guardian упали на треть в 2012 году по сравнению с 2011 годом и еще на 50 процентов в первые три месяца 2013 года. Poly Auctions и China Guardian вдруг постиг такой же спад продаж, какой «Кристи» и «Сотби» прошли в 2008–2009 годах.

Однако трудно сказать, почему произошло снижение продаж. В 2012 году китайское государство стало индивидуально отслеживать отчеты об аукционных продажах, чтобы проверить, как платят налоги покупатели, поэтому вероятность указания в отчетах фантомных сделок сейчас весьма мала.

В моей любимой истории про китайское искусство участвует суперзвезда живописи Чжан Дацянь. Она касается отношения Китая к подделкам. В 1967 году Чжан побывал в галерее Мичиганского университета на выставке работ Шитао, китайского художника XVII века. Проходя между картин, Чжан показал на несколько и сказал: «Вот эту написал я и вот эту тоже».

Правду ли он сказал? Чжан, конечно, написал много картин в стиле Шитао. Подражание Шитао в Китае — не подделка, а способ почтить его память. Когда кого-то признавали таким же хорошим художником, как великий мастер, это была огромная похвала. Всерьез ли Чжан утверждал, что он автор? Кое-кто в мичиганской галерее считает, что да.

Когда идешь по Зоне 798, можно встретить примеры тонкого различия между политическим и неполитическим самовыражением. Несколько лет назад, когда прокатилась волна картин с изображениями Мао Цзэдуна в стиле Уорхола, министерство культуры рекомендовало художникам не использовать голову бывшего председателя в своем творчестве. В ответ, среди прочего, в северном конце Зоны 798 появилась безголовая скульптура Мао.

Вместо того чтобы осудить ее и убрать с глаз долой, как ожидали владельцы местных галерей, министерство культуры приобрело второй экземпляр статуи для Государственного собрания. Как объяснялось в пресс-релизе, безголовое тело символизирует, что правительство равно представляет всех своих граждан.

Даже если многие статистические выкладки вызывают сомнения, это не должно отвлекать от того факта, что в Китае сложился громадный рынок современного искусства. Техническим качеством и творческими инновациями оно может посоперничать с любой страной. Такая яркость и разнообразие в обществе, которое столь пристально следит за всеми аспектами культурного выражения, одновременно и удивляет, и как-то обескураживает.

Коллекция «Эстелла»

Китайцы научились игре спекуляций [на искусстве] от Запада, который первым стал в нее играть.

Гун Цзисуй, профессор Центральной академии изящных искусств, Пекин

Иногда даже «Сотби» не соблюдает правила.

Чжао Сюй, консультант, Poly Auction, Пекин

2 апреля 2008 года в Гонконгском выставочном и конгресс-центре, в аукционный зал «Сотби» набилось четыре сотни человек, которые собрались на первый раунд торгов коллекции, которую аукционный дом назвал «Эстелла». Рекламные проспекты «Сотби» описывали ее как «самое крупное и значительное собрание современного китайского искусства, которое когда-либо прежде выставлялось на аукционе».

Коллекция имела огромный успех. Аукцион принес 139 миллионов гонконгских долларов (18 миллионов долларов США), которые ощутимо превзошли предаукционный эстимейт в 66 миллионов гонконгских долларов. Из предложенных 108 лотов 55 были проданы дороже высшей границы эстимейта, 36 — в пределах эстимейта и 7 — ниже низшей границы эстимейта. Доля проданных лотов составила 91 процент: 10 лотов остались непроданными или были сняты с торгов еще до начала.

Гвоздем аукциона и всей коллекции была картина маслом на холсте «Родословная: Большая семья № 3» Чжана Сяогана (1995). Она предварительно оценивалась в сумму от 30 до 36 миллионов гонконгских долларов (от 2,5 до 3 миллионов долларов США) и ушла за 47 миллионов гонконгских долларов (6 миллионов долларов США) — на тот момент это был аукционный рекорд для современного китайского искусства. На картине изображена семья из трех человек во время культурной революции, когда детей порой заставляли отказываться от родителей.

Среди других важных картин были «Председатель Мао с нами» (Chairman Mao With Us, 2005) Цзэн Фаньчжи, проданная за 8,2 миллиона гонконгских долларов (1,1 миллиона долларов США); «Два бродячих тигра» (Two Wandering Tigers, 2005) Цай Гоцяна, в его фирменном стиле — порох на бумаге, которая ушла за 7,6 миллиона гонконгских долларов (973 тысячи долларов США); и «Живое слово» (The Living Word, 2001) Сюй Бина, изображающее китайские иероглифы, которые отрываются от печатной страницы и улетают, словно птицы; оно тоже принесло 7,6 миллиона гонконгских долларов.

Продажа коллекции ознаменовала резкий рост популярности современного китайского искусства. За предыдущие три года ни одна работа современного китайского художника не получила на аукционе больше миллиона долларов. За полтора года после «Эстеллы» 85 китайских картин продались на этом уровне цен. Повороты событий, приведших к аукциону, и личности тех, кто участвовал в ее создании и продвижении на рынок, дают прекрасный пример того, насколько размыты границы между коллекционированием, спекуляцией и инвестицией в мире современного искусства.

Коллекцию «Эстелла» собрал дилер Михаэль Гудхейс. Он голландец, директор галереи Goedhuis Contemporary Gallery с отделениями в Лондоне, Нью-Йорке и Пекине. Его галерея представляет 38 современных китайских художников, включая Гу Вэньда, Цзюнь Фана и Ван Дунлина.

Между 2004 и началом 2007 года Гудхейс приобрел двести произведений современного искусства на аукционах, у дилеров и в мастерских художников в Китае. Эта работа Гудхейса оплачивалась, так как он представлял группу инвесторов. Среди приобретений были картины, скульптуры, графика, видеоинсталляции и фотографии. Большинство сюжетов касалось политической и общественной напряженности при переходе экономики Китая из коммунистической в капиталистическую.

С марта по август 2007 года около половины собранных Гудхейсом предметов вошли в состав выставки под названием «Сделано в Китае: коллекция «Эстелла», которая проходила в Луизиане — музее современного искусства в Хумлебеке, Дания. Затем коллекция выставлялась в иерусалимском Музее Израиля с сентября 2007 по март 2008 года.

Коллекцию собрал Гудхейс. А кто же тогда Эстелла? Она возлюбленная Пипа Пиррипа, главного героя романа Чарльза Диккенса «Большие надежды». Эстелла никак не связана с коллекционированием. На примере истории ее жизни Диккенс высказал ту мысль, что счастье не связано с общественным положением. По словам Гудхейса, он просто выбрал такое имя, которое мог бы легко произнести китайский коллекционер.

Перед открытием выставки в Дании Музей Луизиана опубликовал ее капитальный каталог «Китай, вперед: Коллекция «Эстелла» — современное китайское искусство 1966–2006». Это 450 страниц крупного формата 29 × 22 сантиметра, весом 3,6 килограмма, с полностраничными фотографиями и учеными эссе. Он стал важнейшим на тот момент исследованием современного китайского искусства и художников.

Споры возникли сразу же после выставки в Музее Израиля, когда «Сотби» объявил о намерении выставить большую часть коллекции на аукцион в Гонконге следующей весной, а остальную часть — в Нью-Йорке в октябре. Гудхейс говорит, что ни один музейный куратор не знал о предстоящих продажах, пока выставки не закончились.

Андерс Колд, куратор Луизианы, сказал, что музей не согласился бы принять у себя выставку, если бы знал, что экспонаты будут проданы. Он добавил, что владельцы коллекции, которые использовали выставку в музее, чтобы увеличить стоимость экспонатов, при этом собираясь их продать, поставили в сомнительное этическое положение и самих себя, и музеи, и аукционный дом. Джеймс Снайдер, директор Музея Израиля, согласился с Колдом в том, что здесь есть этические проблемы, но с большим прагматизмом прибавил: «Мы искали возможность показать новое китайское искусство местной публике; нам показалось, что «Эстелла» сочетает в себе самые мощные и самые визуально эффектные работы из доступных коллекций».

Некоторые художники и дилеры, которые продали работы Гудхейсу, заявили, что ни за что не дали бы ему скидку, если бы знали, что картины будут перепроданы. Художники Фэн Чжэнцзе и Хэ Сань выступали громче всех, утверждая, что им внушили уверенность, будто их работы войдут в большую постоянную коллекцию и известность этой коллекции пойдет на пользу им самим. Хэ Сань сказал: «Гудхейс убедил многих художников, в том числе и меня самого, и мы отдали ему свои лучшие работы, некоторые даже довольно дешево. А потом оказалось, что будет аукцион. У нас такое чувство, что он нас обманул».

По словам Гудхейса, он задумал «Эстеллу» еще в 2005 году, так как интересовался современной китайской культурой, этот интерес делил с ним партнер по инвестициям. «Мы с неудовольствием заметили, что о современном китайском искусстве совсем нет солидных публикаций. Так и появилось решение создать коллекцию, которая могла бы лечь в основу такой книги. В то же время мы решили собрать наилучшие работы из возможных, которые могли бы претендовать на международный масштаб… Главная идея состояла в том, чтобы составить великую коллекцию, которая осталась бы нетронутой». Гудхейс подчеркнул, что никогда не имел имущественной заинтересованности в коллекции.

В августе 2007 года, «когда пришло время продавать», по словам Гудхейса, он через нью-йоркского дилера Уильяма Аквавеллу предложил коллекцию Стиву Уинну, владельцу отелей и казино в Лас-Вегасе, который мог бы выставить ее в своем новом 1,2-миллиардном комплексе Wynn Macau Casino and Resort. Гудхейс рассказывает, что Уинн отказался покупать, и тогда он предложил ее Франсуа Пино для выставки в Венеции. Пино сказал, что купит лишь две трети коллекции, но продавцы не согласились. Потом галерея Аквавеллы приобрела всю коллекцию целиком.

Аквавелла договорился с «Сотби» о продаже аукционному дому половины коллекции, к которой он испытывал интерес, причем подразумевалось, что эта половина пойдет с аукциона. Гудхейс говорит, что, только продав коллекцию Аквавелле, он узнал, что дилер вступил в партнерство с «Сотби» и коллекция будет выставлена на торги. Директор галереи Аквавеллы Майкл Финдли говорит: «По-моему, вокруг слишком много слухов и домыслов… Мы купили группу картин и продали группу картин, вот и вся история».

Это был не первый раз, когда Аквавелла инвестировал в искусство в партнерстве с «Сотби». В 1990 году они учредили совместную компанию Acquavella Modern Art, чтобы приобрести 2300 работ из галереи Пьера Матисса после смерти ее основателя. Картины были проданы в течение пяти лет, частным образом и через «Сотби» и другие аукционные дома. Как говорят, за коллекцию удалось выручить вдвое больше 143 миллионов, за которые она была куплена.

По слухам, за «Эстеллу» Аквавелла заплатил около 25 миллионов долларов. Последующая продажа 100 картин, оставшихся после гонконгского аукциона, добавила еще чистых 12 миллионов для Аквавеллы и «Сотби», которые покрыли расходы и проценты и, по крайней мере, сделали покупку безубыточной.

Если художникам и дилерам обещали крупную музейную экспозицию с солидным каталогом, после чего работы, возможно, пожертвуют музею, надо сказать, что два условия из трех были соблюдены. Художники и их творения получили провенанс с крупным музейным каталогом, двумя экспозициями, продажей на престижном вечернем аукционе «Сотби» и роскошный аукционный каталог. Теперь художников и их работы можно рекламировать как «достойных быть в музее». Художники и предоставившие работы дилеры, возможно, и не получили доли от возросшей цены коллекции, зато впоследствии их искусство стало приносить большие деньги, и этого наверняка не случилось бы, если бы не коллекция, во всяком случае, случилось бы гораздо позже 2008 года.

Мартен тен Холдер, тогдашний управляющий директор отдела Северной и Южной Америки «Сотби», говорит, что перед торгами к ним обратилось несколько художников, чьи работы вошли в коллекцию, с вопросом, почему они выставляются на аукцион. Может быть, хотя это неясно, что Гудхейс просто обещал художникам, что участие в коллекции упрочит их репутацию и поднимет цены. Юэ Миньцзюнь, у которого продавалось две картины, говорит, что ему никто ничего не обещал. Тен Холдер указывает, что Гудхейс купил «Председатель Мао с нами» Цзэн Фаньчжи у Hanart TZ Gallery в 2005 году за 30 тысяч долларов, причем никто не просил и не предоставлял скидок. «Председатель Мао» ушел за 1,18 миллиона долларов.

Не все китайские художники, продавшие работы Гудхейсу со скидкой, выражали недовольство. Художник Янь Лэй, скульптор Суй Цзяньго и художник Чжан Хуань высказали в интервью журналу Art + Auction весьма западное, капиталистическое соображение: «Это бизнес; всякий может покупать и продавать, как считает нужным». Китайские художники и дилеры, заключившие сделку с Гудхейсом, прекрасно знали, что могли защитить свои интересы, если бы заключили соглашение о неперепродаже. Видимо, никто этого не сделал. Отсутствие такого документа подразумевает, что покупатель имеет полное право избавиться от имущества любым желаемым способом.

Историю с «Эстеллой» не нужно понимать так, будто китайские художники и дилеры наивны или незнакомы с обыкновениями в западном мире искусства. Нью-йоркский дилер Джек Тилтон, работающий с китайскими художниками с 1999 года, поясняет: «Все эти художники надеются, что их работы найдут себе хорошее пристанище, а не будут бесконечно вертеться на рынке. Но они сами делают вклад в этот рынок, переняв капитализм чуть ли не в большей степени, чем мы, как ни странно. Они отнюдь не наивны во всех этих делах».

Позднее аукцион по продаже второй части «Эстеллы» так и не состоялся. Некоторые работы участвовали в азиатских аукционах современного искусства в сентябре 2008 года; другие перепродавались частным образом. Уильям Аквавелла так высказался о своей сделке: «Вряд ли у нее будет огромный успех, но все-таки какие-то деньги мы на нем заработаем».

Моментальную прибыль в истории с «Эстеллой» получили инвесторы, а не «Сотби» с Аквавеллой. В течение трех лет, пока Гудхейс собирал коллекцию, цены на китайское современное искусство выросли примерно на 350 процентов — и больше, если говорить о десяти топовых художниках коллекции. Разумно предположить, что консорциуму две трети продажной цены принесли прибыль.

А что можно сказать о роли музеев? Музеи вносят вклад в повышение цены благодаря «брендингу и валидации» каждый раз, когда показывают у себя какие-либо предметы искусства. Оба музея, датский и израильский, дали понять, что их вполне устраивают известность, продажа билетов и количество посетителей, которых им принес показ «Эстеллы». Бесспорно, что многие другие музеи такого же и даже более высокого уровня были бы рады такой возможности.

В самом деле, если у одного или другого музея были сомнения относительно этической стороны выставки, они тоже могли бы попросить у Гудхейса договор, запрещающий продажу в течение пяти- или десятилетнего срока. Независимо от того, есть ли рычаги, чтобы принудить к исполнению этого условия, если бы один или другой музей внесли его в договор, его бы не рассматривали для «Эстеллы» и у него было бы меньше шансов приобрести предметы искусства для будущих экспозиций.

Что мы узнали из этой истории? Существует много больше способов вызвать интерес к искусству и его рынку, чем можно подумать. Есть неразрешенные этические вопросы, но нет четких правил. Границы между коллекционированием, маркетингом и инвестициями размыты, особенно на таком динамично развивающемся рынке, как китайский.

Рынок как орудие маркетинга

Ярмарки искусств

«Арт-Базель-Майами» эволюционировала из простой ярмарки по торговле искусством в почти обязательную предрождественскую остановку в осеннем миграционном перелете богатых.

Гай Трибей, журналист

Это все равно что привести корову на экскурсию по бойне. Ты знаешь, что это есть, но ты не хочешь этого видеть.

Чак Клоуз, художник, о художниках, посещающих ярмарки искусств

Ярмарки искусств — это промышленно-торговые шоу, куда на несколько дней съезжаются дилеры, чтобы показать себя и некоторых художников. Ярмарки приобрели популярность, когда арт-дилеры сдали позиции в своей тридцатилетней битве с брендами, ресурсами и частными продажами «Кристи» и «Сотби». В ярмарках дилеры нашли нишу, где произведения искусства могли сравниться по качеству и количеству с работами, которые предлагают аукционные дома за весь сезон торгов.

В настоящее время некоторые дилеры делают до 70 процентов годовых продаж на ярмарках. Они оказались настолько успешны, что многие дилеры уводят бизнес подальше от физических ограничений своих локальных галерей. Теперь статус дилера стал главным фактором, влияющим на получение не только удачно расположенного павильона, но и вообще приглашения на престижную ярмарку.

«Арт-Базель-Майами-Бич», известная всем завсегдатаям под названием «Майами-Базель», — самая зрелищная ярмарка искусств в мире, яркий пример того, как отношения между искусством и деньгами становятся одновременно блестящими внешне и интеллектуально отупляющими. «Майами-Базель» сочетает осмотр произведений искусства с разглядыванием знаменитостей, вечеринками на пляже, шампанским Ruinart по 20 долларов за бокал, которое развозят на кофейных тележках, и другими формами демонстративного потребления. Журналисты называют ее «ярмаркой на полную катушку».

«Майами-Базель» 2012 года проходила в первую неделю декабря и привлекла 51 тысячу посетителей. Из них 5 тысяч могли похвастаться ВИП-пропусками того или иного уровня от спонсоров ярмарки. Менее 2 тысяч посетивших купили что-то из представленных произведений искусства. Большинство служат просто для того, чтобы подкрепить гламурность и престижность мероприятия. Гости съехались из 80 стран. Из них коллекционеры какой страны оказались самыми активными покупателями пропорционально их количеству? Любой дилер отвечал одно и то же: Бразилии.

В 2012 году 265 галерей представили 1800 художников с общей «ценой предложения» 2,5 миллиарда долларов. Четырехдневную «Майами-Базель» сопровождали 16 ярмарок-спутников, шоу, перформансов на пляже и показов частных коллекций.

Марк Шпиглер, директор ярмарки, говорит, что в вечер открытия «буквально все [галереи] устраивают банкет или коктейль». Вечеринки гораздо подробнее освещаются в прессе, чем искусство. Одно из самых желанных приглашений — это вечеринка с сюрпризом перед открытием, которую устраивает Шпиглер. Он держит ее место в секрете (хотя всем, кажется, известно, что это гостиница W South Beach). В 2011 году 1100 человек получили приглашения на вечеринку и 1600 ее посетили. Присутствовала перформанс-художник Мария Хосе Архона в платье из конфет. Ее наряд в течение вечера все уменьшался, потому что гости понемногу отщипывали от него.

В 2011 году все хотели попасть на вечеринку, которую проводило русское издание журнала Interview (принадлежащего Питеру Бранту), Тобиас Майер и автокомпания Ferrari. Она проходила в частном доме площадью 2800 квадратных метров на острове Индиан-Крик, и гвоздями программы была видеоинсталляция художника Марко Брамбиллы и Ferrari 458 Spider 2012 года за 280 тысяч долларов в базовой комплектации. Допускались только приглашенные по списку из 650 человек, и среди них Майкл Дуглас и Кэтрин Зета-Джонс, Пэрис Хилтон, Диана Пикассо (правнучка Пабло) и Ларри Гагосян. По примерным оценкам, фактическое число гостей составило от 900 до 1500 человек.

В том же году у бассейна гостиницы Mondrian South Beach проходила чуть менее серьезная вечеринка, устроенная центром современного искусства P.S.1, филиалом MoMA. Темой вечера был конкурс двойников Ким Кардашьян, в котором участвовали 26 девушек с искусственным загаром и в обтягивающих платьях. Каждая «Ким» высказала свои заранее обдуманные доводы, почему она не обязана возвращать обручальное кольцо стоимостью 3 миллиона долларов своему бывшему мужу Крису Хамфрису, покинутому после брака, который продолжался 72 дня. Настоящая (как считали гости) Ким Кардашьян смеялась и хлопала в ладоши, сидя в первом ряду.

В 2012 году третий бейсмен «Нью-Йорк Янкиз» Алекс Родригес устроил обед, чтобы показать недавние приобретения в свою коллекцию. Гвоздем программы была инсталляция британского художника Ника Рельфа из четырех автомобильных шин, которые были как бы частью невидимой машины, припаркованной на тренировочной площадке. Помимо этого, Родригес показал работы Джона Каррина и Энди Уорхола.

«Майами-Базель» — превосходный пример того, как рынок искусства выступает в роли орудия маркетинга. В качестве рекламного хода на одной из предыдущих ярмарок художник Йозеф Бейс залез в клетку с живым (правда, накормленным) шакалом. Самая раскрученная промоакция — это когда на вечеринке, устроенной неким дилером, звезда бурлеска Дита фон Тис поднялась на сцену, разделась, оставшись в стрингах и розовых стикини, и села верхом на громадный тюбик губной помады, который метался из стороны в сторону, как механический бык. Это выступление фрау фон Тис — пример кросс-платформенного маркетинга, спонсированного косметический фирмой MAC: «Губная помада — это секси!»

«Майами-Базель» — единственная ярмарка, где есть категория под названием — я не шучу — «Самоненавистническое неоновое искусство». На открытии в 2007 году любители искусства наперегонки бежали посмотреть на «Сдохни, коллекционерская сволочь» (Die Collector Scum) Мерлина Карпентера. Художник Дэн Эттоу предложил неоновую надпись: «Все мы здесь потому, что слишком боимся решать проблемы реальной жизни» (We’re all here because we were too afraid to deal with problems in our real lives). Питер Ливерсидж придумал «Майами-Бич — это место, где умирает неон» (Miami Beach is where neon goes to die). Все три работы были проданы.

В 2012 году L & M Arts предложила огромную работу Барбары Крюгер из двух слов — «жадный подонок», — про которую один критик сказал, что она намекает на мысль, будто на ярмарке главные не художники, а коллекционеры. Надпись Крюгер тоже купили; коллекционер попросил его не называть.

Из 800 заявок на выставочные павильоны «Арт-Базель-Майами» принимает 265. Абсолютный предел — 300. Компания MCH Swiss Exhibitions, которая владеет ярмаркой, говорит, что откажется от доходов с увеличения количества участников ради того, чтобы ограничиться главными международными галереями. MCH оценивает дилерские продажи ярмарки в сумму от 350 до 600 миллионов долларов. Это всего лишь информированная догадка; ведь дилеры не обязаны отчитываться. Bloomberg оценивает продажи в 200–400 миллионов долларов. Некоторые сделки заключаются еще до ярмарки по каталогу или дилерскому почтовому предложению, некоторые окончательно оформляются уже через несколько месяцев, например, если их должно утвердить руководство музея.

Ярмарки-спутники — с названиями вроде Pulse, Flow, Aqua, Nada и Scope — представляют молодых художников, цифровое и видеоискусство, фотографию и дизайн. Они занимают склады, небольшие гостиницы и переделанный спорткомплекс под названием World Class Boxing. Они размещают у себя некоторые галереи, которые не смогли попасть на «Майами-Базель». Многие дилеры приезжают на ярмарки-спутники, чтобы не только продать, но и вернуться домой и сказать художникам и коллекционерам: «Мы выставлялись в Майами».

В 2012 году 150 музеев и других организаций устроили поездку на ярмарку для попечителей и патронов. MoMA, Музеи Гуггенхайма и Уитни, Тейт Модерн, Центр искусств королевы Софии и MoMA-Сан-Паулу прислали свои группы с сопровождающими кураторами в надежде, что некоторые купленные работы в конце концов будут переданы им в дар.

Главный спонсор ярмарки швейцарский банк UBS считает, что по кросс-маркетингу она может сравниться с яхтенной регатой на Кубок Америки. Говорят, что «Майами-Базель» — единственное мероприятие из спонсируемых UBS, которое не обязано ежегодно получать одобрение со стороны правления банка. На открытии «Майами-Базель» первыми проходят приглашенные банком и другими спонсорами суперважные персоны, потом идут просто очень важные персоны и, наконец, те, кто сам заплатил за билет. На перегретом рынке искусства до 2007 года половина самых важных работ продавалась в первый час показа для суперважных персон, причем половина этой половины продавалась в первые 15 минут. Покупатели бежали от павильона к павильону, заключая сделки или прося попридержать, а дилеры отвечали: «Не больше десяти минут; дайте мне ваш номер мобильного». Отчасти это происходило из-за распространенного мнения, что коллекционер должен вернуться с крупной ярмарки хотя бы с одним трофеем. Как сообщает The Economist, коллекционер и меценат Джей Смит так говорит о социабельности ярмарки: «Покупка дает чувство связи с происходящим. Когда я ничего не покупаю, ярмарка кажется скучной».

Когда человек обязан что-нибудь купить, он боится упустить вещь, которую выбрал первой. Некий супердилер говорит, что причина в сочетании стадного чувства (если сомневаешься, поступай как все) и умственной установки (и эффекта Веблена), что наивысшее качество и наибольшее удовлетворение от покупки дает самый дорогой товар.

Во время рецессии в 2008 и 2009 годах коллекционеры вели себя не так импульсивно. Мало какие сделки заключались в первый же час; потенциальные покупатели просили день-два придержать работу, обещая сообщить о своем решении, когда посмотрят на другие. В 2011 и 2012 годах гонка вернулась.

Покупка произведений искусства на ярмарке — соревновательный вид спорта. На «Майами-Базель» дилеры, у которых в павильонах на самом видном месте висят статусные картины, заносят заинтересованных коллекционеров, просивших что-нибудь «попридержать», в список. Побеждает тот, чей личный бренд добавит больше всего престижа художнику и галерее. А неудачникам скажут: «Это оставлено для музея».

Житейская мудрость говорит: если ты не относишься к суперважным персонам, даже не думай претендовать на статусную вещь на ярмарке. Сейчас практически все дилеры заранее рассылают фотографии представленных работ своим лучшим клиентам. Некоторые работы они продают еще до начала ярмарки, другие придерживают. Как бы рано ты ни зашел в павильон, все равно можешь услышать, что картина «уже не продается». Либо она зарезервирована для коллекционера поважнее, либо дилер одолжил ее для своего павильона, либо тебе называют чудовищную цену, либо у нее какой-то сразу незаметный дефект.

Некоторые коллекционеры вечно охотятся за тем, что хотят купить другие коллекционеры, как говорит нью-йоркский дилер Эндрю Крепс. В интервью журналу The Economist он высказал отличную мысль: «Не желай ничего, что у ближнего твоего» — эта заповедь больше всего смущает коллекционеров».

Помимо «Майами-Базель», есть и еще четыре ярмарки современного искусства, чьи бренды усиливают провенанс и повышают стоимость представленных там произведений искусства: «Арт-Базель», «Арт-Базель-Гонконг», «Фриз» (в Лондоне) и «Фриз-Нью-Йорк». Среди ярмарок искусства это то же самое, что Канны, Берлин и Венеция среди кинофестивалей. Они привлекают к себе супердилеров, приезжающих туда, потому что ярмарки привлекают сверхбогатых коллекционеров. А коллекционеры приезжают, потому что брендовые дилеры привозят свои лучшие работы. Экономисты называют это «непорочным кругом» или эффектом самоусиления; так создается самовоспроизводящаяся олигополия нескольких ярмарок. Эти четыре плюс «Арт-Базель-Майами» собирают почти одних и тех же дилеров, консультантов, кураторов и директоров музеев.

Не менее известна, чем эти пять, ярмарка TEFAF, которую каждый март в Голландии проводит Европейский фонд изобразительных искусств. Она известна по своему месту проведения — Маастрихту. Однако в 2013 году всего лишь 46 из 260 галерей на маастрихтской ярмарке представляли современное искусство. В предыдущие годы галереи Гагосяна, Майкла Вернера, Hauser & Wirth и L & M отказались от участия в TEFAF, чем снизили ее статус в мире современного искусства. Отличительными особенностями Маастрихта остаются историческое искусство, мебель, серебро и фарфор.

Ниже этих сверхъярмарок располагаются 25 крупных ярмарок из разряда «нужно посмотреть», где в основном участвуют мейнстримовские дилеры. Они сознают свое отличие. Их ниша — потенциальные покупатели искусства стоимостью до 100 тысяч долларов. Еще ниже находятся 300 ярмарок искусства в диапазоне от 5 до 50 тысяч долларов. Они представляют мейнстримовские галереи или галереи рангом пониже, где выставляются художники местного уровня или те работы, которые уже давно лежат в кладовой у дилера.

Сезон ярмарок длится круглый год. Туда же можно отнести биеннале и ярмарки в гостиницах. В разгар неформальной Недели искусств в Нью-Йорке в марте 2013 года работали семь конкурирующих ярмарок с 640 представленными галереями. От такого количества ярмарок дилеры и художники заболевают «ярмарочной усталостью».

Благодаря ярмаркам происходят культурные перемены в процессе приобретения искусства. Спокойный осмотр в тишине галереи сменяется чем-то более похожим на шопинг в дорогом торговом центре. В этих торговых арт-центрах есть сверхкрупные арендаторы, бутики и ресторанный этаж, правда, такой, где подают черную икру. Все соглашаются с тем, что обстановка торгового центра — плохой вариант, «яркий пример того, как не надо рассматривать предметы искусства». Людные павильоны не способствуют тому, чтобы посетители задерживались, оценивая искусство. Выставки бессистемные, в них не чувствуется никакого плана. Освещение слишком яркое, чтобы никто потом не мог предъявить претензии в суде. Однако с каждой ярмаркой, с каждой покупкой коллекционеры как бы все больше соглашаются с необходимостью воспринимать искусство именно в такой среде.

Ярмарки привлекают коллекционеров, потому что в них сочетается удобство и общение. У многих сверхбогатых клиентов, которых обожают дилеры, вечно не хватает времени. Ярмарка помогает им соединить поиск и приобретение с общением и вечеринками в одном и том же месте. Кроме того, ярмарки дают возможность сравнения. Один дилер не без труда может собрать у себя, например, три картины Герхарда Рихтера, чтобы показать клиенту. У дилеров на «Майами-Базель» или «Фриз» коллекционер может увидеть сразу двенадцать.

Процесс покупки на ярмарке весьма отличается от приобретения в галерее или аукционном зале еще и в другом смысле. В галерее отсутствуют покупатели-конкуренты, поэтому в ней совсем иной климат, чем на аукционе, где надо покупать «сейчас или никогда». Когда идешь по суперъярмарке, где взгляд разом охватывает сотни картин, возникает впечатление изобилия, но толпы суперважных персон подталкивают к мысли, что «лучше не тянуть с покупкой».

Количество этикеток со словом «продано», которые можно видеть в павильонах, внушает коллекционеру, что цена представленных работ не завышена, так же как на аукционе, когда лоты продаются дороже эстимейта, это подкрепляет уверенность победителя, обогнавшего неудачливых претендентов. Когда у покупателя недостаточно информации, чтобы принять взвешенное решение, его уверенность поддерживает поведение окружающих.

Уверенность к тому же внушает сознание того, что дилеры, а иногда и привезенные ими картины и скульптуры, заранее проверены, по крайней мере на пяти топовых ярмарках. Например, на «Майами-Базель» это комиссия из семи дилеров, кураторов и искусствоведов. Галереи представляют на их суд свои лучшие работы. Ежегодно к участию не допускается от пяти до десяти процентов заявителей, обычно потому, что они представили работы недостаточно высокого качества. Такой предварительный просмотр увеличивает стоимость не меньше, чем похвальное мнение эксперта и продажа в крупном аукционном доме. Однако самое важное соображение — это часто не качество, не редкость и не стоимость; это статус галереи.

Иногда критерии допуска оказываются довольно грубыми. В 2005 году владелица галереи в Майами Вернис Стейнбаум провела пресс-конференцию, на которой пожаловалась, что ее отвергли селекторы «Майами-Базель», потому что на ней были шлепанцы, когда она принимала гостей у себя в павильоне предыдущего года. В отместку Стейнбаум раздавала шлепанцы с названием своей галереи спонсорам вновь открывшейся ярмарки.

«Майами-Базель» отпочковалась от ярмарки «Арт-Базель», которая проводится ежегодно в июне в этом средневековом городе на берегу Рейна. Многие дилеры считают «Арт-Базель» мировым лидером среди ярмарок в мире современного искусства. В 2013 году 530 галерей из 40 стран соперничали за 300 павильонов «Арт-Базель», а посетили ее 60 тысяч человек.

В Базеле предлагается более сдержанное искусство, чем в Майами. Там чувствуется консерватизм; проходят вечеринки, но без шакалов, нет никаких платьев из конфет и никто в глаза не видел Кардашьян. Самое желанное приглашение — на ужин в Фонде Байелера, базельском музее искусства XX века.

В 2012 году ярмарка сократила часы доступа для обычной публики и весь первый день отдала важным персонам. Однако не все важные персоны одинаково важны. Суперважные персоны, которые могли похвастаться вожделенными глянцево-черными пропусками, смогли войти в одиннадцать утра. Обычных очень важных персон с фиолетовыми пропусками — причем многие из них прежде не думали, что они обычные, — не пускали до трех часов дня. Марк Шпиглер говорит, что проблема в толкотне, но не для публики, а для суперважных персон. По мнению дилеров, такое разделение привело к тому, что посетители откладывали решение, и лишило ярмарку «возбуждения от немедленной покупки».

Третья «обязательная» ярмарка — это «Фриз», которая проходит в Лондоне ежегодно в октябре. По престижу она лишь немногим уступает двум первым. Ее придумали Мэтью Слотовер и Аманда Шарп, основатели одноименного журнала об искусстве, и впервые ярмарка прошла в 2003 году. В 2012 году 330 галерей из 38 стран прислали заявки на участие, претендуя на ее 155 павильонов.

На «Фриз-Лондон» цены в среднем ниже, чем на ярмарках в Майами-Бич и Базеле, а также меньше сверхдорогих работ. Большинство продается в диапазоне от 50 до 100 тысяч фунтов (от 77500 до 150 тысяч долларов). На ярмарке выставляются работы поскромнее, но интересные в интеллектуальном смысле, и лишь немногие из них были бы уместны в Майами. В 2009 году нью-йоркская галерея Gavin Brown’s Enterprise отдала весь павильон аргентинскому художнику Риркриту Тираванидже; газеты перепечатывали фотографии его холстов с подписью «ДНИ ЭТОГО ОБЩЕСТВА СОЧТЕНЫ» большими цветными буквами. Один холст был продан в первые же пять минут после открытия для суперважных персон.

Как и «Арт-Базель», «Фриз» делит посетителей на своих и чужих. Любимые коллекционеры и агенты приходят рано, едят и пьют за счет спонсоров в комнатах отдыха для ВИП, а дилеры шепчут им на ухо: «Для вас, мой друг, специальная цена». Обычные люди в день открытия простаивают в очереди по два часа и пьют белое вино из пластиковых стаканчиков по 15 фунтов за стакан. Если им удастся загнать дилера в угол и спросить о цене, они могут услышать в ответ, что работа попросту «не продается».

Четвертый номер в списке обязательных для посещения ярмарок — это «Фриз-Нью-Йорк», отпочковавшаяся от лондонской ярмарки. Она впервые прошла в июне 2012 года в огромном шатре за 1,5 миллиона долларов, установленном на острове Рэндалла на Ист-Ривер. «Фриз-Нью-Йорк» попала в список благодаря своей родительской ярмарке потому, что проходит в мировой столице искусства, и потому, что привлекает супердилеров. Она обладает впечатляющим размахом кураторских и маркетинговых ресурсов, и дилеры могут получить приглашения на обе одноименные ярмарки.

До «Фриз-Нью-Йорк» у Манхэттена не было суперъярмарки. У него была Арсенальная выставка, которая впервые состоялась еще в 1913 году со скандальной на тот момент «Обнаженной, спускающейся по лестнице» Марселя Дюшана, но в последние годы потеряла крупных дилеров. Также на Манхэттене проходило арт-шоу под эгидой Американской ассоциации арт-дилеров одновременно с Арсенальной выставкой. На арт-шоу представлено искусство подешевле и не относящееся к категории современного.

Первая же ярмарка «Фриз-Нью-Йорк» ознаменовалась весьма странной историей. Перед ее открытием швейцарский художник Кристоф Бюхель (которого представляет галерея Hauser & Wirth) ездил по Манхэттену, выискивал бездомных и выкупал их тележки с барахлом. По его словам, в среднем они соглашались продать вещи за 425 долларов. После этого Бюхель расставил купленные тележки вокруг ярмарки и предложил их коллекционерам в качестве скульптур. За тележку он просил от 35 до 50 тысяч долларов в зависимости от содержимого. Говорят, кто-то купил две тележки. Представленное на ярмарке искусство иногда может и сбить с толку, и повергнуть в шок.

Номер пять — это гонконгская ярмарка, основанная в 2008 году. Гонконг — третий по величине аукционный рынок после Нью-Йорка и Лондона. Одно из преимуществ ярмарки — отсутствие в Гонконге пошлин на ввоз и вывоз предметов искусства. В 2011 году MCH Swiss Exhibition, родительская компания ярмарки «Арт-Базель», приобрела контрольный пакет акций гонконгской ярмарки. В мае 2013 года ярмарка была переименована в «Арт-Базель-Гонконг» и представила 245 галерей из 35 стран, западные и азиатские дилеры присутствовали в пропорции 50 на 50. Она открылась позже намеченного, так как первоначальная дата совпадала с китайским Новым годом. Теперь ярмарка открывается через две недели после «Фриз-Нью-Йорк», что и неудобно для коллекционеров в финансовом смысле, и просто ужасно для галерей среднего уровня, которые пытаются соответствовать необходимости показывать свои лучшие работы на каждой ярмарке.

Сейчас MCH проводит три из пяти важнейших ярмарок на трех континентах, в трех часовых поясах, с одними и теми же главными спонсорами (включая банк UBS, который в 2014 году в Гонконге заменит Deutsche Bank). Дилерам, желающим получить приглашение на «Майами-Базель» или «Арт-Базель», возможно, стоит с энтузиазмом отнестись к возможности посетить все три, даже если для этого придется пропустить «Фриз-Нью-Йорк».

Хотя художники стремятся к международной славе и престижу, некоторые из них не уверены, следует ли им показываться даже на этих пяти ярмарках. Когда-то творческая жизнь художника делилась на определенные периоды развития, и в каждом он творил в каком-то характерном стиле. Но при таком количестве ярмарок художники чувствуют, что вынуждены и дальше делать то, что хорошо продается и имело успех на предыдущей ярмарке: «ярмарочное искусство». Авторам приходится взвешивать этот минус в сравнении с теми возможностями, которые открываются перед ними благодаря знакомству с иностранными коллекционерами и галереями, известности и наличным.

Эти пять ярмарок увеличивают стоимость работ художника, не считая того, что генерируют продажи. Художник добивается профессионального успеха благодаря тому, что в мире искусства называют признанием, а в деловом — брендовым капиталом. Трудность для художника заключается в том, чтобы найти мейнстримовского дилера, который бы его представлял, потом получить международную известность, пока дилер будет возить его работы сначала на местные ярмарки, потом на более крупные. На следующем этапе его работы «размещаются» у уважаемых и известных в мире коллекционеров, потом передаются в дар (или за деньги) солидному музею. Где-то в середине процесса художник может круто пойти вверх и оказаться в супергалерее. Показы на крупных ярмарках и перед международной аудиторией — вторая по важности часть процесса.

Иногда коммерческая ярмарка служит культурной площадкой для города, так что даже получает государственные субсидии. В 2007 году парижская ярмарка искусств Art Paris провела ярмарку в Абу-Даби совместно с правительством эмирата. Ярмарка предполагалась как показ современного искусства XX и XXI веков в рамках плана по превращению столицы ОАЭ в культурную столицу Ближнего Востока и в конечном счете такой же центр притяжения в смысле культуры и искусства, как Лондон и Нью-Йорк.

В 2008 году, в самый разгар глобального финансового кризиса, ярмарка в Абу-Даби привлекла так мало посетителей, что французский партнер отказался от участия. Tourism Investment Company и Управление по культуре и наследию Абу-Даби (ADACH) заявили, что ярмарка — «слишком важная [культурная площадка], чтобы позволить ей не оправдать надежд», и взяли на себя ее финансирование в 2009 году.

Так как дилеры казались не очень заинтересованными, ADACH, чтобы привлечь к участию несколько брендовых галерей, предложило им выгодные условия. В качестве адресатов упоминались «Белый куб», L & M Arts, галереи Гагосяна и Аквавеллы. Говорили, что дилеры согласились привезти в Абу-Даби эксклюзивные предметы искусства в обмен на гарантию, что управление или правящее семейство эмирата аль-Нахьян приобретет по крайней мере один привезенный экспонат. ADACH отрицало факт прямого финансирования, но кое-что все же приобрело. Общая стоимость субсидирования ярмарки, включая премию покупателя, вероятно, составила примерно 15 миллионов долларов. Это единственная ярмарка в мире, на которой большинство продаж происходит не во время раннего открытия для суперважных персон. Большинство сделок там заключаются в последние несколько часов, так как есть один главный покупатель, которого нельзя торопить.

В 2012 году ярмарка в Абу-Даби представила 50 галерей из 18 стран — пока что несравнимо с крупнейшими ярмарками, но достаточно солидно, чтобы удерживать внимание мира искусства. Управление по культуре и наследию заявило, что в будущем ярмарка станет одной из крупнейших, и, чтобы гарантировать это, оно намерено финансировать ее в той же мере в течение десяти лет. В случае с ярмаркой в Абу-Даби, как и «Арт-Базелем», рынок становится орудием маркетинга.

Эндшпиль: Уорхол в одном клике

Я знакомился в Интернете, нашел квартиру в Интернете, взял собаку в Интернете. Не пользоваться Интернетом, чтобы смотреть на искусство, было бы ужасно отсталым.

Бенджамин Годсилл, Новый музей современного искусства, Нью-Йорк

В общем, дантист из Де-Мойна может сверлить зубы пациентам и одновременно страстно увлекаться современным искусством, — вот в чем прелесть.

Джеймс Коэн, нью-йоркский арт-дилер и основатель VIP Art Fair

Два вопроса вызвали мой интерес, когда я впервые занялся своеобразной экономикой современного искусства. Кто определяет, какие художники поднимаются на вершину пирамиды? Какое волшебство делает так, что работа современного художника — еще живого и творящего — оценивается в 10 миллионов долларов, а не в 100 тысяч? Третий вопрос всплывает в любом разговоре с дилером или аукционным профессионалом: куда идет рынок современного искусства?

Третий вопрос еще открыт, хотя все последние тенденции неблагоприятны для мейнстримовских дилеров с галереями в зданиях из кирпича и бетона. Их положению, среди прочего, угрожают онлайн-продажи элитного современного искусства, так как стоимость непосредственно транзакции гораздо ниже, чем у дилера или на ярмарке искусства. Онлайн-продажи — весьма логичный шаг для того, кто хочет сделать искусство доступным для всемирной аудитории, которая уже пользуется Интернетом для банкинга и покупки ювелирных изделий, электроники и книг. Однако первые опыты показали смешанные результаты. Одной из первых была Донна Роуз, дилер из Беверли-Хиллз, которая еще в 1995 году предлагала у себя на веб-сайте нечеткие фотографии с короткими описаниями, но через несколько месяцев отказалась от этого эксперимента.

Примерно в 2000 году «Сотби» вложил десятки миллионов в свой онлайновый арт-бизнес, сначала в партнерстве с Amazon, потом с eBay и в итоге решил действовать в одиночку. Сначала все испытывали большой энтузиазм. Президент Дайана Брукс говорила: «Мир искусства стал практически неохватным… Мы хотим, чтобы наш сайт стал таким местом, где миллионы людей, никогда прежде не покупавших искусства, чувствовали бы себя удобно».

«Сотби» вступил в партнерство с 5 тысячами «интернет-компаньонами» — дилерами, которые выставляли работы на продажу на сайте sothebys.com, а аукционный дом взимал комиссию. До 2012 года «Сотби» удерживал рекорд цены на онлайновом аукционе за оригинал Декларации независимости, который в 2008 году приобрел продюсер ситкомов Норман Лир за 8,1 миллиона долларов. Однако это была онлайн-сделка лишь формально. От имени Лира действовала Лара Бергтольд, которая прилетела из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, чтобы посмотреть на документ. Не доверяя Интернету, она ввела ставку Лира, которая и победила в итоге, прямо из офиса «Сотби».

Оказалось, что сделать удобное, по словам Брукс, место недостаточно. «Сотби» непрерывно нес высокие расходы, стараясь достоверно устанавливать подлинность и качество предметов. В 2003 году, когда убытки достигли уже 80 миллионов долларов, проект закрылся.

Видимо, после долгих споров «Кристи» решил не пытаться улучшить результаты «Сотби». В 2012 году в «Кристи» появился новый руководитель — Стивен Мерфи, который больше сосредоточился на применении новых технологий. В 2012 году «Кристи» провел семь исключительно онлайновых аукционов и пятьдесят в 2013 году. «Сотби» на тот момент пока еще не желал переходить к аукционам, которые проходят только в Интернете.

В 1990-х годах eBay.com сделал попытку продать сравнительно дорогие произведения искусства на аукционе «Великие коллекции». Попытка оказалась неудачной, и компания вернулась к обычным онлайн-аукционам и системе немедленных продаж. Теперь там можно приобрести около 65 тысяч предметов искусства в любой момент времени и почти все недорого.

Самый успешный сайт, предлагающий искусство в Интернете по умеренным ценам, далеко обошедший всех конкурентов, — это saatchionline.com. По некоторым сведениям, там совершается по 800 продаж в день, 80 процентов из них на сумму меньше тысячи долларов. На таком уровне цен редко возникают вопросы подлинности или исторической ценности.

1stdibs.com предлагает предметы дизайна и искусства. Artspace.com и аrtnet.com также добились некоторого успеха с продажами недорогого искусства. Artnet.com приобрел некоторую известность, продав «Цветы» (Flowers, 1978) Энди Уорхола за 1,3 миллиона долларов в 2011 году, но эта работа знакома любому серьезному коллекционеру, а ее подлинность была подтверждена комиссией по атрибуции.

Heritage Auctions в Далласе с 1995 года проводит успешные интернет-аукционы, на которых продаются недорогие произведения изобразительного и декоративного искусства. Есть еще сотня дилерских и частных интернет-сайтов; такое впечатление, что многие из них используют Интернет, чтобы избавиться от тех работ, которые не продались на выставках и в галереях.

На данный момент у «Кристи» есть «онлайн-галерея частных продаж», где предлагаются произведения искусства в диапазоне от 250 тысяч до 1 миллиона долларов. Ее целевая группа — более молодые покупатели, чем завсегдатаи обычных аукционов. У «Сотби» нет аналогичного подразделения, но он говорит, что намерен его запустить.

И «Сотби», и «Кристи» располагают интернет-платформами, которые позволяют принимать ставки на обычных аукционах. У «Сотби» это BIDnow, у «Кристи» ChristiesLIVE. ChristiesLIVE в 2012 году дал 350 миллионов долларов на продажах, включая картину Эдварда Хоппера, которая в ноябре того года стала самым дорогим произведением искусства, проданным через Интернет, и принесла 9,6 миллиона долларов. Средние цены ChristiesLIVE находятся в пределах 10 тысяч долларов, и большинство не превышает 50 тысяч.

Галерея Гагосяна регулярно продает работы стоимостью свыше миллиона долларов по изображениям в формате JPEG со своего частного веб-сайта, но это больше связано с брендом Гагосяна и репутацией его художников, чем с маркетингом. Уже много лет идут разговоры, что крупные ярмарки создадут параллельный онлайн-рынок искусства и этот процесс, вероятнее всего, начнется с «Арт-Базель». Пока этого не произошло.

Технические препятствия, мешавшие продавать произведения искусства в Интернете, удалось преодолеть, но зато остались социальные и культурные преграды. Некоторые из них проявились после начала самого до сих пор любопытного онлайн-эксперимента под названием VIP Art Fair. Если в мире современного искусства существуют несколько суперъярмарок и сотни ярмарок поменьше, осталась ли еще ниша на рынке для полноценной и самостоятельной онлайн-ярмарки искусств? Или для ярмарки, физически расположенной в лофте на третьем этаже нью-йоркской овощебазы?

VIP — это аббревиатура из слов (хи-хи, какая неожиданность!) Viewing in Private («частный просмотр»). Эта онлайн-ярмарка открылась в декабре 2011 года и длилась восемь дней. Многие тяжеловесы из мира искусства сочли ее многообещающей; среди учредителей были галереи Гагосяна, Давида Цвирнера, «Белый куб», токийская галерея «Коянаги» и нью-йоркская Hauser & Wirth. У всех дилеров были веские причины проигнорировать интернет-начинание, угрожавшее подрывом их собственной бизнес-модели. Однако они, напротив, охотно приняли его, желая оказаться в авангарде процесса, который может преобразовать сам принцип продажи элитного искусства.

В первой ярмарке VIP участвовали 138 приглашенных галерей из 30 стран, в том числе брендовые западные галереи, а приглашали их Джеймс и Джейн Коэн, владельцы галерей в Нью-Йорке и Шанхае. Они вместе с предпринимателями Джонасом и Алессандрой Алмгрен придумали идею виртуальной ярмарки. Среди предложенных художников были Поллок, Рихтер, Бэкон, Баския, Мураками и Херст, а также несколько перспективных новичков.

В приглашениях, которые отправляли галереям, назывались четыре причины для участия: коллекционеры, живущие в самых разных городах от Брюсселя до Сингапура и Дубая, не всегда могут приехать на ярмарку либо их отпугивает многолюдность, однако им не хочется и упустить возможность; а владельцам галерей в городах — центрах искусства нужно добраться до коллекционеров в Китае, России и на Ближнем Востоке. Дилерам в более отдаленных городах, таких как Буэнос-Айрес, требуется охватить новых клиентов, при этом без больших затрат на участие в ярмарках, которые проходят в разных концах мира. И наконец, коллекционеры, которые не против покупать произведения искусства через Интернет по графическим файлам, сделают это на онлайн-ярмарке, если надежный дилер даст гарантию подлинности и хорошего состояния работы.

Коэны, кроме того, утверждали, что менее дорогостоящее искусство придется по вкусу новым покупателям со всего мира, которые на ты с компьютерами, чувствуют себя как дома на Facebook и Amazon и могли бы распространить свои интересы и на современное искусство в Интернете.

В 2011 году VIP открыла три «выставочных зала»: «Премьер» с признанными во всем мире художниками; «Фокус» с 23 галереями, каждая из которых предлагала до восьми работ одного художника; раздел с начинающими художниками из 24 галерей. Дилерам это обошлось в десятую часть стоимости аренды павильона на обычной ярмарке плюс доставка картин и сотрудников. VIP брала за виртуальный павильон от 3 до 20 тысяч долларов, столько же, по словам Джеймса Коэна, сколько стоит «четыре рекламных объявления в журнале об искусстве высокого уровня».

Гагосян показал срез работ, среди которых была 2,8-метровая, 1,4-тонная алюминиевая скульптура Франца Уэста, слишком большая и громоздкая для любой обычной ярмарки. Видимо, ее никто не купил. Самой дорогой работой был большой холст Баския, который выставила цюрихская галерея Бруно Бишофбергера по цене 5 миллионов долларов. Его тоже не купили.

VIP попыталась сымитировать традиционную ярмарку искусств, за исключением шампанского и воздушных поцелуев. Посетители после регистрации попадали на страницу с картой, где было указано местонахождение галерей-участников. Оттуда можно было отправиться бродить куда глаза глядят или нажать и попасть в конкретную галерею или к конкретному художнику. В каждом павильоне на виртуальных стенах висели произведения искусства. Рядом с каждым экспонатом был изображен человек в полный рост, чтобы дать ощущение масштаба. Посетители могли увеличить изображение и увидеть фактуру, мазки и детали картины или скульптуры и рассмотреть ее под разными углами — все это невозможно сделать на сайте галереи или в аукционном каталоге.

Допуск к основным функциям сайта был бесплатным. Если гость пришел по ссылке от дилера-участника или заплатил 100 долларов, он получал доступ ко второму уровню, где мог найти видеоролики, дополнительную информацию о художнике (на разных языках) и диапазон цен по каждому экспонату. Третьего до VIP еще никто не делал. Ни один супердилер никогда публично не раскрывал цен ни у себя в галерее, ни на ярмарке.

Посетитель имел возможность связаться с дилером по встроенному чату или системе сообщений, по Skype или телефону. Дилеры рассказывали о представленных работах, и посетитель мог посмотреть ассортимент галереи прямо у себя на экране компьютера, так же как если бы дилер достал свой iPad, чтобы показать клиенту работы, которые он не привез в свой павильон на ярмарке. Коллекционеры и дилеры взаимодействовали в реальном времени, как если бы сидели в одной и той же комнате. На веб-сайте не было кнопки «положить в корзину»; все покупки совершались через дилера, а не через сайт.

Ярмарка VIP попыталась воссоздать определенное ощущение общения и интереса, характерное для обычной ярмарки. Посетители бродили по павильонам, создавая список избранных объектов, который потом можно было оформить в виде виртуальной экскурсии и отправить друзьям по электронной почте. Этим же инструментом могли воспользоваться арт-консультанты и кураторы, чтобы провести своих клиентов и меценатов по онлайн-галереям.

В первой подобной ярмарке приняли участие 2250 художников, 2600 работ в виртуальных галереях и еще 6 тысяч в личных кабинетах дилеров. Цены находились в самом широком диапазоне: 100 картин предлагались по цене ниже 5 тысяч долларов и 50 картин свыше 1 миллиона. Некоторые дилеры просто перенесли туда предложения из своих галерей. В нью-йоркской Washburn Gallery как раз проходила выставка Джексона Поллока; VIP позволила галерее показать выставку всему миру. Тегеранская галерея LTMH предложила картины двенадцати иранских художников, причем все картины были написаны специально для ярмарки.

После открытия VIP журналисты задались очевидными вопросами: будет ли кто-нибудь покупать предметы искусства, сидя в пижаме за утренним кофе? Захочет ли кто-нибудь отдать большие деньги за вещь, которой в глаза не видел? Будет ли кого-то волновать то факт, что каждый раз, когда он регистрировался на сайте VIP и просматривал какие-то работы, галерея сохраняла его адрес электронной почты?

Самый трудный вопрос заключался в том, сможет ли виртуальная ярмарка одновременно обеспечить эксклюзивность для клиентов брендовых галерей и в то же время не оттолкнуть праздных зрителей. На VIP не было драк и борьбы за место под солнцем между Уолл-стрит и Голливудом, как на «Майами-Базель». Не было снисходительно глядящих дилеров, не было нужды надевать дорогую одежду или вести заумные разговоры об искусстве, но не было и общения с другими коллекционерами.

Последняя проблема касалась того, что у VIP не было престижа брендовой ярмарки. Кто станет хвастать перед друзьями: «Я купил это на VIP»? Это совсем не то же, что сказать: «Я купил это на «Майами-Базель». Хотя, возможно, было бы достаточно бренда дилера или художника — «Я купил это у Цвирнера».

Кроме того, онлайновая ярмарка ставила в центр само произведение искусства, а не его историю: если только покупатель не был хорошо знаком с художником, периодом его творчества или самой работой или не пользовался функцией чата с дилером, предмет не сопровождала никакая история.

Когда на VIP поступила первая реакция, она заставила предположить, что эта концепция может перевернуть рынок искусства. На ярмарке зарегистрировались посетители из 126 стран, в том числе из Намибии, Ганы и Афганистана. Через пятнадцать минут после открытия трафик был так велик, что сайт ненадолго «упал». Несмотря на это, в первые 24 часа сайт просмотрели 2,2 миллиона человек из 126 стран. На второй день сайт закрылся на полчаса для восстановления и обновления программ. Эти проволочки вызвали колкость в адрес ярмарки: Art-info назвал VIP «колоссом на глиняных ногах». Один дилер пошутил, что аббревиатура VIP означает «Very Inactive Page» («Очень неактивная страница»).

На VIP состоялись продажи, но на уровне гораздо ниже ожидаемого. Самой дорогой подтвержденной сделкой стала покупка лондонским головным офисом дилера Сэди Коулз картины Рудольфа Штингеля «Груша» (Die Birne, 2002) за 800 тысяч долларов. Давид Цвирнер продал бронзовую скульптуру Криса Офили «Мария Магдалина (Бесконечность)» (Mary Magdalene (Infinity) за 375 тысяч долларов в первый же час после открытия и потом уж больше не сумел продать ни одной вещи. По словам компаньона Цвирнера, они ожидали продать картин на сумму от 2 до 4 миллионов долларов.

Большинство продаж, о которых сообщалось, не превышали сумму в 50 тысяч, несколько оказалось в диапазоне от 50 до 250 тысяч долларов. По некоторым оценкам, 75 процентов покупок сделали коллекционеры, не входившие в дилерские списки VIP-клиентов, то есть, вероятно, никогда прежде не покупали у крупного дилера или на ярмарке искусств.

VIP действительно привлекла много посетителей. За восемь дней сайт собрал 7,7 миллиона просмотров, примерно по 500 просмотров в день на каждую картину или 60 тысяч просмотров в среднем на дилера за восемь дней ярмарки. Количество посетителей «Майами-Базель», которые остановились и заглянули в павильон дилера, в среднем составляло около 8 тысяч. Однако посетители виртуальной ярмарки затрачивали на просмотр страницы, как правило, меньше 10 секунд, то есть можно предположить, что они щелкали мышью по первым попавшимся ссылкам.

Такая статистика не удивляет, учитывая, что огромное количество посетителей объясняется отсутствием барьеров, которые помешали бы им зайти на сайт. В большинстве своем они не платили за доступ, а подобной привилегии не давала ни одна солидная ярмарка. Не нужно было даже куда-то ехать или хотя бы одеваться.

Некоторые дилеры тем не менее сочли цифры внушительными. Торонтский дилер Джейн Коркин заключила: «Это настоящий XXI век. VIP еще не скоро заменит четыре главные ярмарки, но примерно двумстам второстепенным ярмаркам стоит забеспокоиться». Дилерам пришлось решать, продолжать ли участвовать, на основании не продаж на самой ярмарке, а последующего роста посещений и продаж.

В январе 2012 года открылась VIP Art Fair 2.0 с 115 галереями, что на 25 процентов меньше, чем в первый год. Гагосян, Цвирнер, «Белый куб» и Hauser & Wirth снова участвовали. По окончании VIP получила 1 миллион долларов от бразильского инвестора Селмо Ниссенбаума и австралийца Филипа Кира. Учредители сразу же за явили, что проведут еще три онлайн-ярмарки: фотографий, графики и предметов искусства со вторичного рынка.

Ничего этого не случилось. В сентябре 2012 года Коэны объявили, что VIP и остальные ярмарки не будут проводиться; видимо, дилеры уже не считали эту концепцию привлекательной. Давид Цвирнер участвовал в обеих виртуальных ярмарках и о второй сказал так: «В этом году мы просто потеряли время. Особого трафика в нашем павильоне не было, и мы не нашли новых коллекционеров».

На смену ярмарке пришел постоянно работающий портал продаж предметов искусства VIP Art. Там дилеры представляют обновляющийся выбор предметов искусства, повторяющий то, что предлагают их галереи.

Нельзя сказать, как подействует опыт ярмарки VIP на аналогичные инициативы — поддержит или отобьет охоту у организаторов. VIP охватила огромную территорию и дала возможность заключать сделки с очень низкими издержками. Однако компания электронной торговли считается успешной, если объем их продаж по меньшей мере утраивается на второй год по сравнению с первым. Этого не случилось ни с VIP, ни с каким иным игроком на рынке искусства в области цифровых технологий. Аналитик Сергей Скатерщиков подводит такой итог: «Я не уверен, что кому-то удалось раскусить, как это работает».

В августе 2013 года компания Amazon приняла решение диверсифицировать бизнес и выйти на рынок искусства в его электронном сегменте. В партнерстве со 180 галереями Amazon предлагает 45 тысяч произведений 4500 художников. Цены варьируются от 10 долларов до 4,85 миллиона за картину Нормана Роквелла «Вилли Гиллис: посылка из дома» (Willie Gillis: Package from Home, 1941), причем 95 процентов работ стоят меньше 10 тысяч. Галереи (в большинстве своем малоизвестные) выставляют до 4 тысяч работ каждая. Amazon берет комиссию от 20 до 100 процентов и 5 процентов для работ стоимостью свыше 5 тысяч долларов.

Amazon.com — самый популярный онлайн-ретейлер в мире и восьмой по популярности веб-сайт. Он дает возможность воспользоваться интернет-продавцам своим удобным интерфейсом и вдобавок длительным опытом продажи самых разнообразных товаров. Покупателям Amazon не гарантирует поставку работы, но предлагает гарантию возврата товара в течение 30 дней без объяснения причин и возмещения расходов.

Самое странное, что Amazon не видит необходимости финансово окупать свои вложения; возможно, компании достаточно, что проект привлекает новых посетителей на ее веб-сайт. Должно пройти некоторое время, прежде чем эксперимент Amazon можно будет оценить с точки зрения продаж и уровня цен. Чаще всего высказывают догадку, что на Amazon будет хорошо продаваться искусство примерно по той же цене, что и на satchionline.com.

Если VIP казалась шагом вперед по сравнению с обычными ярмарками искусства, что мог предложить Интернет, чтобы дополнить (или заменить?) непосредственно те функции, которые выполняют брендовые арт-дилеры? Одной из попыток сделать это был сайт Artsy (www.artsy.com), предназначенный для того самого поколения продвинутых пользователей, которые были целью VIP.

Artsy разработал на тот момент 24-летний принстонский компьютерный инженер Картер Кливленд, чтобы дать коллекционерам возможность искать искусство XX и XXI веков на основе их предпочтений (цвет, размер, стиль, период и художник) и истории покупок. В основе Artsy лежит концепция Art Genome, аналогичная «музыкальному геному», который используется на сайте Pandora. Это сервис музыкальных рекомендаций, где пользователи могут ввести название понравившейся песни (или имя любимого художника на Artsy), и сайт предложит им аналогичные песни в смысле инструментовки, ритмического рисунка, тональности и других параметров. Пользователи отмечают, нравится или не нравится им каждая песня, Pandora обновляет их предпочтения и затем дает новые рекомендации. Примените этот принцип к искусству — и получится Artsy. Каждая работа в этой системе имеет до 800 атрибутов, которые называются генами. На основе истории просмотров пользователя Artsy рекомендует картины и другие произведения искусства, которые имеют большую долю схожих генов.

Компания приводит пример: если пользователь обожает «Цветы» Уорхола, ему предложат другие цветы из той же серии, а также картины Лихтенштейна и других художников, писавших цветы в том же стиле или в тот же период. В процессе такого сопоставления пока еще встречаются смешные глюки. Расскажите системе, что вам нравятся «Часы» Кристиана Марклея (которые представляют собой видеофильм длиной 24 часа), — и Artsy посоветует вам ассортимент картин разных художников и художественных стилей, которых объединяет то, что на них на всех изображены часы.

Artsy удалось заинтересовать выдающийся круг инвесторов и консультантов. Среди них глава Pandora Джо Кеннеди; бывший исполнительный директор и нынешний председатель совета директоров Google Эрик Шмидт; русский коллекционер и галерист Дарья Жукова; сооснователь Twitter Джек Дорси; Ларри Гагосян; Венди Денг-Мердок, тогдашняя супруга главы News Corp. Руперта Мердока; и венчурный инвестор Питер Тил. На середину 2012 года в начальной стадии финансирования компания сумела привлечь 7 миллионов долларов.

По словам исполнительного директора Artsy Себастьяна Квилича (который раньше работал в «Кристи» и галерее Haunch of Venison), на сайте зарегистрировались уже 130 галерей, в том числе Аквавеллы, Давида Цвирнера и Pace Gallery. Членство для галерей бесплатное, но они выплачивают Artsy комиссию с продаж за рефералов — 15 процентов с первой прибыли в 10 тысяч долларов (после вычета доли художника и прямых транзакционных издержек) плюс 10 процентов с суммы, превышающей 10 тысяч долларов. Artsy также вступил в партнерство с нью-йоркской Арсенальной выставкой, которая выставила у себя избранные работы с сайта.

На первый взгляд казалось, что такая комиссионная модель даст Artsy соотношение цен частного рынка и будет конфликтовать с зацикленностью крупных галерей на конфиденциальности продаж и анонимности клиентов. На практике же комиссионная структура Artsy основана на доверии; она полагается на то, что галереи предоставляют достоверные сведения. Галереи не раскрывают подробностей, какая картина продана, кому или по какой цене. Они сообщает сайту сумму прибыли и комиссионного вознаграждения.

Эту структуру сравнивали с комиссией арт-консультантов, однако между ними довольно большая разница. У консультанта постоянные отношения с клиентом, он знает, что клиент предпочитает, что он приобретал раньше. Artsy знает только адрес электронной почты тех, кто пользовался их программным обеспечением.

Будет ли Artsy работать? Деннис Шолл, коллекционер современного искусства из Майами, говорит: «Как может [компьютерная модель] точно сказать, что творится у человека в голове, когда он ищет произведения искусства? Ты же выбираешь подсознанием, а для него так просто алгоритм не напишешь». А дальше он продолжает: «Самое смешное, что я постоянно пользуюсь «Пандорой».

Однако музыка — не статусный товар и не имеет физического воплощения. Artsy еще сравнивали с покупкой дизайнерской одежды в интернет-магазине. Ты думаешь о том, как смотрится ткань, о покрое, а не о том, как будешь чувствовать себя в этой одежде. Давид Цвирнер говорит, что «эмоционального измерения в Интернете нет — говоря об искусстве, есть только холодная-холодная энергия».

Одни дилеры считают, что, по самым оптимистичным прикидкам, комфортная для покупателя цена произведения искусства, которое покупается через Интернет и которого он раньше не видел, — это 100 тысяч долларов, хотя бы только из-за того, что его подлинность не подтверждена. По мнению других, она ближе скорее к 50 или даже к 25 тысячам. Даже у нижней границы эти суммы все же покрывают половину и более продаж, которые делают мейнстримовские галереи. Верхняя сумма покрывает 95 процентов их продаж.

Размышляя об этих нововведениях, задаешься вопросом: а можно было бы продать «Стефани» через Интернет, причем по такой же цене? Почти наверняка нет. Дело не только в том, что работу нельзя увидеть или почувствовать вживую. В самом верхнем сегменте рынка аукционы современного искусства и супердилеры добиваются сногсшибательных цен благодаря сочетанию бренда, знаковости события, известности и истории. Ни одно начинание в Интернете пока не смогло это повторить или хотя бы предоставить адекватную замену.

Послесловие

В основу этой книги лег мой собственный опыт в мире современного искусства, личные разговоры и вторичные источники. Некоторые истории из жизни и оценочные мнения взяты из единственного источника. Часто, когда я пытался подтвердить какую-то услышанную от дилера или сотрудника аукционного дома байку, другие мои собеседники соглашались, что она «похожа на правду». Возможно, что и они, и я услышали ее от одного и того же источника. При пересказе истории обычно приукрашиваются, и даже если многие их подтверждают, тем не менее они могут оказаться просто вымыслом. Правда ли, что «Стефани» имитирует охотничий трофей на стене? Правда ли, что Катар заплатил около 250 миллионов за «Игроков в карты» Сезанна? Относитесь к устным рассказам в этой книге как к слухам, которые близко отражают реальный мир искусства. Надеюсь, фактические ошибки не затмят главных тем. Буду рад исправлениям и уточнениям для последующих переизданий.

Яркий пример материала, взятого из ограниченного источника, — это глава о Ларри Гагосяне. Часть сведений я получил из вторых рук, часть от бывших сотрудников галереи, часть от клиентов, которые никак не желали говорить, пока я не согласился уколоть палец и кровью подписать клятву, что не буду называть их имена. Однажды я говорил с самим Гагосяном в Лондоне около девяти минут, в основном это были односложные ответы на совершенно банальные вопросы («А вот эта картина действительно продается?»).

Говорят, что за десять с лишним лет Гагосян дал только два официальных интервью тому, кто собирал о нем информацию. Во-первых, это статья «Обед с Джеки Вуллшлегер», опубликованная в лондонском издании Financial Times в октябре 2010 года, в котором он признался, что любит выпить добрую кружечку пива и посмотреть хороший матч, и сказал, что мир искусства становится глобальным. Во-вторых, интервью Питеру Бранту, одному из его старейших и лучших клиентов, которое он дал для журнала Бранта Interview в 2012 году. Он рассказывал о дружбе с дилером Лео Кастелли и художником Саем Твомбли и обмолвился, что когда-то у него был удав и еще он хотел купить анаконду, но решил, что анаконды уж очень страшные.

Позвольте сделать оговорку: у журналистов есть правило, что автор статьи никогда не должен становиться частью истории, о которой пишет. Я не журналист, я всего лишь экономист и любитель современного искусства, который пытается разобраться в некоторых аспектах арт-рынка. Я выбирал художников, коллекционеров, дилеров и аукционы, о которых пишу, так, чтобы проиллюстрировать эти аспекты. Очень редко я сам участвовал в истории. В остальных случаях я предлагал ее главному герою прочитать черновой вариант и сделать уточнения или добавления.

В книге вы найдете иллюстрации современного искусства, которые позволят вам получить наглядное представление, на что это похоже. Иллюстраций не так много, как мне бы хотелось; одни изображения я не мог использовать, потому что они слишком дорого стоят, другие потому, что представители художника поставили условие, чтобы им позволили редактировать и утверждать текст, или выдвинули другие требования, которых ни я, ни издательство не могли выполнить. В частности, это объясняет отсутствие некоторых картин, которые мне хотелось бы включить, например Джейкоба Кэсси. На работы Кэсси и других упомянутых художников можно посмотреть в Google Images.

Я не делал пояснений, потому что задумывал книгу как путешествие по миру современного искусства, а не академический справочник. За послесловием я привожу список интернет-сайтов и список дополнительной литературы по каждой главе.

Кое-что из книги уже публиковалось в том или ином виде в статьях, которые я писал для The Art Economist, The Times (Лондон), Harper’s Art (Китай), Think, Canvas Daily (Дубай) и National Post (Канада). Некоторые сведения о ярмарках искусства уже появлялись в главе книги «Ярмарки, фестивали и конкурсы: обсуждение ценностей в творческих областях» (Fairs, Festivals and Competitive Events: Negotiating Values in the Creative Industries, Cambridge University Press, 2010) под редакцией Брайана Морана и Йеспера Странгора Педерсена.

Мне много помогли бывшие и нынешние дилеры и сотрудники аукционных домов. Все они постарались ответить на мои вопросы, многие показывали мне документы и знакомили с новыми источниками. Многие просили, чтобы я не цитировал их напрямую, другие просили не указывать их имя или должность. Поэтому мне пришлось отказаться от пересказа некоторых интереснейших историй, иначе сразу стало бы понятно, от кого я ее услышал. Все, кто поделился со мной сведениями, добавил моей книге глубины и оригинальности. Я употребил слово «оригинальность» в том смысле, какой придал ему американец Лоуренс Дж. Питер, изобретатель «принципа Питера»: оригинальность — это искусство запоминать услышанное и забывать, где ты это услышал.

Многие из тех, с кем я разговаривал в ходе работы над этой и предыдущей книгой, не просили хранить их имена в тайне. Я перечислю их в алфавитном порядке и, как всегда, с большой признательностью: Ричард Армстронг, Музей и Фонд Гуггенхайма; Рита Аун-Абдо, TDIC, Абу-Даби; Оливер Баркер, «Сотби»; Хайнц Берггрюн, коллекционер, бывший дилер и критик (скончался в феврале 2007 года); Шарлотта Бернс, The Art Newspaper; Изабель де ла Брюйер, «Кристи»; Франц Вест, скульптор (скончался в июле 2012 года); Ларри Гагосян, Gagosian Galleries; Михаэль Гудхейс, Michael Goedhuis Gallery; Стефан Косман Коннери, ранее «Сотби», в данное время Connery Pissarro Seydoux; Джеймс и Джейн Коэн, James Cohan Gallery; Томас Кренс, консультант, ранее Музей и Фонд Гуггенхайма; Доминик Леви, арт-дилер, Нью-Йорк; Шаша Лю, F2 Gallery, Пекин; Тим Марлоу, «Белый куб», Лондон; Арон Милрад, коллекционер и адвокат по делам, связанным с искусством, Торонто; Такаси Мураками, художник; Пилар Ордовас, Ordovas Gallery, Лондон; Рошель Орстрем, художник и автор, Нью-Йорк; Беатриче Панерай, писатель, Classeditori (Милан); Ричард Польски, частный дилер, Саусалито, Калифорния; Симон де Пюри, ранее «Филлипс де Пюри»; Филипп Сегало, арт-консультант; Эмилио Стейнбергер, Haunch of Venison, Нью-Йорк; Мэтью Тейтельбаум, Art Gallery of Ontario; Жерар Фаджонато, Faggionato Fine Arts; Рами Фарук, Traffic Gallery, Дубай; Майкл Финдли, Acquavella Gallery; Кристиана Фишер, AXA Art Insurance; Люси Фринс, F2 Gallery, Пекин; Брюс Хеландер, художник и бывший редактор The Art Economist; Филип Хофман, The Fine Art Fund Group; Роберт Хьюз, арт-критик и историк (скончался в августе 2012 года); Кэрол Шехаб, Agial Art Gallery, Бейрут; Дэвид Шик, Stifel Nicolaus (Балтимор).

Когда шла работа над этой книгой, пришло известие о смерти одного из великих дилеров XX века — Джузеппе Нахмада (1932–2012), которого называли просто Джо, патриарха клана Нахмад, в который входили его братья Давид (который упоминался в главе о «Крике») и Эзра и два племянника, оба по имени Хелли (от Хиллель). Считается, что на долю семейства Нахмад приходится 5 процентов продаж на нью-йоркских вечерних аукционах и что они делают (или готовы сделать) ставки на четверть или треть всех выставленных лотов. Джо был известен обширным собранием искусства и тем, что продавал во время резкой смены конъюнктуры рынка и покупал, чтобы поддержать рынок во время спада. Он и его родные активно делали безотзывные ставки в 2008–2009 годах, когда большинство других участников ушло с рынка.

Его целью была прибыль; своим влиянием он усмирял колебания рынка. Ни один дилер в послевоенный период не мог сравниться с Нахмадами по воздействию на рынок искусства. Я сожалею, что мне так и не представился шанс познакомиться с ним лично.

Я глубоко признателен моему партнеру Кирстен Уорд за ее поддержку в превратностях работы над книгой. Кирстен — прекрасный редактор и конструктивный критик. Приношу благодарность моему лондонскому редактору Селии Хейли, которая безошибочно находит организационные недостатки в «законченных» рукописях, которые я ей отсылаю, а также Джону Пирсу и Льену де Нилу, моим литературным агентам из WCA, Торонто, за их терпение и поддержку, Карен Вольны, моему редактору в Palgrave Macmillan, за версию этой книги на английском языке и Донне Черри и Роберте Мелвилл за их многочисленные предложения по рукописи.

Примечания

После выхода «Как продать за 12 миллионов долларов чучело акулы» в 2008 году в Интернете появилось множество новых источников информации о рынке современного искусства. Один из примеров — исследование рынка искусства компании Skate (www.skatepress.com), где можно посмотреть данные о художниках по странам и повторным продажам, а также узнать общие экономические показатели рынка. Инвесторы, которые хотели бы разобраться на рынке искусства без необходимости что-либо покупать, могут найти в нем информацию об акциях публичных компаний, работающих в этой области. Кроме того, у Skate есть служба оценки предметов искусства, которой пользуются покупатели, продавцы, страхователи и кредиторы, чтобы оценить собственную (или чужую) коллекцию, а также стоимость гарантий, предлагаемых третьими сторонами в сделках с аукционами.

Развитие баз данных по продажам типа Artnet и Artprice сделали транзакции на рынке искусства гораздо прозрачнее для коллекционеров. Artnet, штаб-квартира которой находится в Нью-Йорке, располагает пользующимся популярностью архивом аукционных цен. База данных ее французской соперницы Artprice, доступ к которой можно получить по подписке, охватывает аукционные продажи. Обе службы сообщают только аукционные цены, цены дилеров и частных сделок остаются непрозрачными. В прежние времена участники рынка искусства имели неравный доступ к информации. Теперь коллекционер получил возможность изучить историю художника с помощью Интернета и выйти на рынок почти таким же осведомленным, как и дилер.

Базы данных дают точку отсчета, но ничего не говорят коллекционеру о том, что собой представляет картина в действительности. Отражает ли указанная цена историю продаж или взята с потолка? Майкл Финдли говорит: «Я могу показать клиенту картину и попросить за нее 2 миллиона, а он может перезвонить мне через пять минут и сказать, что это цена непомерная, потому что в Интернете написано, что аналогичная картина была продана на «Кристи» за 1 миллион». Финдли говорит, что тогда он напоминает, что надо учитывать и другие обстоятельства: период в творчестве художника, состояние картины и общее впечатление. Некоторые дилеры ворчат, что из-за прозрачности цен в Интернете их работа стала труднее, но думается, что доступность информации идет на пользу рынку в целом.

Появились такие технологии, которые можно использовать на рынке искусства, о которых никто и не мечтал еще полтора десятка лет назад. В 2010 году, убираясь на чердаке своего дома, житель Суррея нашел две картины. Обе очень нуждались в чистке. Он едва не выкинул их, но вместо этого, когда присел выпить чаю, загрузил на свой айфон приложение «Кристи» и посмотрел, что это за художник, — имя его он установил по выцветшей подписи на обратной стороне одного из холстов. После этого владелец сфотографировал картины и отправил их специалисту «Кристи», который подтвердил, что это австралийский художник Уильям Блэмир Янг, известный в основном акварелями. Картины были проданы парой на аукционе «Кристи» в Южном Кенсингтоне за 50 тысяч фунтов (77 тысяч долларов).

Тем, кто интересуется рынком искусства, стоит прочитать следующих авторов (в алфавитном порядке): Джорджина Адам, Шарлотта Бернс и Мелани Герлис, журналисты Art Newspaper (Адам также пишет для Financial Times); Келли Кроу из The Wall Street Journal; Сара Даглас из New York Observer; Дэвид Гэленсон, профессор экономики Чикагского университета, чьи книги одновременно оригинальны и познавательны; Катя Казакина из Bloomberg (США); Армель Мавуазен из Le Journal Des Arts, Франция; Сурен Меликян, ведущий рубрики в Art & Auction Magazine и редактор отдела искусств в International Herald Tribune; Джерри Сальц, арт-критик нью-йоркской Village Voice; Келли Дивайн Томас из ART-news; Джадд Талли из Art & Auction; Грэм Боули и Кэрол Фогель из The New York Times. Многие из них также пишут для других изданий как внештатники.

Веб-сайты с материалами по рынку искусства

art-and-auction.com — сайт журнала Art + Auction, с информацией о рынке, новостями, обзорами и данными аукционных продаж.

artforum.com — журнал по современному искусству со статьями, новостями и критическими рецензиями.

artinamericamagazine.com — сайт журнала Art in America с информацией о художниках, обзорами и новостями.

bloomberg.com/luxury/art — отдел Bloomberg News, освещающий рынок искусства.

theartnewspaper.com — сайт газеты Art Newspaper, посвященной вопросам и событиям мира искусства, который предоставляет постоянно обновляющуюся информацию об аукционных продажах и крупных выставках.

artnews.com — журнал ARTnews, по собственным заявлениям, самый читаемый журнал об искусстве в мире, с авторскими статьями, новостями с рынка искусства и материалами на связанные темы.

frieze.com — ведущий британо-европейский журнал со статьями об искусстве, постоянными рубриками и рецензиями; издается организатором ярмарок «Фриз-Лондон» и «Фриз-Нью-Йорк».

Информация и базы данных по рынку искусства

artfacts.net — информация о художниках, выставках и галереях.

artnet.com — база данных с ценами, онлайновым аукционом, аналитикой и календарем событий в мире искусства.

artprice.com — информация по рынку искусства от 4500 аукционных домов со всего мира, в том числе база данных по художникам вплоть до 1997 года, обзоры, биографии художников и много изображений, годовая подписка от 130 долларов (99 евро) и выше.

artfact.com — позволяет посетить сотни торговых площадок мира и сделать ставки.

artinfo.com — сайт новостей Blouin Art.

artmarketresearch.com — сайт с ценами на произведения искусства за длительный период, фактическими и с поправкой на инфляцию; требуется подписка.

chubbcollectors.com — статьи об искусстве, коллекционировании и страховании.

groveart.com — сайт о визуальных искусствах, их источниками в том числе пользуется Oxford University Press; требуется подписка.

meimosesfineartindex.com — сайт индексов Mei/Moses, сравнительные финансовые показатели предметов искусства относительно других активов.

metmuseum.org/research/metpublications — ресурс нью-йоркского музея Метрополитен, позволяющий осуществлять поиск в публикациях по названию, ключевому слову, типу публикации и теме.

pestcontrol.com, banksy.co.uk и picturesonwalls.com — веб-сайты, связанные с художником Бэнкси.

skatespress.com и skatesartinvestment.com — исследование рынка искусств компании Skate, облегчающее принятие решения по инвестиции в искусство.

Продажа предметов искусства

artshare.com — фокусируется на азиатском искусстве XX и XXI веков с ежемесячными курируемыми выставками; цены начинаются от 10 тысяч долларов.

artprice.com — упоминался выше среди баз данных, также предлагает онлайн-аукционы за комиссию 5–9 процентов с возможностью воспользоваться службой онлайн-депозитария, бесплатные объявления о продаже предметов искусства и дизайна и антиквариата.

artspace.com — сайт о продажах предметов искусства с ценами в основном среднего уровня.

artsy.com — предлагает возможность приобрести искусство в галереях-членах среди 25 тысяч работ от 3700 художников.

artviatic.com — онлайн-каталог предметов искусства, позволяет покупателям и продавцам договориться о цене напрямую, без посредников.

auctionata.com — онлайн-аукцион на немецком языке.

theauctionroom.com — онлайн-аукцион картин и предметов коллекционирования среднего уровня; ставки делаются в Интернете в течение 48 часов, после этого в течение 40 секунд проходит онлайн-аукцион в реальном времени среди участников, первыми сделавших наибольшие ставки; предметы можно посмотреть в демонстрационном зале в Лондоне.

blutulip.com — сайт продаж предметов искусства, которое не смогли продать дилеры; членство бесплатное.

curatorseye.com — сайт продаж предметов искусства и коллекционирования; 70 дилеров-участников и 2200 предметов.

eBay.com — до 65 тысяч аукционов в любой момент времени, в основном продажа работ малоизвестных художников по очень низкой стартовой цене.

eyestorm.com — онлайн-публикации и розничная продажа предметов современного искусства, выпущенных малыми сериями.

Paddle8.com — виртуальный аукционный дом, проводит онлайн-аукционы от дилеров и коллекционеров, а также благотворительные аукционы.

Saatchionline.com — лучший в мире сайт для онлайн-покупки и продажи умеренного по цене первичного искусства.

saffronart.com — интернет-аукцион индийского искусства и предметов коллекционирования.

spotlist.com — онлайн-аукцион произведений искусства стоимостью до 100 тысяч долларов.

Веб-сайты аукционных домов

bonhams.com — сайт аукционного дома «Бонэмс».

christies.com — сайт аукционного дома «Кристи».

icollector.com — единый сайт, который позволяет делать ставки на разных торгах по всему миру.

english.cguardian.com — сайт аукционного дома China Guardian.

ha.com — сайт одного из самых успешных онлайн-аукционистов Heritage Auctions.

phillips.com — сайт аукционного дома «Филлипс» (ранее «Филлипс де Пюри»).

polypm.com.cn/english — сайт аукционного дома Poly (Китай).

sothebys.com — сайт аукционного дома «Сотби».

tajan.com — сайт аукционного дома Tajan.

Музеи и ярмарки

artbasel.com — веб-сайт ярмарок «Арт-Базель», «Арт-Базель-Майами-Бич» и «Арт-Базель-Гонконг».

friezelondon.com — веб-сайт ярмарки «Фриз-Лондон».

friezenewyork.com — веб-сайт ярмарки «Фриз-Нью-Йорк».

metmuseum.org — веб-сайт музея искусств Метрополитен, Нью-Йорк.

moca.org — веб-сайт Музея современного искусства, Лос-Анджелес.

moma.com — веб-сайт Музея современного искусства, Нью-Йорк.

tate.org.uk — веб-сайт музеев Тейт, Великобритания.

TEFAF.com — веб-сайт ярмарки TEFAF в Маастрихте.

warhol.org — веб-сайт Музея Энди Уорхола в Питсбурге.

Изображения

artres.com — Art Resource, вероятно, крупнейший в мире фотоархив изображений с произведениями искусства, главным образом из музеев, более 600 тысяч изображений с возможностью поиска. Предоставляет право использовать репродукции.

Фонды инвестиций в искусство

anthea-art.com — Anthea Fund, находящийся в Цюрихе и зарегистрированный в Люксембурге, восьмилетний фонд закрытого типа, который покупает и владеет предметами современного искусства.

artemundiglobalfund.com — Artemundi Global Fund на Каймановых островах, пятилетний арт-фонд закрытого типа, приобретающий искусство от старых мастеров до современных художников.

artfunds.com — тель-авивская компания Art Partners, владеющая двумя фондами, пятилетним и десятилетним.

braziliangoldenart.com.br — бразильский Golden Art, в основном занимается престижными работами бразильского современного искусства; веб-сайт на португальском языке.

thecollectorsfund.com — десятилетний Collectors Fund в Канзас-Сити владеет 120 работами, приобретает работы стоимостью от 50 до 500 тысяч долларов.

thefineartfund.com — Fine Art Management Services Филипа Хофмана владеет четырьмя фондами; последний, в партнерстве с частным банком Emirates NBD, приобретает ближневосточное и западное искусство.

Источники и рекомендуемая литература

Рекомендуемая литература по отдельным главам

Многие цитаты участников рынка искусства взяты из интервью, данных другим авторам, в том числе Саре Торнтон и Фьяметте Рокко из журнала The Economist. Цитаты из статей доктора Торнтон отмечены отдельно в примечаниях к каждой главе.

«Стефани»

«A few were owned by his private clients». Thornton Sarah. A Passion that Knows No Bounds: Philippe Segalot’s ‘Carte Blanche,’ the Auction as Self-Portrait // The Economist. 2010. 19 ноября. http://www.economist.com/node/17551930.

«Amy Cappellazzo of Christie’s says». Thornton Sarah. Against the Odds: The Strange Case of Maurizio Cattelan // The Economist. 2009. 2 октября. http://www.economist.com/node/14576280.

Мир современного искусства

Findlay Michael. The Value of Art: Money, Power, Beauty. New York, London: Prestel, 2012.

Gompertz Will. What Are You Looking At? The Surprising, Shocking and Sometimes Strange Story of 150 Years of Modern Art. New York: Viking, 2012. Уилл Гомперц — редактор отдела искусств Би-би-си и бывший директор галереи Тейт. Книга прослеживает эволюцию искусства от импрессионизма до 2012 года.

Martin Steve. An Object of Beauty. New York: Grand Central Publishing, 2010. Это вымысел, однако обстановка передана достоверно. Мартин — крупный коллекционер американского искусства, а кроме того, гениальный комик и бывший член правления Музея искусств округа Лос-Анджелес.

McAndrew Claire. Arts Economics. Исследование, проведенное в 2011 году по заказу Международной федерации дилеров искусства и антиквариата CINOA. Из этого источника Макэндрю взяла данные о ежегодных продажах предметов искусства и антиквариата.

Saltz Jerry. Seeing Out Louder: Art criticism 2003–2009. New York: Hudson Hills Press, 2009. Сальц — один из самых проницательных и остроумных арт-критиков.

Taylor Brandon. Contemporary Art: Art Since 1970. Upper Saddle River, NJ: Pearson/ Prentice Hall, 2005.

Thornton Sarah. Seven Days in the Art World. New York: W. W. Norton, 2008. Торнтон рассказывает о том, как пять лет в течение недели рассылала воздушные поцелуи на вечерних аукционах, ярмарках и в мастерских художников, наблюдая нравы и поступки людей в этой параллельной вселенной.

Velthuis Otto. Talking Prices: Symbolic Meanings of Prices on the Market for Contemporary Art. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005.

На какую работу мы нанимаем искусство?

Christensen Clayton M., Scott Cook and Taddy Hall. What Customers Want from Your Products // Harvard Business Review. 2006. Январь. Кристенсен — профессор Гарвардской бизнес-школы; Кук — сооснователь и председатель компании Intuit; Холл — директор по стратегическим вопросам Advertising Research Foundation в Нью-Йорке.

Christensen Clayton M., Anthony S., Berstell G., Nitterhouse D. Finding the Right Job for Your Product // MIT Sloan Management Review 48. 2007. № 3. Как ситуационные потребности, для которых клиенты нанимают товары, остаются незамеченными в обычных маркетинговых исследованиях.

Истории

Bloom Paul. How Pleasure Works: The New Science of Why We Like What We Like. New York: W. W. Norton, 2010.

Dolnick Edward. The Forger’s Spell. New York: Harper Perennial, 2008.

Kandel Eric. The Age of Insight: The Quest to Understand the Unconscious in Art, Mind and Brain from Vienna 1900 to the Present. New York: Random House, 2012. Кэндел рассматривает восприятие искусства в смысле функций мозга.

Подлинность Уорхола

«The most expensive known Warhol». Thornton Sarah and Fiammetta Rocco. The Pop Master’s Highs and Lows: Andy Warhol Is the Bellwether // The Economist. 2009. 26 ноября. http://www.economist.com/node/14941229.

«A bellwether for the art market». Thornton Sarah and Fiammetta Rocco. The Pop Master’s Highs and Lows: Andy Warhol Is the Bellwether // The Economist. 2009. 26 ноября. http://www.economist.com/node/14941229.

Aldrich Megan and Jos Backforth-Jones, eds. Art and Authenticity. London: Lund Humphries/Sotheby’s Institute of Art, 2012.

Dorment Richard. What Is an Andy Warhol? и ответ: Ekstract Richard, David Mearns and Richard Polsky. An Exchange in Response to «What Is an Andy Warhol?» // New York Review of Books. 2009. 22 октября.

Dorment Richard. What Andy Warhol Did // New York Review of Books. 2011. 7 апреля. Подводит итог истории дела Саймона — Уилана и комиссии по установлению подлинности работ Уорхола.

Dorment Richard. Andy Warhol and His Foundation: The Questions // New York Review of Books. 2013. 13 июня. Более широко рассматривает вопросы подлинности, чем это делаю я в своей книге, в том числе на основании материалов дальнейшего судебного разбирательства между Фондом Энди Уорхола и Philadelphia Indemnity — страховой компанией фонда. По ряду причин она отказалась возместить фонду издержки на адвокатскую защиту по иску Саймона — Уилана.

Муграби, Саатчи, Сандретто и Фогели

Konigsberg Eric. Is Anybody Buying Art These Days? New York Times. 2009. 1 марта. Из статьи Конигсберга взяты некоторые истории о Муграби.

Saatchi Charles. My Name is Charles Saatchi and I am an Artoholic: Everything You Need to Know about Art, Ads, Life, God and Other Mysteries. London, New York: Phaidon Press, 2009. Саатчи в формате ответов на вопросы «ведущих» журналистов. Честная и смешная книга, любопытная даже для несведущих в мире искусства.

Stouraton James. Great Collectors of Our Times: Art Collecting Since 1945. London: Scala Publishers, 2007.

Современное искусство как ценный актив

Galenson David. Old Masters and Young Geniuses: The Two Life Cycles of the Artistic Creativity. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006.

Horowitz Noah. Art of the Deal: Contemporary Art in a Global Financial Market. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011. Название немного сбивает с толку; книга не столько о сделках, сколько о видеоарте, перформансах и инвестиционных фондах. Хоровиц учился в Институте искусств Курто в Лондоне. Иногда читается сложно, но дело того стоит.

Moses Michael and Jianping Mei. Art as an Investment and the Underperformance of Masterpieces // American Economic Review.1992. № 5.

Rand Corporation. Gifts of the Muse: Reframing the Debate about the Benefits of the Arts. New York: Wallace Foundation, 2005.

Каттелан, Мураками и Ай Вэйвэй

«If the Fuhrer asked for absolution». Thornton Sarah. Against the Odds: The Strange Case of Maurizio Cattelan // The Economist. 2009. 2 октября. http://www.economist.com/node/14576280.

«When people see this, they react with gasps». Thornton Sarah. Against the Odds: The Strange Case of Maurizio Cattelan // The Economist. 2009. 2 октября. http://www.economist.com/node/14576280.

Ai Weiwei. Ai Weiwei-isms. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012. Собрание мыслей художника о современном искусстве, имитирует «красную книжицу» с изречениями Мао Цзэдуна.

Tomkins Calvin. Lives of Artists. New York: Henry Holt, 2008.

Дэмьен Херст, художник и продавец

«Dunphy quoted Larry Gagosian», «It sounds like bad business». Thornton Sarah. Hands Up for Hirst: How the Bad Boy of Brit-Art Grew Rich at the Expense of His Investors // The Economist. 2010. 9 сентября. http://www.economist.com/node/16990811.

«Alexander Machkevitch… bought three butterfly canvases». Thornton Sarah. Hands Up for Hirst: How the Bad Boy of Brit-Art Grew Rich at the Expense of His Investors // The Economist. 2010. 9 сентября. http://www.economist.com/node/16990811.

Hirst Damien and Robert Violette, ed. I Want to Spend the Rest of My Life Everywhere, With Everyone, One to One, Always, Forever, Now. London: Booth-Clibborn, 1997.

Petry Michael. The Art of Not Making. London: Thames & Hudson, 2011. О том, как помощники делают большую часть работы художника от Рубенса и Дюшана до Уорхола, Херста, Кунса и Мураками.

Rose Volker and Francesca Casadio. High-resolution fluo rescence mapping of impurities in historical zinc oxide pigments: Hard X-ray nanoprobe applications to the paints of Pablo Picasso // Applied Physics A. 2013. Январь. Отсюда взяты сведения о том, что Пикассо использовал бытовую краску. Роуз, физик Аргоннской национальной лаборатории, первым использовал картирование с помощью рентгеновского флуоресцентного нанозонда для анализа красок художника.

Художники хвалимые, художники гонимые

Ellsworth-Jones Will. Banksy: The Man Behind the Wall. New York: St. Martin’s Press, 2013.

Американские горки Джейкоба Кэсси

Haberman Anthony. Fields of Light // Mousse Magazine. 2010. www.collezionemaramotti.org/documenti/articoli/mousse-sum-mer_pe10_cont.pdf.

«Кристи», «Сотби» и их конкуренты

Mason Christopher. The Art of the Steal: Inside the Sotheby’s-Christie’s Auction House Scandal. New York: G. P. Putnam’s Sons, 2004.

Strauss Michel. Pictures, Passions and Eye. London: Halban, 2012. Стросс — бывший глава отделения импрессионизма и модернизма в «Сотби»-Лондон.

Непрозрачная сторона аукционов

«About dealer Guy Bennett». Thornton Sarah. Financial Machinations at Auctions: Prospero blog // The Economist. 2011. 18 ноября. http://www.economist.com/blogs/prospero/2011/11/art-market.

Решение по делу Шафрази — Орси и более подробное описание обстоятельств можно найти по адресу: www.nycourts.gov/courts/comdiv/lawreport/Vol14-№ 4/Kornreich-Basquiat.pdf.

Гагосян и эволюция супердилера

Gagosian and the Evolution of the über Дилер «An honest game», «a necessary evil». Thornton Sarah. The Bold Standard: A Successful Painterly Life // The Economist. 2011. 8 октября. http://www.economist.com/node/21531408.

Crow Kelly. The Gagosian Effect // Wall Street Journal. 2011. 1 апреля.

Konigsberg Eric. The Trials of Art Dealer Larry Gagosian // New York Magazine. 2013. 28 января.

Искусный дилер

de Coppet Laura and Alan Jones. The Art Dealers. New York: Cooper Square Press, 2002.

Lindemann Adam. Collecting Contemporary. Cologne, Los Angeles: Taschen, 2006. 40 интервью с арт-дилерами, специалистами аукционных домов, сотрудниками музеев, арт-критиками и другими профессионалами.

Polsky Richard. The Art Prophets: The Arrtists, Dealers, and Tastemakers Who Shook the Art World. New York: Other Press, 2011.

Абу-Даби и Катар

Шейха аль-Маясса аль-Тани рассказывает о некоторых проводимых при ее поддержке культурных мероприятиях на сайте TED Talks по адресу ted.com/talks/heikh_al_mayassa_globa-lizing_the_local_localizing_the_global.html.

Ярмарки искусств

«Jay Smith says «Buying makes you feel connected». S.T. Why Buy Art? Prospero blog // The Economist. 2012. 22 июля. http://www.economist.com/blogs/prospero/2012/06/art-market.

Andrew Kreps… offers this great line: «Thou shalt not covet». S.T. Why Buy Art?: Prospero blog // The Economist. 2012. 22 июля. http://www.economist.com/blogs/prospero/2012/06/art-market.

Barragan Paco. The Art Fair Age. Milan, New York: Charta, 2008.

Editors of Wallpaper Magazine. Wallpaper City Guide to Art Fairs. London: Phaidon Press, 2008.

McIntyre Morris Hargreaves. Taste Buds: How to Cultivate the Art Market. London: Arts Council UK, 2004.

Сведения об иллюстрациях

МАУРИЦИО КАТТЕЛАН. Стефани (Stephanie). 2003. Воск, пигменты, синтетические волосы, металл. 110 × 65 × 42 см. Фотография: Ахим Хатциус, воспроизводится с разрешения архива Маурицио Каттелана

МАУРИЦИО КАТТЕЛАН. Чарли (Charlie). 2003. Велосипед, сталь, лак, резина, смола, силикон, человеческие волосы, электрический двигатель, ткань. 82 × 89,5 × 56 см. Изготовлено в четырех экземплярах. Фотография: Дзено Дзотти, воспроизводится с разрешения архива Маурицио Каттелана

ТАКАСИ МУРАКАМИ. Мисс ко2 (Miss ko2). 1997. Масляная краска, акриловая синтетическая смола, стекловолокно, железо. 183 × 63 × 82 см. Сделано в четырех экземплярах. Фотография: Патрик Авантюрье, Aventurier/Getty Images, с выставки в Версальском замке 9 сентября 2010 г., печатается с разрешения Getty Images и Версальского замка

ЭНДИ УОРХОЛ. Ящик мыльных губок Brillo (Brillo Soap Pads Box), 1964. Фанера, тушь, бытовая краска. 43 × 43 × 36 см. Фотография принадлежит Фонду визуальных искусств Энди Уорхола (Foundation for the Visual Arts, Inc. / SODRAC, 2013) и воспроизводится с его разрешения

БЭНКСИ. Граффити на Оксфорд-стрит, Лондон (2008). Фотография: Джон Мик и архив изображений Art Resource, Нью-Йорк

МАУРИЦИО КАТТЕЛАН. La Nona Ora (1999) (папа Иоанн Павел II). Размеры варьируются. Полиэфирная смола, человеческие волосы, ткань, одежда, аксессуары, камень, ковер. Фотография: Аттилио Маранцано, печатается с разрешения архива Маурицио Каттелана

ТАКАСИ МУРАКАМИ. Хипорон Мой одинокий ковбой (Hiropon My Lonesome Cowboy). 1998. Масло, акрил, стекловолокно, железо. 25 × 117 × 91 см. Выставлено в центре искусств Пунта делла Догана, Венеция. 28 августа 2010 г. Фотография: Винченцо Пинто/AFP/Getty Images, репродукция Getty Images/Punta della Dogana

АЙ ВЭЙВЭЙ. Дерево № 11 (Tree #11). 2009–2010. Сухие стволы, сучья, собранные в Южном Китае. 500 × 540 × 460 см. Stockamp Tsai Collection. Фотография принадлежит галерее Урса Майле, Пекин — Люцерна (Карин Зайц), и печатается с разрешения владельца. Выставлено на «Арт-Базель-Майами-Бич»-2011, Art Kabinett

ДЭМЬЕН ХЕРСТ. Ферроцен (Ferrocene). 2008. Холст, глянцевая бытовая краска, 914 × 1321 мм (кружки диаметром 10 см). Фотография: Prudence Cuming Associates © Damien Hirst and Science Ltd. Все права защищены, DACS 2013

ЧЖАН СЯОГАН. Родословная: Большая семья № 2 (Bloodline: Big Family: Family № 2). 1993. Холст, масло. 110 × 130 см. Фотография печатается с разрешения галереи Pace Beijing

ХУДОЖНИК НЕИЗВЕСТЕН. Статуя председателя Мао. Около 2010. Собственность муниципалитета Пекина, выставлена в Зоне искусств 798

ЮЭ МИНЬЦЗЮНЬ. Gweong gweong. 1993. Холст, масло. 182 × 250 см. Фотография принадлежит студии Юэ Миньцзюня и печатается с ее разрешения

Архитектурный проект Музея Гуггенхайма, Абу-Даби, Gehry Partners LLP. Фотографии ArteFactoryLab, печатается с разрешения TDIC, Абу-Даби

ЭДВАРД МУНК. Крик. 1895. Дерево, пастель, оригинальная рама художника. 79 × 59 см. Фото с показа для прессы в Музее современного искусства MoMA в Нью-Йорке 24 октября 2012 г. Автор Робин Марчант. Принадлежит Getty Images Entertainment

МАУРИЦИО КАТТЕЛАН. Бидибидобидибу (Bidibidobidiboo). 1996. Чучело белки, керамика, пластик, дерево, краска, сталь. 45 × 60 × 58 см. Фотография: Дзено Дзотти, с разрешения архива Маурицио Каттелана

ФЕЛИКС ГОНСАЛЕС-ТОРРЕС. Без названия («Общественное мнение»), Untitled (Public Opinion). 1991. Лакричные конфеты в целлофановой обертке, возможность бесконечно пополнять. Идеальный вес 317,5 кг. Размеры варьируются. Фото: The Solomon R. Guggenheim Foundation / Art Resource, Нью-Йорк

МАУРИЦИО КАТТЕЛАН. Революция — это мы (La Rivoluzione Siamo Noi). Полиэфирная смола, воск, пигмент, войлочный костюм, металлическая вешалка. Изготовлено в трех экземплярах. Фигура 123,8 × 35,6 × 43,2 см; вешалка 189,9 × × 47 × 52,1 см. Фотография: The Solomon R. Guggenheim Foundation / Art Resource, Нью-Йорк

Примечания

1

Консигнация — здесь разновидность посреднического акционерного общества, осуществляющего комиссионные услуги. (Примеч. ред.)

2

Мультипль — произведение искусства, существующее в нескольких идентичных экземплярах. (Примеч. пер.)

3

Дисклеймер — письменный отказ от ответственности за возможные последствия того или иного поступка в результате действий заявившего отказ либо третьих лиц. (Примеч. ред.)

4

Эстимейт — предпродажная оценка стоимости. (Примеч. пер.)

5

Маржа — разница между ценами товаров, курсами ценных бумаг, процентными ставками и др. (Примеч. ред.)

6

Каталог-резоне — научный каталог, включающий все известные произведения художника. (Примеч. пер.)

7

В данный момент это Saatchi Art по адресу www.saatchiart.com.

8

Волатильность — статистический финансовый показатель, характеризующий изменчивость цены, в данном случае валютного курса. (Примеч. ред.)

9

Трейдер — торговец, спекулянт. (Примеч. ред.)

10

Инсайдерская информация — закрытая служебная информация. (Примеч. ред.)

11

Стратагема — хитроумный план, неортодоксальный путь для достижения определенных целей. (Примеч. ред.)

12

Коннотация — эмоциональная, оценочная, стилистическая окраска слова или словосочетания, не вытекающая из его значения, напр. коннотация слова «осел» — «глупость». В разных языках коннотации различны. (Примеч. ред.)

13

Бифитер — церемониальный страж лондонского Тауэра. (Примеч. пер.)

14

Ссылка на описание Елены Троянской у Гомера, красота которой отправила в путь тысячу кораблей.

15

Фидуциарные обязательства — обязательства, принимаемые на себя каким-либо лицом, осуществляющим профессиональную деятельность в пользу другого лица. (Примеч. ред.)

16

Список не учитывает частные операции дилеров «Сотби» и «Кристи», которые, если считать их галереей, вероятно, заняли бы второе или третье место. Также в списке не учтены частные дилеры, которые не держат публичных галерей.

17

Фактоид — недостоверное или ложное утверждение, облеченное в достоверную форму и выдаваемое за достоверное. (Примеч. ред.)

Content

Дональд Томпсон
Супермодель и фанерный ящик. Шокирующие истории и причудливая экономика современного искусства

«Стефани»

Разные краски современного искусства

Мир современного искусства

Крах на рынке искусства 2008 года

На какую работу мы нанимаем искусство?

Истории

Подлинность Уорхола

Коллекционирование и инвестирование

Муграби, Саатчи, Сандретто и Фогели

Современное искусство как ценный актив

Современные художники

Каттелан, Мураками и Ай Вэйвэй

Дэмьен Херст, художник и продавец

Художники хвалимые, художники гонимые

Американские горки Джейкоба Кэсси

Аукционные дома

Кто владеет молотком

«Кристи», «Сотби» и их конкуренты

«Крик»

Непрозрачная сторона аукционов

Арт-дилеры

Гагосян и эволюция супердилера

Искусный дилер

Когда сталкиваются аукционные дома и дилеры

Меняющийся рынок

Абу-Даби и Катар

Китай — номер второй

Коллекция «Эстелла»

Рынок как орудие маркетинга

Ярмарки искусств

Эндшпиль: Уорхол в одном клике

Послесловие

Примечания

Веб-сайты с материалами по рынку искусства

Источники и рекомендуемая литература

Сведения об иллюстрациях

Примечания