Иван Иванович Панаев

Стихотворения

Биографическая справка

Иван Иванович Панаев родился 15 марта 1812 года в Петербурге, в родовитой и богатой дворянской семье. С 1824 по 1830 год он учился в Благородном пансионе при Петербургском университете. Окончив пансион, Панаев поступил на службу в департамент государственного казначейства, а в 1834 году перешел в департамент народного просвещения, где состоял при редакции «Журнала министерства народного просвещения». Выйдя к 1845 году в отставку, он целиком занялся литературой. Умер Панаев в Петербурге 18 февраля 1862 года.

Первые литературные опыты Панаева относятся ко времени учения в пансионе, где он писал стихи и редактировал ученический журнал. Первое стихотворение Панаева было напечатано в 1828 году («Кокетка», в «Северной пчеле» № 61). Затем в различных изданиях появилось еще несколько бледных, подражательных стихотворений. В зрелые годы Панаев лирических стихов не публиковал и, видимо, не писал. Как прозаик он выступил в 1834 году, сотрудничая в «Библиотеке для чтения», «Сыне отечества», «Отечественных записках» и других периодических изданиях и альманахах. Ранние рассказы и повести написаны им под влиянием романтической прозы А. Марлинского.

Решающую роль в становлении Панаева как писателя сыграло его знакомство с Белинским (1839), которое переросло затем в дружбу.

Преодолев увлечение романтизмом, Панаев начинает создавать бытовые нравоописательные очерки и рассказы, находя темы в окружающей жизни, и становится одним из зачинателей, а затем и виднейших представителей «натуральной школы».

В 1839 году Панаев сделался одним из ведущих сотрудников «Отечественных записок», которыми фактически руководил тогда Белинский. Он напечатал в журнале «физиологические» очерки, ряд повестей и рассказов. Большой успех у современников имели «Онагр» (1841), «Актеон» (1842), «Литературная тля» (1843) и другие. Главная тема зрелого творчества Панаева – сатирическое изображение столичного аристократического общества и провинциального дворянства, нравов литературной среды.

В 1847 году вместе с Некрасовым Панаев стал издателем-редактором журнала «Современник» и оставался на этом посту до конца жизни. В «Современнике» он напечатал повесть «Родственники» (1847), роман «Львы в провинции» (1852). Под псевдонимом «Новый поэт» Панаев опубликовал в журнале множество обзоров, фельетонов, очерков. В 1851—1855 годах он вел ежемесячное обозрение «Заметки и размышления Нового поэта по поводу русской журналистики», а в 1855—1861 годах – «Петербургская жизнь. Заметки «Нового поэта»».

Последние годы жизни Панаев писал мемуары. Ему принадлежат «Воспоминания о Белинском» (1860) и «Литературные воспоминания» (1861).

Немалую известность Панаев приобрел как поэт-пародист. Первые его пародии появились в «Отечественных записках» в 1843 году и печатались сначала там, а затем в «Современнике» – в фельетонах Нового поэта или отдельно. Пародии Нового поэта направлены против всего застойного, бесцветного в русской поэзии 40-х – первой половины 50-х годов, прежде всего – против эпигонов романтизма и сторонников «чистого искусства». Излюбленные объекты его пародий – Бенедиктов, Кукольник, в оценке которых Новый поэт был близок к Белинскому, затем – Щербина, Ростопчина и др.

Итогом деятельности Панаева-пародиста явился сборник «Собрание стихотворений Нового поэта» (СПб., 1855).[1] С большей полнотой пародии Панаева собраны в пятом томе его шеститомного «Первого полного собрания сочинений» (СПб., 1888—1889); здесь же помещено несколько ранних лирических стихотворений Панаева.

К чудной деве

Красоты ее мятежной

В душу льется острый яд…

Девы чудной, неизбежной

Соблазнителен небрежный

И рассчитанный наряд!

Из очей ее бьет пламень,

Рвется огненный фонтан,

А наместо сердца – камень

Искусительнице дан!

Ею движет дух нечистый,

В ней клокочет самый ад —

И до пят косы волнистой

Вороненый бьет каскад.

Всё в ней чудо, всё в ней диво:

Ласка, гнев или укор

И блестящий, прихотливый,

Искрометный разговор…

Он стоял в ее уборной,

Страстно ей смотрел в лицо

И, страдая, ус свой черный

Всё закручивал в кольцо.

<1842>

К друзьям

Где вы, товарищи? Куда занес вас рок?

Вы помните ль, как мы, хмельной отваги полны,

Собравшись в дружески-отчаянный кружок,

Шумели, будто бы в речном разливе волны?

Тех дней не воротить! Всему своя пора!..

Они исчезнули, как светлое виденье…

Блажен, кто пьянствовал от ночи до утра,

Из бочек черпая любовь и вдохновенье!

Блажен, стократ блажен!.. Встречая Новый год,

В мечте я прошлые года переживаю,

Беспечные года возвышенных забот,

И издалёка к вам, товарищи, взываю!

Примите дружески-бурсацкий мой привет,

Порыв души моей студенческой и чистой, –

Студенческой, друзья (хотя мне сорок лет)!

За ваше здравие и счастье ваш поэт

Пьет херес бархатный и чудно-маслянистый!

<1842>

Наполеон

. . . .

Фосфорным светом вдохновений

Его блистает голова…

Вот он, вот он, сей чудный гений,

Чьи громоносные слова

Европа с ужасом внимала;

Пред кем, безмолвная, она,

Склонясь во прахе, трепетала

И колыхалась, как волна!

Зарытый в мечты и окутанный мглою,

Один на горе, исполин, он стоит…

Заутра он двинет полки свои к бою,

И кто, дерзновенный, пред ним устоит?..

Отважный виновник отчаянной брани,

Вперяя в грядущее стрелы очей,

Внимая свист ядер и гром восклицаний,

Он сердцем ликует при звуке мечей!

О гигант огнегремучий!

Разрывая бурей тучи,

Ты погибелью дышал!..

Как орел мощно-крылатый,

Мир в когтях своих держал

И, как он, сей царь пернатый,

Гордо в облаках ширял!

Над стихией ты смеялся,

Громом, как Зевес, играл,

В ризы молний облачался

И вселенной потрясал!..

. . . .

. . . .

. . . .

И что ж, титан, с тобою совершилось?

Звезда твоя за тучу закатилась…

Разверзлось гибели жерло,

И поле битвы осветилось

Кровавым солнцем Ватерло!

Державный исполин промчался меж полками,

Блеснув очей своих победными лучами.

Он двинул гвардию – и вот раздался гром,

И, руки уложив на грудь свою крестом,

Он с думой мрачною и царственно-глубокой

С холма взирал на бой, недвижный, одинокой!

Земля застонала, земля задрожала,

Как море, ее воздымается грудь;

Вот молния, вспыхнув, в дыму засверкала

И смерти широкий очистила путь.

И рыщет смерть, и гибельный свинец

В рядах бестрепетных творит опустошенье…

Уж близко замыслов гигантское крушенье…

И на главе его колеблется венец!

. . . . .

<1843>

К азиятке

Вот она – звезда Востока,

Неба жаркого цветок!

В сердце девы страстноокой

Льется пламени поток!

Груди бьются, будто волны,

Пух на девственных щеках,

И, роскошной неги полны,

Рдеют розы на устах;

Брови черные дугою,

И зубов жемчужный ряд,

Очи – звезды подо мглою —

Провозвестники отрад!

Всё любовию огнистой,

Сумасбродством дышит в ней.

И курчаво-смолянистой

На плече побег кудрей…

Дева юга! пред тобою

Бездыханен я стою:

Взором адским как стрелою

Ты пронзила грудь мою!..

Этим взором, этим взглядом,

Чаровница! ты мне вновь

Азиятским злейшим ядом

Отравила в сердце кровь!..

<1843>

Могила

С эффектом громовым, победно и мятежно

Ты в мире пронеслась кометой неизбежной,

И бедных юношей толпами наповал,

Как молния, твой взгляд и жег, и убивал!

Я помню этот взгляд фосфорно-ядовитый,

И локон смоляной, твоим искусством взбитый,

Небрежно падавший до раскаленных плеч,

И пламенем страстей клокочущую речь;

Двухолмной груди блеск и узкой ножки стройность,

Во всех движениях разгар и беспокойность,

И припекавшие лобзаньями уста —

Венец красы твоей, о дева-красота!

Я помню этот миг, когда, царица бала,

По льду паркетному сильфидой ты летала

И как, дыхание в груди моей тая,

Взирая на тебя, страдал и рвался я,

Как ныне рвуся я, безумец одинокой,

Над сей могилою заглохшей и далекой.

<1846>

Серенада

В томной неге утопая,

Сладострастия полна,

Лунным светом облитая,

Вот Севилья, вот она!

Упоительно-прекрасен

И вкушая сладкий мир,

Вот он блещет, горд и ясен,

Голубой Гвадалквивир!

Близ порфировых ступеней,

Над заснувшею водой,

Там, где две сплелись сирени, –

Андалузец молодой:

Шляпа с длинными полями,

Плащ закинут за плечо,

Две морщины над бровями,

Взор сверкает горячо.

Под плащом его – гитара

И кинжал – надежный друг;

В мыслях – только донья Клара…

Чу! – и вдруг гитары звук.

С первым звуком у балкона

Промелькнула будто тень…

То она, в тени лимона,

Хороша как ясный день!

То она! И он трепещет,

Звуки льет как соловей,

Заливается – и мещет

Огнь и пламень из очей.

Донья внемлет в упоеньи,

Ей отрадно и легко…

В этих звуках, в этом пеньи

Всё так страстно-глубоко!

Под покровом темной ночи,

Песни пламенной в ответ,

Потупляя скромно очи,

Донья бросила букет.

В томной неге утопая,

Сладострастия полна,

Лунным светом облитая,

Вот Севилья, вот она!

<1846>

К***

Почтительно любуюся тобою

Издалека… Ты яркой красотою,

Как пышный цвет, торжественно полна,

Ты царственно, ты дивно создана!

Промчишься ли в блистающей карете —

Тобою бескорыстно вдохновлен,

Творю тебе обычный мой поклон,

Нимало не заботясь об ответе.

Окружена поклонников толпой,

Сидишь ли ты в великолепной ложе,

Я думаю: «Как хороша, о, боже!»,

Едва восторг удерживая мой.

Души моей высокое стремленье,

Мой драгоценный, задушевный клад!

Брось на меня хоть ненароком взгляд, –

Твой каждый взгляд родит стихотворенье!

<1846>

Requiem [2]

В ушах моих requiem страшно звучал,

И мрачно на улицах было,

Лишь там наверху огонек чуть мерцал

Сквозь красную штору у милой.

И холод по жилам моим пробежал,

И сердце болезненно сжалось;

Я более года ее не видал…

Что с ней, с моей милою, сталось?

Темна была ночь, ночь была холодна,

И ветер свистел так уныло…

В гробу как живая лежала она,

И полночь на башне пробило.

<1846>

Два отрывка из большой драматической грезы «Доминикино Фети, или Непризнанный гений»

Сия драматическая греза, как усмотрит читатель, требовала обширной эрудиции. Герой ее – художник римской школы, родившийся в 1589 году и умерший в 1624 году.

Действие первое

Выход 2

1609

Картинная галерея в Мантуе. Доминикино Фети прохаживается по зале в глубокой и многознаменательной задумчивости. На глазах его живительные слезы. Вдруг он останавливается, поднимая руки горе, перед картиною Джулио Романо.

Фети:

Гори огнем священным, сердце,

Гори! Мне любо и легко взирать

На дивные создания искусства!

О Джулио Романо! О великий мастер!

Ты, кистью чародейственной владея,

В красе и блеске состязался с небом!

Во прах, во прах перед твоим талантом! (Упадает на колени перед картиной. Через немного времени встает, отряхается, протирает глаза. Холодный пот льется по его челу. Он снова смотрит на картину и, преисполняясь восторгом, начинает скакать и прыгать, напевая)

О Романо! О Романо!

Это диво – не картина!

Чудо мысли, исполненья,

Страсти, силы, вдохновенья…

И легко и вместе жутко.

Дрожь по телу пробегает,

Искры сыплются из глаз,

И пленительные звуки,

Расплетаясь и сплетаясь,

Будто змеи обвивают

Утлый, бренный мой состав!

Страшно! Дивная минута!

Тра-ля-ля! Тра-ля-ля! (В изнеможении упадает на стул. Затем величественно поднимается и произносит медленно и строго)

Условия искусства глубоки!

И путь его исполнен бурь и терний.

Художник – не ремесленник. Он должен

Прежде всего иметь запас идей и нечто,

(сжимая руку в кулак)

Что избранным из избранных дается.

Я чувствую во мне есть это нечто…

В груди растет зиждительная сила,

По жилам вместо крови льется огнь…

Не для земной и мимолетной славы

Я предаюсь великому искусству,

Не для себя, не для людей – для бога!

И жизнь моя пойдет легко и плавно,

Озарена священным вдохновеньем…

Спасибо Джулио Романо! Он

Мне указал мое предназначенье;

Двукратное – и от души спасибо

Великому!. . .

Во все продолжение времени, покуда, под наитием художнического восторга, Доминикино Фети говорил, скакал и прыгал, в глубине галереи стояла не замеченная им девушка Анунциата, с умилением взиравшая на него.

Анунциата:

(про себя)

Как он хорош сегодня!

Он облит весь лучами вдохновенья,

И блеск в очах, и гордая улыбка…

(Невольно громко)

О Доминикино!

Фети:

(будто просыпаясь)

Кто звал меня?..

(Озирается… и, с удивлением увидев Анунциату, подходит к ней робко, с потупленным взором.)

Анунциата! вы ли? Как! откуда?..

Анунциата:

(приседая с застенчивостию)

Синьор художник… боже… извините…

Я здесь нечаянно…

Фети:

Анунциата!

Долгое и красноречивое молчание. Лицо Анунциаты постепенно одушевляется, глаза ее начинают сверкать, стан выпрямляется, правая рука поднимается торжественно. Во всей позе ее что-то прекрасное… Она смотрит на Фети и говорит.

Анунциата:

Великий боже! Что со мною? Я дрожу.

(Громко и сильно)

Внимай, внимай пророческому слову,

Из уст моих ты слышишь голос свыше.

Страшный путь ты избрал, Фети!

И на избранном пути

Для тебя расставят сети

Злоба, зависть; но идти

Должен ты по нем, лелея

Светлый, чистый идеал,

Не ропща и не робея;

Бог тебя сюда призвал…

Для великого!.. А люди…

Но ты пиши не для суда мирского,

Бессмыслен и пристрастен суд людей…

Есть суд другой – и есть другое слово…

Его-то ты вполне уразумей!

(Исчезает.)

Доминик, пораженный сими словами, пребывает с минуту безмолвен, с опущенной головой. Потом поднимает голову, ища глазами Анунциату.

Фети:

О дивное, прекрасное явленье!

О неземная!.. Где ты? Погоди,

Не улетай… Благодарю, создатель!

В ее устах твое звучало слово!..

Мне слышатся еще досель те звуки

Гармонии чистейшей!.. Как светло!..

Как хочется мне плакать и молиться!

Как грудь кипит! Как сердце шибко бьется,

Рука к холсту невольно так и рвется…

Мой час настал. Великий, дивный час!..

За кисть, за кисть, Доминикино Фети!..

(Убегает.)

Действие седьмое

Выход предпоследний

Через пятнадцать лет после предшествовавшей сцены. В Риме, в мастерской художника.

Фети:

(худой и бледный, пишет картину и вдруг останавливается, мрачно поводя глазами)

Нет, кончено, остыло вдохновенье…

Не воротить минувшее мгновенье!..

(Толкает ногою станок, на котором стоит картина. Картина падает.)

Прочь с глаз моих!.. Ну, веселитесь, люди!

(Рвет в бешенстве кисть, бросает ее и топчет ногами.)

Сбирайтеся смотреть на мой позор…

И вы, завистники с змеиного улыбкой,

Художники! Сбирайтеся сюда!..

Коварное, слепое провиденье!

Зачем сей путь ты указало мне?

Обман и ложь – и на земле и в небе!

Я изнемог!.. Довольно… Нету сил;

Червь внутренний мне сердце источил!..

Башмачник я, ремесленник презренный,

А не художник, славой осиянный!

(Хохочет дико.)

Разбит во прах мой велелепный сон!

(Задумывается и через минуту)

А сон тот был и чуден, и прекрасен…

Казалось мне тогда, что я восстану

В лучах, в венце и в нестерпимом блеске,

Величием, как ризой, облачен

Й молниею славы опоясан!

Колебляся под куполом святыни,

Я радугу хотел сорвать с небес;

С природою я мыслил состязаться;

Пересоздать небесные светила,

Луну и солнце с неба перенесть

На полотно. И кистью исполинской

Хаос, и тьму, и ад изобразить

На диво, страх и трепет человеку!..

Я мыслил сжать в одно произведенье

Громадное – все божий миры!..

(Немного погодя)

Искусства царь, в регалиях моих

Я плавал бы над миром изумленным,

И на меня в немом благоговеньи

Смотрели б очи тысячи людей…

И голос мой тогда бы с высоты,

Подобно грому божьему, раздался:

О люди, на колени!.. Не предо мною, люди, –

Пред искусством!. .

. . А ныне что я?

. . . .

(Приближает к себе бутылку с вином и, указывая на нее)

Вот что теперь единственный мой друг,

Единственное благо мне дающий, –

Забвение…

(Пьет.)

Как сладко в душу льется

Живительный и пурпуровый сок!

Как весело мечтается и пьется!..

(Выпивает залпом несколько стаканов вина и по некотором молчании)

Что вижу я?.. Окрест меня собрались

Архистратиги дивные искусства,

Великие!.. Так точно, это он,

Божественный творец «Преображенья»,

И он, создатель «Страшного суда» —

Сей строгий и суровый Бонаротти…

Вот нежный, утонченный Гвидо Рени…

Страдалец вдохновенный Цампиери —

Мой гениальный тезка – также здесь…

(Еще пьет.)

И все они с любовью и с почтеньем

Торжественно взирают на меня

И говорят: «Достойный наш собрат!

Наполнив наши кубки золотые,

Мы чокнемся во здравие искусства,

Обнимемся – и вместе в путь пойдем

К сияющему храму вечной славы…

Мы гении, мы высшие земли!

Во храме том мы с гордостью воссядем

На благовонных лавровых венках,

Амврозией хвалений упиваясь,

И будем трактовать лишь об искусстве,

Зане другая речь нам неприлична…»

Долгое молчание.

Опять мечта… Проклятая мечта!..

Вы, демоны, смеетесь надо мною?..

Ну, смейтесь, смейтесь, – я и сам смеюсь.

Удар грома.

Сильнее, гром! Тебе не заглушить

Стенания растерзанного сердца!..

Другой удар сильнее.

Вот так! И то не громко; посильнее!.,

О, если б мне стихии покорялись!..

Одним ударом я б разрушил мир

И молнией спалил бы все картины…

Пусть гибнет всё… Пощады ничему!

И первое погибни ты, искусство!..

Искусство – вздор… Оно на дне бутылки,

Вот где оно, искусство!.. Пить и пить…

Страстям своим… отважно предаваться,

Роскошничать и в неге утопать —

Вот жизнь!.. И Рафаэль так жил…

И я…

(Засыпает.)

Гром и молния. Фети спит непробудным сном… Освещенная молнией, бледная и худая, с распущенной косой, появляется Анунциата и останавливается перед спящим Фети.

Анунциата:

Богохулитель дерзкий!

И это ты, что обещал так много,

Ты, кем была я некогда горда,

Кому вполне безумно предавалась,

Кем я жила и страстно упивалась, –

И это ты, мой светлый идеал?

Проклятие! Ты дерзостно попрал

Святыню чувств, надежд и вдохновений,

Ты погубил в зародыше свой гений,

На полпути к бессмертию ты пал!

Фети просыпается и с ужасом смотрит на Анунциату.

Фети:

О боже! Прочь, ужасное виденье…

Анунциата!!. Это страшный сон

Иль совести тревожное явленье?!

Я без того разбит и сокрушен…

Анунциата, ты ли?..

Анунциата:

Это я!

Я – казнь, тебе ниспосланная свыше!

А! ты узнал меня!.. Да, это я, –

Твоя Анунциата!.. Это я,

Доминикино Фети!.. О, гляди, гляди,

Я мало изменилася. Не правда ль?

. . . .

Проклятие, проклятие тебе!

Фети:

(упадая пред ней на колена)

Не проклинай! Не я, не я, а люди —

Виновники погибели моей!

У ног твоих позволь мне умереть,

Дай выплакать у ног твоих прощенье…

Не я, не я, – а люди!. .

. . . . .

<1846>

«Напрасно говорят, что я гонюсь за славой…»

Напрасно говорят, что я гонюсь за славой

И умствую. Меня никто не разгадал!

Нет, к голове моей чернокудрявой,

Венчанной миртами, ум вовсе не пристал.

Нет, что мне умствовать! К чему? Вопросы дня

И смысла здравого прямое направленье

Меня не трогают, не шевелят меня:

Когда в движеньи ум – мертво воображенье…

Не мир действительный – одни мне нужны грезы,

Одна поэзия душе моей нужна!

Порой салонный блеск, мазурка, полька, слезы,

Порою мрачный грот и томная луна…

При ослепительном и ярком свете бала,

С букетом ландышей и пышных тюбероз,

Иль одинокая под сумраком берез,

Я с наслаждением мечтаю и мечтала.

Напрасно ж говорят, что я гонюсь за славой

И умствую… Меня никто не разгадал!

Нет, к голове моей чернокудрявой,

Я повторяю вам, ум вовсе не пристал.

Село Фекла

<1847>

Будто из Гейне

Густолиственных кленов аллея,

Для меня ты значенья полна:

Хороша и бледна, как лилея,

В той аллее стояла она.

И, головку склонивши уныло

И глотая слезу за слезой,

«Позабудь, если можно, что было», –

Прошептала, махнувши рукой.

На нее, как безумный, смотрел я,

И луна освещала ее;

Расставайся с нею, терял я

Всё блаженство, всё счастье мое!

Густолиственных кленов аллея,

Для меня ты значенья полна:

Хороша и бледна, как лилея,

В той аллее стояла она.

<1847>

«Ты мне всё шепчешь…»

Ты мне всё шепчешь: «Постой!»

Я говорю: «Для чего же?»

Что же вдруг сталось с тобой?

Ты простонала: «О боже!»

Дивный был ужин вчера!

Мы проболтали до ночи,

Но и расстаться пора:

Сон уж смежает нам очи.

Что ты всё смотришь кругом?

Что потупляю я взоры?

Долго мы были вдвоем,

Сладко вели разговоры.

Я виноват пред тобой,

Ты предо мною… Но что же?

Ты мне всё шепчешь: «Постой!»

Я говорю: «Для чего же?»

<1850>

К Фанни Эльслер

Подражание одному московскому стихотворцу

Фанни милая порхала

Амазонкой и с ружьем,

Грациозно приседала

И летела напролом,

А сценические плошки

Света яркою струей

Освещали ее ножки.

Фанни! я поклонник твой!

Но не танцы и не пляски,

Силы полные, огня,

И не пламенные глазки

Озадачили меня…

Я люблю тебя, о Фанни!

Не за то, что легче лани

Ты порхаешь. Вовсе нет!

Не за эти прелесть-крошки

Восхитительные ножки,

А за то, что ты, на дрожки

Сев, поехала Москвой

Восхищаться. Взгляд твой зоркий

Упивался красотой

_Самотёка, Лысой горки_

И _Поклонною горой_…

Вот поэтому-то Фанни

Вдруг с ума свела меня…

Ей и дань рукоплесканий,

И. восторги… Да, тебя

Русским сердцем понял я!

1850

Серенада

Уж ночь, Акулина!

Окрестности спят;

Все жители Клина

Давно уж храпят.

Покушав наваги

И выпив потом

Целительной браги,

Я здесь, под окном!

Своей балалайкой

Тебя разбужу,

А Жучку нагайкой

Как сноп положу.

До нитки промочен.

Осенним дождем,

Я жду тебя очень

Давно под окном.

Надень душегрейку,

К окошку присядь,

Дай грусть мне злодейку

С тобой разогнать.

Какая причина,

Что темен твой дом?

А! вот и лучина

Зажглась за окном.

<1851>

Греческое стихотворение

Я лежал в Марафонских полях,

А гекзаметр горел на устах.

Наяву иль во сне, но, поэзии полн,

Видел где-то я там, вдалеке, при луне,

Блеск эгейских серебряных волн —

И чудесный процесс совершался во мне:

Пред мечтою моей проходил

Эврипид, и Софокл, и Эсхил…

Вспоминал я прелестные взоры

Живописной Аркадии дев,

Эримантоса дивные горы

И певцов беотийских напев

Под зеленым шатром сикоморы,

В честь Венеры пафосския храм,

Где у белой коринфской колонны,

Волю дав неудержным страстям,

Танцевали лесбийские жены…

И приятно ласкали мой взор

Парфенона краса и размеры,

И дымок, что вился из амфор,

И в плюще виноградном гетеры…

Там быстрей, чем из лука стрела,

Повершать с волей сильной и жгучей

На гражданской арене дела

К агоре мчался всадник кипучий…

Высоко возносился мой дух,

Я к Зевесу поднял свои руки,

А меж тем щекотали мой слух

Тетрахорды приятные звуки…

Кипарисы склонялись ко мне;

Перепутаны ветвью лианы,

Помавали главою платаны…

И, пылая в священном огне

И сливаясь с природой устами,

Я коснулся до лиры перстами…

И сознал, что, душою и мыслию грек,

Я элл_е_нов вполне понимаю;

Что каков ни на есть, а и я – человек

И в себе мирозданье вмещаю.

<1851>

Поэт

В пределах дальней высоты,

Где носятся планет плеяды

И звезд блистают мириады,

_Он_ водрузил свои мечты;

Среди небесного объема,

Преград не зная ниотколь,

Он в облаках, в соседстве грома,

Земную позабыл юдоль.

Игру мирского треволненья

Он прихотливо пренебрег,

Но в бурном вихре вдохновенья

О братьях позабыть не мог.

Над ним таинственные мысли,

Как тучи черные, нависли;

И – телом прах, душой колосс,

Светило и надежда века —

Он погрузился весь в вопрос

О назначеньи человека…

Не тщетно он пытал судьбу,

Не тщетно он витал в эфире,

Печаль и тайную борьбу

На громкой возвещая лире…

Вдруг грянул колокол глухим

И перекатным звоном —

И медным языком своим,

С гуденьем и со стоном,

Вещал таинственный ответ,

Душе его понятный, –

И очутился вдруг поэт

В пустыне необъятной:

Кругом шумят толпы людей

С их суетностью дикой,

Но он один, как средь степей,

Угрюмый и великой! –

И всё, что радует других,

Ему смешно и ложно…

Да счастье для натур таких

Едва ли и возможно!..

<1851>

«В безумных оргиях уходит жизнь, как сон…»

В безумных оргиях уходит жизнь, как сон:

Шампанское с утра до ночи льется,

Крик, женщины, стаканов битых звон…

Хоть тяжело, а весело живется…

И страшно мне окончить жизнь в глуши,

И страшно мне теперь за труд приняться,

А _между тем_ на дне моей души

Глубокие вопросы шевелятся…

<1853>

Сельская тишина

Уж солнце медленно сокрылось за горою,

Означив свой закат огнистой полосою;

Прохлада чудная дневной сменила жар;

Над ближним озером поднялся белый пар,

И слышно в воздухе цветов благоуханье…

Природа нежится в таинственном молчаньи,

Лишь там, в запущенном, заглохнувшем саду,

Лягушки плещутся и квакают в пруду…

«Жить в сельской тишине – какое наслажденье,

Имея так, как я, доходное именье

И добрых мужичков, в определенный срок

Раз в год сбирая с них умеренный оброк

И прибавляя всё – благодаренье богу! –

К наследью отчему землицы понемногу».

Так долго думал я и долго любовался

Природы красотой. Передо мной являлся

Порою Дормидон с небритой бородой,

Чтоб трубку вычистить, докуренную мной…

Но вот уж тень легла на нивы и поляны,

Вот месяц выглянул и, полный и румяный,

Бледнее и бледней на тверди голубой;

Вот пес откликнулся на крик сторожевой…

Дрема долит меня и очи мне смежает…

На сон грядущий мне постель приготовляют.

Пора и на покой, пора!.. Покушав плотно,

С какой приятностью, как сладко, беззаботно

Я лягу на постель и стану засыпать…

. . . . . .

1853

На дороге

Я еду просекой… Зеленою стеной

Деревья высятся направо и налево;

В прогалинах лесных мелькают предо мной

Густые зелени недавнего посева.

Роскошный чернозем подернул падший лист.

Орешник пожелтел, и облетела роза…

Свежо… Лишь изредка раздастся только свист

И вдруг зашелестит плакучая береза.

Вся роща звуками и песнями полна.

Вот въехали в чащ_у_. Дорога сжалась узко…

Пронзительно кричит нахальная желна,

Трещит болтливый дрозд, и свищет трясогузка.

На темном ельнике краснеет ярко клен;

Сквозь листья резкою багровой полосою

Виднеется заря… Я в думу погружен,

И грудь моя полна безвыходной тоскою.

На срубленной сосне, насупившись, сидит

Ворона, каркая… И тяжело и больно!

Печальной осени кругом печальный вид

Припоминает мне прошедшее невольно.

Остановил коней, из брички вылез вон…

Стою… гляжу назад… А сердце так и гложет…

И всё мне кажется, как будто бы сквозь сон,

Что сразу угадать мой стих никто не может!..

<1854>

Она и я

Как луна, ты томна и прекрасна

И, как солнце, – ярка, горяча,

Благовонна, свежа, сладострастна —

В трепетаньи златого луча

И в дрожании звонкого звука

Поэтических песен моих!

Ты бессмертна!.. Бессмертью порука —

Гармонический, гордый мой стих,

Прославлявший тебя бесконечно…

Когда первой рассветной зарею,

У пруда наклонившись беспечно,

Увлажняешь ты лик свой водою —

Лик, подернутый легкой дремою, –

О! я твердью клянусь голубою,

Что горжусь в ту минуту тобою

Несравненно сильней, чем собою!..

В голове моей мысли толпятся…

Музыкально-прекрасные звуки

На горячих устах шевелятся,

И, скрестивши торжественно руки,

Я твержу.: «Хоть я равен герою,

Но могучей атлета ступнею

Не сомну и ничтожнейшей травки;

Мирозданья любуясь красою,

Не задену мельчайшей козявки!»

Мимолетное духа явленье,

Хоть я мыслию – мир обнимаю,

Но я в вечности – только мгновенье

И поэтому – атом творенья

Берегу – и из уст выдыхаю!..

<1855>

Far-niente [3]

В сельце Валуевке он тридцать лет живет,

В известные часы травник целебный пьет

И кушает всегда три раза в день исправно

С супругою своей Федосьей Ермолавной.

Он после трапезы кур_и_т обыкновенно,

Привычкам следуя лет сорок неизменно;

Зевает, кашляет, сморкается, плюет,

Приподнимается – и опочить идет…

От беспокойных мух прикрыв свой тучный лик,

Он погружается в огромный пуховик

И спит до вечера. И жизнь так льется плавно…

Придет его будить Федосья Ермолавна,

И он поднимется; отекшею рукой

Укажет на стакан с брусничною водой

И выпьет залпом всё; потом почешет спину

И отправляется лениво на крыльцо,

Чтоб освежить свое заплывшее лицо…

Меж тем на водопой пригнали уж скотину,

Уж солнце клонится к закату – и порой

Из саду вдруг пахнет накошенной травой.

Сквозь рощу темную огонь заката блещет,

И каждый лист сквозит и радостно трепещет…

<1855>

Примечания

1

В сборник, кроме пародий Панаева, вошло несколько, написанных Некрасовым (см. в кн.: Б. Я. Бухштаб, Библиографические разыскания по русской литерату ре XIX века, М., 1966, с. 78—90).

2

Реквием (лат.). – Ред.

3

Безделье (итал.). – Ред.

Content

Иван Иванович Панаев
Стихотворения

Биографическая справка

К чудной деве

К друзьям

Наполеон

К азиятке

Могила

Серенада

К***

Requiem

Два отрывка из большой драматической грезы «Доминикино Фети, или Непризнанный гений»

Действие первое Выход 2 1609

Действие седьмое Выход предпоследний

«Напрасно говорят, что я гонюсь за славой…»

Будто из Гейне

«Ты мне всё шепчешь…»

К Фанни Эльслер Подражание одному московскому стихотворцу

Серенада

Греческое стихотворение

Поэт

«В безумных оргиях уходит жизнь, как сон…»

Сельская тишина

На дороге

Она и я

Far-niente

Примечания