Карл Шпиндлер

Царь Сиона

Книга первая. Лейденский портной 1530–1532

Глава I. Возвращение домой

атя, Натя![1]Накрыт ли стол? Все ли готово? А на скатерти оборвана бахрома! Натя, посмотри, котел испачкан сажей! Натя, слышишь?! Где ты, Натя?

Девушка появилась в дверях своей каморки и с досадой и неудовольствием сказала:

— Ну, вот я и здесь! Не могу я каждую минуту везде быть: и прислуге нужно когда-нибудь иметь время для себя. Можно подумать, что каждая минута, которую я трачу на себя, стоит вам целый штюбер[2].

Она, ворча, подошла к котлу и стала тереть его мочалкой до тех пор, пока он заблестел так же ярко, как та цепь, на которой висели горшки.

— Ведьма, должно быть, трогала этот котел, — пробормотала девушка сквозь зубы.

— Тебя кто-нибудь околдовал, Натя, — сказала хозяйка. — Со вчерашнего дня у тебя положительно голова не на месте: я прекрасно это заметила. Что это значит? Чему это приписать?

— Гм! Меня разозлила старая Мерта.

— О! Как же это милая Натя попала к этой злой, колченогой колдунье Мерте? Кот у нее — и тот, говорят, не простой кот, а сам дьявол.

— Да вот потому-то я и зашла к ней вчера, по пути, когда барыня послала меня к корабельщику.

— Ах, ты, безбожная девушка!

— Тысячи девушек до меня делали то же самое. Я не последняя! Каждой хочется узнать, какого жениха пошлет ей Бог.

— Ага, понимаю теперь! Старуха показала тебе в зеркале не того, кого тебе хотелось бы там видеть.

— Да, сударыня, вы угадали! Господи, Боже мой! Бедная девушка, как я, конечно, хотела бы пристроиться, — ну, значит, выйти замуж. Ну, мне нравится Гендрик, Ридеров сын, клевский рейтер[3]. Он был бы для меня подходящей парой. И он уверял, что женится на мне, как только кончится его служба у герцога Рейзигена. Я хотела знать, благословит ли Небо этот брак, и я думала, Мерта скажет мне это. Ах, какой стыд! Подумать только, что она мне показала в зеркале! Толстого, неуклюжего парня, в серой куртке, прислонившегося к прилавку в овощной лавочке. Какой позор! Мне стать торговкой огурцами, женой какого-нибудь толстопуза с сизовато-красным носом! Да от такого горя я выплачу себе все глаза!

Натя прислонила голову к карнизу камина и ударилась в слезы, но госпожа Кампенс серьезно и строго сказала ей:

— Не будь такой глупой, дитя мое, и не порти свой хорошенький, праздничный чепчик. Поверь, все эти чудеса старой Мерты не стоят выеденного яйца. Я могу это доказать тебе на основании моего собственного опыта.

Натя стала внимательно вслушиваться, а хозяйка продолжала:

— Да, эти старые ведьмы пускают пыль в глаза молодым девушкам для того, чтобы выманить у них деньги. Но Небо, от которого в действительности зависит все, что делается на земле, не считается с их лживым искусством. Вот уже шесть лет прошло с тех пор, как я, тогда еще незамужняя молодая девушка, сделала то же, что ты теперь. У меня не было жениха, а мне хотелось его иметь. Я находилась в расцвете сил и уже боялась приближения осени. В глубокой тоске я пожертвовала Мерте кубышку со всеми моими сбережениями для того, чтобы узнать, выйду ли я когда-нибудь замуж и какой у меня будет муж. Подумай только и представь себе, кого эта старая ведьма показала мне в зеркале за все мои чистые денежки?

— Ну, конечно, кого-нибудь достойного вас, — сказала Натя, с любопытством ожидая продолжения. — Какого-нибудь магистра, домине[4] городского советника или же славного воина.

— Гораздо лучше, — сказала госпожа Кампенс со вздохом огорчения. — Я увидела в зеркале человека, облаченного в роскошные одежды; его тонкие пальцы были унизаны блестящими кольцами; золотые цепи украшали его грудь. Хотя худой и бледный, этот человек мне очень понравился. Его глубокие глаза имели удивительное выражение. Ниспадавшие с его головы золотистые кудри так шли к его лицу!.. И, Натя, представь себе, на этих кудрях было — что бы ты думала? — Не шапка и не шлем… На них была корона.

Натя склонилась от удивления, как в церкви.

— Корона из чистого золота, говорю я тебе, — продолжала хозяйка. — Венец короля императора не мог бы быть краше. Я испугалась, но это был радостный испуг: с той минуты я мечтала только о герцогах и принцах, пока, два дня спустя, дочь портного Стратнера потихоньку не рассказала мне, что старая Мерта показала ей точь-в-точь такого же короля в зеркале. Ну, тогда ясно стало, что все это был один обман, а то, что случилось потом, еще больше подтвердило это. Год спустя… — госпожа вздохнула глубоко, — я должна была выйти за старого Кампенса, а вслед за этим сейчас и Стратнера дочка пошла к алтарю с угрюмым пекарем Яном Матисеном из Гарлема. Хороши короли — неуклюжий хлебный жук и мой деревянный чурбан-мореходец. Так вот, Натя, не принимай слишком близко к сердцу весь этот вздор. Можешь выйти за клевского рейтера, несмотря на все фокусы старой Мерты. Однако повтори, что сказал тебе вчера корабельщик! Знает ли он что-нибудь о «Морской Свинке»?

— Нет, сударыня, он ровно ничего не знает. Он боится, не случилось ли с ней чего-нибудь во время последних бурь. Он думает даже, что судно погибло и ни одна крыса не уцелела на нем.

— Ни одна крыса? — повторила хозяйка, задумываясь, между тем как на ее губах играла легкая улыбка. — А какое красивое, стройное судно наша «Морская Свинка»! Право, жаль ее! Но и то сказать — зачем было старику отправляться в далекую Португалию? Со всем экипажем, ты говоришь? Но ведь тогда и мой старик… Он может вовсе не вернуться?…

Последнее она проговорила с легким вздохом и как бы затаенной мыслью.

— Боюсь, что так, милая госпожа, — сказала служанка, в свою очередь лукаво улыбаясь. — Очень может быть, что вы уже вдова, сами того не зная.

— Избави Бог меня от такого огорчения, — продолжая все также улыбаться, сказала Кампенс. — Кто поможет мне тогда нести бремя всех хозяйственных забот?

— Само собой — второй муж, добрая госпожа.

— Ах, кто же захочет жениться на вдове и взять на себя все эти хлопоты?

— О, вы — красивая, сильная женщина, с румяными щеками; детей у вас нет, а гостиница эта дает хороший доход. И, если я не совсем ошибаюсь, сударыня, второго мужа не придется искать далеко.

— Ты думаешь, плутовка? Кто же это?

Натя сделала движение, как бы прислушиваясь к долетавшим до них звукам труб и рогов и указывая хозяйке в ту сторону.

— Слышите? — сказала она. — Вот он как раз выходит на сцену. Слышите, как радуется там народ! Он очень красивый мужчина, этот мастер Гаценброкер. И он кажется еще осанистее, когда представляет языческого императора или царя Давида. И как вам сказать? Вот тут-то, пожалуй, и есть тот король, о котором вам гадала старая Мерта.

— Молчи, глупая! Разве ты не видишь, как я краснею. Мы стоим здесь и болтаем, и, кажется, совсем забыли, что нам надо еще многое приготовить. Ну, открывай-ка окно: там стучится кум Гиле.

— Кружечку вермуту, кумушка, — прохрипел в открытое окно устроитель свадеб, крестин и похорон, одетый в плащ, весь в черном, но с белым воротником в широких складках.

Пока Натя наливала вино, Гиле скороговоркой стал передавать новости дня:

— Завтра, после обеда, во время вечерни, состоится вынос в церковь тела скончавшегося Петера Петерсена, законного сына Петерса с «Острого Угла». Родственники с глубоким прискорбием извещают об этом и приглашают на поминки. Госпожа Дивара, законная жена Яна Матисена, гарлемского пекаря, благополучно и в добром здоровьи разрешилась от бремени сыном. Мастер Стратнер из Гельдерна, портной, отец роженицы, с сердечным удовольствием извещает об этом родственников и добрых друзей. Вот вам все, что у меня есть: а теперь давайте кружку.

— Даже две, прошу вас, — сказала хозяйка и продолжала с притворным огорчением. — Ах, дорогой кум Гиле, скоро и мне придется просить вас объявить всем в городе о кончине моего бедного Кампенса. Боюсь, не проглотила ли уже акула моего честного старика? Едва ли уж остался след его на море. Пожалейте обо мне, мастер Гиле.

Кум Гиле, потянув из кружки, закатил глаза вверх и проговорил с набожным видом:

— Все люди должны умереть, и прежде всего старики, а еще прежде — моряки и матросы, доверившие морю свою жизнь. Постарайтесь утешиться, добрая кумушка! Судьи и градоправители, духовные и светские, все должны помнить о смерти. Вот только что сказал мне Клас, ткач из Гравенгагена, что позавчера отошел в вечность староста Лоренц Бокель, поевши макрели, хотя он был только что в полном здоровьи. В одну четверть часа здоров и мертв. И кто? Староста, богатый человек, каких-нибудь всего пятидесяти лет от роду. Вот вам пример, что такое наша жизнь здесь, на земле. Так вот и вы должны успокоиться. А когда придет время объявить об этом в городе, не забудьте кума Гиле.

Он убежал на своих тонких, как спички, ногах, не тяжелее сам той полушки, которую оставил на окне за свой разбавленный вермут.

Хозяйка потуже завязала свой чепчик, тихонько усмехнулась про себя и обратилась к Нате:

— Приготовь все хорошенько, моя милая. Сегодня, лишь только окончится представление, у нас будет много гостей. Они ставят сегодня взятие Трои, а пожар деревянного города на сцене всегда собирает массу народа. Я тоже не хотела бы пропустить конец представления.

Смотри же хорошенько за домом, душечка; не забудь сделать все, что я тебе говорила.

Натя, в знак согласия, кивнула головой и, завистливо глядя вслед хозяйке, принялась возиться с котлами и кастрюлями.

Герд, исполнявший в доме различные черные работы, подкрался к ней с очевидным намерением заменить клевского рейтера.

Хозяйка поспешила между тем, хлопая деревянными башмаками, туда, где находились деревянные подмостки и где разыгрывалась трагедия, привлекшая половину жителей Лейдена в качестве зрителей. Солнце уже близилось к закату, а вместе с тем и представление быстро подвигалось к концу. В настоящую минуту как раз на подмостках появился чудовищных размеров конь и хор однообразно провозглашал:

— Вот конь, проклятый небесами, из брюха которого должны явиться воины для того, чтобы покорить Трою. О горе! Эта ночь несет с собой кровавое деяние. Горе многих людей. Всесилен меч, но еще могущественнее злоба диких Фурий[5].

Тысячи и тысячи голов жадно тянулись со всех сторон, употребляя все усилия, чтобы не пропустить ни одного движения на подмостках. Подобно другим, наша влюбленная хозяйка, тяжело дыша, всматривалась с напряженным вниманием в толпу греческих воинов, вышедших из утробы коня и готовых предать пламени деревянный город Илион.

Глаза жены старого корабельщика блестели ярче факелов в ту минуту, когда они остановились на храбрейшем из героев. То был Агамемнон, царь царей, выступавший торжественно, в шлеме, украшенном золотом и с развевающимся на нем павлиньим пером. В общем он был одет как современный кирасир, но щеголял длинной пеньковой бородой, ниспадавшей до самого пояса из воловьей кожи.

Это был Гаценброкер, главный актер и руководитель лейденской гильдии комедиантов, которые набирались из всех ремесленных цехов, смотря по тому, больше или меньше народу требовалось для той или другой разрешенной к представлению пьесы. Превосходя всех телосложением, искусством речи и ученостью, Гаценброкер, неудавшийся школьный учитель, служил для всех остальных наставником и примером и был в одно время директором и казначеем веселой шайки.

— Гаценброкера! — кричала толпа восторженных зрителей, приветствуя героя в ту минуту, когда он поверг на землю старика Приама, гордо красовавшегося в поношенной рясе, заимствованной из соборной церкви, и приготовлялся начать свой заключительный монолог.

Он искал глазами в толпе предмет своей страсти и когда нашел, то подбоченился левой рукой, протянул правую с жезлом главнокомандующего вперед и загремел, произнося слова, вложенные поэтом в уста героя:

«Гнездом вороньим пусть Приамов град отныне станет…

Да сгинет Троя, да вознесутся гордо Нидерланды!»

Тогда толпа — большей частью мелкие торговцы и корабельный люд из Роттердама — топала ногами, хлопала руками, издавая громкие возгласы восторга, и смешанный гул царил над площадью, заглушая голос героя.

Госпожа Кампенс также не ленилась махать своим платочком и до красноты хлопать своими белыми руками, как вдруг… Среди всего этого гвалта грубый голос произнес над самым ее ухом:

— И… и… Гром и молния! Микя, госпожа Микя Кампенс, наконец-то я вас нашел.

Она оглянулась, едва успев подумать с ужасом: «Мой старик». Ее губы едва могли прошептать:

— А… а, Берндт, мастер Берндт Кампенс, это вы — вы сами во плоти?

И, потрясенная страхом и удивлением, она без памяти упала в железные объятия старого простоватого судовщика, который вынес ее из толпы, как тюк с товаром.

— Уксусу, уксусу! — крикнул он Нате, злорадно ожидавшей наступления этой минуты. — Можно подумать, черт возьми, что в этом прекрасном хозяйстве уксус превратился в мальвазию[6]: так долго приходится ждать, и так мало его тут.

Он быстро вылил поданный уксус на виски жены. Она очнулась, со вздохом говоря:

— Ах, что теперь с моим прелестным чепчиком, моим шейным платком, с моей цепочкой. Вы вечно делаете глупости, мастер Берндт.

Она с досадой оглянулась вокруг. Над ней склонилось загорелое лицо старого моряка. Натя и несколько завсегдатаев трактира толпились, вместе с Берндтом, возле нее; но позади всех, в стороне, стоял и смотрел на нее некто, один вид которого произвел на госпожу Кампенс такое действие, что она была почти вынуждена снова закрыть глаза. Сидя теперь и не спуская глаз с этого человека, обращаясь к мужу только со словами, но вовсе не глядя на него, она задавала ему вопросы:

— Вы живы, мой муженек и повелитель? А как же это мы думали, что вас уже нет на свете!

— Ах, гром и молния, наша женушка! Правда, так же точно могло случиться, что волны гнали бы теперь наши мертвые тела, как то, что мы, благодарение святым, стоим теперь здоровыми и невредимыми перед вами.

— Ну, этот папистский хлам здесь, мой добрый друг, ни при чем. Благодарите Бога — и этим все сказано.

Эти слова были произнесены тем самым чужестранцем, на которого госпожа Кампенс продолжала смотреть с явным вожделением. Он произнес их сухим, отрывистым голосом и повернулся спиной к окружающим помощникам и любопытным.

Эти слова — чудовищные в глазах верных церкви, сладостно звучавшие для присутствовавших в комнате единомышленников Лютера, — возбудили общее удивление. Но никто ничего на это не сказал. Что же касается самого хозяина дома, он подошел большими шагами к гостю, взял его за руку и, приведя к жене, сказал с чувством признательности, хотя и с несколько комическим самомнением недалекого человека:

— Смотри, жена! Вот человек, которому я обязан своим спасением после Бога. Возле Дюнкирхена надежды оставалось у нас мало. Наше судно… Ну, вот, когда-нибудь поедем в гавань, и ты увидишь эту «Морскую Свинку», потрескавшуюся, с пробоинами, — словом, прямо решето. Руки у нас совсем онемели от выкачивания воды. И вот, на наше счастье, этот человек находился у нас на борту в качестве пассажира. Он заставил нас молиться. И ведь вот, как он ни молод, а в голове у него, я думаю, все пророки, и молитвы все он знает наизусть. Когда же мы все-таки, измученные, переставали работать и у него пересыхал язык, он уверял нас, что мы не погибнем, потому что он находится на судне. И он говорил с твердостью и убеждением до тех пор, пока мы не начинали снова верить. И вот ведь так оно и случилось. Мы достигли гавани и очутились в безопасности, но нашей «Морской Свинке» пришлось пролежать пять недель в верфи, пока ее законопатили. Северный ветер, хотя нас в конце концов и загнал до самого Текселя, не сделал нам, однако, никакого вреда, благодаря молитвам и ободрявшим нас словам молодого господина.

— Я сам здесь мало значу, — сказал юноша и, польщенный, погладил свою русую бороду, которая так же, как и вьющиеся кудри его, ярко оттеняла его белое лицо с длинным носом. — Дух Господа веет над морями: и кто верит в это, тот спасается и невредимым останется и в бурю-непогоду.

Он закрыл глаза, подняв их к небу в каком-то восторге. Потом, между тем как окружавшие, пораженные редким благочестием столь юного человека, перешептывались между собой, гость устремил на хозяйку проницательный и чувственный взгляд, пожал ей украдкой руку и тихо проговорил:

— Не унывайте, прелестная госпожа! Эта старая смоляная бочка вернулась сюда некстати для вас, но, как говорится в песне, «под гладким лбом таится находчивый женский ум».

Госпожа Кампенс, пораженная и безмолвная, взглянула на него. Он же быстро повернулся к хозяину, говоря:

— Пожалуй, мне долго придется ждать, пока приведут лошадь, на которой я мог бы ехать дальше.

— Ах, черт возьми, я и позабыл совсем об этом. Гей, Голла! Герд! Беги, скачи скорей к соседу, молочнику: пусть он пришлет лошадь и своего слугу. Милостивый господин должен сегодня ехать в Гравенгаген.

— Да, да, беги, поторопись, грязный мальчишка! — подтвердил гость, бросая юноше серебряную испанскую монетку.

— Как, неужели дорогой гость сегодня же хочет нас покинуть? — спросила госпожа Кампенс, возвращаясь снова к тону и манерам хозяйки дома. — Уж наступает вечер, а для желанного гостя всегда найдется достаточно места под вывеской «Трех Селедок».

— Нет, господа, мне нельзя долго мешкать, — отвечал он. — Но я не говорю, что не вернусь сюда скоро и не буду снова вашим гостем. — И он повернулся на своих высоких каблуках, как первый дворянин.

— Желаю вам всякого благополучия, госпожа Кампенс! — ворчливо пробурчал чей-то глухой голос.

— По какому это случаю, сударь? — спросила хозяйка, с досадой взглянув на мрачное лицо Гаценброкера.

— Ну, конечно, по случаю возвращения вашего супруга. Он-то не утонул, но мои надежды все погибли.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — возразила она с неудовольствием и отошла от него, с жадным любопытством следя глазами за гостем, который нетерпеливо и с гордым видом ходил взад и вперед по комнате, не обращая внимания на прибывающих гостей.

— Что там такое болтают о знатном госте? Откуда такой появился под кровом «Трех Селедок»? — спрашивал в это время хозяина тщедушный человек, делая насмешливую рожу и позвякивая все время туго набитым кошельком.

Мастер Берндт, оскорбленный звучавшей в его словах насмешкой, возразил горячо:

— О, милейший мастер Стратнер, этот дом пользуется достаточно хорошей репутацией: не в первый раз случается останавливаться здесь людям, не уступающим достоинством и благородством лучшим гражданам этого города. Если же вы хотите знать, о ком я только что говорил, то вот, взгляните на этого молодого человека в английском сюртуке из полосатого бархата, с прекрасной шляпой, в красных башмаках и с золочеными пуговицами на камлотовых панталонах. Каждая петелька настоящая. Все сделано в Лондоне, в новейшем вкусе: из вашей мастерской еще не выходило ни одной такой штуки… А?

Портной с любопытством взглянул на молодого человека и сделал удивленное движение. А когда молодой человек, с признаками крайнего нетерпения, подошел снова к моряку, Стратнер торопливо проговорил:

— Если дьявол не ослепил мне глаз, то я готов побиться об заклад, что этот изящный дворянин был некогда моим учеником: я сам писал ему свидетельство на звание подмастерья.

Гаценброкер, стоявший подле них, слегка толкнул гостя и, злорадно засмеявшись, сказал ему:

— Изволите видеть, сударь: вот добрый человек, который говорит, что вас знает.

— Кто? Вы-то?

Задав этот вопрос и взглянув в то же время прямо в лицо портному, гость сильно вздрогнул и прибавил вполголоса:

— О, мастер Стратнер, приветствую вас именем Господа! Давненько мы с вами не видались.

С насмешливым чистосердечием ответил ему старик:

— О, да! Давно, Янчик! Видит Бог! Где же это вы странствовали, милейший, в течение четырех или пяти лет, с тех пор, как взяли узелок ваш на плечо и отправились в путь? Вы, как видно, хорошо питались. Вам вообще, должно быть, недурно жилось. Я даже сомневаюсь, чтобы вы сами скроили платье, одетое на вас.

Гость побледнел пуще прежнего и несколько раз провел рукой по бороде. Не желая, однако, дать заметить свое неудовольствие, он заговорил:

— Господь устроил все к лучшему, добрый друг. Если я в прежние годы учился у вас мастерству, то в этом, думаю, нет ничего постыдного. Но после того, как я ушел от вас, я оставил это мастерство и занялся торговлей, не пренебрегая в то же время учением вообще. Англия — прекрасная школа для молодого человека, добрый мастер! И кто не убедился в этом сам своими собственными глазами, тот мало видел на свете. Во Фландрии я изучил суконное дело, а потом служил долгое время в Лондоне в торговом доме. Побывал я тоже во Франции, в Португалии и вот теперь возвращаюсь из Лиссабона для того, чтобы поселиться на родине и завести здесь свое дело.

— Так вот оно что, черт возьми! — воскликнул Стратнер с некоторым недоверием в голосе.

— А? Что вы на это скажете? — спросил моряк, довольный ответом молодого человека.

Гаценброкер, бросив яростный взгляд на госпожу Кампенс, прислушивавшуюся к разговору издали, поспешил отойти в сторону.

Бывший портной, ныне знатный господин, продолжал несколько напыщенным тоном:

— Вы не станете более удивляться, добрый Стратнер, тому, что я бывал не всегда внимателен к работе, что я иногда приставлял левый рукав к правому плечу, пришивал пуговицы к левой стороне или прожигал иногда сукно на какой-нибудь куртке утюгом? Могу сказать теперь, что я стремился к более высокому: у вас, в лучшем случае, из меня мог бы выйти только портной для знатных господ. И если бы вы захотели отдать мне все, что есть у вас в доме и в ваших мастерских, я бы из всего этого ничего не взял, если не считать в том числе вашу дочку, к которой так лежало мое сердце.

— Знаю, Ян, знаю: вы потому и ушли из моего дома. Но это все старые истории: и к тому же с тех пор все так переменилось. Моя девочка теперь замужем.

— Да благословит ее Господь всеми благами своими! — сказал Ян, сложив набожно руки. — Не мне суждено было взять ее в жены. В то время вы мне ее не дали бы, а теперь… Господь знает!.. Купец должен вступать в родственные связи с богатыми и знатными родами, если хочет успевать в своем деле, как бы ни было значительно его собственное состояние. Не правда ли, добрая госпожа?

С этими словами он обратился к хозяйке дома, которая с удовольствием слушала, как он таким образом принизил дочь спесивого портного.

— Ради святого Петра, поставьте этого молодого человека на мельницу Дидерихса: кстати, со вчерашнего дня она совсем стала, — пробормотал Стратнер на ухо корабельщику. — Ну, с таким товарищем вы могли в самом деле весело плыть, несмотря на бурю и волны.

Гаценброкер осторожно пощупал бархат на платье гостя и сказал с кажущимся равнодушием и простотой:

— Сюртук на вас немножко узок, господин, можно подумать, что он не на вас вовсе шит. Или это теперь такая самая последняя мода в Лондоне?

— Да, последняя, друг мой. Впрочем, дурак может заказать себе сюртук по желанию просторнее, если так нравится ему.

Гаценброкер отскочил. Сверкавшие глаза выдавали его возраставшую ярость. Обратив внимание на его широкие плечи, Ян с некоторым смущением моргнул глазами и, чтобы скрыть этот страх, тихо спросил хозяйку:

— Кто этот дерзкий дурень, позволяющий себе такие речи в вашем доме?

Микя не могла ему сейчас ответить, заметив, что Гаценброкер ревниво следит за ней. Зато заговорил снова Стратнер, обратившись к Яну со словами:

— Вы говорите, Ян, что хотите поселиться на вашей родине? Черт возьми, скажите, однако, где же ваша родина? Когда вы попали ко мне в ученье, я взял вас из монастыря как найденыша, по просьбе покойного господина ректора. И мне стоило-таки немалого труда, как вы знаете, внести вас в гильдейские списки под именем Яна Янсена: ведь цех не любит шуток, когда дело идет о честном происхождении.

На лбу Яна появились мрачные складки; губы судорожно подергивались; глаза, только что перед тем такие влажные, томные, полные страсти и желаний, приняли острое выражение, сверкая, как глаза змеи, готовой выпустить яд.

Он ответил тотчас вопрошавшему, смущенному этим выражением его лица, с холодным презрением:

— Перед Господом Богом все творения равны — князь и раб, тот, кто считает дюжинами своих предков, и тот, кто не знает даже, кто его отец. Тебе же, портной, в ответ на твои дерзкие речи я скажу: не говори со мной таким тоном, словно я твой работник. Отец мой взял в жены мою мать и объявил меня своим законным сыном. Он же дал мне средства для далеких путешествий и для моего образования. На его богатстве основаны будут мои торговые дела. Его богатство послужит для меня якорем в жизни.

— А что? Не говорил я вам? Слушайте-ка хорошенько обоими ушами, — торжествовал старый моряк, тормоша портного.

Гаценброкер не находил места, очевидно чувствуя себя нищим теперь, в присутствии этого человека. Микя мысленно пожирала молодого человека и сокровища его отца.

В комнату вбежал Герд.

— Лошадь готова, благородный господин, — настоящая фрисландская лошадь, с хребтом мягким, как масло.

— Итак, в путь! — воскликнул Ян, прерывая свою речь и милостиво протягивая руку моряку и его жене. — Всего хорошего, штурман! Счастливо оставаться, сударыня! Мы скоро увидимся опять.

— О, мы сочтем за честь, сударь, большую честь для нас, — отвечали они.

Но пылающие щеки Мики говорили больше этого. Стратнер прошептал на ухо Гаценброкеру:

— Черт возьми, хотел бы я знать, однако, как зовут этого удивительного зверя — отца его? Как он сказал, куда он едет?

Ян между тем, сидя уже в седле, обернулся и, обращаясь к хозяйке, с достоинством сказал:

— Когда вам случится как-нибудь побывать в Гравенгагене, разыщите меня, если я могу быть вам чем-нибудь полезен. Вы найдете меня в доме самого старосты Бокеля. Это — мой отец. Да благословит вас Господь!

Топот копыт его коня доносился уже издали, когда оставшиеся опомнились и заговорили.

— Бокеля — старосты сын! Сын богатого Бокеля! Скажите пожалуйста, кто бы мог подумать?

Но в то же время хозяйка вспомнила вдруг болтовню кума Гиле и воскликнула:

— Ах, Христос с нами! Бедный молодой человек! Ведь отца его уже нет на свете. Он умер позавчера. И вот молодой господин должен вступить в дом траура, где ждала его радость.

— Тем лучше для этого странствующего бездельника, — проворчал сквозь зубы бесцеремонный Стратнер. — Мертвый папаша для такого молодца, конечно, гораздо приятнее, чем живой.

— Кто знает, однако, как обстоит теперь дело с отцовским наследством, — коварно заметил Гаценброкер. — Сдается мне, я слышал о его делах что-то такое, что заставляет сомневаться в основательности этого наследства.

— А кто такая мать его? Откуда она родом? И кто ее родственники и близкие, если они у нее есть? — задавали вопросы некоторые из гостей, оставляя на минуту свою игру в кости.

В ответ на эти вопросы Стратнер приложил палец к носу со значительным видом и сказал:

— Да, да! Правильно, если я не ошибаюсь… Несколько лет назад Бокель женился на простой крестьянской девушке… И у него было от нее уже тогда несколько человек детей… И кажется даже, девушка эта была крепостная; он взял ее из какой-то немецкой провинции…

— Ну их к черту, немцев! — воскликнули некоторые из гостей, сопровождая эти слова презрительным смехом и пожимая плечами:

— Принеси мне стакан хорошего пива, Герд, — сказал со вздохом хозяин дома. — Да покрепче, слышишь? Я чувствую себя не совсем хорошо. Пододвинь-ка мне кресло и скажи хозяйке, пусть придет сюда: она мне нужна.

— Госпожа, госпожа! Хозяин ждет вас.

— Грубиян, заткни глотку! Сейчас приду!.. Так вот, Натя, как я тебе сказала, — проговорила хозяйка, стоя в дверях кабачка. — Я дрожу еще и теперь всем телом. Этого именно человека показывала мне старая Мерта. Его и никого другого!

— А корона, о которой вы говорили, госпожа Кампенс?

— О, уж конечно, он скорее всякого другого заслуживает такой короны.

— Ну, а господин Гаценброкер?

— Фу, я не могу выносить этого злого бездельника!

— Госпожа, госпожа, хозяин требует вас к себе поскорей.

— Иду сейчас… Натя, молись за меня… Ты знаешь мое заветное желание.

Когда хозяйка наконец удалилась, Натя, качая головой, проговорила про себя:

— Можешь рассчитывать на меня, злая дура! И что она только нашла в этой худой кислятине с рыжей бородой и козлиным носом? С ума она сошла что ли? Да и станет ли думать о ней этот богатый сукноторговец? А хорошо ли вы заметили, госпожа Кампенс, кому из нас двоих он ласковее улыбался? Оставались бы при своем старом моряке или удовольствовались бы хотя этой пивной бочкой, неудавшимся школьным учителем, Гаценброкером. Молодые, проворные девушки скорее, конечно, понравятся молодым богатым господам, чем какая-нибудь распутная жена, хотя бы даже она и была хозяйкой гостиницы «Трех Селедок».

И, засмеявшись громким, презрительным смехом, служанка исчезла в темном проходе, где хранились бочки с пивом.

Мастера Берндта охватил между тем приступ настоящей лихорадки, и его уложили в постель.

Глава II. Горе и преданность матери

Старинная, настоящая голландская комната, с огромными окнами, деревянной обшивкой по стенам, с большим, пустым камином и немногими принадлежностями домашнего хозяйства, украшенная собранием родовых портретов, писанных на дереве, — комната, такая же печальная и мрачная, как тот день, была вполне подходящим местом для собрания родственников в доме, где царил траур, в Гравенгагене.

Кресло, принадлежавшее собственной особе хозяина дома, оставалось теперь не занятым: тот, кто так часто отдыхал в нем от своих деловых забот, покоился со вчерашнего дня в глубоком, крепко замурованном церковном склепе. И каменотес уже выдалбливал его деяния и память о совершенном им на земле, его почетные звания и добродетели на каменной плите, которая должна была занять место на могиле, у него в головах.

В доме, только что покинутом умершим, принадлежавшие ему богатства взвешивались, оценивались, делились и расхищались. Огромная чернильница на конторке поглощала в себя одну за другой серебряные марки, пока наконец не были заключены счета и подведены итоги. Затем наступило долгое, глубокое и тягостное молчание.

Тогда только вдова, закутанная вся в траурные одежды, так что из-за капоров и вуалей едва выглядывало доброе, серьезное немецкое лицо, как бы собравшись с духом, спросила:

— Теперь, наконец, можете ли вы, господа, сказать мне, во имя Спасителя, что же остается мне и моим детям из всех этих растраченных и разделенных по завещанию богатств?

Пфальцграф, он же нотариус, откашлялся, приподнял плечи, сунул нос, как воробей, в раскрытый перед ним список, наклонился по очереди к каждому из трех ближайших к нему за столом господ в длинных мантиях и траурных шляпах, с окаменелыми железными физиономиями, ястребиными носами и крепко сжатыми лягушечьими челюстями, и сказал значительным тоном:

— Если отчислить то, что достопочтенный покойный остается должным общине, как это доложено здесь господином обер-мастером Бирбомом; если отделить также то, что причитается присутствующему здесь почтенному Натаниэлю Гоэсу из Швевенингена вместе с неуплаченными процентами на всю сумму, согласно существующей записи; и за уплатой также суммы, отказанной покойным богоугодному заведению, в лице почтенного попечителя оного, Адриана ван Коэгорна, и его людям, по единственному завещанию, написанному десять лет тому назад и ныне нами вскрытому, то остается законным наследникам и родственникам: дом в селении как место жительства для вдовы его, остальным же всем вкупе два вагона на гарлемской дороге, одно место в церкви и прочее движимое имущество скончавшегося, — если решение, поставленное судебным приговором по иску почтенного Арнольда Герике против достопочтенного почившего не повлечет за собой других последствий.

Тот, о котором шла речь, при этих словах надулся в своем кресле, как человек, вполне уверенный в исходе тяжбы, и стал рассматривать изображения на стене и хозяйственные принадлежности, находившиеся в этом покое, словно они уже были в его владении, и с таким видом, который во всяком случае достаточно ясно говорил об его намерении.

Вдова вздохнула глубоко, но уже без слез, и, встав с места, сказала:

— То, что вы мне сказали — все равно, как если бы умерший протянул мне нищенский посох из своей безвременной могилы. Но я прошу вас, всех присутствующих и родственников, принять мою благодарность за урок, который вы мне даете, хотя, к сожалению, слишком поздно для меня. О, нет, никогда ни одна женщина пусть не оставляет родины своей для того, чтобы прилепиться к мужу на чужой стороне, оставаясь одинокой сиротой, покинутой всеми! Бокель был честный человек: я могу только скорбеть о том, что он не успел заранее собственноручно обеспечить участь мою и моих детей. Вы же, добрые господа, не знаете сострадания к женщине из чужой земли. Для вас было ножом в сердце уж то, что я вошла в родство к вам: и вы даете мне это теперь чувствовать, как подобает при таких обстоятельствах. Да простит вам Бог!

Те, к кому обращены были эти слова, зашевелились теперь, шаркая ногами под столом и обмениваясь между собой различными замечаниями, то в грубом и зловещем тоне, то рассыпаясь в извинениях и сладких речах:

— На основании общинного права…

— Но разве запись не гласит?

— А неуплаченные проценты?…

— Но завещание должно быть выполнено свято…

— Помоги нам Бог: мы должны поступить так, как мы поступаем…

— Решение суда присуждает мне все требования иска и этим лишает вас последнего, что имели вы, чужое, забежавшее к нам племя! — прокричал в заключение Герике, весь красный от душившей его желчной злобы.

Его гневное возбуждение воспламенило ярость многочисленных родственников, сидевших вокруг с обманутыми надеждами насчет наследства. Как из одной глотки вырвался у всех у них крик:

— Аминь, аминь! Да будет так, как сказал Герике: и пусть он возьмет свое! Мы все страдаем под бременем этих нищих пришельцев, которые ворвались в старый голландский дом и семью, как прожорливые паразиты. Здесь было бы довольно денег для того, чтобы каждому доброму родственнику и родственнице, всем им, любившим покойного, остался хороший подарок на память. Но они явились к нам, налетели, как хищные вороны, — эта мать с ее детьми. Они растащили все на сторону, что только можно было растащить; они прикарманили себе зерно и бросают нам в лицо одну солому! Горе, горе этим проклятым чужеродцам! Да не обретут они покоя в нашей земле! Вы заслужили от нас это проклятие до третьего поколения.

К этим крикунам присоединились и домашние слуги, которые никогда не считают себя достаточно награжденными за равнодушно исполняемые ими обязанности:

— Они умаляли наши заслуги перед господином: и вот, после десяти лет, он оставил нам не больше, чем сделал раньше. Они лишили нас подарка, уменьшили наше жалованье и ввели нас в расход на траурные одежды и погребальные свечи. Они расточили и запрятали все сами, не вспомнив даже о нас, бедных слугах! А кто же она-то сама, госпожа? Крепостная, хуже родом, чем мы все! Старший сын — мальчишка-мастеровой и родился вне брака. Все-то дети с трудом усыновлены, потому что были зачаты до брака. Они явились на свет совсем не для того, чтобы носить бархат и шелк: куска сухого хлеба было бы довольно для них. И они же испускают стоны и жалобы после того, как наполнили карманы краденым добром! Горе им! Пусть обрушатся на головы им несчастия и беды, пусть никогда не будет им счастья в Нидерландской земле.

Присутствующие стали расходиться, причем благочестивые родственники и ближние, прощаясь, осеняли вдову и сирот широким крестным знамением. А враждебные спорщики плевали, поворачиваясь к ним спиной. Домашние же слуги и служанки показывали им языки. Один Адриан ван Коэгорн оставался еще и занят был делом: с деревянной линейкой в руках он обходил комнату с таким видом, как будто здесь не было никого, кроме него, прикидывая мерку по стенам и отсчитывая шаги, как плотничий десятник, занятый расчетом работы.

Чья-то холодная рука коснулась вдруг его руки и помешала его глубокомысленным соображениям.

— Что такое? — спросил он с видом удивленного Архимеда бледного Яна Бокельсона, который стоял перед ним с поднятым вверх указательным пальцем.

Ян имел вид человека, погруженного в глубокую восторженность.

— Вы рассчитываете и размеряете здесь не для возведения Скинии Завета или Божьего храма?

— Правда, нет, но для устройства отделения для пансионерок богадельни, которые до сих пор помещались в слишком близком соседстве с мужчинами. Благодаря завещанию вашего отца, отказавшего нам этот дом, мы сможем поместить здесь до 40 постелей, считая оба этажа; и у нас еще останется в нижнем помещении достаточно места для экономки и для хранения запасов.

— Берегитесь чтобы Господь в гневе Своем не казнил вас смертью в чужом винограднике, которым вы овладели хитростью.

Попечитель госпиталя оглянул говорившего с ног до головы и сказал надменным тоном:

— Кто дал вам право делать мне упреки? Разве этот дом не перешел к нам как добровольный дар покойного старосты, в знак благоволения его к нищей братии? Разве я вор? Не должны ли вы видеть во мне скорее уполномоченного представителя нищих людей, блаженных потому, что они войдут в царствие Небесное. Вы можете убедиться из моих слов, милый друг, что я так же, как и вы, умею ссылаться на Священное Писание.

— Воистину, — начал снова Ян, — кто берет монету с алтаря или отнимает у сирот принадлежащее им, да будет проклят вовеки. Я пришел не с ветвью мира в руке, говорил Господь, — я принес с собой меч. Итак, да будет.

— Вы удивительно искусно смешиваете тексты из священных книг, я должен сознаться в этом, — сказал Коэгорн, помолчав немного. — Но я припоминаю, что вы явились сюда из Лондона; а в Англии теперь в большом обыкновении, в особенности среди очень молодых, незрелых юношей, разыгрывать из себя профессоров богословия. Помилуй нас Господь и спаси от такого легкомыслия. А если нам суждено это также пережить, мы будем молиться о том, чтобы это ненастье поскорее пронеслось над нашими головами.

В свою очередь, и вдова стояла теперь перед ним высокая, вся в черном, как призрак, и говорила предостерегающим тоном:

— Да, да, сударь, наступило время, возглашенное пророками. Исправьтесь, пока еще есть время для благочестия. Я прощаю вам зло, которое вы причинили мне, но близок суд Божий.

— Да это какая-то семья сумасшедших! — пробормотал Коэгорн сквозь зубы и ответил, поспешно собираясь уходить:

— Во всяком случае, вам пора очистить этот дом. Убирайте поскорее отсюда весь скарб, который вам принадлежит, и торопитесь сделать это прежде, чем придут исполнители закона, чтобы прогнать вас с этого места, если вы не хотите добровольно уйти отсюда.

— О, фарисей! — послал бранное слово вслед уходящему Ян, грозя сжатым кулаком. — И мы должны беспомощно смотреть, как грабят они нас, эти мытари и грешники!

— Ты слышал, сын мой! Мы должны преклониться перед ними: справедливости нет здесь для нас.

— Тогда я хотел бы лучше не родиться вовсе! — воскликнул Ян в диком порыве гнева, вырывая на себе волосы и колотя себя в грудь. — Твой грех и безумие твое, мать моя, ложатся позором на твоих детей и потомков. Ты не встретишь бессовестного отца в райской обители.

— В гневе твоем не порицай твоих родителей, Иоанн. Покойный признал тебя сыном, многие годы с усердием заботился о тебе и, без сомнения, он заменил бы старое завещание новым, более благоприятным для нас, если бы не внезапная смерть… К тому же, милый сын, эти голландцы, конечно, кругом обманывают нас, пользуясь нашей слабостью.

— Да, да! Мы знаем это и тем не менее должны страдать… Но кто же мы в самом деле? Почему должны мы ползать, как приниженные псы?! Нет ничего ужаснее бессильной ярости! О, если бы я мог раздавить этих чудовищ так, как я давлю сейчас этого паука подошвой моих сапог! О, если бы Господь в гневе своем сверкнул молнией из облаков, как некогда, в былые времена! Слушай, мать! — Я изучил Библию вдоль и поперек, я знаю в ней каждую строчку; но всего более мне нравились в ней всегда те места, где говорится о том, как Господь сердился на своих слуг, как извергал он на землю потоки серы и смолы, как уничтожал целые полчища воинов и поражал чумой все население целой страны. Они заслужили это, эти проклятые лжецы и воры, созданные как будто по образу и подобию Его. Я молод еще, но уже довольно видел и испытал. Ах, я предпочел бы быть дряхлым стариком с расшатанными зубами, с дрожащей головой — стариком, который уже почти свернулся весь, как еж, готовый заползти в нору. Разве все мои лучшие надежды и мечты юности не погребены уже вместе с прахом моего отца в его могиле? Должен ли я приносить ему благодарность за то, чему научился, если я не могу сделать из этого никакого употребления? Уж не целовать ли мне его мертвые руки в знак признательности за эти благородные одежды, которые я должен теперь сбросить и заменить отрепьями поденщика, зарабатывающего тяжелым трудом свой насущный хлеб? Ох!

Ян вдруг схватился правой рукой за свою левую руку, сжимая ее с судорожным подергиванием, прислонившись к стене, у которой стоял. Он упал на одно колено и затих.

Испуганная мать поспешила к нему и, обняв, поддержала его. Он тяжело дышал; глаза его закатились; лоб покрылся крупными каплями пота: волнистые волосы стали прямыми и, мокрые, падали прямо на лицо.

— Помилуй Бог! — воскликнула с горестным вдохом вдова. — Неужели злая болезнь еще не совсем оставила его? Неужели он принес ее с собой, возвращаясь домой из своих странствий?

Ян слышал, очевидно, слова, произнесенные матерью. Он правильно и глубоко вздохнул. Сделав над собой усилие, он приподнялся. На слова матери он ответил:

— Нет, мать моя, ты ошибаешься. Иногда со мной бывает то, что ты сейчас видела, как признак болезни: но этим все кончается. Некий чудодейственный врач в Лиссабоне возложил на меня свои руки — и вот видишь: я взял одр мой и пошел.

— Если так, сын мой, то восхвали Господа в чудных деяниях и оставь заботу о мирской суете.

— Вы говорите как женщина, отжившая свой век. Да, конечно! Вам к лицу церковные молитвы и благочестивые дела; но юность жаждет тех благ, которые вы называете суетными. Почему суждено мне было потерять богатство? Чем хуже я тех, которые красуются в богатых одеждах и рядятся в павлиньи перья? Зачем владеет мной стремление к веселой, беззаботной, роскошной жизни, если мне определено впредь испытывать недостаток в средствах, необходимых для удовлетворения этих врожденных стремлений? Где справедливость, где надежда!?

— Зачем сомневаться в будущем? Разве мы стоим уже у конца наших дней, о мой Ян? Возьми с меня пример терпения. И я еще надеюсь: я возлагаю все надежды только на твое будущее; и эта вера дает мне силу и бодрость духа.

— Да, вам легко давать мне наставления; но ваше спокойствие в то время, как неожиданные тяжелые бедствия обрушиваются на ваших детей, кажется мне странным. Научите меня этому искусству, прошу вас.

Вдова возразила ему на эти слова пророческим тоном и с каким-то особым выражением в глазах:

— Пришло время, говорю тебе, когда многие будут призваны к высоким делам, ибо эти дни произведут высокое. И ты, мой сын, клянусь моей головой, ты призван совершить многое и возвыситься над другими.

Молодой человек широко открыл глаза и опустился на низкую скамью возле кресла матери, с жадным вниманием вслушиваясь в ее слова: его возбужденное воображение искало пищи в сверхъестественных явлениях и пророчествах.

Мать заговорила снова:

— Наша семья происходит из Мюнстерского епископства. Твои предки жили в поместье Цвелькен, принадлежащем Додорфскому округу, но составлявшем собственность барона Готфрида фон Шеделирха. Цвелькенские крестьяне все крепостные и пользуются землей господина на ленных правах. Наша фамилия представляла собой самую многочисленную семью среди этих служилых людей; и так как у меня было много братьев, то господин наш мало-помалу раздробил наши ленные участки между ними, так что мне оставалось мало вероятий просуществовать как-нибудь на родной земле. Вот почему я отправилась в Голландию, в надежде отыскать себе какое-нибудь место в услужении. Здесь меня увидел твой отец и, восторгаясь моей красотой, клялся, что не может жить без меня. Я долго колебалась, но в конце концов во мне зародилось твердое убеждение в том, что мое пребывание в Голландии должно вести к высокой цели и что я должна отдать мою жизнь на волю Провидения. Я не ждала много счастья для себя впереди; тем не менее я должна была выполнить мое предназначение. Староста поселил меня в селении Цвэр: там, в тишине и спокойствии, я должна была ожидать моего разрешения от бремени. В этом селении я чувствовала себя совершенно чужой. Так как я очень плохо говорила по-голландски, то мне трудно было сходиться с людьми, кроме одной старухи Урсулы Шомакэр, которая исполняла обязанности акушерки в этой местности. Она объяснялась по-немецки, хотя с большим трудом. По общему мнению окружающих, эта женщина обладала в высокой степени даром предвидения. Вместе с тем она была полуученая, так как похитила у своего сына, гарлемского магистра, кое-какие крохи познаний в тайной магии и изъяснении Священного Писания. Она питала враждебное чувство ко всяким духовным особам, хотя ее собственный сын был монах и представлял собой настоящую предтечу нынешнего смутного времени, когда свет борется с тьмой на жизнь и на смерть. Она твердила, что исполнятся слова писания и что возрождение истинной веры, которая тогда уже проповедывалась, не остановится в своем течении. По ее словам, новый порядок вещей должен воцариться на земле, и новый Израиль воздвигнет свой храм в Новом Иерусалиме. И вот, однажды, после того как Урсула меня почти уже обратила в свою веру, она предстала предо мной в сильном возбуждении и воскликнула с выражением радостного торжества:

— Слушайте, Аделаида, что я вам скажу. Как только месяц вступит в свою последнюю четверть, вы разрешитесь от бремени и не будете при этом страдать. Так возвестил мне дух. И вы произведете на свет мальчика, от которого распространится сияние на весь мир, он предназначен свыше наступить на главу змеи. Я видела вас в минуту волшебных чар. Мой дух не знал более, что творится с моим телом, но я видела вас склонившуюся над гнездом, окруженным ярким пламенем; и голова вашего сына была окружена огненным венцом. Перед ним склонялись в молитве как перед властителем мира и победителем Антихриста.

— Безбожное суемудрие! — воскликнул Ян, с язвительным смехом вскочив с места. — Эта колдунья поела, вероятно, на ночь тяжелых блюд. Победитель Антихриста! Э, я предпочел бы уж лучше самому быть в роли антихриста, которого царство, на основании пророчеств, должно долго длиться, потому что оно есть владычество силы и произвола, но все это вздор! Где пребывает он, этот Антихрист? Где его трон? Кто укажет нам знамение его пришествия?

— Оно совершится в наши дни, — проповедовала снова мать угрожающим, пророческим тоном. — В наши дни Вавилонского столпотворения, когда один не понимает и не терпит другого, когда не осталось ничего чистого и святого на земле, когда справедливость стала пустым звуком, когда богослужение церковное обратилось в ярмарку тщеславия, — в эти-то дни и должно свершиться пришествие его. Где он находится, спрашиваешь ты? Где обитает эта многоголовая гидра? О, взгляни лишь вокруг себя: повсюду простираются ее алчущие языки. Римский наместник и отпавший от церкви августинский монах, испанский король и германские деспоты, нарушитель святого брака на английском престоле и развратная Франция, распутные жены в городах и деревнях, лицемерные судьи и духовные вожди, ростовщики, нас разоряющие, какой-нибудь пройдоха Коэгорн, обкрадывающий нас, нищих, именем Бога, под прикрытием милосердия, — все они слуги Коры[7], все они суть глаза, зубы, когти и языки торжествующего Ваала, стерегущего блага мира, как василиск. О, всемогущий Боже! Угнетенные среди избранного твоего народа суть справедливейшие из слуг Твоих. Ты возвестил, что они будут некогда творить суд, вместе с Тобою, над язычниками; и один из Твоих борцов, один смелый воитель будет мой сын, мое дитя, которое я родила в радости и без страданий, которое я сама видела окруженным Твоим сиянием, которое явилось на свет в сорочке, появление которого было приветствовано общим кликом, ибо в ту самую минуту неведомое грозное светило с огненным хвостом появилось на небе как непреложное знамение Твоего гнева и Твоей кары.

Казалось, что мать была готова сама унестись в небеса: до такой степени вытянулась и приподнялась она вся вверх в состоянии восторга. В диком опьянении сверкали глаза ее; дрожащие руки хватали руки Яна, передавая и ему это лихорадочное возбуждение.

Молодой человек, богатое воображение которого само по себе достаточно располагало к диким полетам фантазии, с большим усилием мог сохранить хладнокровие, слушая эти восторженные речи. Между тем Аделаида также быстро овладела собой, опустила глаза, провела рукой по лбу и продолжала, снова возвращаясь к началу разговора.

— Но и справедливейшие также представляют собой прах, и они — такие же сосуды позора перед глазами Всемогущего Творца. Раб, слуга, пес не могут быть добродетельны, потому что на них лежит печать ига: каждый шаг такого человека — обман, каждое слово его — ложь. Творите же покаяние и новым крещением омойте тину грехов с ваших прокаженных тел. О, сын мой, ты, носящий имя святого крестителя, одень брачные одежды и крести себя и народ твой, в очищение от наследственных грехов: ведь с того времени, как жил Спаситель, не было более святого крещения, потому что Христос Сам был последний священник на земле. Этим только путем, разбив оковы наследственных грехов и светского насилия, ты воздвигнешь новый Сион, и исполнятся предсказания пророков. Тогда только расцветет лето на земле; и каждый живущий, кто не язычник, будет иметь свою долю в земных благах. И не будет более на земле ни богатых, ни бедных; и я, ограбленная вдова, воспользуюсь снова тем, что отняла у меня возмутительная несправедливость. И усну я тихим сном под пальмами Иерусалима, над которым будет развеваться твое знамя, сын мой, ибо ты призван совершить великое.

— Остановись, мать! У меня кружится голова. Твои слова безумны: я должен уклониться от них, чтобы не уверовать вместе с тобой в эти лживые предсказания.

Аделаида обняла его со слезами и сказала, собравшись с духом:

— Ты хочешь уйти? Ладно; я не держу тебя. Но помимо твоего сознания тебя влечет дух. Кто может уйти от своего назначения? Иди! Ты не создан для того, чтобы делить со мной горе вдовы и нищету одинокой женщины. Шествуй в скромной одежде, иди в народ, в пыль, где сидят правые: среди них обратись сам, учись и учи других, находи себе последователей, веди их, властвуй над ними, побеждай с ними. Ты знаешь теперь, на каких надеждах держится мое настоящее спокойствие и мои силы. Пока ты жив, я не могу отчаиваться в возмездии: твоим примером, твоими будущими делами ты подтвердишь справедливость моего пророчества.

— Воздуха, воздуха! — воскликнул Ян, словно одержимый духами. — Вашими надеждами вы убиваете меня!

Да, свет существует наизнанку! В этом вы правы. Юность вынуждена ходить во вретище и посыпать главу пеплом, между тем как почтенные матроны украшают себя зелеными венками надежды… Что остается мне больше, как не идти в далекий путь, идти туда, откуда пришел, да взять снова в непривычные руки портняжную иглу и искать работы, как простой поденщик, таскать где-нибудь камни. Прости, Меркурий, твои сокровища не для меня! Но я не хочу отвешивать корицу или отмеривать кружево за прилавком, как приказчик, всю жизнь, пока не останется волос на голове. Слишком ничтожный, чтобы стать одним из царей рынка, как мечтал прежде, я достаточно горд по крайней мере для того, чтобы стать погонщиком… Прощай, мать! Ты и отец, вы обманули безжалостно вашего сына. Дай Бог, чтобы твои надежды тебя не обманули! Увидимся ли мы когда-нибудь или нет, помни обо мне. Счастье или горе? Будет ли меня ласкать одно, раздавит ли другое… мне все равно… Прощай!

Глава III. Свободные художники

Уютный шинок честного моряка, Берндта Кампенса в Лейдене с некоторого времени приобрел еще более щеголеватый и веселый вид. Низенькие узкие выдвижные окна нижнего этажа были вынуты и заменены светлыми, красивыми занавесками. Подмастерье малярного цеха из Брабанта изобразил своей кистью на гипсовом фронтоне дома, над входной дверью, три огромных розовых куста в горшках. «Три Селедки», заново посеребренные, качались на железном шесте над улицей, а над ними красовался золоченый якорь как знак ремесла основателя заведения.

Бедный Берндт Кампенс! Этот якорь говорит о тебе так же выразительно, как боевой меч на гробнице героя, как герб последнего в роду дворянина, забытый и заржавевший на его могиле.

Прах кормчего «Морской Свинки», плававшего до Лиссабона, уже покоился в земле. Мастер Берндт не позволил бы проветривать таким образом свои комнаты; он не поставил бы на окнах хорошеньких бочонков с пестрыми значками, чтобы заманивать проходящую публику отведать крепкого вина; он не променял бы своих деревянных пивных кружек на блестящие металлические бокалы И прежде всего он никогда не допустил бы, чтобы Гаценброкер, этот бывший учитель и нынешний комедиант, расположился в доме совершенно свободно в том виде, в каком мы его находим сейчас, в прекрасное осеннее утро, в то время, когда посетители еще не начинали собираться. Он сидел в довольно свободном одеянии перед камином, играя щипцами, и, повелительным тоном обращаясь к хозяйке, через плечо говорил:

— Я вам говорю, Микя, мне это не нравится, и я таких вещей допускать не намерен. Я не позволю шутить с собой и не стану распускать паруса, как сказал бы покойный, для того, чтобы скрыться от злой физиономии служанки; да, повторяю, я не чувствую к этому ни малейшего желания. Бенедикт Гаценброкер — человек, которому везде и всегда рады, человек, которому, Микя, стоит только протянуть руку, чтобы получить то, чего он желает.

— Ах, Боже мой, я уж тысячу раз слышала это, Бенедикт! — возразила хозяйка со скукой. — Мне кажется довольно неприличным, с вашего позволения, за три дня до свадьбы начинать ссору, как вам это угодно делать. Если вы думаете, сударь, что такое обращение делает вас приятным, вы ошибаетесь. О, нет, могу вас в этом уверить. Дело только в том, что для меня теперь все на свете безразлично: и вот почему позволяю вам так вести себя. Но, скажите ради Бога, чего вы собственно хотите?

— Я хочу… Дайте-ка мне кружечку меду… Я хочу, чтобы Натя убиралась вон из этого дома. Мы можем взять дочь старого Зигфрида из Собачьей Башни: она — здоровая, работящая девушка и охотно пойдет к нам в услужение.

— Это — Гута? Взять эту ведьму, воровку, девицу, шатающуюся по ночам! — воскликнула Кампенс, подпершись руками в бока. — Да, могу сказать, вот это мне нравится: поселить в доме чудовище, какого не сыщешь и на дне морском! Нет, Изегрим, нет, сударь, этого я не сделаю и уже знаю, почему. Можете выпучивать ваши глаза, как колеса, можете рычать, как настоящий лев, или шуметь, как пустая бочка, — все эти фокусы меня вовсе не испугают, и Нати я не прогоню. Я предпочитаю иметь у себя в доме служанку, которая не нравится вовсе хозяину, чем такую, которая ему очень нравится. Надеюсь, вы поняли меня?

— Ах, черт возьми! А если я плохо понял? И, наконец, если я скажу вам: одно из двух — или по-моему, или… пока еще не произнесено «да» перед алтарем…

— О, оставьте эти шутки. Вам нравится сладкое вино и веселая жизнь в шинке «Трех Селедок», а для меня важно то, что я выхожу из вдовьего состояния и что у меня будет снова муж: следовательно, в известных случаях, мы должны обоюдно делать уступки; оставьте же в покое дочь Зигфрида, в угождение мне; и пусть Натя по-прежнему живет у нас. Аминь.

Выслушав это наставление, жених постарался скрыть на этот раз свое неудовольствие и только сделал движение, которое можно было понять так: «Подождем, пока я буду здесь настоящим хозяином».

Невеста поняла, по-видимому, вполне это движение и пробормотала про себя: «Спаси нас Бог… А, впрочем, мы еще увидим».

Появление посетителей заставило ее убежать в кухню где Натя скоблила, мыла и чистила посуду.

— Я, сударыня, слышала все, — тихо проговорила девушка. — Спасибо вам, что заступились за меня; а уж зато мы постараемся донять этого упрямца.

— Бог знает, что меня ждет, — с тяжелым вздохом проговорила озабоченная невеста. — Лучше бы я не зналась вовсе с этим грубым человеком. Но теперь дело зашло уже слишком далеко: кум Гиле объявил уже всему городу о нашей помолвке. Если бы что-нибудь теперь помешало нашей свадьбе, мне некуда было бы уйти от сплетен и пересудов.

— Да, сударыня, вы очутились бы тогда в очень тяжелом положении: у вас не было бы мужа, а этот грубиян преследовал бы и мучил вас без всякого сожаления. Вы уж лучше предоставьте все судьбе. Пусть все идет своим порядком, а две женщины справятся с самым отчаянным мужчиной. Поверьте, если только мы с вами будем крепко держаться заодно, господин Гаценброкер, в конце концов, должен будет стать тише воды, ниже травы, как этому и следует быть.

— Да, Натя, ты права, пожалуй! Конечно, я беру его, хотя я видела во сне мышиные зубы, а ведь это так же точно означает слезы, как и жемчуг. Ах, все равно: для меня постыло все на свете, если я не могу иметь Бокельсона.

— Неужели вы все еще не можете забыть этого чахоточного юношу? Ну, если бы вы за него вышли, это было бы все равно, что обвенчаться с чумой.

— Фу, не говори таких возмутительных вещей! Ты не понимаешь, что такое красота. И потом это предсказание старой Мерты… Но ты права: не стану об этом больше думать, потому что не могу думать без слез. Сперва он, казалось, был слишком знатен для меня; к тому же еще у меня на шее был мой старик, а потом… Потом он исчез, неизвестно куда: и кто знает, кого и где он ласкает теперь.

Госпожа Кампенс закрыла передником свои заплаканные глаза, а Натя, в сущности мало огорченная хозяйским горем, продолжала работать, напевая известную песенку побратимства: «Храни нас от бледной смерти». В комнате же Гаценброкер вел беседу с актерами своей труппы; тон его при этом был совсем не тот, каким он говорил только что со своей невестой.

Они толпились вокруг него; только двое решились усесться верхом на скамье перед камином. Рассевшись в кресле небрежно и расставив ноги, вожак этой труппы обратился к своим товарищам по искусству со словами:

— Довольно, наконец, этой праздной болтовни! Говорите, чего же вы хотите от меня?

— Мы хотим получить то, что нам еще не доплачено, Бенедикт, — сказал смело один из сидящих — человек с седой головой, на котором был надет пестрый сюртук: по-видимому, он являлся депутатом от всех остальных.

— Вы настоящие мужики: как затянули одну старую песню, так и не перестаете повторять ее без конца, — насмешливо сказал вождь. — Ну, вот касса! Смотрите сами, найдется ли там хоть пять грошей, а расходы еще предстоят впереди.

— Ти, ти, ти, га-га, ти-га, ти-га, — проговорил насмешливым тоном и подражая голосу птицы потешный всей компании; конечно так, если мы должны всему слепо верить. Но, говорят, кто стережет сало, тот его и смакует. Ах, черт возьми, мне придется порядком пропотеть зимой над варкой клея, пока удастся вознаградить себя за то, что ты у меня отнял, Бенедикт!

— Что же вы думаете, что я обманываю вас? — грозно завопил главарь. — Говорю вам еще раз: вот наша касса; смотрите сами. Я ничего не имею кроме убытка от всей этой истории. Лучше бы я никогда не связывался с вами и не начинал этой проклятой балаганщины.

Господа артисты шептались, смеялись и перебранивались между собой.

— Касса, правда, пуста, — сказал старик двусмысленным тоном, — это совершенно верно. Нельзя сомневаться в этом; но должна ли она быть пустой — это вопрос! Я должен получить еще семь любецких марок.

— А я два с половиной гульдена.

— И мне еще не доплачено сколько-то штюберов.

— И мне, и мне, и мне! — кричали остальные.

— А мне — тринадцать фламандских фунтов! — захохотал арлекин, прыгнув, как козел.

— Ах, вы, любецкий бездельник да фламандский скоморох! Вы — жадные до штюберов и флоринов! — продолжал Бенедикт Гаценброкер с яростью. — Разве вы не знаете, что я женюсь и делаю выгодную партию? Что же, вы хотите высосать весь мозг из моих костей? Хотите, чтобы я, кроме труда, потраченного мной, и кроме моих знаний, вложенных в это дело, потратил бы еще и чистые деньги ради вашей фантазии? И вот извольте: с такими-то молодцами я должен еще завтра снова устраивать представление!

— Завтра? Ого, го… Ну, нет, из этого ничего не выйдет!.. Мы играть не станем! Лето прошло — и делу конец!.. Мы не станем играть.

Все эти восклицания раздавались вокруг и переходили из уст в уста, производя смешанный гул, точно в пчелином улье.

— Тише! — крикнул хозяин, ударив кулаком по столу. — Так нужно, однако, — и вы должны будете играть. Магистрат требует этого. Мы должны завтра нашим искусством послужить делу призрения бедных. Попечительство уже выбрало пьесу. Правда, мы будем распинаться даром, зато это — семя, из которого должен вырасти плод в будущем году. Вы должны знать, что только в том случае (мне сказал это один из думских) мы получим разрешение на будущий, 1531-й год, если исполним это требование.

— Ти, та, та! Это все увертки и фокусы, — запела снова вся компания. — Утро вечера мудренее: у нас будет еще достаточно времени об этом позаботиться. Горожане все равно непременно захотят летом иметь театральное развлечение. Так ведется исстари и тут не может быть перемены. А что касается представления в пользу нищей братии, то об этом в нашей привилегии пока ещё ничего не говорится.

— Вы рассуждаете как безмозглые люди. Солома у вас в голове — и нет ни зернышка ума! — кричал Гаценброкер, продолжая ударять кулаком по столу. — Неужели вы не умеете быть немножко более дальновидными? Разве не были вы сами свидетелями того, как проповедники мечут в церквах гром и молнии против греховной игры в наше время, когда, по их словах, небеса готовы рухнуть над нашими головами? Разве вы не видите сами, как эти сытые греховодники, все эти господа советники ударяются с каждым днем все более в благочестие и готовы наложить руку на все, что дышит весельем и радостью жизни? Воспользуемся же временем, пока у нас еще не убрали овес из-под носа, пока нам еще не объявили решительно: «Башмачник, делай свое дело, клеевар, иди мешай в своем котле, наборщик, не высовывай носа из своего ящика!» Клянусь душой и телом, достаточно малейшего неповиновения с нашей стороны — и наше театральное искусство будет лежать на земле бессильное, как выброшенная на берег мертвая рыба. Не давайте же им предлога к этому, братцы! Будем держаться крепче друг за друга: и давайте завтра соорудим представление, друзья, хотя бы даже без всякой выгоды для нас.

— Ну, разумеется, если дела обстоят таким образом, — начал задумчиво седовласый член труппы, переводя глаза с одного актера на другого. — Что же остается нам делать, товарищи?

Шут потянул себя за уши и произнес голосом плачущего ребенка:

— Мы должны его слушаться: ведь он держит нас за лопатки, как гончая зайца. Но, по крайней мере, мы должны получить то, что нам следует, если уж непременно завтра играть.

— Да, да, черт возьми, пусть нам заплатят! — единодушно повторяли все.

Гаценброкер гневно нахмурил лоб; но старик указательным и большим пальцами изобразил движение, которым производится расплата, и сказал ему внушительно:

— Или то, или другое. Да ведь вы же, Бенедикт, извлечете в будущем году опять всю пользу из этих Представлений. Дайте бедным овечкам то, что им следует от вас, и они будут ваши душой и телом. Ну, а в противном случае…

— Ну, хорошо, черт с вами, положим этому конец, — воскликнул прижатый к стене ученый магистр подмостков. — Вы получите то, что вам нужно; но вы должны завтра играть для того, чтобы не погубить в конец наш театр.

— Ура! Денег, денег! А затем пойдем на сцену — и да здравствует Гаценброкер! — возгласила вся толпа.

После некоторых таинственных переговоров с глазу на глаз с хозяйкой дома, Бенедикт заплатил каждому, что ему причиталось, и приказал подать вина, предложив артистам промочить горло после долгих споров.

— А что мы будем представлять завтра? — спрашивали они, утолив достаточно жажду.

— Мудрый магистрат выбрал пьесу в стихах, носящую название «Чудесное избавление Израиля Промыслом Божиим» или «Славное деяние еврейской девушки, добродетельной Эсфири». Эта пьеса написана знаменитым математиком, Матеусом Лаэнсбергом, и уже три раза была представлена нашей труппой.

— А, пусть бы черт побрал стихи Лаэнсберга и его календарь, над которым я почти ослеп, когда мы набирали его в Люттихе! — проворчал старец в пестром сюртуке.

— Вы неблагодарны по отношению к ученому автору, любезный Стефенс, — возразил Гаценброкер. — Вы всегда с большим успехом выступали в этом произведении в роли Мардохая; и надо сознаться, вы, действительно, прекрасно исполняете эту роль, клянусь вам: это — мое искреннее мнение.

— Примите мою благодарность за эти слова, — сказал польщенный наборщик. — С Божьей помощью я исполню ее, может быть, сносно и на этот раз. А как обстоит дело с другими действующими лицами?

— Все остальные роли разучены, — ответил Гаценброкер. — Короля Агасфера я, разумеется, исполню сам.

— Да, уж, надо сознаться, королей никто не изображает с таким искусством, как наш достойнейший Гаценброкер.

Эти слова сопровождались поклонами и рукопожатиями со стороны актеров.

— Тра-ра, тра-ра, — подражая трубным звукам, запел знакомый уже нам веселый малый, шут, и прибавил:

— Выходит так, что Гаценброкер женится завтра, как венчаный король, а послезавтра, как хозяин «Трех Селедок». Сохрани же навсегда украшение на голове, Бенедикт!

Сказав это, он сделал руками движение, изображавшее рога.

Гаценброкер величественно поднялся и направился к нему; но шут успел выскочить за дверь, продолжая дразнить героя.

— Брось дурака! — заговорили товарищи, окружив разгневанного своего коновода и стараясь его успокоить. — Стоит ли обращать внимание? Его злит, что для завтрашнего представления выбрали трагическую пьесу, в которой ему нечего делать.

Гаценброкер успокоился и, усевшись, снова стал перебирать по пальцам действующих лиц.

— Да, продолжал он, — в пьесе есть еще Васти — лицо без речей: эту роль может исполнить сын скорняка под Золотым Шаром. А затем Эсфирь…

— Я играл Эсфирь в тот раз, — проговорил тоненьким голоском юноша, сидевший рядом со Стефенсом, подмастерье цирюльника, с гладкими руками и без всякой растительности на лице. — Пускай Иеремия служит завтра нашим посетителям, а я весь день не дотронусь до бритвы.

— Итак, остаются только аллегорические лица. Зависть… это вы будете, Оверкамп. Гордость… обратите на этот раз больше внимания на ваш наряд, Иокум Вангест: павлиное перо на шляпе было у вас не в порядке в тот раз, а зеркало имело заржавевший вид. Ну, наконец, еще Раздор… Петр Смаль, где ты спрятался?

— Я не возьмусь изображать Раздор, если не будут исправлены змеи: в последний раз стыд и срам было смотреть на них. И потом факел: горячий воск капал и обжигал мне ноги.

— Я прикажу нарисовать новых змей, а факел будет заказан собственно для тебя у хорошего мастера: можешь успокоиться. Ну, теперь дальше. Слуга Мардохая — Михаил Янсен, слуга Эсфири — мой работник Герд…

— Вот как! Теперь уж я его работник… Ах, черт бы взял тебя, хромой дьявол! — пробормотал Герд из-за чана с пивом.

— Роль начальника ассирийских стрелков исполнит по обыкновению караульщик Мертенс: у него осанка и походка настоящего воина. И это вполне понятно, старый ландскнехт… Ну, кажется, все теперь: мы готовы.

— С вашего позволения, — сказал со значительным видом Стефенс, — мне кажется, мы еще не готовы. А где же важнейшее-то действующее лицо во всей пьесе? Где канцлер царя, его министр, Гаман?

— Ах, черт возьми! — от души смеясь, воскликнул Гаценброкер. — Чуть не забыл важнейшее лицо! Где же наш длинный Геннес с его рожей висельника? Куда он девался? Ленивый столяр не пришел сегодня вовсе. Почему так? Он, кажется, не прочь опрокинуть стаканчик, как и всякий другой из вас. Ну, зовите его. Кто знает, в каком кабаке можно его сейчас найти?

— Я, я… Я знаю, — закричал под окном шут.

— Ну, так беги и приведи его сюда, гадкий теленок.

— О, мастер, это слишком далеко для меня: не могу.

— Ну, так говори, лентяй, по крайней мере, где он?

— Да, охотно скажу. Он в Амстердаме, товарищи.

— В Амстердаме? Не можешь ли перестать шутить ты, оборванная обезьяна.

— Клянусь, что Амстердаме. Он убежал вчера от своего хозяина и еще, уходя, мне кое-что передал.

— Что же такое, нельзя ли узнать?

— Он сказал, что знает в Лейдене двоих мошенников таких, каких не найти нигде: Это — его хозяин и господин Гацен… гатци, гатц… гтц…

Продолжая будто бы чихать, шут убежал со всех ног, повергнув все оставшееся общество в глубочайшее изумление и возбудив переполох.

Актеры обменивались замечаниями, перекрикивая один другого, между тем как сам главарь опустился убитый, на стул и проговорил упавшим голосом:

— Этого только недоставало. Негодяй унес с собой всю рукопись. Он взял ее у меня для того, чтобы списать свою роль: прежний его список он, по его словам, уронил в жаровню с угольями. Несчастье преследует меня! Где я возьму теперь эту пьесу? А магистрат требует непременно только ее… И даже если бы рукопись была цела, где я возьму Гамана? — Но даже этого всего мало: если бы мы поставили другую пьесу, если бы нам разрешили сделать замену, разве мы обойдемся без Геннеса в каком бы ни было другом представлении. Да ведь я теряю в нем целый ряд ролей. Блудный сын, Олоферн, Принц исландский, Марс, бог войны, Эммануил греческий герцог и много других знатных людей и героев. Это все роли, в которых сбежавший злодей Геннес незаменим. О, горе, горе… Как помочь беде?

— Может быть, нам удалось бы составить пьесу общими силами из наших ролей, — предложил Стефенс.

— Как это? Каким образом? — возразил Гаценброкер, задыхаясь от гнева и ярости. — И даже если бы это было возможно, все равно, где же мы возьмем все-таки необходимого Гамана, с его длинными монологами и трудными стихами?… Но, нет, нет! Мы напрасно так волнуемся: эта злая обезьяна, шут, наверное, солгал. Идите, добрые люди, идите все искать Геннеса и приведите его сюда. Милый Гандцвэл, вы ведь не только ловкий подмастерье: у вас легкие ноги. Бегите, ищите, ведите его сюда и, кстати, тащите за уши лживого мальчишку, осмелившегося нас так дразнить! Бегите, бегите! И кто первый принесет добрую весть, тот получит полный кубок мальвазии.

Обещание испанского вина придало крылья ленивым художникам. В одно мгновение комната опустела. Гаценброкер остался один со своей тоской и заботами. Гнев бургомистра, опасение не получить привилегии, вследствие неудовольствия магистрата, преследование насмешками обманутого в своих ожиданиях народа, тайная радость товарищей по искусству… Мысли обо всем этом теснились теперь в его расстроенном воображении; и трепет овладел этим хвастливым человеком, все мужество которого покоилось исключительно на обладании широкими плечами. Он оперся обоими локтями на стол, опустил голову и смотрел в пространство, безнадежно вздыхая.

Чей-то голос, вызвавший в нем неприятные воспоминания, вдруг заставил его вздрогнуть и прислушаться. Вошедший незаметно в комнату посетитель спрашивал кружку пива.

— О, сударь, откуда вы теперь, и в таком виде? — спрашивал Герд.

Гаценброкер оглянулся с досадой. Возле, почти рядом с ним, сидел тот самый молодой благородный господин из Гравенгагена, который некогда возбудил в нем бешеную ревность. Да, он узнал его, но поистине только ревнивый глаз или глаз признательного человека, как у Герда, который не забыл испанской монеты, мог узнать в этом нищем страннике того самого человека, который ускакал тогда на фризском коне и вернулся теперь с посохом в руках и нищенской сумой на плече. — А, а… Вы ли это, Господи помилуй?… Где же ваши корабли с серебром и золотом? Или они все еще находятся на якоре в денежных сундуках вашего отца? Посылать ли сейчас за добрым конем для вас опять, или вы на этот раз отправитесь на собственной паре?

Этими словами приветствовал наш актер странника, бросая на него искоса взгляды и не трогаясь сам с места.

— Не пребывайте с теми, кто издевается над вами, — произнес Ян спокойно ему в ответ и переменил место, усевшись за спиной Гаценброкера.

Последний, не желая уронить своего достоинства, сделал вид, что вовсе этого не замечает, и, не оборачиваясь к гостю, продолжал речь в том же злорадном тоне:

— Удивительно, право, до чего меняются времена. Прежде обыкновенно узнавали знатных господ по сопровождающей их многочисленной свите; а теперь они путешествуют по стране пешком, как простой народ, ничем не отличаясь от какого-нибудь нищего странника.

Ян ничего не ответил: в это время отворилась дверь из соседней комнаты, и он увидел высунувшуюся оттуда фигуру Мики. Лицо ее пылало выражением радости и страха. Она приветствовала издали правой рукой пришельца, как давно ожидаемого, желанного гостя. Указательный палец ее левой руки был многозначительно прижат к губам, как бы в знак того, что они по необходимости предоставляют говорить глазам с меньшей опасностью в присутствии ревнивых ушей.

Ян тихо кивнул ей в ответ с довольным видом, и дверь снова закрылась: Гаценброкер ничего ровно не заметил. В продолжение этой краткой молчаливой сцены, тщетно ожидая ответа на свои язвительные слова, он придумывал новые, более действенные, и теперь продолжал, не меняя своего положения:

— Интересно бы знать, в самом деле, что вы думаете о перемене, происшедшей за это короткое время в нашем обоюдном положении? Всего каких-нибудь несколько месяцев назад я был ни чем иным, как ничтожным глупцом в ваших глазах, не правда ли? Я вам казался дураком, который с бесстыдной дерзостью держит себя в доме, где он не имеет ровно никакого голоса. А теперь… Вы этого, может быть, и не знаете еще… Но я вам могу сказать, что этот дом мой: я один вправе говорить здесь, что хочу, и могу выбросить за дверь всякого, кто мне не нравится. А, что вы на это скажете?…

Наконец Ян заговорил глухим, вещим голосом:

— Ты говоришь: «Я богат, у меня всего вдоволь и нет нужды ни в чем». Но ты не знаешь, что ты несчастен и жалок, беден, слеп и наг.

Эти таинственные слова неожиданно так подействовали на Гаценброкера, что он с испугом обернулся к говорившему. В ту же минуту бледность покрыла его лицо, потому что в комнату вбежал подмастерье цирюльника, восклицая в сильном замешательстве:

— А ведь это правда, правда!.. Геннес убежал, в его комнате нет ни следа рукописи, ни клочка бумаги. Но, дорогой господин, берегись теперь хорошенько старого Стефенса. Если вы завтра не сумеете дать представления, он намерен хлопотать о том, чтобы магистрат выдал привилегию ему, вместо вас.

— О, злая судьба, о, несчастная звезда, под которой я родился! — восклицал жалобно Гаценброкер. — Мои товарищи подставляют мне ногу и губят меня: бургомистр, наверное, сдержит свое грозное обещание. Но я скорее умру, чем откажусь от театральных представлений. Это — мое единственное наслаждение в жизни, это — мой посох, моя опора. И если они не дадут мне здесь играть, что мне делать тогда с моей невестой? О, я несчастный человек!

Как бы для того, чтобы усилить еще его замешательство, госпожа Кампенс ворвалась в комнату, осыпая жениха целым потоком упреков всякого рода. Она назвала его бессовестным казначеем труппы, нерадивым вождем, скрягой и трусливым болтуном, не умеющим помочь себе в нужде, разорившимся мотом, который не стесняется обирать невесту и брать ее вдовьи деньги, без всякой надежды вернуть их когда-нибудь — брать эти деньги для того, чтобы раздать их жалким комедиантам, которые умеют отплачивать за благодеяние одной лишь неблагодарностью, грубостью и насмешками.

Гаценброкер весь склонился перед этой угрожающей женщиной и сделал невольное движение, защищая голову обеими руками, как бедняк, попавший под водосточную трубу, от которой ему уже некуда бежать. Расспросив подмастерье и узнав от него в коротких словах обо всем происшедшем здесь, Ян твердыми шагами и с улыбкой на лице приблизился к находившемуся в отчаянии Гаценброкеру. Он ударил его по плечу, бросив в то же время на Мики взгляд, который мгновенно успокоил ее гнев.

— Не теряйте мужества, соберитесь с духом! — сказал он.

Гаценброкер обернулся на эти слова и, вспомнив недавние вещие слова молодого человека, ответил на этот раз уже с большей уступчивостью:

— Вы — хороший пророк. Правда ваша, я и не знал, насколько я беден и несчастен, как я слеп и наг. Я и теперь еще не знаю, на кого вправе больше жаловаться — на мою ли невесту, которая обещала делить со мной всякие беды так же, как и радость на земле, на моих ли негодных товарищей, да поможет им Бог исправиться, или на магистрат, который не принимает вовсе во внимание моих заслуг и требует от меня невозможного! — Гренвальдт, известный автор стихотворений на случай…

— Да, но стихи нам не помогут. Мне кажется, однако, я могу кое-что для вас сделать. Вы хотите завтра представить «Эсфирь»?

— Да.

— И вы не знаете, кому поручить исполнение роли Гамана?

— Да, да… Но откуда вы это знаете? Ведь вы же тут чужой и явились, можно сказать, с большой дороги?

— Я знаю все, мой друг.

— Все? Это недурно. Не сыграете ли вы в таком случае роли Гамана, которой здесь никто не знает?

— Вот это именно я и хотел вам предложить. Приступайте к делу. Я вам помогу.

И Гаценброкер, и сама Микя с удивлением взглянули на странного гостя. А Ян, как бы не замечая вовсе произведенного им впечатления, обратился к вдове со словами:

— Вас украшает траурное платье, но больше к лицу вам будет венчальный наряд.

Микя вздохнула и вся потонула, если можно так выразиться, в глубоких, как море, глазах коварного искусителя. А Гаценброкер держал его за руки и горячо говорил:

— Так ли это? Верить ли мне ушам своим? Не шутите ли вы? Откровенно говоря, вы имеете довольно-таки шарлатанский вид, и едва ли все ваше ремесло в том, чтобы сеять правду… Но, если случайно, сегодня, в этот час, в эту минуту, вы не лжете, я не знаю, чего бы я не сделал для вас, в свою очередь.

— От вас я не жду никакой награды, — возразил Ян, снова бросая взгляд на вдову, которая прекрасно поняла его. — Я исполню с вами роль Гамана, и это — все Я отряхну потом прах от ног моих и пойду своей дорогой.

— Бог ты мой!.. Вот неожиданность! — продолжал удивляться Гаценброкер.

— Так вы — актер? Как это странно… Да ведь вы точно с неба упали ко мне на подмостки. Если только все это не шутка с вашей стороны…

— Вы сомневаетесь в правде моих слов? Но всего только месяц назад я исполнял эту роль в Амстердаме. Не этими ли словами начинает свою речь любимец короля: «Скажи, о царь, зачем так печален твой взор?»

— Ах, черт возьми!.. Клянусь душой моей, эти самые слова произносит Гаман, — восклицал глава лейденских актеров, не находя себе места от радости и сжимая в объятиях нового друга. — Я вижу, вы как свои пять пальцев знаете роль этого первого министра. Итак, мы представим пьесу, к великой досаде Геннеса и всех моих врагов. Микя, велите позвать сюда всех наших актеров-бездельников: пусть они лопнут от зависти! И, пожалуйста, будьте внимательны к нашему гостю: я хочу, чтобы ему не на что было жаловаться здесь. Микя, дайте, во что одеться этому доброму человеку. Я не ношу бархата и золотых пуговиц, любезный Бокельсон; но мы дадим вам приличную и чистую одежду. Не сбегите только от нас, дорогой друг и благодетель! Почему вам не попировать с нами на свадебке? Не правда ли, милая, он должен это сделать? Ну, а потом, пожалуй, добрый путь! Я дам вам денег на дорогу и навсегда сохраню в моем сердце благодарную память… И вы также, Микя, не правда ли? Кто бы поверил? Вот человек с сумой и палкой — тот самый, что явился здесь сперва как знатный господин, теперь в образе нищего послан сюда Богом, чтобы вывести меня из затруднения!.. — Вина, Микя, дайте нам хорошего испанского вина: мы должны выпить за здоровье почтенного гостя!..

Микя с редкой готовностью поспешила исполнить требование и, воспользовавшись случайной минутой, шепнула на ухо торжествующему Яну:

— Нет, Ян, я не повторю «доброго пути»… Я не хочу прощаться с вами: я хочу, чтобы вы остались здесь, в Лейдене, и заняли место в этом доме, как уже заняли его в моем сердце.

И, отвечая на ее пожатие руки, Ян проговорил:

— А я могу ли желать другого, желать лучшего? Да благословит Небо ваши желания и да увенчает их на земле.

Глава IV. Свадьба лейденского портного

В один прекрасный день по улицам Лейдена бродил молодой человек, судя по лицу и одежде — чужестранец и скорее всего немец. Студенческая одежда была ему очень к лицу и своим покроем обличала принадлежность его к числу учеников одного из тех немецких университетов, куда уже проникло новое учение. На нем была шляпа, оставлявшая открытым лоб и сдвинутая направо. Рубаха с узкими складками свободно выглядывала из-под открытой куртки. Очень длинный плащ — остаток монастырской, послушнической одежды прежнего времени — был переброшен красиво одним концом через правую руку, в которой юноша держал маленькую книжку. Левой рукой он придерживал отвесно висевшую сбоку шпагу, — украшение, заимствованное у испанцев, — закрытую, впрочем, плащом так, что виднелись только рукоятка да конец лезвия.

Прогуливавшийся таким образом молодой человек представлял всей своей внешностью резкую противоположность местным жителям — настоящим голландцам, надвигавшим свои шляпы на самый лоб, застегивавшим куртки вплоть до подбородка, носившим у пояса лишь короткий, широкий нож и укорачивавшим с каждым днем свои плащи, по мере того, как испанцы с каждым днем удлиняли свои. Мы уже не говорим, касаясь этой разницы, о небрежной походке большинства, скрывающей сосредоточенность и большую обдуманность под маской внешней беззаботности или чисто деловой торопливости. В конце концов, однако, голландец своей тяжелой поступью опережал размеренный шаг испанского дворянина.

Юный студент выступал, как свободный воин; но маленькая заминка, то или другое неловкое движение выдавали по временам, что он недавно только усвоил себе эту осанку и свободное обращение. Были и такие минуты, когда юноша как будто совершенно преобразовывался, опускал голову и, забывая думать о походке, имел такой вид, как будто на нем была еще ряса, причем на его свежем лице появлялись складки, вызванные серьезным размышлением. В такие минуты он по временам останавливался на месте с нахмуренным лбом и мрачным взглядом, опускался на скамейку где-нибудь в тени развесистой липы и, погрузившись весь в книгу, прочитывал несколько страниц, не сознавая окружающего, не замечая снующей возле толпы населенного города. Потом, точно подкрепив свои силы, он снова начинал бродить из улицы в улицу, словно хотел дать время своему телу усвоить вполне принятую внутрь частицу снадобья.

Возле городских ворот, ведущих в Гравенгаген, он вдруг остановился, как бы пораженный неожиданностью, прикрыл глаза от солнца правой рукой и с немалым удивлением стал всматриваться в появившиеся у ворот и отчетливо выделявшиеся в свете весеннего дня две фигуры — мужчины и женщины.

— Клянусь Вакхом, это они! — проговорил он про себя, убедившись окончательно в том, что его не обманывает воображение. — Вот радость: такого счастья я никак не ожидал!

Опершись на свою шпагу, он ждал, пока они подойдут к нему ближе. Мужчине можно было дать лет сорок на вид. У него было белое лицо; черные волосы падали длинными локонами; широкая борода имела щегольской вид. Черты лица его обладали способностью необыкновенно быстро менять выражение, а легкомысленные глаза то смотрели на свет, как глазки невинного шаловливого ребенка, то принимали деспотическое выражение, то терялись в пространстве, обличая полное забвение окружающего внешнего мира.

Его небрежный костюм, отличавшийся между прочим разнообразием цветов в различных его частях, чрезвычайно шел ему и соответствовал всему внешнему виду. Один чулок сидел на нем хорошо, другой был в складках; ушко сапога высунулось и торчало вверх; шляпа — огромный конус, похожий на гигантскую кеглю, — сидела на голове его, как после чересчур долгого пребывания в шинке.

Но взор студента не останавливался долго на фигуре этого человека; гораздо больше привлекла его внимание молодая девушка, сопровождавшая отца, которая могла бы служить последнему хорошим примером порядка, чистоты и выбора одежды. В чертах лица ее было мало общего с отцом, кроме выражения доброты и врожденной веселости нрава, кудрей темных волос и выразительных глаз: все остальное в ее лице, в ее движениях и голосе было, очевидно получено в наследство от прекрасной и любвеобильной натуры матери.

— Да, это мастер Людгер и его Анжела: я не ошибся, — проговорил снова про себя с восторгом студент.

Тот, кого он называл этим именем, между тем остановился, приподнял и положил одну ногу на другую и без церемоний чесал себе бедро. Какой-то мальчишка, проходивший мимо с корзиной угля, тоже остановился и хохотал, глядя ему прямо в лицо. Заметив это, мастер Людгер крикнул: «Вот я надеру тебе уши!» и поднял руку с таким угрожающим видом, что мальчик предпочел улепетнуть, горланя во всю мочь.

Анжела в смущении оглядывалась вокруг, и восклицание удивления вырвалось у нее при виде студента.

— Что там такое, ангелочек?

— Взгляните, батюшка, разве это не Ринальд? Вон тот высокий молодой человек? Ну, да, конечно, это он и есть. Пойдем, милый папочка, поздороваемся же с ним: он нас тоже узнал; вот он бежит навстречу. Здравствуй, Ринальд!

— Да ниспошлет Бог счастья и всяких благ моим дорогим друзьям и соплеменникам! — ответил студент, сияя весь от наслаждения радостной встречи.

— Да, Ринальд, да! — говорил мастер Людгер так же чистосердечно и радуясь, как дитя. — Вот, видишь ли, правда, что гора с горой не сходится, а люди встречаются. Ты сильно вырос, Ринальд, и у тебя уж борода. Время, значит, время… Мы не виделись, кажется, со времени Иова, не правда ли? Но, что значит этот наряд? Удивительно… Шпоры на ногах, меч, которым можно убить целую дюжину воробьев… Черт возьми! Вакхантом ты стал, что ли, или эпикурейцем?… Я мысленно всегда рисовал себе твой портрет в монашеской рясе.

— Но, папочка, — заметила Анжела, — рыцарские одежды гораздо более к лицу Ринальду, чем монашеская ряса.

— Э, милая дочка, так не говорят прямо в глаза молодому человеку. Он и сам прекрасно знает это, и никакой надобности нет ему узнавать об этом из твоих губок. А, как ты думаешь, Ринальд?

— Не налагайте печать молчания на уста моей дорогой подруги детства, мастер Людгер. Я так счастлив, что слышу опять ее голос. Не отнимайте у меня этого счастья.

— Ну, хорошо, пусть будет по-твоему. Но рассказывай живей, как ты попал к этим голландцам? Наша история очень короткая. Три месяца тому назад мы отправились в Англию. Я надеялся заработать что-нибудь моей кистью у этого шута, сумасшедшего Генриха[8].видишь ли, милый юноша, на родине теперь нашему брату плохо приходится. Но, увы, и здесь не повезло. Его величество король связался уже с несколькими эльзасскими и швейцарскими бездарными плутами, в том числе, представь себе, оказался и беспутный Гольбейн[9]. И вот мастер Людгер Ринге оказался лишним. Вслед за королем и его приспешники, разумеется, также во мне уже не нуждались. При таких обстоятельствах я, разумеется, не вывез ничего из Англии, если не считать нескольких английских и французских ругательств и проклятий… Кроме того, я оставил там мертвое тело: там умерла наша старая няня, и, благодаря этому случаю, ко всем моим заботам прибавилась еще новая — попечение об этой принцессе, оставшейся на моей шее. Сюда я приехал с целью посетить человека, у которого в доме я жил двадцать три года тому назад, когда расписывал две залы в доме богатого Корнелиса. В те времена все было лучше, чем теперь, милый Ринальд, поверь мне.

— Теперь твоя очередь, Ринальд, — сказала Анжела, с нетерпением ожидавшая, пока кончит отец. — Ну, говори же, благодаря какому счастливому случаю мы видим тебя здесь? Вернешься ли ты с нами на родину? У нас есть место в фургоне, так как мы похоронили бедную Лизбетту… Отец, наверное, не будет противиться этому, если ты захочешь занять это место и ехать с нами…

— Гм, кто знает? — возразил шутливо Людгер, принимая будто бы серьезный вид.

Ринальд между тем, в ответ на слова Анжелы, взял ее за руку и сказал:

— Тысячу раз благодарю за предложение, но я не должен возвращаться пока в Мюнстер.

— Не должен? Почему? Кто может мешать тебе? Понимаешь ли ты что-нибудь во всем этом, батюшка? Я думаю, господин Зибинг, викарий церкви святого Морица, встретил бы его с открытыми объятиями, не правда ли? Разве он не заботился о тебе с ранних лет, милый Ринальд? Не говорил ли ты сам, когда оставлял Мюнстер, что он дал тебе необходимые средства для того, чтобы изучать науки в Кельне? Видишь, я не забыла ни одной мелочи из всего, что касается тебя. Я часто думала о тебе: сказать тысячу раз — это мало.

Пока она говорила, отец нетерпеливо шагал по широким плитам улицы.

— Анжела! — воскликнул Ринальд с внезапным порывом нежности. Но, как будто вспомнив о чем-то важном, он остановился, отступил шаг назад и прибавил тихим голосом и печально:

— Викарий сам, мой опекун, заменявший мне прежде совершенно родного отца, в гневе своем на меня запретил мне возвращаться домой. Еще не пришло время нарушить это запрещение.

— Если так, нельзя ли узнать, в чем дело, и не можешь ли ты говорить о себе яснее, Ринальд? Мы стоим здесь уже час на солнечном припеке, а все еще не знаем…

— Скажу вам в двух словах, в чем дело. Я покинул Кельн и вместо теологии стал изучать светские науки у одного профессора в Страсбурге, последователя учения Лютера. Мои верования и все мои стремления принадлежат теперь всецело новому учению. Я не могу оставаться приверженцем мрака, царящего в родном моем городе. По природе я слишком искренен, чтобы лицемерить, как мой соотечественник Бернгард Роттман, столь же неблагодарный воспитанник моего опекуна, которого я нашел в Кельне. Вот я и сообщил господину Герману Зибингу о перемене моих взглядов и намерений в жизни. В ответ на это он прислал мне немногое, оставшееся от моего наследства, и сурово запретил мне показываться ему на глаза. Тогда я, с моим небольшим запасом денег, пришел сюда, в Голландию, и живу здесь в полном одиночестве. Единственный мой спутник — это сочинения доблестного Гуттена. В них я черпаю утешение, когда настоящее становится слишком тяжелым и грозит сломить меня. Вот и вся моя история…

— Вы стали лютеранином, Ринальд? — спросила Анжела серьезно и печально.

Он вздохнул, прежде чем ответить.

— Если вы хотите так назвать это… В известном смысле да, добрая Анжела. Но если это дурно, то я уже наказан жестоко тем, что вы меняете обращение со мной и говорите мне «вы» вместо «ты», которое связывало нас с детства, как брата и сестру.

Анжела не произнесла ни слова, но продолжала стоять, упорно глядя в землю. Мастер же Людгер в смущении откашлялся, потер себе руки и сказал, запинаясь:

— Гм, да… Конечно, лютеранин или что другое, если не для нее, то для меня это безразлично. Кто достаточно пожил и приобрел опыт, тот знает, как следует относиться к этим вещам. Я не осуждаю женщин за то, что они так цепко держатся старых учений и верований, но… Это не должно мешать нашей дружбе с вами, молодой человек.

Они пожали руки друг другу. Эта беседа была прервана пронзительными звуками уличной музыки на мотив веселой песни. Целый оркестр собрался у ворот соседнего дома. Во главе толпы музыкантов находился скоморох в одежде из пестрых лоскутьев, извлекавший самые невероятные, нескладные звуки из инструмента в виде мешка с трубой, причем молодец подпрыгивал и выделывал всякого рода смешные движения.

— Что это все означает? — спросили Людгер и Анжела.

— Это свадьба, друзья мои, — ответил юноша. — Хозяин этого дома, другими словами гостиницы «Трех Селедок», справляет сегодня свадебный пир. Я здесь живу, так как гостиница эта приходится мне по карману, к тому же в ее стенах живет человек замечательный в своем роде, которого я изучаю с таким же интересом, как иную книгу. Взгляните, вот он сам стоит на пороге дома. Он кланяется нам. Держу пари, он пригласит вас принять участие в празднестве: меня он уже звал, как своего домашнего, конечно. Я уверен, что он вас тоже пригласит: в своем кругу, сравнительно узком, он также щедр и гостеприимен, как какой-нибудь знатный господин в своих поместьях.

Между тем на пороге дома показался сам герой торжества, в праздничной одежде и украшенный цветами. Он подал знак музыкантам приостановиться и подошел к Ринальду и его спутникам. С достоинством поклонившись им, он сказал приветливо:

— Друзья моего почтенного постояльца и нахлебника будут всегда и моими друзьями: осмеливаюсь, господа, просить вас разделить с нами скромную трапезу. Вы окажете большую честь моему дому, если примете милостиво приглашение принять участие в нашем празднестве.

С этими словами он подал Анжеле букет свежих роз.

— Возьми, Анжела… Мы должны благодарить за любезное предложение и думаю, что мы могли бы принять его, если…

Слова Людгера были прерваны грянувшей снова музыкой; но толпа музыкантов разделилась теперь на две части, образовав проход для гостей, которые должны были таким образом с почетом вступить в дом. Хозяин дома шел впереди, следуя испанскому обычаю.

— Уйдем, отец! — молящим голосом шептала девушка на ухо отцу. — Этот человек мне очень не нравится.

— Дурочка! Мы тем более должны идти, хотя бы для того, чтобы ты отучалась от застенчивости, — шутил отец.

— Но я боюсь… Этот человек внушает мне страх, — настаивала Анжела, стараясь склонить отца.

— Ну, ну, полно, твой страх неоснователен. К тому же я угадываю, что встречу здесь сегодня целое драгоценнейшее собрание настоящих голландских типов. Может ли художник устоять перед таким искушением, как ты думаешь?

— Дочь ваша не хочет оставаться за одним столом со мной? — сказал огорченный Ринальд.

Анжела грустно покачала головой и, как бы желая доказать противное, быстро пошла вперед, опираясь на руку отца. В груди Ринальда снова ожили надежды. А художник между тем шептал ему на ухо:

— У женщин бывает какое-то темное и все-таки очень часто справедливое чутье. У этого человека такой вид, как у самого дьявола, нарядившегося с целью соблазнить какую-нибудь сестру милосердия или послушницу в монастыре. Я должен непременно как-нибудь потихоньку набросать себе его черты. В нем какая-то смесь благородного и низкого. Я никогда еще не встречал в одном лице такого смешения качеств. Кто он такой, скажи?

— Простой портной, мастер Людгер, но, без сомнения, вы угадали: этот человек заслуживает особого внимания.

— Портной говоришь ты? Да, впрочем, я уже вижу подтверждение этому. Я узнаю среди гостей старшину портняжного цеха, с которым давно знаком. Здравствуйте мастер Стратнер из Гельдерна! Вот ведь где привел Бог встретиться. Вот кого я имел в виду, Ринальд, когда говорил тебе, что приехал сюда с целью посетить старого приятеля.

— Приветствую вас, старый друг! — сказал, в свою очередь со степенным видом Стратнер, протягивая художнику руку. — Вы явились кстати, в день радости и веселья.

Любезный хозяин предложил новым гостям занять места на верхнем конце стола и усадил смущенную Анжелу между отцом и ее студентом. Мастер Стратнер сидел по правую руку от Людгера.

Напротив этих гостей, на другом конце стола, находились венчавшиеся сегодня жених и невеста. Последняя была вся увешана жемчугом, цепочками и различными украшениями, причем имела точно преображенный вид и очевидно вся сияла торжеством и радостью исполнившихся надежд.

По сторонам стола места были заняты некоторыми представителями цеха, соседями с их женами и другими лицами, в числе которых находились: казначей магистрата Элиас Гейгеман, стряпчий и поверенный новобрачной вдовы Кампенс, типографский наборщик Стефенс, и еще двое грубоватых подмастерьев, знакомые нам уже актеры Иокум Вангест и Клаас Оверкамп, затем кум Гиле и еще один торговый человек из Амстердама — дальний родственник невесты, отличавшийся резко от всех остальных гостей своим сосредоточенным, набожным и точно окаменелым видом.

Герд и Натя прислуживали за столом в свежих передниках; еще один слуга, призванный на помощь, возился у очага. Гостиница была закрыта сегодня для посторонних посетителей. Когда все уселись и водворился порядок, жених встал с места и сказал:

— Достойный духовный отец, обвенчавший сегодня меня с моей дорогой невестой, не может присутствовать, по болезни, здесь, среди нас. Я позволю себе поэтому произнести вместо него застольную молитву. Прошу снисхождения у всех присутствующих: я сделаю это по-своему.

И он без приготовления проговорил сочиненную им молитву захватывающего содержания, вполне подходившую к данному случаю. Глубокое волнение охватило присутствующих, хотя в речи его проскользнули странные, как бы немолитвенные выражения, и в его манере говорить заметна была некоторая напыщенность, более уместная на подмостках, нежели в устах скромного духовного служителя. Многие заметили также, что он не упомянул ни о Троице, ни о святых и что, говоря о Господе называл его просто «Отцом».

Анжела, несмотря на всю свою богобоязненность, на этот раз холодно и с неприятным чувством слушала чуждую для нее молитву. Ее отец, напротив, готовый в любую минуту похвалиться свободными взглядами, отсутствием предрассудков, а также веры и благочестия, беспечно осматривался вокруг и с любопытством рассматривал своеобразные головы в пестрой группе гостей.

Ринальд внимательно слушал говорившего, а Петер Блуст из Амстердама не только слушал, но и кивал одобрительно головой, в особенности выражая удовольствие более заметным образом во время небольших перерывов.

— Итак, да будет с нами благословение небесного Отца! Да разрешит Он нам теперь подкрепить наши силы земной пищей и в своем милосердии да не оставит нас впредь, просвещая наш дух, бродящий в темноте и влачащий на себе цепи. Аминь!

Этими словами хозяин закончил молитву, и гости принялись отведывать яства, под которыми гнулся стол. Ринальд говорил мастеру Людгеру, наклонившись к нему за спиной Анжелы:

— Что вы думаете об этом человеке? Но вы еще не знаете его. Природа щедро наделила его своими благами: остается только желать, чтобы он всегда умел ими пользоваться для хороших целей. Удивительнее всего дар слова, которым он обладает. Но, поверите ли, этот человек, который мог бы, как видите, украсить церковную кафедру, в то же время прекрасный актер и как портной не хуже другого сошьет сюртук, а между тем сумеет занять гостей в своем трактире всякого рода забавными шутками и действиями.

— Он бывал во многих странах и многое видел, — заговорил, в свою очередь, Стратнер. — Когда-то он был моим учеником и доставил мне много неприятных минут. Должен сознаться, что я его терпеть не мог до недавнего времени. Но удивительные происшествия в его судьбе, а также перемена в отношении ко мне сделали меня его другом.

— Расскажите, пожалуйста: я люблю всякого рода необыкновенные истории, — сказал мастер Людгер Ринге. И Стратнер начал рассказывать историю Яна Бокельсона с самого момента его появления в городе.

Казначей магистрата говорил между тем, смеясь, невесте:

— Никогда, черт возьми, не видал еще я вас такой довольной, как сегодня. И я вам должен сказать, меня радует, что вы так мало огорчаетесь отказом ваших родственников от приглашения на свадьбу. Пусть эти надменные глупцы делают, что хотят. Ведь если бы вы обменялись кольцами с Гаценброкером, они все равно не пришли бы.

Микя, смеясь, кивнула головой в знак согласия, а Стефенс крикнул через стол:

— И что они только воображают себе, эти торговцы фитилями? О Гаценброкере они говорили, что он «всего только комедиант», о Бокельсоне — «всего только портной и странствующий поэт».

— Только поэт, — повторил Ян, презрительно сморщив нос.

— Да, поэт, который не сегодня-завтра должен заседать в думе, — пророчествовал казначей. — Разве этот пролог или эпилог — не знаю, как его там, — который вы сочинили и посвятили магистрату, не приобрел вам уже благоволения бургомистров? Вы уже почти что получили здесь права гражданства и, разумеется, еще гораздо более возвыситесь, когда обнаружатся все ваши достоинства.

— Не преувеличивайте моих заслуг, сударь, — возразил Ян, с лицемерным смирением. — Господь — все, человек — ничто; а я один из ничтожнейших слуг Его.

— Ну, вы слишком скромны… Человек, который знает латинский язык и, не оставляя своего ремесла, сочиняет стихи так легко, что они у него льются, как вода в источнике, — заговорил, в свою очередь, болтливый Гиле. — Правду сказать, с тех пор, как мастер Ян сочинил для меня новый стих, я получаю вдвойне «на чай».

— А как спешат все в театр, как только объявят, что Ян Бокельсон принимает участие в пьесе и исполняет роль царя, — сказал с увлечением Иокум Вангест.

Ткач Оверкамп напомнил, как Ян уничтожил сразу все величие Гаценброкера.

— Ого, да, тот так и полетел в преисподнюю! Желаю всяких благ вам, Бокельсон, и вашей благочестивой супруге, конечно, не менее, — сказал Стефенс льстивым тоном.

Многие за столом последовали его примеру.

— Благодарю вас, друзья мои, хотя боюсь, что ваши похвалы сделают меня, пожалуй, надменным. Но переменим разговор: я не люблю вести речь о побежденном сопернике за его спиной.

Ян пожал руку Мики.

— Не правда ли, милая? — спросил он.

На верхнем конце стола Стратнер продолжал между тем рассказывать.

— Ну вот, когда Гаценброкер увидел, что Ян имеет больше успеха, чем он, и заслужил наивысшее одобрение магистрата, тогда он стал дерзок с ним и хотел удалить его вовсе из дому. Это было как раз в самый вечер накануне предполагавшейся свадьбы: этот глупец вообразил, что держит свою невесту в кармане так же верно как я держу талеры в этом кошельке.

И болтун потряс туго набитым кошельком.

— Как ни радует меня встреча с вами, барышня Ринге, — говорил огорченный Ринальд своей соседке, — все-таки я сожалею о том, что вы принуждены сидеть здесь, несмотря на скуку и неудовольствие; общество это вам не может нравиться; к тому же у вас сосед, на которого вы не хотите даже взглянуть. Я вижу, что вам неприятно мое присутствие. Вы меня больше не любите, Анжела.

— Да, я должна сознаться, — ответила Анжела сухо. — Я вас теперь не так люблю, как прежде.

Потрясенный до глубины души, Ринальд вскочил с места и выбежал вон. Молодая девушка почувствовала также боль всем сердцем при виде его волнения, но, сохраняя наружное спокойствие, она осталась сидеть неподвижная как статуя.

— Черт возьми! — воскликнул художник по-английски. — Этот комедиант, по-видимому, был грубый парень. Я думаю, что и невеста была того же мнения, и едва ли ей это нравилось, потому что…

— Да вот вам доказательство! — ответил Стратнер, указывая на молодых. — Она тут же на месте дала ему отставку и объявила, что выходит замуж за Бокельсона. Поневоле пришлось ему этому поверить; но тогда он пришел в ярость и хотел драться с Яном на ножах. Однако Ян, как умный человек, уклонился от этого и успел так поладить с актерами, что они во всем стали его слушаться и, в конце концов, здорово поколотили Гаценброкера и заставили его уйти из города вовсе. Куда он делся после этого, я не знаю.

— Не пора ли нам идти, отец? — просила Анжела. — Эти люди начинают шуметь: даже, как видишь пивные кружки летят под стол.

— Но, куколка моя, это доказательство только, что желтый рейнвейн появится скоро на столе — возразил Людгер, с лакомым видом. — Дитя мое, я люблю рейнвейн. К тому же лица этих людей становятся все более выразительны; а потому мы подождем еще, не правда ли?

Вслед за этими словами, которые он произнес таким кротким тоном, на какой только был способен, последовало отчаянное проклятье, прогремевшее с одного конца стола до другого.

— Что такое? Что случилось? — спрашивали, с одной стороны, озабоченная Анжела, с другой, разгоряченный Стратнер Людгера, который топал ногами, как одержимый бесом.

— Пусть гром и молния поразят эту дьявольскую страну, где даже осенью не дают покоя проклятые насекомые! Взгляните на мою руку! Посмотрите, какой вскочил волдырь!

— О, это пустяки, — сказал хладнокровно Стратнер. — К этому привыкают понемногу и потом комары оставляют нас с течением времени в покое.

— Что случилось, милостивый господин и гость мой? — спросил за спиной Людгера услужливый хозяин появляясь с бутылкой и бокалом в руках.

Неудовольствие Людгера тотчас смягчилось при виде вина, и он чокнулся с хозяином.

— А вы, милая барышня, позволите предложить также и вам? — произнесла невеста, подавая Анжеле неполный стакан.

Девушка покраснела и, прикоснувшись губами к вину сказала смущенно:

— Желаю вам счастья с вашим супругом, любезная госпожа.

— Небесный Отец снисходит к молениям ангелов своих, — сказал Бокельсон, как бы в ответ на слова Анжелы, в свою очередь чокаясь с ней.

Но стакан задрожал в ее руке и, испуганная устремленным на нее взглядом Бокельсона, она, не выдержав этого взгляда, отвернулась. Между тем новобрачные рука об руку обходили вокруг стола, чокаясь и принимая пожелания счастья.

— Какие отвратительные глаза! — с негодованием проговорила про себя Анжела и обратилась к отцу.

Последний в это время весь погрузился в рассказ Стратнера который продолжал:

— Ну, так как он теперь обратился ко мне чистосердечно, то я простил ему все прежнее и помог ему вступить в цех. Кройка его, разумеется, оказалась неважной, но я помог ему, приложил свою руку: и его приняли, тем более, что для него, в сущности, важно было только звание. Таким образом, он стал мастером и сдержал обещанное мне. Благодаря уменью красиво говорить и убеждать каждого, он привлек многих на свою сторону, тем более, что ни для кого не был соперником. В конце концов даже те, которые прежде были против меня, теперь подали голоса в мою пользу: и я был избран старшиной. А? Не правда ли, рука руку моет!

— Говорят, что так, господин старшина.

— Да, так вот, каждый получил, что ему надо было. Он — жену, она — мужа, а я… но это в сторону. Он сделал карьеру и обязан этим прежде всего мне, а затем жене, госпоже Кампенс. Ну, все, что он там еще рассказывал об ожидающих его наследствах — все это басни, разумеется. Жена этому верит, но родственники все знают, что это одни выдумки, и я тоже знаю. Но что из этого? Он достаточно обеспечен в будущем и без наследства. Ну, а ветреность пройдет с годами.

— Зачем вы так упорно обращаетесь спиной к вашему соседу? — прошептала на ухо молодой девушке Микя, вернувшись к ней опять. — Это нехорошо с вашей стороны, — прибавила она.

Анжела испуганно обернулась и взглянула на Ринальда. Она не заметила, как он вернулся и тихо занял прежнее место. Опечаленное выражение его лица произвело на нее такое впечатление, что она поспешила опять отвернуться скорее, чтобы скрыть появившиеся у нее на глазах слезы.

— Не трогайте барышню, — сказал Ринальд кротко, обращаясь к госпоже Бокельсон. — Я сам виноват. Я обидел ее необдуманным словом и буду ждать, пока со временем она, может быть, простит меня.

В это время раздался общий смех за столом. Веселье исходило с того места, которое занимал Бокельсон. Все те, кто не знал причины смеха, с любопытством требовали повторения шутки, вызвавшей его.

— Если это мастер Ян сочинил что-нибудь смешное, пусть он повторит или пусть поставит две бутылки вина! — прохрипел Стратнер во всю силу своих легких.

— Э, что там! — воскликнул Ян, одушевленный какой-то странной веселостью, напоминавшей проказы гномов. — Я поставлю вам две бутылки, черт возьми, и шутку мою сверх того, если стоит ее повторить.

— Да, да, хотим слышать шутку! — повелительно требовал общий голос гостей.

— Помилуй Боже! Что за люди! — со вздохом подумала Анжела, измученная этим окружающим ее пьяным разгулом, мыслью о Ринальде и соседством Бокельсона, внушавшего ей страх.

— Я хотел только научить Вангеста, как стать невидимкой, — сказал Ян, смеясь, и произнес следующие стихи: «Необходимо для этого шесть вещей — пара кружек прежде всего, наполненных колокольным звоном, потом кукушка, кукующая зимой, собачья шкура, по которой ни разу не пробежала блоха, льстец, не гнувший спины, и амвон, с которого еще не раздавалась ложь. Все это смешайте в одном горшке и прибавьте еще немного черного куриного помета. При помощи этого средства вы можете стать невидимкой и вам удастся все, что вы ни задумаете».

Шутка это была образцом остроумия, царившего в те времена среди цеховых мастеров, в гостиницах и на всякого рода пирушках. Оглушительные рукоплескания были наградой автору этого внезапно сочиненного стихотворения, который с таким комизмом его произнес, что сам шут его актерской труппы мог бы на этот раз позаимствовать у него.

— Заметьте только, каким огромным влиянием он пользуется среди этих людей, — сказал Ринальд, который отошел от Анжелы и стоял теперь за спиной у Людгера. — Он трогает их, когда хочет, до слез, с минуту спустя, уже заставляет их смеяться, как Петрушка.

— Я непременно должен написать его портрет, если только ты можешь мне завтра это устроить — сказал Людгер, отпивая из своего стакана.

— Ты забываешь, батюшка, что у нас все дни наперечет до дня рождения достопочтенного нашего пробста[10] и что он сам обещал присутствовать в этот праздник в соборе.

Анжела произнесла эти слова с особым ударением. Ринальд молчал, закусив губы.

— Ты совершенно права, ангел мой: твои слова вполне благоразумны. Правда тоже, что нам предстоит не близкий путь и что лошади у нас далеко не епископские. Ну, половинку дня, я думаю, я могу все-таки украсть для себя. Да, я так хочу, черт возьми! Я не буду спокоен, пока не напишу этого портрета. В этом лице есть что-то такое… Лев, тигр и обезьяна отражаются в нем в одно время, точно в зеркале.

На лбу художника появились вдруг морщины, точно туча на ясном небе, и, косо взглянув на дочь, он сухо проговорил:

— Надеюсь, я сохраню еще некоторое значение у себя в доме и могу пожертвовать половину дня своему искусству, не спрашивая ни у кого согласия. Или капризная принцесса думает окончательно держать меня у себя под башмаком.

Испуганная этим недовольством отца и его дурным расположением духа, Анжела поспешила произнести несколько ласковых слов, тотчас успокоивших брюзгливого старика и превративших его снова в нежного, обожающего дочь отца.

— Ну, ну, ну… только не огорчайся, милая моя дурочка. Твой голос, разумеется, всегда будет решающим. Как ты хочешь, так и постановит рейхстаг. Да ведь и в самом деле меня связывают с пробстом самые тесные узы благодарности…

В это время Ринальд подошел к нему вместе с Бокельсоном и шепнул художнику:

— Переговорите с ним сами. Он достаточно тщеславен для того, чтобы пойти навстречу вашему желанию. Вам нетрудно будет получить его согласие.

— Вы хотите писать портрет с меня? — обратился к нему Бокельсон.

Он был польщен этим предложением, но все-таки в тоне его звучала ядовитая насмешка, отравлявшая все его самые льстивые речи, как только он находился под влиянием вина.

— Неужели такой превосходный художник, как вы, не находит предмета, более достойного для изображения, чем такой незначительный человек — не более, как простой ремесленник.

— Меня зовут Людгер Цум-Ринге. Вы должны знать о моем искусстве: имя мое достаточно известно далеко за пределами моего отечества, — возразил художник, не стараясь быть вежливым. — И я не знаю, кто превзошел бы меня в живописи где бы то ни было, в любой части света: вы правы, если это хотите сказать. Но, черт возьми, знаменитый и незабвенный Альбрехт Дюрер увековечил своей кистью нюрнбергского башмачника: почему же мне не изобразить лейденского портного, а?

— О, это большая честь для меня, высокоталантливый мастер; я не могу равняться со знаменитым вашим Гансом Саксом[11]. Если я могу произвести что-нибудь в области поэзии, это обнаружится только тогда, когда у меня будет здесь своя школа и свои ученики. Я научу их театральному искусству: тогда со сцены они будут передавать зрителям то, что вынесут от меня.

— Вы положите начало новому будущему, свободному от нынешних оков! — воскликнул студент с восторгом. — Прошло время напыщенных миннезингеров[12], украшенных золотыми шпорами и настраивающих арфу только в стенах гордых замков: народ сам должен стать предметом поэзии и песнопенья.

Анжела снова, как прежде, на улице, с глубоким удивлением взглянула на юношу.

— Много званых, но мало избранных, — сказал Ян, опустив глаза в землю, как бы опасаясь выдать тщеславное удовольствие, с которым уши его внимали заманчивым предсказаниям грядущего успеха.

— Бросьте только это ханжеское изречение, дорогой мой хозяин! — воскликнул Ринальд. — Оно вмешивается всюду, как снегирь, сующий свой клюв. Все призваны пользоваться благами мира и здесь, на земле, и там, на небесах; среди всех призванных есть также много избранных. Не безумие ли думать, что наше душевное благо мы можем получать только как вассалы от другого человека, рожденного в прахе, как мы сами? Неужели свобода принадлежит только дворянам, а религия — одним священникам? А мы все, люди, толпа, один вес которой подавляет всех этих немногих избранных, неужели мы должны оставаться вечно безличными? Если все это так зачем тогда нам даны разум и чувства?

— Черт возьми! — воскликнул художник. — Ринальд какой бес овладел тобой? Твои слова похожи на острый, отточенный, звенящий меч.

Ян с сосредоточенным видом поднял к небу указательный палец и глухо пробормотал:

— И цари земные, властители, и все сильные мира сего спрятались в горах и пещерах и взмолились: «Обрушьтесь над нашими головами и схороните нас от глаз Того, Кто восседает на престоле, ибо наступил день Страшного Суда, и кто устоит перед лицом Его?»

Стратнер уснул во время этой беседы. Людгер, напротив, потрясенный пророческим тоном Яна, пришел в возбужденное состояние. Он вскочил с места и, порывисто взяв Анжелу за руку, сказал:

— Пойдем, дитя! — Эта атмосфера раздражает меня. Эти двое господ могут совратить многих с пути и вселить возмущение против императорской власти.

— Позвольте мне проводить вас до вашей гостиницы. — сказал Ринальд, становясь вдруг тихим и кротким.

Ян оставался все еще в прежнем положении, неподвижным. Его взор был обращен вверх и, казалось, застыл в созерцании.

Анжела с каким-то чувством ужаса и гадливости хотела проскользнуть незамеченной: но в эту минуту он очнулся и, не сознавая состояния, из которого только что вышел, сказал любезно и льстиво, обращаясь к девушке:

— Вы спешите уйти, о прекраснейшая из прекрасных, прелестное творение Небесного Отца? Почему не хотите вы украсить вашим присутствием танцы, которые начнутся здесь, как только заблестят огни?

Он протянул к ней руки, но она бросилась в сторону, словно увидела перед собой змею, и поспешила уйти, в сопровождении Ринальда.

— Разве я оскорбил вашу дочь? — обратился Ян холодно к Людгеру.

— Э, полноте, милейший! — ответил художник, не твердо стоявший на ногах. — Девушке Ринальд нравится больше, чем вы — вот и все. А мне ваша голова нравится гораздо больше, чем голова Ринальда. Вы точно удивительный пророк… В лице у вас много чего-то такого… как бы сказать?… Рокового… Да, слово найдено. А завтра я приду писать ваше изображение.

— Когда вам угодно. Мы, простые люди, не можем позволить себе долго праздновать свадьбу. Ремесло предъявляет свои права и в самый медовый месяц. Я к вашим услугам, когда хотите.

Ян проводил художника до порога дома и остановился перед зеркалом в нижнем этаже.

— Роковое лицо! — сказал он сам себе. — Еще бы! Я думаю, ты прав, немецкий пес! За этим лицом скрывается больше, чем думают люди, и никто другой не предназначен произвести великие перемены на земле. Да, придет время, о котором говорят пророки, о котором мечтает юность!

Потом задумчиво и мрачно он прибавил:

— Ни разу еще эти черты не привлекли симпатии чистой девушки, но почему-то слабые и бесстыдные женщины все соблазняются мной… А мне нравится эта вестфальская девушка, но вместо расположения я видел в ней только отвращение. Гм… Если бы они остались в Лейдене, она принадлежала бы мне, назло самому дьяволу. Ни перед чем не остановился бы я… Разве только, если есть у нее такой талисман, что оберегает неприкосновенность дев.

Петер Блуст, приказчик, приблизился к нему: и черты лица Яна, когда он его увидел, мгновенно преобразились. Они приняли серьезное выражение, вместо похотливого.

Качая головой, указал Блуст наверх и сказал:

— Там Вавилон. Зверь вышел из клетки. Они играют и поют, наряжаются в пурпур и багрец и готовятся к танцам. Как допускаешь ты это в своем благочестии?

— Друг мой, каждый пусть творит свою волю. Двери дома жениха должны быть открыты гостям; и хотя бы он презирал сам вино, он должен выжимать виноград для других.

Приказчик глубоко вздохнул.

— Скоро явится Судья, — сказал он.

— Да, брат мой: так сказано в Писании.

— Я пойду домой и буду беседовать с Отцом.

— О, да, да, любезный брат! Мысленно я буду с тобой.

— Жажда спасения души не сильна в этом городе.

— Молись и надейся, брат мой. Дух растет медленно, пока окрепнет.

— Хорошо. Будем молиться и приносить покаяние, брат мой.

— Аминь, любезный брат.

Петер Блуст ушел, а Бокельсон вернулся к прежнему веселому настроению и к бурным желаниям.

Между тем Людгер с Анжелой и Ринальд все еще прогуливались вблизи. Мужчины вели оживленный разговор, а молодая девушка прислушивалась в особенности внимательно к словам Ринальда. Эти слова, казалось, давали ей ключ к входу в тот странный, пестрый мир золотых мечтаний, в котором юноша жил, слепо и с детским простодушием веря в близкое воплощение его на земле.

— Но что же ты делаешь здесь? Что нашел ты в этих голландцах? — спросил с пренебрежением Людгер, наступая на ногу прохожему и не думая извиниться.

— Я буду оплакивать мою несчастную, угнетенную родину в печальных песнях. На родине оставаться я больше не могу. Здесь я ступаю по чужой земле; и только время от времени доносится до меня звон цепей моих братьев. Я думал отправиться в Англию и, может быть, исполню еще это намерение некоторое время спустя. Но здесь живет народ, который составляет отпрыск немецкого народа, выродившийся отпрыск, если хотите, но это родство делает его все-таки дорогим для меня. К тому же здесь, в этих провинциях, зарождается движение, которое скоро, я не сомневаюсь в этом, вырастет и опрокинет все вокруг себя. Источник возрождения Германии в Англии и здесь. Мои соотечественники питают пристрастие ко всему иноземному, быть может, вместе со многим дурным они хоть раз возьмут и хорошее.

— Да, Ринальд, ты прав; эти слова мне по душе, — заметил Людгер. — Чужеземное, нидерландское искусство им дороже всякого отечественного.

— И вот, — продолжал Ринальд, — я живу здесь, как барсук в норе, во время зимней спячки, и мечтаю о том, когда возгорится заря прекрасного будущего. Из Виттенберга раздалось впервые слово, послужившее лозунгом освобождения. Это слово зажгло искру в немецких сердцах, обладающих свойством воспламеняться на смелые подвиги только под влиянием чудесного. Но одного слова мало: это только альфа, первая буква азбуки, начало дела. В конце концов учение Лютера все-таки пахнет рясой: мир ждет, пока распустятся цветы нового учения, прежде чем…

— Да, да, пахнет рясой: знаешь, Ринальд, это прекрасно сказано. Я ничего не имею против доктора, ничего… Я человек без предрассудков и вздорных суеверий: для меня все равно — поляк, индеец или лютеранин. Господь там все это просеет и найдет «своих»… Но доктор все-таки монах и останется им.

— И все-таки, Людгер, он — настоящий сын немецкой земли. Он любит свою родину, и за это я его уважаю. Он говорит смело правду в глаза испанскому императору и римскому папе. О, силы ада! Чужеземцы навязывают нам законы, и эта нация не делает движения, чтобы сбросить с себя это чужое ярмо и выйти из ига. Император, не умеющий говорить по-немецки, держит в своих руках ключи от нашей земли! Священник, бранящий нас десять раз в день на своем языке немецкими дураками и медведями, держит в своих руках ключи от нашего рая! И если бы император скончался, наши благородные выборные права были бы тотчас же проданы, как продают вещи с торгов, за деньги и в обмен на ложную присягу. Да, сами же избиратели, исконные немецкие принцы и герцоги, продают немецкие вольности за деньги и пожалования! Они питают взаимную ненависть друг к другу и враждуют между собой сильнее, чем турки с христианами. В раздоре ищут они спасения, угодливостью приобретают почести. Всюду преследуется всякое проявление свободного духа в молодежи и свобода совести попирается ногами. Религиозная вражда пустила корни везде: в Баварии саксонского лютеранина предают сожжению на костре, а в Саксонии изгоняют, побивают камнями или вешают за католицизм. Помоги нам, Господь, пережить эти тяжелые времена! И вот вам ответ на вопрос, почему я здесь, а не дома: там, где управляет и проповедует меч, где чужеземный суд кровавыми казнями душит ум и совесть народа, там честный человек не может жить.

— А ведь он прав, Анжела, знаешь? Посмотри на него… Ей-ей, это все так и есть, как он говорит. Вечный раздор уничтожает все искусства и ремесла. Кто из немецких князей даст медный грош на то, чтобы поддержать отечественного художника? Мастер Лука[13] — исключение, и это — угодливый льстец по натуре; притом одна ласточка еще не делает весны. А какую пользу можно иметь от всех этих епископов и аббатов, скупящихся даже на восстановление пострадавших от времени картин? В крайнем случае они охотнее платят какому-нибудь чужеземному бездельнику за то, что он изобразит на стенах церквей невозможной краской синие горы или хромых святых и толстых мадонн. Черт возьми! Зло берет меня до того, что я, право, не знаю, не лучше ли было бы уйти вовсе от этого празднования дня рождения нашего пробста?

— Милый батюшка, не забудь, что мы все-таки многим обязаны ему. Ринальд — молодой человек, он не связан ничем и может поступать, как ему вздумается, тогда как ты…

Она не докончила, а возмущенный тем, что она хотела, по-видимому, сказать, художник воскликнул с гневом:

— А вы — старикашка, старый дурак, старый инвалид и должны угождать, кланяться, вилять хвостом — не так ли? Я верно угадал, что ты думала, моя принцесса и мудрая семнадцатилетняя докторша? Ты — желторотый цыпленок, еще не вылупившийся вполне из яйца. Я стар и ни к чему не годен по-твоему, черт возьми! Искусство никогда не стареет. Воображение мое так же кипуче теперь, как двадцать лет назад. И голова, и сердце во мне так же молоды, как в прежние годы; только к этому еще прибавился опыт. Смотри, пожалуйста… прошу не учить меня! И Ринальду я ни в чем не уступлю. Не думай, пожалуйста, Ринальд, хотя бы и борода была у тебя так же велика, как моя. Не понимаю, как позволяют себе молокососы навязать свою мудрость тому, кто видел жизнь? Пережили вы что-нибудь, создали сами что-нибудь? Я тебя спрашиваю…

— Мы учились кое-чему, дорогой мастер, и к тому же наследовали плоды мудрости наших предшественников. Поэтому мы богаче, чем они, — возразил, смеясь Ринальд и скромно прибавил: — Возможно, что мы ошибаемся, возможно, что мы сами когда-нибудь бросим знамя, которое теперь высоко держим; но сейчас никто не в силах поколебать нашу веру в лучшие дни, в то, что они должны придти, хотя бы после долгой ночи, после долгого промежутка тьмы и насилия. Как? Нам проповедуют в церквах о победе Евангелия над злобой фарисеев и упрямством язычников; мы слышим на школьных скамьях повесть о превосходных республиках древности, с их свободными гражданами, героями и переворотами, о полях, обагренных кровью в борьбе за свободу, о приобретенных правах; перед нами возвышают образы героев как пример для подражания, — героев, которые были такими же людьми, как мы. Когда же мы начинаем осматриваться вокруг и воодушевляемся стремлением сделать что-нибудь для нашей родины в том духе, как нас учили, как нам вдохновенно вещали, указывая высокую цель; когда мы, повторяю, задумываем подобное — нас подвергает гонению, оковам и казням та самая сила, на служение которой нас будто бы воспитывали. Кто в состоянии переварить это, снести?… Пусть не дают по крайней мере львиного воспитания собакам, если хотят, чтобы они оставались собаками.

— А ты что скажешь, Анжела? И в этом он прав, по-моему. Необыкновенная голова у этого юноши. Ты еще будешь когда-нибудь первым министром, Ринальд, или воеводой, я уверен в этом. Да, Анжела, так оно и должно быть: молодое поколение должно спасти нас. Если бы у меня был сын, он должен был бы стать превосходным художником, искуснее меня: ведь он к своим дарам присоединил бы унаследованное от меня. И он смешал бы с грязью этих заморских пачкунов, стер бы их с лица земли. — Ну, однако, не огорчайся, ангел мой. Ты ведь не виновата в том, что ты не мальчик. Но почему твоя рука дрожит в моей? Холодновато стало — не правда ли? Пора домой, дитя мое: ты не должна мерзнуть. Доброй ночи, Ринальд; до свидания, до завтра.

— До завтра, — ответил юноша. И в голосе его звучала опять печаль. Но его сердце забилось вдруг горячо и с новой силой, когда Анжела подала ему руку и сказала дружески:

— Если и не до завтра, Ринальд, потому что завтра мы, наверное, уезжаем отсюда, то, во всяком случае, до скорого и приятного свидания.

Смущенная улыбка художника свидетельствовала о том, что он не выйдет из повиновения дочери. Тем не менее Ринальд после этих прощальных слов чувствовал себя таким счастливым, каким уже никак не думал быть. В этих словах звучал залог примирения и ожидавшего его счастья.

Глава V. Домашний рай

Вечерняя заря роняла свои лучи в окна гостиницы «Трех Селедок» Герд был занят уборкой валявшейся повсюду посуды; Натя сидела у очага и чистила репу. Кроме них здесь в эту минуту не было ни души, ничье ухо не грозило подслушать обычную болтовню слуг между собой в полупраздные часы.

Но оба они, как молодой человек, так и Натя, не расположены были к веселой, праздной болтовне. Натя печально опустила голову вниз; а Герд, терзаемый ее печалью, тщетно ломал себе голову, придумывая слова, которые прогнали бы царящую в комнате тоску и нашли бы отклик в сердце Нати.

— Ого, какой яркий закат! — робко заговорил он наконец. — Это предвещает назавтра дождь и ветер.

Натя не ответила и даже не оглянулась на окно. Герд решился еще раз попытать счастья.

— А все-таки, — сказал он, — меня радует эта заря, хотя она и обещает дурную погоду, она ведь разрумянит опять ваше лицо. С каких пор уже вы бледны, Натя.

Натя устремила на него мрачный, недовольный взгляд и опять поспешно опустила голову вниз. Герд терял всякую надежду вызвать ее на разговор, но продолжал:

— Да, это были два хороших денька, нечего сказать, и одна прелестная ночь. У меня глаза до сих пор точно серой натерты; и от усталости я нескоро в состоянии буду заснуть.

— Можете утешиться, глядя на меня. И со мной то же, — сказала глухо и медленно Натя.

Герд продолжал, оживившись:

— Не правда ли, Натя, в этом доме с каждым днем все становится пестрее?… Эти разгульные подмастерья и девушки, собиравшиеся здесь эти дни, продолжали бы свои забавы и сегодня, если б не праздничное богослужение и причастие в церквах. Не многие из них, правда интересуются этим и чтят святых от чистого сердца, но городские постановления становятся все строже по мере того, как возрастают нечестие и безбожие.

— Ну, не мешало бы еще построже, — со вздохом заметила Натя.

— И что бы только сказал покойный мастер Кампенс, если бы он увидел теперь свой дом! При нем «Три Селедки» были на самом лучшем счету. Когда я уходил из дома моих родителей они говорили мне: «Милый сын, ты идешь служить в дом честного человека и можешь научиться там только хорошему. Старайся же прежде всего быть честным и бери с хозяина пример благочестия и прилежания в труде». А знаешь ли, что они говорят теперь? «Возьми на плечи свой узелок и ищи себе хлеб в другом месте, пока ты не сошел с пути». Да я так и думаю сделать. Натя.

— Вы бросаете службу здесь?… — спросила Натя и прибавила быстро: — О, как вы хорошо делаете!.. Уходите, уходите скорее!..

— И это вы, Натя, как раз вы это мне говорите? — произнес с горечью Герд. — Разве я не ушел бы отсюда уже год назад? Я остался, потому что вы тогда вернулись опять в дом. Разлука с вами для меня хуже смерти Сердце у меня истекает кровью при мысли, что я оставлю вас здесь.

— Вы дитя. Чего вам нужно от меня? Чего вы хотите? Подумайте о том, что вы ведь несколькими годами моложе меня. Мы слишком неровная пара. К тому же… — Она запнулась. — Вы знаете, ведь я невеста…

— О, это меня мало тревожит, Натя, — возразил он. — Этот ваш рейтер давно обещает вернуться, но все это слова. Клеве далеко; и там, по-видимому, праздные рейтеры легко находят любезных девушек, которые помогают им весело проводить время.

— Дал бы Бог, чтобы это было так, — прошептала Натя, еще усерднее склоняясь над работой.

— Что вы сказали? — переспросил Герд. — Ну вот, теперь опять не добьешься от вас слова, а между тем я думаю только о вас. Возраст ничего не значит: об этом нечего и говорить. Жена бочара Нельса на десять лет старше мужа, но так же хороша и свежа, как вы; и они живут так счастливо, как только могут жить люди. А наши господа? Госпожа Микя несколькими годами старше мужа, а они любят друг друга, как голуби. И это после двух лет супружества.

— Внешность бывает обманчива, добрый Герд.

— Если бы и так, какое дело мне до других? Для меня важно то, что касается вас и меня. Вы добрая, благочестивая девушка, а во мне вы имеете честное голландское сердце. Не стоит и говорить о том, что у меня есть небольшие денежки — сбережения родителей: мы могли бы завести свой шинок и бочарную мастерскую. Но главное, если бы вы знали, как сильна моя привязанность к вам… Какой удар был для меня, когда вы, вскоре после замужества госпожи, поссорились с хозяином и оставили вдруг дом: это отравило мне жизнь. Если бы ушли вовсе из Лейдена, я пошел бы за вами, черт возьми! Но вы остались служить в гостинице «Золотой Шар»: я мог видеть вас каждый день, пожелать вам доброго дня — и был счастлив этим. Да, счастлив… пока вы не вернулись сюда так же неожиданно, как оставили этот дом. Я думал тогда, что вы это сделали, может быть, отчасти ради меня, но, к сожалению, я ошибся. Вы были так же холодны со мной, как прежде. Но искренне любящий никогда не теряет надежды и ждет… Однако вы не слушаете меня, Натя? Что вы делаете с ножом? Ведь ваша репа упала, и у вас нет ничего в руках… Натя, вы спите? Очнитесь же…

Он тронул ее за руку. Она вдруг сильно вздрогнула и, оттолкнув его, сказала с гневом:

— Ну, да, да, ты хорошо проповедуешь: лучше было бы для меня не возвращаться и не переступать этого порога.

— О, если так, еще не все потеряно, — возразил он. — Уйдем вместе из Гоморры, Натя: у нас всего будет вдоволь.

Но она еще раз оттолкнула его, воскликнув со слезами:

— Нельзя, нельзя… Я не могу!

И, закрыв лицо руками, она прошептала:

— И все-таки я должна. О, Матерь Божия, помоги мне!

В эту минуту послышался голос госпожи Бокельсон. Нарядная, затянутая и нарумяненная, она появилась, провожая казначея муниципалитета из внутренних комнат дома. Ее глаза сверкали с трудом сдерживаемой злобой, между тем как губы улыбались. Казначей имел весьма серьезный вид. Провожая его поклоном, она сказала:

— Благодарю вас, сударь, за сообщение и советы. Я воспользуюсь ими и постараюсь достать денег. Но, во избежание сплетен, прошу вас сохранить все в тайне так же, как и я это сделаю.

— Если долг будет уплачен, — ответил сухо казначей, — я могу обещать вам это; если же нет… — Он сделал движение плечами и прибавил: — У вас есть еще впереди три дня: это не очень много, но, с другой стороны, можно многое сделать. Вы не захотите подвергнуть вашего мужа всем неприятностям этого положения, а потому постарайтесь как-нибудь себе помочь.

И он ушел с напыщенным видом, как нахохлившийся индейский петух.

Искусственная улыбка тотчас исчезла с губ госпожи: и темные тучи беспрепятственно обложили ее лицо. Взглянув на солнечные часы, она позвала Герда.

— Пойди, — сказала она, — посмотри на гравенгагенскую дорогу, не видать ли мужа? Он обещал наверняка вернуться сегодня вечером. Ну, беги скорее, как только можешь.

Герд ушел с неудовольствием.

— Пятый день уже продолжается та же гонка, — проворчал он, отправляясь исполнять поручение.

— Иди же наверх, — обратилась теперь госпожа Микя к Нате. — Здесь тебе уж нечего делать, а ребенок наверху плачет.

— Иду, — ответила девушка тихим, сдавленным голосом, медленно двигаясь, как будто ее удерживало что-то позади, и к чему-то прислушиваясь.

— Ну? Пойдешь ли ты, наконец? Ноги у тебя отнялись, что ли? Господи, Боже мой, как ты стала ленива: двигаешься как черепаха! Слушай, Натя, если ты не изменишь своего поведения, придется мне раскаяться в том, что я взяла тебя снова в дом. В конце концов мне придется делать все самой. Ты ленишься, как принцесса какая-нибудь; от тебя не добиться слова, когда нужно. Ты вечно недовольна всем: наш стол тебе тоже не нравится, хотя прежде ты не находила его дурным. Наконец, и вид у тебя всегда теперь надутый такой, как у бургомистерши, этой моржихи. Ты была прежде всегда так проворна, теперь, напротив, еле двигаешься; была приветлива ко всем, а теперь смотришь какой-то дикаркой. Скажи, ради Бога, что случилось? Что с тобой?

Натя уже открыла рот, чтобы ответить дерзостью на этот вызов; но в эту минуту появился на пороге Герд и, лениво шевеля языком, сообщил, что хозяин действительно показался на дороге и скоро будет дома. Служанка замолчала, точно пришибленная, и с послушным видом отправилась наверх.

— Ага, так он вернулся все-таки, — прошептала про себя хозяйка дома. — Наконец! Ну, увидим, что он скажет?

И она прибавила громко:

— Герд, запри ворота. Сегодня все в церкви: гостей не будет. Зажги лампу. Ну, живей, лентяй, поторопись! А потом иди и ожидай в кладовой, пока тебя позовут.

Малый только что успел исполнить приказание, как вошел сам Ян. Он смотрел угрюмо и как человек, готовый выказать власть; но лицо его прояснилось, когда жена ласково пошла ему навстречу.

— Ну, вот, наконец-то ты вернулся! — сказала она, обнимая его.

— Да, да, именно наконец-то, — ответил он. — К сожалению, меня задержали на несколько дней. Ты знаешь что такое родня. Всем надо угодить: и я старался угождать. Будь доброжелателен к людям, говорит пророк: ласковое слово приятнее для слуха, нежели устам сладкое вино.

— Правду сказал святой человек, но сладкое вино восстанавливает силы путника, мой милый. Я накрою стол и подам тебе сейчас есть и пить, а потом мы поболтаем.

— Хорошо. Теперь вечер: нам никто сегодня не помешает. Иди же, заботливая хозяюшка, делай свое. Вижу, ты здорова и цветешь: это меня радует. А дитя наше надеюсь, тоже здорово. Покажи мне этого ангела.

— Он уже спит, милый Ян. Тебе придется пока удовлетвориться моим обществом.

И Микя поспешила заняться приготовлениями звеня ключами и балагуря по пути.

Когда она вышла из комнаты, он поглядел ей вслед с довольной улыбкой и опустился на мягкую скамью перед столом. Вдруг однообразные печальные звуки, доносившиеся издали, точно подкрались к нему и коснулись его уха.

— Натя поет, — пробормотал он тихо и вздохнул. Это была та самая песня побратимства, которую два года назад она напевала коварно и весело; но на этот раз, по-видимому, дело было серьезнее. Вот она:

«Храни нас Бог от бледной смерти, если совесть наша не чиста; грех давит сердце тяжелее смертной тоски, муки совести тяжелее адских мук».

— Безумная! — прошептал Ян с ядовитой гримасой. — Черт бы побрал ее песни!

И он обратился к вошедшей жене со словами: — Нечего сказать, веселые песни поет эта девушка над колыбелью ребенка. Отучи ее от этого! Похоронным напевам не место в таком заведении, как наше.

В это время голос Нати затих.

— Я и то думаю прогнать се — ответила Микя грозя рукой по направлению вверх. — А теперь милый попробуй вот этой копченой рыбы и выпей вина: о нашей прислуге мы потом поговорим… Кстати. Герд хочет уходить и требует расчета. Натя не собирается кажется уходить; но я сама отпущу ее. Это решено.

Ян вздрогнул, но не потерялся и, подавив невольное движение, ответил:

— Делай, как хочешь. Верный слуга да займет место в сердце хозяина, неверный же да будет изгнан прочь. Однако как у тебя вкусно приготовлено, Микя.

— Ну, так ешь вдоволь, милый мой, а я пока расскажу тебе все, что было здесь в твое отсутствие. Соборный смотритель прислал назад платье, сшитое для него. Он находит, что оно испорчено, и требует, чтобы ты вознаградил его за скроенный материал за его сукно и прочее: иначе он пойдет в суд.

— Какая дерзость! И это смеет говорить человек, которого мы, вместе с моим люнебургским подмастерьем, так одели, что ему и не снилось. Ведь пословица правду говорит, что мы, портные, делаем людей. Ну, я не стану, разумеется, таскаться по судам из-за такого вздора. Мне и поднадоела эта мелкота. Люди, не умеющие вовсе одеваться, должны были бы благодарить Бога, если я соглашаюсь помочь им в этом. Во всем Лейдене только у меня можно найти вкус и блеск в одежде. Заплати ему эти несколько штюберов, что ему там следует: я оставлю платье у себя.

— Потом приходил из управы служитель в красном сюртуке, звать тебя к бургомистру. Казначей по секрету сказал мне, что дело касается новой пьесы, сочиненной тобой и представленной на сцене. Она вызвала неудовольствие слишком смелыми остротами и магистрат находит в ней нарушение требований скромности и приличия.

— Эти ослы сами же смеялись до слез в театре, а теперь хотят меня трепать за пьесу. И почему я должен отвечать за человеческую глупость и за сальные добавления шута? Наконец, ведь мы же играем не для детей. И если магистрату не нравятся эти представления, — пусть он их запрещает. Я нисколько не дорожу этим пестрым лоскутным безумием и скоморошеством.

— Да, кажется, серьезно поговаривают о том, что хотят запретить все эти развлечения. Духовенство и проповедники разных сект ревностно восстают против такого легкомыслия на подмостках в такое серьезное и смутное время, как теперь. Магистрат против комедии.

— Доказательство, что он сам достаточно ее играет. Что меня касается, повторяю, пусть запретят: все равно. Я распущу мою труппу на все четыре стороны. С членами магистрата мы, разумеется, поладим. Жалобы на меня не пугают, недаром же я шурин бургомистра.

— Не полагайся слишком много на сестру. Эта госпожа забыла совершенно, в каком положении она была, когда ты, год назад, привез ее сюда; судьба сыграла с ней слишком удивительную шутку. Предназначенная к тому, чтобы стать моей прислугой, она вдруг стала женой бургомистра, одной из первых дам в нашем городе, потому что этот дурак, Бергем, попал в ее сети. И я знаю, что теперь она ни во что не ставит тебя — столько же, сколько и меня…

Это объяснение вызвало в нем мысли весьма неприятного свойства. Он уклонился от этого предмета и, возвращаясь к театру, продолжал:

— Да, довольно с меня: мне надоела эта балаганщина. Завтра же рассчитаюсь со всеми актерами и оставлю подмостки.

— Ты говоришь так просто «рассчитаюсь». К сожалению, я должна тебе еще сообщить, что казначей требует возвращения денег, занятых у него, когда я еще была вдовой, со всеми процентами и так далее. Он дал мне три дня сроку, а затем…

— Ну, Господь с тобой! Стоит ли толковать об этом. Заплати ему эту небольшую сумму — и пусть он оставит нас в покое.

— Эти слова твои ободряют меня, Ян; они доказывают, что ты получил от матери то, что тебе следует с нее. Скажи, скоро пришлют тебе деньги, или ты принес с собой мешочек блестящих золотых монет? Как я рада, милый Ян! Ведь я должна тебе сознаться, что наша касса стоит совершенно пустая. Несмотря на все наши обороты и широкую деятельность, наши дела подвинулись назад, а не вперед. Как нажито, так и прожито. По правде говоря, наступила настоящая пора получить твое наследство или то, что должна тебе мать: в этом единственный выход для нас из затруднения.

Во время этой речи лицо Яна вытягивалось все больше и больше. Запинаясь и с насильственной улыбкой, как бы не веря этому, он возразил:

— Не старайся, Микя, поколебать наше счастье. Не умаляй по собственной охоте наших средств. Не говори, что у тебя нет: на этот раз тебе придется обойтись твоими собственными средствами, потому что моих денег я еще не получил.

— Нет? Но ты меня пугаешь! Как, ты не принес с собой денег?

— Нет, клянусь, я не мог этого сделать. Мать ухаживала за мной, родственники отца старались меня утешить. Таким образом проходили день за днем… Наконец, может ли сын устоять, когда мать со слезами умоляет о короткой отсрочке?

— О, «чти отца твоего и матерь твою», но скажи, когда она просила тебя об этом и когда ты согласился.

— Ну, эти дни… Позавчера, вчера еще она меня мучила; и вот я согласился сегодня.

— Только сегодня?

— Да. Но я согласился ждать только короткое время. Ты не можешь на меня сердиться, потому что… ну, скажи сама: мог ли я поступить иначе? Что было мне делать?

— Что делать, ты спрашиваешь?

Микя вскочила с места, вся красная от гнева, и швырнула ему в лицо свой кошелек.

— Я скажу тебе, что? Искуснее лгать, жалкий интриган! Слышишь? Искуснее лгать, — так, чтобы тебе верили, негодяй, хвастун, бесстыдный лжец.

— Ты забываешься, жена…

Ян произнес это слово, заикаясь от ярости и пораженный удивлением. Язык отказывался служить ему.

— А перед кем это я не должна забываться? — возразила хозяйка со все более разгоравшимся гневом. — Жалкий человек! Я знаю теперь цену всем твоим фокусам и лицемерию. Какого обращения должен ты ожидать? Нет достаточного презрения для тебя. Каждое твое слово — ложь. Ты говоришь, что был у матери; а она, вот уже три дня, как попрошайничает здесь, обивает пороги знакомых и родственников. У нее нет и медного гроша; а ты рассказываешь басни о наследстве и о суммах, которые она должна тебе? Она отдала тебе все, что имела, все потратила на тебя; все твое ожидаемое наследство — одна ложь. Она пожертвовала для тебя давно уже всем и теперь, вот уже несколько месяцев, как безуспешно просит тебя помочь ей. Ты не дал ей ни гроша. В справедливом горе она дошла почти до безумия и стала приставать ко всем с такой назойливостью, что я и сестра твоя вынуждены были прогнать ее за порог. Бургомистр обещал распорядиться о том, чтобы ее выгнали за пределы города и ближайших окрестностей. А ты… Где же был ты все это время, негодяй? Но я сама скажу тебе, безбожник. Ты был в Амстердаме и там погряз в тине грехов. Григеман встретил тебя там: он видел тебя в темных закоулках, видел, как ты входил в подозрительные дома. Лицемерный лжец, не станешь ли ты отрицать?…

Микя остановилась на мгновение перевести дух.

Он воспользовался этой передышкой, поднял руки к небу и, закатив глаза, произнес.

— И напали филистимляне на Самсона. Справедливый человек обречен на страдание. Господь пошлет заблуждения слабым, дабы они могли поверить лжи, и осужден будет, кто не верит истинно, но охотно верит клевете… Да будет благословенно имя Твое, о, Господи!..

В свою очередь воздела Микя руки к небу, раскрыла рот от удивления и, наконец, произнесла:

— О, Господи, почему небеса молчат и не посылают грома и молнии на этого человека? Каждое твое слово, — обратилась она опять к Яну, — преступление против Бога. На языке твоем мед, вернее, птичий клей, так что всякий, кто тебя не знает, прилепляется к нему; а в душе твоей смрад и мерзость запустения. О, и я умею приводить тексты из Священного Писания, как видишь. Я научилась этому, слушая наставления доктора Разма на Телячей улице. Я тоже могла бы проповедовать, дорогой мой, рядясь в чужие, краденые перья. Но с меня довольно Сказать тебе коротко и ясно, что я ненавижу тебя за твое лицемерие. О, если бы я узнала тебя вовремя! Но я была ослеплена любовью и нелепым пророчеством. Да еще Петер Блуст клялся мне, что знал тебя в Амстердаме и Девентере как богобоязненного человека. Кто бы мог подумать, что благочестивый Блуст станет лжесвидетельствовать ради тебя! О, я задыхаюсь…

Воспользовавшись вынужденной паузой с ее стороны, Ян остановился перед ней с видом глубочайшего сострадания и сказал коротко:

— Злая жена подобна вретищу, говорит Сирах[14]. Но ужаснее ярости льва черное сердце женщины, прикидывающейся нежной женой, в то время как дьявол вселился в ее душу. Сатана создал тебя отличной комедианткой. Ты подносила мне сладкое вино, а в нем был яд. Ты ласкала меня песнями сирены — и эти звуки завлекли меня в пагубные сети. Я питал бы ненависть к тебе с этой минуты, если бы мне только не было жаль тебя. Не возражай и слушай, как я спокойно выслушивал твои оскорбления. Не стану говорить о матери, которая поступила со мной нехорошо, да еще позорит мое честное имя. Она родила меня — и я молчу о ее недостатках. Я хотел из уважения к ней скрыть ее вину передо мной, — поэтому я не сказал тебе правды, а сам отправился в Амстердам за помощью. И я буду ее иметь, заметь это, жена, потому что Господь охотнее помогает своим детям, когда они ищут его в запустелых улицах и подозрительных домах. Разве теперь не беспокойное время? И сам наш Отец Небесный не должен ли искать в жалких лачугах убежища от насилий папистов и тиранов? Претворившееся в плоть и кровь Слово где может быть проповедуемо без помехи, если не в домах, на воротах которых лежит печать отвержения? Да, жена, я искал Отца — и нашел его там, где Григеман искал земных утех. И не пройдет недели, как нам будет оказана помощь, клянусь тебе в этом кровью Агнца. Я буду спокойно носить позор, которым покрыли меня твои слова, пока яркий свет моей невинности не ослепит, как солнце, твоего слабого зрения. И разве не ношу я на себе этого позора с того дня, как я вступил в этот дом, довольствуясь низким, недостойным меня положением и занятиями ремесленника или содержателя таверны?

— Смотри, пожалуйста! — прервала его Микя все еще рассерженная, но уже менее резко, чем прежде. — Он скажет еще, что унизился, вступив со мной в брак! Он ведь знатный господин, — этот человек, явившийся сюда, после того как обошел Девентер, Дельфт, Амстердам, Утрехт как поденщик и подмастерье и нигде не нашел себе угла и стал актером, чтобы не умереть с голоду, — этот нежный дворянчик, заплативший ложью за любовь, обманувший меня обещанием будущих богатств, обратившихся в мыльный пузырь в то время, как мое имущество расхищено его руками.

Она проговорила все это, плача и переходя от гнева к примирительному состоянию. Ян равнодушно ответил:

— Я был голоден — ты накормила меня; я был наг — ты одела меня. Но то, что ты сделала для меня — ты сделала для Господа. Я не отрицаю твоей любви; но горе тому, кто не верит в пророчество, предрекшее блестящую судьбу мне и всему роду моему. Поистине говорю тебе, это нынешнее состояние, это низкое звание портного, содержателя гостиницы и актера — все это только грязная ступень, через которую я должен был пройти для того чтобы возвысить себя и тебя. Да, и тебя. Микя, хотя ты и уподобилась апостолу Петру. Да простит тебе Господь! Но лучше бы ты приносила домой другие плоды из тайных вечерних трапез проповедников новой веры, а не слепую ненависть и гнев! Кто коснется нечистыми руками скинии завета, тот да будет казнен смертью. А справедливый человек, как Блуст, как я, как тысячи других, тихо странствующих во вретище, — мы так же скиния, и горе тебе, Микя, если Господь призовет тебя на Суд прежде, чем ты раскаешься в своем ослеплении… Я сказал все и умываю руки…

Не выжидая последствий своей смелой проповеди, Ян ушел ложиться спать; и никакие усилия вдовы, повергнутой опять в сомнение и беспокойство, не могли заставить его проронить хотя бы еще звук. Он уснул спокойно, как святой человек, находящийся в мире с самим собой.

Госпожа Бокельсон, вкусившая уже плодов нового протестантского учения, сделавшего в это время большие завоевания, и следуя отчасти этому учению из любопытства и страсти к новизне, в то же время, однако, не отказалась вовсе от привычных обрядов своей церкви. После ссоры с мужем, рано утром, она спешила захватить раннюю обедню в своем приходе, рассчитывая найти у алтаря решение мучивших ее сомнений и подкрепление во внутренней борьбе.

Выпустив хозяйку и заперев за ней дверь, Натя тотчас воспользовалась ее отсутствием: без малейшего колебания, хотя с сильно бьющимся сердцем, бросилась в спальню Яна, который с удивлением и замешательством приподнялся на постели.

— А, мой нежный цветочек, что понадобилось тебе так рано меня будить? — спросил он, стараясь скрыть досаду и пуская в действие свой медоточивый язык.

— Помощи, мастер Ян! Я пришла просить обещанной вами помощи: мое положение с каждым днем становится ужаснее, — сказала Натя со слезами в голосе и ломая руки.

— Все та же скучная песня, Натя, мне надоело это слушать. Подожди, будь немного терпеливее говорю тебе. Я обещал, а ты знаешь, что я держу слово.

— Обещание — дешевая монета, мастер. Терпение — хорошая вещь, но только пока есть возможность терпеть. Этой возможности нет больше у меня я не могу терять времени. Если госпожа узнает о моем положении — удивляюсь только, как она не заметила до сих пор, — она выгонит меня на улицу с позором в ту же минуту.

— Ты меня заставишь с ума сойти своим нытьем. Подожди всего только пару дней: я подумаю, что сделать для тебя.

— Вы давно уже утешаете меня такими словами. О, зачем вы соблазняли меня? Зачем послушалась я обольстителя? Если бы старуха-мать моя узнала… Если Генрик узнает… О, Боже, я не вижу конца моему горю…

— Ты упрекаешь меня? Ведь это вы, женщины, искушаете нас. Ева первая соблазнила Адама. Нет, пожалуйста, без упреков. Я позабочусь о тебе. Хочешь отправиться в Амстердам? Я помещу тебя там у моих друзей…

— Нет, мастер, ни за что не соглашусь я на это! Я знаю, до чего доводят в конце концов таких несчастных в этом испорченном городе. Я потеряю там и душу, и тело. Нет, помогите мне только так, чтобы я могла устроиться здесь где-нибудь поблизости, спрятаться, пока не кончится все это. Во имя милосердия Божьего прошу вас, сделайте так, сдержите слово, или…

— Или? Что ты хочешь сказать? Ты, кажется, грозишь мне… Что же такое ты сделаешь, если я не сдержу слова?

— Я должна буду признаться во всем хозяйке и у нее просить помощи. Мой позор ложится и на вас: госпожа не захочет, чтобы люди об этом узнали.

— Ах, ты, змея! Так вот что ты задумала? И ты не страшишься моего гнева? Так помни же — если ты тронешь мое имя, если осмелишься жаловаться на меня, я отвернусь от тебя совершенно: можешь заботиться, как хочешь, сама о себе. Неблагодарная!

— О, Господи Иисусе! И вы мне это хладнокровно говорите, а я, несчастная, должна выслушивать молча! Не так вы говорили со мной, когда… О, Боже, я сойду с ума!

Она готова была уйти с отчаянием в душе, но Ян поспешил удержать ее. Трусость побуждала его быть осторожнее.

— Ну, куколка, душа моя, котеночек мой! — ласкал он ее. — Успокойся, не создавай себе ужасов. Я придумаю, что делать, если не сегодня, так завтра непременно. Обещай мне только обождать еще день. Клянусь прахом отца моего… Слушай, там стучатся!.. Если это жена, если она найдет тебя здесь…

— Иду, мастер Ян, и буду ждать, но… — Она торжественно взяла его руки. — Если моя жизнь для вас что-нибудь значит, если вы не хотите, чтобы я предстала вашей обвинительницей перед престолом, там, где царствует справедливость, где лицемерие не может помочь и ложь никому не закроет глаза, сдержите ваше слово.

— Да, да, сдержу, теперь же иди.

— Взгляните, вот спит ваше невинное дитя. Жена ваша говорит, что вы его любите. Не забудьте, что я в эту горькую минуту молю вас за другого ребенка, вашего не меньше, чем этого.

— Натя, Натя… Мельник пришел! Натя!.. Где же ты! — звал Герд, и Натя пошла на зов.

По уходе Нати, Ян стал колотить себя по лбу и рвать на себе волосы.

— Едва только разразилась эта буря со стороны жены, — размышлял он про себя, — и уже грозит другая буря, гораздо более жестокая. Со всех сторон меня что-нибудь угнетает: мать, нищая, обивающая пороги; скупая, развратная и надменная Сара, моя сестра; толпа кредиторов; слухи о моем поведении; Агарь, грозящая мне появлением на свет Измаила!.. Как избавиться от последствий этой истории? Откупиться? Но я беден и не вижу, где достать денег. Пустить в ход слова? Но они уже исчерпаны и истрепались. Придумать новую ложь? Не поможет: все-таки бесчестие ее падет и на меня. Господи, Боже мой, как же мне спастись, как выйти из всего этого?…

Долго он оставался неподвижным, опершись головой на руки, потом вдруг быстро поднялся, проговорив про себя:

— Смерть, разрушение… Вот что остается и я попробую. Если только найти нужное средство, можно безопасно сделать это… Я знаю, где я его найду вот настоящее откровение свыше!.. Счастливая мысль, говорят, стоит фунт золота; но надо торопиться, пока не явятся сомнения, что растут, как плодучие грибы, чтобы отравить мне мозг и задушить мужество…

Ян оделся и поспешил выйти из дома, пока не вернулась из церкви жена.

Глава VI. Ученик-мастер

На юг от Лейдена, на значительном расстоянии от городской черты, находилась усадьба, имевшая заброшенный вид, несмотря на то, что тут, очевидно, жили люди и земля была обработана. Но все носило следы плохого хозяйства. Трава на лугу имела блеклый вид и местами была словно скошена или выедена скотом, а местами густо и дико засоряла землю. Здесь был и огород, но капуста и домашние овощи перемешивались в нем самым беспорядочным образом; и крапива легко одерживала верх над всем прочим. Был там и дом, но он имел заброшенный вид, с зияющими отверстиями недостающих или полуразрушенных окон и дверей. Гнилой, покрытый плесенью забор представлял собой также развалину. Здесь были даже конюшня и стойла, но переступавшие через порог их животные имели удрученный вид и оглашали воздух болезненным ржаньем.

В этом запустелом владении жили, однако, люди, как об этом можно было догадываться, судя по тонкому столбику дыма, подымавшемуся из трубы на крыше. Но эти люди несомненно жили в отчуждении от света и предоставлены были самим себе, так как на значительном расстоянии вокруг не было признаков жилья и тянулась полоса невозделанной земли.

В отдалении, за этой полосой земли, являлись снова признаки жизни. Здесь жили люди, занимавшиеся производством кирпича, да кожевник, устроивший свою дубильную мастерскую на берегу реки. Оба эти производства в те времена изгонялись далеко за пределы города, во избежание порчи воздуха; но даже эти, по тогдашним понятиям, опасные и как бы зачумленные соседи старались держаться как можно дальше от описанной нами усадьбы, на которой лежала печать отверженности: в этом запущенном доме обитал ни кто иной, как лейденский палач.

Внушавший страх и избегаемый всеми служитель правосудия стоял посреди двора, ярко освещенного солнцем, и озирал свое грязное царство. Его прислужники один за другим собрались в эту минуту все вокруг хозяина, которому белые волосы и кроткий лик придавали скорее вид патриарха и не заключали в себе даже отдаленного намека на его опасное ремесло. Он разговаривал со слугами, делая замечания одному, похваливая другого и принимая отчет от каждого в том, что ему было поручено.

— Ну, Мельхиор, как дела с датской собакой прокуратора?

— Пусть меня черт возьмет, если ей кто-нибудь поможет. Она лежит на соломе, как труп, и хотя еще хрипит, но не может принимать пищи.

— Надо ее прикончить и снять с нее шкуру. Знаю я прокуратора: он скуп; с него ничего не возьмешь. Так пусть шкура пойдет за лечение: кстати, она без всяких изъянов. А ты что скажешь, Адриан? Что с коровами старой Бригиты?

— Вздор, мастер: молоко белое как снег. Глупое мужичье видит во всем колдовство; а примесь крови в коровьем молоке — просто случайность, если это не сделано с умыслом. Знаем мы все эти штуки.

— Тем лучше для нас, Адриан. Не надо отнимать у народа его веру: понял? Это придает нам вес. Отведи старухе ее корову и потребуй двойную плату, а третью часть возьми себе! Слышишь?

— Да здравствует мастер Струбб. Сию минуту исполню все.

— Генесхен, почему у тебя такой огорченный вид? Скажи, что с тобой?

— Ах, вы будете бранить меня, хозяин! Лавочник Лауренц до сих пор не заплатил за порошок от крыс, который вы ему дали. Он каждый день находит новый предлог, чтобы избавиться от меня.

— Проклятая перечница! Поди и пригрози ему, что вонзишь нож твой в его прилавок: увидишь, как это на него подействует. Ну, а если нет, можешь исполнить это: да, Генесхен, так и сделай, не бойся. Пусть тогда ждет разбойник, пока придет кто-нибудь покупать товар в его опозоренной лавчонке! А теперь твоя очередь, Франц, мой милый мальчик. Хорошо ли ты смазал винты у пыточной скамьи да натер ли веревки? Завтра будет работа.

— Да, господин, все сделано. И секира ваша — та, что с Андреевскими крестами — стоит в шкафу наточенная и вычищенная так, что вся блестит. Просто наслаждение взглянуть на яркое лезвие.

— Прекрасно! Избыток усердия никогда не мешает в этом деле. Это укрепляет в нравственных правилах и помогает совершенствоваться в ремесле. Сейчас мы и пробу сделаем. Да, послезавтра трудный день для вашего хозяина. Поди, сын мой Франи, прикрепи-ка у забора, позади дома, два кочана капусты. Или вот что, еще лучше, пусть уж этот несчастный дохлый баран крестьянина Тилля пожертвует своей головой: все равно она ему недолго будет служить. А ты, Мельхиор. Где ты. Мельхиор?

— Я здесь, мастер.

— Покончил ты с датским псом?

— Нет еще, иду сейчас за ним.

— Ну, так погоди его резать. Привяжи-ка его рядом с бараном у забора. Надо мне размять хорошенько руку. Да благословит нас Небо послезавтра. Что это приволок там наш Бернгард?

— Это лошадь старого Гренске, которому Бог послал водянку в наказание за то, что он разводнял молоко. Ему осталось мало жить, но конь его все-таки опередил. Надо сознаться, что шкура этого коня, несмотря на его преклонные годы, все-таки больше стоит, чем кожа хозяина. Да, мастер, конь, можно сказать, в свое время занимал высокое положение при дворе: я знавал его еще в ту пору, когда он принадлежал к графской свите. Я вырос, так сказать, под этой клячей.

— Оставь ее, Бернгард, брось где-нибудь и скачи живее к садовнику, живущему у Зеленой Плотины. Его боевой конь тоже покончил земное существование и ждет погребения. Тащи его сюда: кстати, заодно снимем шкуры с этих тварей; сразу удобнее.

Бернгард бросил мертвого коня на живодерню и затрусил на своей кляче. Слуги разбрелись и взялись каждый за свое дело.

Мастер Струбб вымыл руки уксусом и гущей для укрепления мускулов и направился туда, где Франц держал уже наготове секиру, чтобы начать свои упражнения.

Между тем какой-то человек, пройдя через дерновый луг, подошел к дому и остановился, со крещенными руками и шапкой, надвинутой на глаза, перед телом мертвой лошади.

— Да, я узнаю тебя, несчастное создание, — пробормотал он про себя. — Это ты, тот самый фрисландский конь, который должен был сократить мне путь к счастью. О, какие надежды и планы окрыляли меня, когда я усаживался на твоей спине! Но что сталось с твоими мечтами, Ян? Это мертвое пугало счастливее тебя: оно не чувствует, по крайней мере, пинков, которыми я его награждаю, во имя моей судьбы, отмеченной роком.

Он в самом деле толкнул ногой дохлую тушу с ребяческим гневом и отошел в сильном возбуждении, имея такой вид, как будто убил только что смертельного врага.

— Мастер Струбб! Где вы, мастер Струбб?

— Гей! Голла! Кто зовет? Сюда, друг мой, сюда приятель. Это вы, мастер Бокельсон? Милости просим, мастер. Зачем пожаловали? Простите, что я вас принимаю так, по-домашнему.

Хозяин дома скинул с себя куртку и стоял в одной рубашке, засучив рукава и положив обе руки на рукоятку секиры, переброшенной через плечо. Возле него на земле лежало другое такое же смертоносное орудие, приготовленное про запас. Франц был занят в это время тем, что старался покрепче привязать к забору едва блеящего барана, не желавшего держать голову надлежащим образом, как от него требовалось. Ян невольно содрогнулся и отступил шаг назад.

— Не пугайтесь, мастер. На этот раз мы грозим только жалкому барану и полудохлому догу. Есть у вас дело ко мне?

— Да, я хотел бы кое о чем посоветоваться с вами.

— Ну, тогда немножко обождите. Я чувствуя себя сейчас в настроении… Кочерыжки, вон те, сейчас отлетели мастерски. Остается сделать ту же пробу с живыми кочнами.

Палач приподнял вверх секиру, но тотчас же опустил ее.

— Ай, ай! О, о!.. Что такое дернулось в плече! Ах, черт возьми. Плохое предзнаменование, мастер, — пожаловался он. — Я навлеку позор послезавтра на мои седые волосы. И народ… Да, эти проклятые ротозеи побьют меня камнями! Ах, мастер Ян, художник, собственно говоря, никогда не должен бы стареть… Не правда ли?

— Но разве оно такое трудное, это ремесло ваше мастер Струбб? Дайте-ка мне попробовать.

И, с каким-то особым блеском в глазах, портной коснулся рукой опущенной секиры. Но палач с благоговейным чувством отстранил орудие, как бы видя святотатство в этом прикосновении посторонней руки, и сказал серьезным тоном:

— Э, любезный друг, поверьте, это не игрушка. Этим мечом отправлены на тот свет восемнадцать бедных грешников, да смилуется над ними Господь! Я сам только скромное орудие воли Его, но такие вещи не даются в руки непосвященных. Прочтите «Отче Наш» и помолитесь за грешные души, а руки ваши держите подальше…

Между тем Бокельсон не отводил глаз от блестящего лезвия.

— Ну, не сердитесь, куманек, — ответил он. Я думал только показать вам… хотел попробовать…

На этот раз Струбб весело рассмеялся.

— Показать мне? Мне вы хотели показать… ну, что же, например? Попробовать? Бог ты мой! Любопытно, что общего может иметь рыцарь иголки с этим орудием? Ну, что ж! Вот лежит на земле вторая секира: эту, пожалуй, можете взять. Позволю вам, потому что с ней мне еще не приходилось работать. Подымите ее только разок, и у вас наверное пройдет охота к такому упражнению.

Бокельсон довольно неловко попробовал взмахнуть ею, а Струбб, смеясь, продолжал:

— Да, то, что вы мне сейчас показали, свидетельствует не в пользу вашей ловкости. Впрочем, известно, что портные любят похвастать. Ну-с, я покажу вам: вот так, руки кверху; держите крепко; так… Теперь поднимите и еде лайте в воздухе крест… Так… Не трудно? Вы держите хорошо, лучше, чем я думал. Трудненько, однако, а, любезный друг? Левую ногу вперед, правую упереть в землю, держаться твердо, так… Нужно обладать прямыми икрами. Впрочем, ваши движения правильны и, по-видимому, не стоят вам усилий. В самом деле, вы держитесь как следует. Лучше не надо, даже если бы вы были моим сыном.

— Мы упражняемся в этом на сцене, мастер Струбб. Нам ведь приходится по необходимости изображать разных людей и производить всякого рода движения. Да вот, вы еще увидите. Мои мускулы не так слабы; и если вы укажете мне цель… В детстве я часто забавлялся эдак с собаками и кошками и я знаю приблизительно, где находится главная жила.

— Э! Э! Кровожадный портной! Ваш брат, однако, падает обыкновенно в обморок, едва только уколет иглой большой палец. Откуда же у вас этот геройский дух! Ну, да посмотрим: я сам не прочь позабавиться. Вот он, баран; смотрите на него хорошенько. Заставьте-ка его положить голову между копытами. Ну, я вам покажу, как это сделать. Но только уговор: если вы, приятель, промахнетесь, то уж на ваш счет отточите мне заново секиру и попотчуете меня полной кружкой винца. Идет?

— Пожалуй! Но не будем медлить. Так как же это сделать?

— Приготовь-ка, Франц: кстати, ты можешь кое-чему научиться от этого Роланда[15]. Прежде всего отклонитесь вправо и приближайте лезвие к горлу на расстоянии одного дюйма, как будто вы уже наносите удар; но это только необходимое упражнение. Так! так! — Теперь снова опустите секиру. Вы, право, очень хорошо это сделали.

Ян с усердием прилежного ученика не спускал глаз с бедного животного, обреченного на жертву. Струбб продолжал:

— Заметьте же себе третий позвонок. Повторите прежнее упражнение и потом… взмах, так, один удар — и делу конец. Вот это называется по всем правилам искусства. Ну, теперь становитесь в позицию и…

— Раз, два, три…

Бокельсон нанес удар, и голова барана покатилась на землю. В то же время Ян сделал крутой поворот на каблуке, как это делает палач, и протянул секиру подоспевшему парню, чтобы он вытер кровь.

Струбб, увидя удар, с минуту оставался недвижим от изумления. Потом он бросился на шею любителя и, захлебываясь от радости, воскликнул:

— О, как жаль, что вы не сын мой, мастер! Я бы отдал за это два пальца моей руки, хоть они мне и очень нужны для пытки. Нет! Такой ловкости я еще никогда не встречал у начинающего, даже если он уж с год работает над головами животных!

Ян и сам, по-видимому, был удивлен.

— И это все? — спросил он, с возбужденным видом указывая на мертвое животное.

— Ну, да, конечно, сын мой! — продолжал с тем же восхищением Струбб. — И самая толстая шея преступника не потребует больших усилий. Да ты прямо как-будто родился для этого искусства! Вы мне позволите, мастер, говорить вам ты. В жизни моей я не встречал такой удивительной сноровки и такой быстроты соображения, как у вас. Чего бы я только не дал, если бы вы могли заменить меня послезавтра!

— А что такое? В чем дело? Ваши слова возбуждают во мне любопытство.

— О, да вы, наверное, уезжали куда-нибудь; не то поняли бы, в чем дело! Послезавтра мы казним детоубийцу-мать. Гудулу из дома Гербринка. Вы, наверное, помните эту историю, случившуюся месяца три тому назад? И вот, на мое несчастье, судьи приговорили ее к отсечению головы: ведь она некоторым образом благородного происхождения. Простые девушки в таких случаях обыкновенно подвергаются утоплению в мешке или прямо так, кому что больше нравится. Ну, так вот, утопление — это уже дело моих слуг, хотя и под моим наблюдением; а что касается отсечения головы, этого уж я никому передать не могу. Да и заместителя мне не найти! А между тем рука моя слабеет, и главное, жалко мне бедную девушку. Боюсь, как бы не нанести ей неловкого удара!

— Но разве и в сердцах палачей находится место состраданию? — спросил Ян с явной насмешкой.

С достоинством ответил ему старый палач:

— Мы такие же Христовые дети, как вы и как все крещеные люди. Наше ремесло не доставляет нам радости, мы совершаем лишь наше дело с молитвой и сокрушенным сердцем, потому что приговор должен быть так или иначе исполнен. Но больше всего меня огорчает, когда приходится вырывать с корнем молодую жизнь, уничтожать существо, которое могло бы осчастливить многих людей и преступление которого часто проистекает скорее от слабости, чем от злой воли… Поди сюда, Франц! Возьми эти топоры, отнеси их и почисть… Да, мастер Ян, мы знаем, что такое человеческая слабость! Мы знакомимся с нею в разных ее видах, в застенках, в тюрьмах и на кровавом помосте. Человек — от природы робкое существо. Когда страсть или какой-нибудь соблазн приводят его на край крыши, он скорее бросится головой вниз в пропасть, чем — ну, как бы вам сказать? — чем выбрать другой путь или средство к спасению, большей частью имеющееся налицо.

Мастер, проговорив эти слова, приложил палец к губам, как бы намекая на нечто такое, чего не выскажешь так просто. Лицо его приняло при этом выражение такое лукавое, что все его достоинство, хранимое до сих пор так строго на лице, сразу исчезло.

В начале этой поучительной речи у Бокельсона совсем было пропала охота излагать ему свое дело. Но он был в достаточной мере знаток человеческой души, и потому последние слова Струбба вернули ему мужество. Он принял беззаботный вид и сказал:

— Когда вы начали говорить, я вас сразу понял; но должен сознаться, что конец вашей речи для меня не совсем понятен. Не можете ли вы мне пояснить, что хотели вы выразить последними словами?

Струбб оглянулся вокруг. Убедившись, что Франц не торчит подле и не подслушивает, он обратился снова к Бокельсону и сказал дружеским тоном:

— С таким смышленым человеком, как вы, лучше всего объясниться примером, не правда ли? Ну, вот, возьмем хотя бы настоящий случай.

— Если бы Гудула правильно поняла свое положение, она обратилась бы за советом к разумному и доброжелательному человеку и при помощи весьма простого целебного средства устранила бы вовремя то самое, что она уничтожила потом насильственным образом. Зачем ей было ждать, пока дитя выдало себя криком и навлекло на нее вечный позор? Ребенок все равно, так или иначе, был обречен на смерть; зачем же мать вырыла себе подле него позорную могилу, когда она могла еще жить, чтобы каяться, исправиться и быть еще когда-нибудь счастливой?

Бокельсону стало не по себе во время этой странной речи, хотя в сердце его уже зарождалось дьявольское предчувствие исполнения его намерений. Для него становился теперь понятным страх, внушаемый народу седым палачом; становилось понятным, почему приписывают ему чародейство, несмотря на его цветущие щеки, белые волосы и благочестивые речи. Как бы то ни было, он видел перед собой теперь осуществление своих давних желаний, этот униженный сын гравенгагенского старосты. Он чувствовал это и сознавал, что видит перед собой родственную душу, готовую откликнуться на его зов.

Мастер Струбб, со своей стороны, хорошо узнавал здесь те признаки, которые он научился высматривать в лице преступника, когда последний готов начать исповедь своих деяний. Он знал наперед, что этот портной, уже давно приобретший подозрительную славу, непременно разоблачит перед ним свою совесть; и он испытывал заранее то расположение к нему, которое обыкновенно в таких случаях предшествует готовности чем-нибудь служить другому. С той минуты, как голова барана упала под секирой в руках Яна, последний занял место в сердце старика как любимый сын и ученик.

— Я люблю поговорить, раз уж только открою рот; поэтому прошу вас, Бокельсон, не примите моих слов в дурную сторону. Но время дорого: скажите, чем я могу вам служить?

И палач, как бы в ответ на вопросительный взгляд портного, прищурил глаза. Они взяли друг друга под руку и, тихо беседуя, стали прохаживаться взад и вперед. Мастер Струбб несколько раз пожал плечами и покачал головой; потом он кивнул утвердительно — и они молча вошли в дом. Не говоря более ни слова, Струбб открыл железную дверцу потайного шкапчика в стене, выбрал одну из многих находившихся там склянок с разными снадобьями, разделил содержимое ее на две части и одну из них передал Яну в плотно закупоренном пузырьке.

Ян выразил наглядным образом свою признательность, выложив на стол несколько серебряных монет. Палач весьма любезно принял эту лепту и, в дополнение к совершившемуся торгу, дал своему клиенту на прощание еще дружеский совет.

— Что бы ни произошло, помните, что вы не должны проговориться обо мне. Наш брат — человек редкий; и каждое наше слово, как вы знаете, стоит трех свидетелей. Ну, так вы, любезный мастер, можете быть в свою очередь, уверены, что в случае, если вам придется держать ответ в застенке, — мастер Струбб будет к вашим услугам. Вы выйдете из моих винтов и веревок невинным, как ангел, без повреждений и без всякой боли. Это уж мы умеем устраивать для наших друзей!

Выбравшись из дома через заднюю дверь и сделав большой обход, Бокельсон все более и более ускорял шаг, пока почти бегом, весь разгоряченный, достиг наконец, города и вошел в него через ворота, находившиеся далеко от дороги, ведущей к жилищу палача.

Он едва сделал пятьдесят шагов, как увидел Петера Блуста, гревшегося в лучах солнца возле лавочки на углу. Эта лавочка была его собственность, недавно им приобретенная; и в ней можно было найти самую разнообразную смесь хозяйственных продуктов, овощей, красок и других всевозможных предметов мелкой торговли. Дела его шли хорошо, так как в этом квартале население состояло из людей со скудными средствами, а в его лавочке люди могли получить все, что угодно, в самом незначительном количестве и по весьма умеренной цене Благочестивый лавочник отпускал свой товар без обмана в мере и весе, не давал при размене фальшивых денег и, отпуская в долг бедным покупателям, у которых не всегда было чем заплатить, записывал им на книжку, не насчитывая за это ничего лишнего. Остановившись отдохнуть от усиленной ходьбы, Бокельсон заговорил с ним.

— Давно не видались, Петер Блуст!

— Да, очень давно, мастер Ян.

— Как здоровье?

— Хорошо.

— А торговля?

— Тоже.

— Много дела?

— Слава Богу, ничего.

— Но я не вижу у тебя никакого помощника в лавке.

— Что можешь сделать сам, не доверяй другому.

— Похвально! Но ты остаешься совсем одиноким, точно удалился от света.

— Так лучше, Ян! Я полезен ближнему, а в уединении забочусь о спасении моей души.

— Ты — настоящий апостол, Петер Блуст. Да будет Господь опорой тебе во всех твоих намерениях; и время само утвердит их!

— Время мало может сделать, мастер Ян: скоро наступит конец всему земному.

— Так сказано в Писании.

— Скоро начало вечной скорби, горе людям на суше и на воде.

Хорошее расположение духа оставило хозяина лавочки как только он, благодаря этой беседе, вернулся к своим излюбленным мыслям, редко покидавшим его. Он взял Бокельсона за руку и повел его в свою каморку, где на столе раскрыто было Откровение апостола Иоанна.

— Вот, — указал он, — здесь стоит: «И придет конец, и горе тем, кто погряз в грехах и не исполнил долг свой».

— Ты познал божественную мудрость, о брат мой! — сказал Ян.

— Я лишь высчитываю время, как честный торговец рассчитывает срок уплаты, и верую, что никто и ничто не устоит перед лицом Господа. Грехи наши вопиют к Небу, и Всемогущий накажет неповиновение воле Его и гордость нашу.

Петер Блуст глубоко вздохнул и стал напряженно всматриваться в строки книги, порядком расстроившей его воображение.

— Ты богат, Блуст, — сказал Ян, делая попытку извлечь выгоду из настроения собеседника. — Ты можешь делать добро и помогать ближним, трудящимся и нуждающимся.

— Я и делаю это, Ян, но что из того? Вспомни, что говорит наш проповедник в Довентере: «Если не снимете с себя все одежды ваши и не принесете покаяния нагие и босые, не откроются вам врата Нового Иерусалима».

— Нельзя понимать эти слова буквально, как ты думаешь. Ты не должен претерпевать нужду, чтобы обогащать других, но должен с пользой употреблять избыток и делиться с тем, кто заслуживает помощи. Христос установил общность имущества между всеми, и ты, как всякий, вправе пользоваться тем, чем пользуются твои братья: не больше, но и не меньше других бери на свою долю. Доброе сердце часто завлекает нас слишком далеко и побуждает к чрезмерной щедрости. Я испытал это на опыте и вот теперь сам нахожусь в петле, потому что помогал другим.

Торговец устремил на говорящего внимательный взор и сказал так, как будто был приготовлен услышать это:

— Да? Продолжай, брат мой, я слушаю тебя.

— Я раздавал взаймы деньги, дарил и расточал помощь и благодеяния; но вот пришел день, когда я сам должен заплатить долг Григеману; а когда наступил срок, оказалось, что у меня нет презренного металла, нет друга, который бы поручился за меня. Мысленно я уже вижу себя выставленным у позорного столба.

— Этого не должно быть ни с одним верующим. Господь воздвигнет всегда кого-нибудь, кто захочет поддержать падающего брата. Я буду для тебя таким другом. Я знаю теперь все касающееся тебя, и вижу — перст Божий привел тебя к мне. Твоя жена, сестра моя, приходила сегодня ко мне и просила у меня взаймы денег. Но женщины слабый сосуд. Они болтают многое несогласное с истиной, переделывают все в свою пользу и любят винить другого, хотя бы этот другой был муж, которому они должны повиноваться. И сестра моя Микя в таком духе говорила со мной; а потому я не поверил ее рассказам и отказался исполнить то, о чем она меня просила. Но тотчас, как она ушла, я взял эту превосходную книгу и увидел слова: «Кто благочестив, да будет таковым всегда; и вот я приду скоро, и со мной награда для каждого по его заслугам». И я пожалел о своем жестокосердии…

Глубокий женский голос прервал речь Блуста.

— Во имя милосердного Господа, подайте милостыню!

Петер Блуст вышел из коморки в лавочку, чтобы исполнить просьбу нищей.

— Подайте милостыню несчастной старухе. Злые язычники выгнали меня из города, и предо мной лежит долгий путь; а ноги мои босы, и жажда томит меня, — продолжал молить голос нищей.

Ян поспешно приставил глаз к отверстию в перегородке и заглянул в лавочку. Там стояла его мать, Блуст протягивал ей подаяние. Ян, увидя ее, почувствовал стыд, в то же время его обуял страх при мысли, что она может открыть его присутствие здесь. Он спрятался в дальний угол и стоял, почти не дыша. Но против воли он слышал как будто другие голоса рядом с голосом давшей ему жизнь. Ему казалось, что трубы звучат над его ухом и возглашают первую половину недавно приведенного Блустом изречения: «Кто зол, да пребудет таковым вовеки, и кто нечист, да пребудет таковым вовеки».

Купец между тем вскоре вернулся, мрачный и потрясенный тем, что видел, и сказал:

— Эта женщина знавала, по-видимому, лучшие дни, а теперь, на старости лет, ее гонят вон, и она не находит себе приюта. Она говорит о языческом преследовании так, как если бы она родилась в Израильском царстве. Настоящая ли вера или безумие внушают ей эти речи, да будет с нею мир, и да пошлет ей Небо успокоение от всех ее бедствий. Не правда ли, брат мой?

— Аминь, брат мой, — пробормотал Ян, мало-помалу приходя в себя и успокаиваясь по мере того, как он убеждался, насколько мог верить глазам и ушам своим, что мать его удалилась отсюда и что Блуст не мог ни о чем догадаться.

— На чем же я остановился, когда нас прервали? — спросил Петер Блуст.

— Да, во всем, что касается источника ваших затруднений, я верю, конечно, тебе как благочестивому человеку больше, чем твоей жене, наполнившей дом гуляками и наложившей на него печать нечестия.

— Это клевета на нашу гостиницу, будто ее посещают гуляки.

— Все равно. Я не сужу и потому хочу тебе помочь. Вот здесь то, в чем ты нуждаешься и о чем просила твоя жена. Заплати твой долг: ведь скоро, быть может через неделю, наступит день, когда гнев Божий разразится, и лучше покончить земные счеты, прежде чем седьмой ангел опрокинет над землей чашу гнева Божьего.

Ян пожал Петеру сердечно руку и в порыве благодарности воскликнул:

— Ты знаешь хорошо, что я думаю обо всем этом, а что касается Мики, она придет сегодня же сказать тебе как она ценит…

— Молчи! — прервал его Блуст, со страхом затыкая уши. — Я делаю это не ради тщеславной хвалы друзей и прошу тебя совсем не говорить жене, что я дал тебе эти деньги. Муж — господин своей жены. Из его рук она получает все и не должна спрашивать, где он что взял.

— Пусть так, — сказал Ян дружески. — Но, с твоего позволения, я напишу сейчас расписку тебе.

— Нет, это лишнее! — возразил Блуст. — Между братьями, ищущими пути к Отцу Небесному и жаждущими обрести Новый Иерусалим, не должно быть ни залога, ни присяги, ни письменных обязательств. Одна только любовь должна связывать всех. Ведь все, что мы даем друг другу — лишь часть возврата, полученного раньше от других, или же это — завещание умирающего в наше тяжелое время, накануне всеобщей гибели от Божьего гнева.

— Да продлит Господь дни твоей благочестивой жизни! Да поможет Он тебе еще здесь, на земле, войти в обетованную землю священного союза и благодати, — войти в жемчужные врата с двенадцатью притворами, всегда открытыми, потому что в ней никогда не наступает ночь! Да насладятся твое сердце и очи зрелищем земного рая! И да ниспошлет Господь тебе жену, спутницу жизни, добрую и прекрасную, и да даст она тебе много детей! И да будут они и дети детей твоих отпрысками избранного и справедливого; и да почиет благословение на нем и его потомстве, ибо он бодрствует и одежды его белы, как снег!

— О, любезный брат, оставь хвалы твои! Они пробуждают тщеславие; и слова твои — звенящий металл. И на что мне был бы брачный союз? Кто женится, хорошо делает, кто не женится — еще лучше[16].

— Но, любезный Петер, сердце старого холостяка ожесточается, а сердце женатого становится кротким. Смотри на меня: я был буйным юношей, а теперь, хотя мне всего двадцать четыре года, я обладаю кротостью и зрелостью испытанного человека на склоне жизни. Всем этим я обязан браку и моей любви к жене.

Торговец кивнул головой с такой доверчивостью, что злой лукавец едва ли в силах был удержать на себе маску. Ему так хотелось разразиться хохотом. Петер Блуст, после некоторого раздумья, заговорил, как бы взвешивая слова:

— Мне кажется, что разные люди имеют разное предназначение: одни живут на земле только для себя и своего удовольствия — тяжелое бремя для ближних, другие должны служить поддержкой последним и приносить за них искупление жертвы. На мою долю выпал жребий нести крест за других; и я хочу быть такой жертвой, по внушению духа Господня. Но, увы, в тине окружающих нас грехов мое стремление к добру значит не более, чем капля воды в пламени пожара. Ну, а что касается отпущения грехов и выкупа деньгами от адских мучений, мы знаем, как этому можно верить. Но каждый пусть делает, что в его силах. Потому я и не думаю насаживать деревья с тем, чтобы собирать с них плоды здесь: я стремлюсь только к тому, чтобы послужить делу спасения: я хочу быть для моих ближних деревом, приносящим плоды, хочу быть плащом, укрывающим прегрешения слабых, посохом, на который могли бы опереться гонимые и презираемые. Теперь ты, зная все это, поймешь, что я не должен жениться, ибо тогда я был бы для своих только детей тем, чем могу быть для многих ближних в этой жизни.

Счастливая мысль блеснула внезапно в голове Яна. Словно под влиянием нисшедшего на него духа, он схватил Блуста за руку и воскликнул:

— Имеющий уши да услышит! Говорю тебе ты вступишь в брак, и брак этот будет освящен свыше, брат мой. Ты признан от Господа этим деянием презираемую сделать честной и принести себя в жертву во искупление безбожного злодейства: через тебя спасена будет добродетель несчастной женщины и жизнь ее ребенка. Да укрепит тебя Господь на стезе добра!

Слепо верующий, взволнованный этими словами, Блуст спросил смиренно:

— Что видишь ты, брат, духовными очами? Объясни мне твое пророчество, дабы я мог последовать через тебя внушению Господа и исполнить святую волю Его!

На что Ян ответил с убеждением, сохраняя все тот же пророческий вид.

— Молодая девушка, соблазненная, томится в сетях земного греха. Назови эту девушку-мать твоей женой и ей незачем будет отчаиваться. Если же ты не уверуешь и не последуешь изреченной воле Провидения, ты почернеешь от стыда и на твою голову падет ответственность за все последствия и погибель двух душ. Так сказал я!

Петер Блуст смиренно преклонил колени и сложил молитвенно руки, говоря:

— Ты владеешь даром пророчества, брат мой. Я знаю это из прошлых времен: дух овладевает тобой и гласит твоими устами… Я верю тебе и не хочу размышлять и колебаться. Скажи мне, кто эта девушка? Я хочу вернуть ей честь ради нашего общего спасения и небесной благодати; ее дитя пусть станет моим; и я не стану спрашивать о том, кто соблазнитель. Следую ли я таким образом в достаточной мере вечному завету?

— Совершенно достаточно, ибо ты справедливый. Завтра в этот самый час Дух возвестит тебе дальнейшее. Да будет мир с тобой!

Не говоря ничего больше, дабы не нарушить цельности произведенного впечатления, Бокельсон оставил жилище несчастного, легковерного глупца. А тот, как только Ян отошел, снова погрузился весь глазами и воображением в обманчивое море Апокалипсиса и с наслаждением «глотал сладкую книгу, пока у него не заболел живот».

Глава VII. Материнское проклятие

В гостинице «Трех Селедок» собрались, в довольно большом количестве веселые подмастерья с тем, чтобы попировать на счет своего товарища, молодого и богатого юноши, накануне предстоящего ему испытания на звание мастера ткацкого цеха. Угощая своих друзей, он заручался их шумным содействием на тот случай, если судьи из страсти находят недостатки в чужом труде или из кастовой зависти не одобрят представленную им на соискание работу.

Здесь было шумно в этот полуденный час. Молодые кутилы, зная, что хозяин и хозяйка питают расположение к весельчакам и щедро обходятся с мелком, когда уверены в своих гостях, расположились спокойно провести здесь время до поздней ночи и, если понадобится, оказать упорное сопротивление ночному обходу. Вмешательства последнего легко можно было ожидать, так как в городе и его окрестностях в это время часто бесчинствовала шайка буянов, предводимая начинавшим приобретать известность неким мастером Симоном.

Первенствующее место среди присутствующих, как в искусстве выпить, так и в пении и всякого рода потешных выходках, занимал молодой человек высокого роста, с бледным лицом и светлыми, падавшими до плеч волосами. Он был родом вестфалец из местечка Варендорп, недалеко от Мюнстера. Его звали все Ротгером. Он недавно только поступил учеником к отцу Симону и, хотя был немцем по происхождению, пользовался особым уважением среди товарищей туземцев. Он пел звучным голосом одну песню за другой и без всякого труда сочинял стихи без приготовления: это искусство он приобрел в поэтической школе мастера Бокельсона вместе с другими талантами, не всегда рисовавшими эту школу с лучшей стороны.

Товарищи подтягивали хором как могли своему запевале, сопровождая эти песни шумными одобрениями по его адресу.

Микя, при помощи слуг, исполняла требования гостей, подавая им завтрак, состоявший из копченого мяса, яичницы, оладьев и соленой рыбы; но при этом она отдавала почти все внимание свое веселому Ротгеру и нередко забывала других, несмотря на их частые постукивания и восклицания. Ротгер, со своей стороны, охотно платил игривыми любезностями за ее внимание. Он обнимал ее за талию, целовал ее круглые руки, склонял голову ей на грудь, пользуясь минутами, дозволявшими эти вольности, и, наконец, смело прошептал ей на ухо: - Как я люблю вас, моя красавица, если бы вы знали! Пусть это вино послужит мне отравой, если я обманываю вас!

Говоря это, он, по вестфальскому обычаю того времени, опустошил несколько кубков сразу, один за другим.

— Вы негодный человек, — шутила Микя, находя повод снова приблизиться к нему. — Что должна я думать о молодом повесе, который позволяет себе такого рода вольности с замужней женщиной и к тому же, в подтверждение своих слов, пьет столько вина?

— Этого уж я не могу вам сказать, мое сокровище. Знаю только, что отец мой, золотых дел мастер, не смог бы сделать мне лучшего подарка, как кольцо, которое неразрывно соединило бы меня с вами.

— Глупый! — сказала она, ударяя его нежно по щеке. В ответ на эту любезность, Ротгер готов был уже снова удержать ее за талию, но вдруг, невольно оглянувшись, был поражен, увидя за своей спиной хозяина гостиницы, Яна Бокельсона.

Глазами тигра взглянул портной на свою жену и в то же время, изобразив на лице приветливою маску, погрозил пальцем подмастерью и сказал:

— Погоди! Ты раскаешься в этом, милый друг!

Он сказал это любезным тоном, но его шутка подействовала на Ротгера иначе: юноша сразу потерял охоту шутить и совершенно притих.

— А! Что у него там застряло в глотке? — спросил громко Симон со своего места через стол.

Ротгер, тщательно осмотревшись и убедившись, что Бокельсона нет уже поблизости, облокотился на стол, как бы приготовившись поведать что-то товарищам. Все застольные друзья сплотились, повернув головы в его сторону, и обратились в слух.

— У портного дурной глаз! — прошептал Ротгер. Он посмотрел на меня как василиск[17].

— А что такое дурной глаз? — спрашивали одни шутя, другие с серьезным любопытством.

— Это глаз, приносящий несчастье человеку, на которого он устремлен. Когда я работал в Мюнстере, я знал там двоих таких людей. Один из них, некий Тилан, великан ростом. Ему стоит только взглянуть на кого-нибудь со злобным намерением, чтобы нанести тому тотчас же страшный вред. Оттого, хотя он так силен, что может сокрушить каждого, он даже не пользуется этой силой. Но вот однажды нашелся смельчак, который пустил ему в глаза стрелу, так что теперь он напоминает одноглазого Циклопа, как мы, поэты, выражаемся. Ну, и что же вы думаете? Потеря глаза нисколько его не угомонила; с того дня долговязый Тилан еще больше зла делает, чем прежде, а с врагом, выколовшим ему глаз, он легко расправился: однажды он встретил его в улице святого Эгидия, загородил ему путь и посмотрел на него так одним своим глазом, что тот упал замертво, как подкошенный. Такие же глаза у Бокельсона: я не хотел бы с ним столкнуться, тем более, что, мне кажется, он не прочь серьезно сделать то, на что намекнул шутя.

В ответ на эти слова одни смеялись, другие задумчиво покачивали головами. Симон, осушая свою кружку, сказал:

— Что нам за дело, какие у Бокельсона глаза, пока он дает нам хорошие напитки и готов записывать сколько угодно в долг! Расскажи-ка нам что-нибудь о том другом еще в Мюнстере, которого ты знал — тоже с дурными глазами.

— А это уже женщина, жена старого пьяницы Кнуппера, у которой столько же злобы, сколько морщин на лице. Она настоящая чародейка и может вызвать целую бурю, прежде чем человек успеет прочесть молитву. Об этой старухе рассказывают много историй.

— Говори же, говори, пока мы едим! — кричали товарищи.

— Выкладывай, что знаешь, — убеждал его Симон. — Я наполню твой кубок, а ты, кстати, умеешь много сказать, не забывая отправить в рот, что следует.

Ротгер не заставил себя долго просить. Рассказы его следовали один за другим, вызывая то смех, то удивление гостей и поддерживая веселое настроение, так что Герд едва успевал таскать кружки пива и должен был напрягать всеми силами свой слух, чтобы среди общего шума ловить различные приказания и угадывать требования гостей.

Ян между тем сделал повелительный знак жене, заставивший ее последовать за ним по лестнице.

Микя, прекрасно заметившая, что муж ее был свидетелем нежного обхождения с нею Ротгера, ожидала бурного взрыва ревности и приготовила заранее все средства защиты, какими обыкновенно женщины пользуются в таких случаях. Но она совсем не была приготовлена к тому что ей пришлось услышать. С выражением глубокого презрения на лице, Ян снял с пояса и швырнул перед ней на стол кошелек со сверкающим золотом, полученным им от Петера Блуста, и сказал:

— Возьми, жена! Здесь те деньги, ради которых ты нарушила мир в нашем доме. Бери эти жалкие деньги, которые ты чтишь более, нежели твоего супруга и его любовь к тебе, которым придаешь более веса и значения, нежели моим обещаниям. Я приказываю тебе взять деньги и сегодня же вернуть долг жадному заимодавцу! Пусть он заткнет этим золотом свою ненасытную глотку!

Микя стояла окаменелая и пристыженная перед своим мужем и, по-видимому, хотела что-то сказать в свое оправдание. Но Ян тотчас прервал ее повелительными словами:

— Молчи и оставь меня, малодушная, ибо ты усомнилась во мне и не достойна делить со мной радость и веру в будущее. Ты не поверила мне и потому не стоишь моей любви. Но этого мало! Ты таишь в себе развратные мысли и смотришь на чужого человека такими глазами, какими должна была бы смотреть только на мужа. Я закрываю глаза на это нечестие до тех пор, пока Дух внушит мне свыше, как я должен поступить; но Отец небесный и ангелы Его, эти вечные стражи союза и супружеской верности, будут судить тебя! Уйди теперь от меня, говорю тебе, и возьми это золото!

Но так как Микя, несмотря на это приказание не трогалась с места, потому что ноги ее тряслись от стыда и укоров совести, то Бокельсон удалился сам. А так как он был вполне уверен, что пройдет некоторое время, пока она будет плакать, каяться и считать деньги, то, сойдя вниз, позвал служанку и велел ей следовать за собой в отдаленный угол дома, настрого приказав Герду не уходить из комнаты и быть готовым каждую минуту к услугам пирующих.

— Что должна я сделать, и что прикажет мне господин? — спросила Натя, дрожа всем телом, так как она чувствовала, что приближается решение ее судьбы.

Ян ответил ей ласковым, ободряющим тоном:

— Ободрись, дочь моя! Господь услышал мою молитву и чудесным образом приходит на помощь моим заботам о тебе. Скажи мне скорее, как обстоят твои дела с Гендриком?

Натя, тяжело вздохнув, отвечала:

— Я давно не слышала о нем ничего и — да простит мне Бог — хотела бы никогда о нем лучше не слышать. Я его так искренне любила и так недостойна его теперь…

— Оставь это, глупая! Что могла бы ты сделать против голоса природы? Когда жених находится так далеко от своей невесты, он все равно что умер, и даже более того, так как он, без сомнения, изменяет тебе. Забудь же его и пробудись к новой жизни, ибо тебе улыбается счастливая будущность, за которую ты не сможешь достаточно возблагодарить меня и Господа! Подыми глаза и верь, говорю я тебе, вместо того, чтобы в сомнении качать головой.

— Мне предстоит счастье? Ах, мастер, я не могу этому поверить. У меня в мыслях только горе и бедствия.

— Мысли ничего не значат! Мысли не живые существа. Но то, что я тебе приношу, это — живая правда, а не воображение. Благочестивый, богатый человек хочет взять тебя в жены.

— Горе мне! Неужели я должна обмануть этого благочестивого и богатого человека?

— Говорю тебе: нет! Он знает о твоем проступке, и это несчастье твое делает тебя для него еще более дорогой и желанной.

— Вы смеетесь надо мной! Я не заслужила этого от вас.

— Верь, говорю я еще раз: вера сдвигает горы. Человек, о котором идет речь, живет в Лейдене, в одной из ближайших улиц, о, неверующая!

— Ну, тогда я благодарю Создателя, спасающего меня из когтей черного греха. И, после Бога и Святой Девы, возблагодарю я вас, хотя и виновника моего несчастья, за ваши заботы обо мне, за ваше старание вывести меня из этой бездны. Скажите же мне, кто этот редкий человек, решившийся взять за себя бедную, потерянную девушку?

— Это Петер Блуст, у которого есть лавочка возле дома…

Натя отскочила в ужасе и, протянув вперед обе руки, прислонила к стене опущенную голову. Пораженный, в свою очередь, ее отчаянием, Ян шепотом спросил, что это значит?

Девушка пробормотала сперва несколько непонятных слов. И только после упорных настояний Яна она заговорила с испугом и отвращением:

— Кого хотите, только не этого!.. Это противно всей моей природе… Торговец огурцами! Это он, наверное, тот самый, которого показала мне старая Мерта. Он! Он телом и душой — торговец огурцами и перцем. Его серая куртка, его красный нос. Уу! Его образ так и стоит передо мной… Толстый торговец огурцами! Нет, нет! Тысячу раз нет! Пусть лучше петля или колесо! Пусть лучше сейчас поглотит меня земля здесь, на этом месте…

Расспросив обстоятельнее о том и другом, Ян уяснил себе более или менее причину упорства девушки и того отвращения, которое она питала к лавочнику. И хотя все это представлялось ему смешным и малозначащим, тем не менее он убедился, что в настоящую минуту ему никак не сладить с упорным сопротивлением и не склонить упрямую голову к исполнению его желаний. Ян не стал ее более уговаривать, надеясь другим путем достичь цели, а именно, предложив ей на выбор другое средство. Он неожиданно протянул ей пузырек, полученный от мастера Струбба, со словами:

— В таком случае тебе остается только принять внутрь эти капли. Они уничтожат скоро причину твоего беспокойства и дадут тебе возможность смело смотреть в глаза всем окружающим. В какие-нибудь шесть часов все будет кончено: не останется никаких последствий, кроме легкого лихорадочного состояния.

— О, Господи! — со стоном воскликнула испуганная девушка. — Что вы советуете мне?

— Тебе остается только выбирать между тем и другим средством. Не надейся слишком много на мою помощь и заступничество. У меня у самого связаны руки. Сама судьба внушает нам решение. То, что я тебе предлагаю, должно быть так, а не иначе.

Он с силой сунул ей за корсет пузырек и прежде, чем она опомнилась, поспешно удалился, услышав голос жены.

Натя, вне себя, почти теряя сознание, убежала в свою каморку. С этой минуты она действовала, как автомат. Она постояла во дворе у колодца, бессознательно сжимая рукой пузырек, остававшийся у нее на груди, как бы думая избавиться от него. Но в то же время она не могла припомнить, что привело ее сюда. Немного спустя, она была уже опять в своей комнатке и здесь стояла с тем же задумчивым видом, не находя исхода осаждавшим ее сомнениям. Потом внезапно порывистым движением она приподняла крышку своего сундука и бросила туда опасное лекарство, бормоча про себя: «Проклятое зелье! Я не дам тебе загрязнить мою душу и не хочу касаться тебя даже пальцем».

Но когда, выйдя из каморки и хлопнув дверью, она стала спускаться с лестницы и встретила хозяйку, начавшую выговаривать ей за то, что она где-то долго пропадала, она опять не в состоянии была собраться с мыслями и что-нибудь ответить. К счастью для нее, или, может быть, к несчастью, сама госпожа, слишком расстроенная, с красными опухшими глазами, была на этот раз рассеяна и скоро ушла, не считая нужным обращать слишком много внимания на странную задумчивость и растерянный вид служанки.

— Натя, хозяин зовет! — воскликнул Герд и в ту же минуту, взглянув на девушку, был поражен при виде ее бледного, как у мертвеца, лица.

— Боже! Натя! Какой у вас вид! Уж лучше я пойду вместо вас за картами.

— Что такое? Сказал подошедший в это время Ян, услышав слова Герда, и со злостью в голосе прибавил:

— Пусть Натя идет! Черт возьми! Ей полезно прогуляться. Ну, живее, ленивое существо! Гости хотят играть и с нетерпением ждут карт и костей, а у нас ни того, ни другого нет… Иди же, иди! Это поможет тебе собраться с мыслями.

С досадой отвернувшись, Натя тем не менее последовала приказанию и выбежала на улицу.

Она бродила по городу, как во сне ходящая, с глазами открытыми, но неподвижными, с каким-то детским удивлением в них: самые обыкновенные вещи, встречаемые ею, казались ей теперь какими-то необыкновенными и заслуживающими особого внимания. Солнце показалось, и туман на горизонте рассеялся.

— Как! — думала она. — Небо такое ясное! Почему же в моем сердце так темно и печально?

Вокруг нее люди заняты были своими ежедневными делами: они спешили, другие сидели, отдыхая, болтали и смеялись.

— Как все они веселы и довольны! Только я одна должна печалиться; и никто не делит со мной моего горя!

Колокол прозвучал с ближайшей башни.

— Боже мой! Этот колокол гудит сегодня, как вчера. Почему же я вижу сегодня повсюду смерть?

Вот едут всадники целой толпой, их много. Это — штатгальтер императора. Георг Шенк фон Тейтенбург, повелитель Нидерландов. Он следует через город с огромной свитой по пути к дворцу герцога. Народ не особенно теснится вокруг него: его не любят, этого гордого, сурового человека! Но почему Натя остановилась точно пораженная громом? Ей кажется, будто под каждой шляпой с пером, под каждой каской она узнает черты лица Гендрика. Но все эти всадники смотрят на нее сверху вниз, с гневным выражением лица, так мерещится ей, и она вся дрожит от страха. Но вот они исчезли за одним из поворотов улицы, и она глубоко вздохнула. И, продолжая путь свой, она шептала про себя:

— Что, Господи помилуй, станешь ты делать, бедное дитя, если Гендрик вернется?

Она остановилась перед папертью одной из церквей и, остолбенев, смотрела на крест, как бы удивляясь, что видит его на том же месте, где видела его уже сотни раз. Встречая маленьких детей на руках у женщин, она отворачивалась и плевала в сторону, а между тем она так любила детей, так ласково всегда обходилась с ними. Но теперь она думала только о детях Бокельсона. И вот, наконец, перед ней огромный дом. Множество людей толпится возле: одни входят наверх, другие спускаются по лестнице. Сами колонны, казалось, живут и двигаются до такой степени оживленно снуют между ними люди, точно муравьи. Натя долго смотрела на этот дом бессознательно, как будто душа ее отсутствовала в это время, тупым взглядом, видя перед собой только неясные очертания, как иногда рисуются перед нами горы в вечерних сумерках.

— Что это за дом? — спросила она находившуюся поблизости женщину.

— Э, э! Соседка! Вы не узнаете нашу ратушу? — с удивлением ответила та.

С глаз Нати точно упала завеса. Она смутилась и продолжала:

— Я не то хотела спросить. Я хотела знать, почему здесь столько народу?

— А потому, что здесь выставлена напоказ всем Гудула из Гербринкса. Послезавтра ее будут казнить, а пока каждый может видеть ее в помещении для преступников.

— Детоубийца! — пробормотала Натя сквозь лихорадочно стучавшие зубы. И вся ратуша, вместе с се колоннами, окнами, зубцами и окружающими ее людьми, — все это казалось ей теперь как бы качающимся на волнах бушующего моря.

— Но разве император не помиловал ее?

— Ах, Царь Небесный! Какое до нее дело императору?… Родные ее, правда, готовы были свет перевернуть; но все их усилия ни к чему не привели. Они подавали даже на коленях прошение штатгальтеру; но он пожал только плечами и поехал дальше.

— И поехал дальше? — повторила Натя вполголоса и низко глядя перед собой. Видя, что соседка ее хочет удалиться, она сказала:

— Куда же вы? Погодите, останьтесь еще.

— Не могу, не могу! Я хочу взойти наверх и постараюсь сохранить надолго в памяти черты лица преступницы. Для нас, маленьких людей, такое зрелище поистине полезно и утешительно. Приятно ведь видеть кого-нибудь, кто еще более несчастлив, чем мы сами! Не правда ли? Ну, а сегодня-то Гудула, конечно, самое несчастное создание во всем Лейдене.

Женщина начала всходить на лестницу. Натя, шатаясь, неверными шагами последовала за ней. Ее мучила какая-то мысль, и вот в эту минуту с безумной силой охватило ее одно сознание.

— Эта глупая женщина солгала, — говорила она себе. — Можно ли сказать, что Гудула самое несчастное существо? Нет, для нее наступил конец мучений! Ее поступок и все его последствия теперь уже не существуют. Разве она не покончила все свои расчеты на земле? Да, она примирилась теперь с Богом и скоро будет держать свое дитя в своих объятиях там, на небесах. О, нет! Она, Натя, знает существо неизмеримо более несчастное, чем эта убийца, осужденная, примиренная с Богом, готовая к смерти!.. Умереть! Ведь смерть нередко — истинное блаженство! А в объятиях Блуста была бы горькая смерть! Фу! Лучше решиться на все, чем выйти за огуречного торговца.

Натя вернулась домой, сильно запоздав. Хозяин стал бранить ее; игроки и подвыпившие гости смеялись над ней. Герд сокрушенно качал головой, соболезнуя ей; но еще сострадательнее отнеслась к ней на этот раз госпожа. Женское сердце изменчиво и быстро переходит от гнева к сочувствию. Мике внезапно показалось, что она понимает вполне горе и страдание Нати. Она отозвала ее в сторону.

— Что дашь ты мне, если я сразу уничтожу причину твоего горя, Натя?

Служанка посмотрела на нее такими глазами, как будто увидела ее в первый раз в жизни.

— Что же я могу дать вам, сударыня? Я бедна, как лесной голубь!

— Но у тебя есть одно, Натя: это — твоя упрямая голова, такая же, как у всех крестьян. Ваше упрямство вошло в пословицу. Вы скорее дадите вырвать себе язык, чем выдадите то, что хотите утаить про себя. Видишь, Натя! Вот уже несколько месяцев, как ты огорчаешь меня твоим молчанием и недовольным лицом, не говоря уже о том, что раздражаешь меня твоей медлительностью. Почему ты не хочешь довериться мне? Я разве не была для тебя всегда доброй хозяйкой? Но ты упряма; а что касается работы, ты стала настоящая черепаха, Натя! Я уже дала себе слово отказать тебе, и все-таки не хочу этого сделать. Сегодня я, — Микя сложила руки и глубоко вздохнула, — я примирилась с одним человеком, которого обидела, быть может, понапрасну. Я хотела бы сделать что-нибудь и для тебя. Дай мне руку, Натя, и доверься мне! — Докажи, что ты ценишь мое доброе отношение.

— Но мне не в чем довериться вам, сударыня! — возразила Натя строптивым тоном.

— Ну, с таким железным черепом ничего не поделаешь, — с неудовольствием сказала снова, помолчав немного, госпожа Бокельсон. — Я вовсе не имею в виду навязываться тебе! Сохрани Бог! В этом нет никакой нужды! К тому же и без твоего признания я знаю, что у тебя на душе.

— Вы… вы знаете? — воскликнула Натя, испуганная и необдуманно выдавая себя; но в ту же минуту она вернулась к своей прежней замкнутости и сухо прибавила: — Ну, так скажите, сударыня.

— Ты влюблена: вот отчего так болит твое сердце. Нет, Натя, не старайся обмануть меня, оставь все эти уловки. Разве мы с тобой не женщины? Или мы с тобой не знаем, что женщины умеют прекрасно водить за нос только мужчин, но друг друга понимают с одного слова, и даже вовсе без всяких пояснений? Я давно заметила и знаю, в чем дело: незачем нам и говорить об этом. Тебе надоело все оставаться невестой, и ты злишься иногда на своего поклонника; но душа твоя все-таки лежит к нему, этому клевскому рейтеру. Можешь успокоиться. Всему на свете бывает конец: оруженосец становится воином, подмастерье — мастером, послушница — монахиней. Не вечно продолжается медовый месяц новобрачных, но не вечно также приходится ждать помолвленным венца. И ты, сердце мое, скоро дождешься своего, если не обманул тот, кто передал мне это письмо для тебе. Он говорит, что пришел из Клеве и принес поклон от твоего Гендрика и что… Ну, остальное все ты узнаешь сама из письма.

С этими словами она вручила конверт, тщательно заклеенный и сверху перевязанный тесемкой.

Грудь Нати высоко поднималась, и она едва в силах была прошептать:

— Да, это от него… Я подарила ему однажды эту тесемку от моего платья.

Понимая по-своему ее волнение, госпожа, смеясь, спросила, не доставит ли ей удовольствие держать это письмо самой в руках, распечатать его и узнать его содержание?… Но Натя порывисто отстранила протянутую к ней руку с письмом и сказала:

— Нет, сударыня, прочтите мне его, прошу вас: мне трудно самой. Прочтите вы его, ради Бога, и скажите мне, что он пишет? Мало радостного для меня во всяком случае, — прибавила она подавленным голосом и беспомощно опустила вниз голову и руки.

— Напротив, я думаю, — возразила хозяйка весело. — Какая же ты маловерная! Приготовься лучше услышать радостную весть.

Госпоже Бокельсон оставалось исполнить просьбу Нати — прочесть ей письмо вслух. С этой целью она заняла место возле окна, между тем как Натя, вся скорчившись, присела на скамейке, у ног ее, закрыв глаза и лицо руками и опершись локтями на колени.

Хозяйка читала медленно, произнося отдельно каждое слово:

«Милая моя, сокровище моей души! Липе из Брауншвейга взялся передать тебе это письмецо и скажет тебе что я жив и здоров и верен тебе всеми помыслами так же, как и в прежнее время, хотя давно не писал и не давал о себе знать. Но зато я давно хлопотал об увольнении со службы и возвращении домой. Добиться этого было очень трудно, потому что у нас ожидали войны, и его милость, герцог, опасаясь, что многие из его наемных воинов могут изменить ему и пристать к знаменам кельнского архиепископа, набирал еще новых людей и не хотел лишаться слуг. Но маршал все-таки, наконец, согласился на мое увольнение: дней пять спустя после того, как ты прочтешь это письмо, я буду сам уже в Лейдене и как только заведу свою кузницу, введу тебя хозяйкой в свой дом. Никто лучше меня не сумеет подковать лошадь и никто не сумеет любить тебя, как я, хотя не могу тонко выражаться и язык мой похож на мой кулак. Настоящая любовь, однако, не в том заключается, и хотя обхождение у меня грубое, но я ласков к тебе всем сердцем и»…

— Отец Небесный! — сама прервала себя Микя, с ужасом бросаясь поднять Натю, в беспамятстве, с разбросанными руками упавшую на пол во время чтения последних строк письма. — Натя, что с тобой, ради Бога? Бедное дитя, неужели радость убьет тебя? О, жестокая любовь! Сколько страданий приносишь ты слабым людям… Натя! Приди же в себя, Натя…

Точно проснувшись и отгоняя беспокойный сон, Натя вдруг встала и оттолкнула руки хозяйки, приготовившейся расстегнуть ей платье.

— Оставьте! — проговорила она с тоской и с видом человека, теряющего рассудок. — Не трогайте, пустите меня… Мне ничего не нужно: я здорова. Как вы прочли? Гендрик вернется через пять дней?

Она стала считать по пальцам:

— Пятница, суббота, воскресенье, понедельник… Ну, значит, в понедельник… О, Святая Дева, о Матерь Божия! Он сдержит слово… О, Натя, жалкая несчастная девка, глупое создание! Что будет с тобой?…

Она горько плакала несколько минут, потом, одумавшись и собравшись с силами, обратилась к хозяйке и сказала:

— Позвольте мне пойти лечь, сударыня: я чувствую слабость.

— Иди, милая Натя. Отдохни, тогда только ты в состоянии будешь оценить радостную весть, поразившую тебя так сильно в первую минуту. Но ты больна, не позвать ли нам врача? Если хочешь, я пошлю за мастером Корнелиусом. Нет? Ну, так смотри сама за собой и постарайся оправиться. А что же письмо? Разве ты не спрячешь его у себя?

Натя снова задрожала и медлила протянуть руку.

— Я знаю все, что в нем есть. Разве вы не все прочли мне?

— О, нет, все до последнего словечка, до слов «Прощай и до свиданья».

— И все именно так, как есть на бумаге?

— Ну, конечно.

— В понедельник Гендрик будет здесь?

— Да, да, разумеется. Поверь, наконец, и не волнуйся больше.

Разве только в церкви Евангелие читают так тщательно, как я прочла тебе письмо…

— Ну, тогда довольно с меня: письма мне не нужно.

— Что ты, глупая? Так мало цены имеют в твоих глазах строки милого, писанные его рукой? Ну, полно же, ты ветреная девчонка: возьми письмо и запрись с ним в твоей комнате! Ты свободна до завтра. Надеюсь, однако, что с этого дня ты станешь веселее работать, зная, что тебя ждет скоро исполнение заветных желаний. Иди же, усни!..

Пока в доме происходили все эти события, наступил вечер. С первым звоном вечернего колокола товарищи по ремеслу и собутыльники Симона перебрались за деревянную перегородку, отделявшую нечто вроде кладовой, укрываясь от любопытства городских сержантов, заглядывающих в двери и щели ставен. Эта перегородка, кстати, умеряла шум пьяных голосов и пристукивания жестких рук по столу, когда игроки открывали козыри, называя вслух: «Кубок, Динарий, Синий меч, Желтый скипетр»[18].

Микя сидела у камина и шепотом рассказывала мужу историю письма, полученного Натей. Ян слушал с бьющимся сердцем, но не выдавая ничем своего волнения. Герд, скорчившись в темном уголке, уничтожал свой скудный ужин и думал о странном поведении Нати, об ее болезни, о своих надеждах и об их жестоком крушении.

В это время, без шума и не возбудив внимания присутствующих, отворилась наружная дверь дома, и чья-то темная фигура незаметно скользнула через порог.

Она оставалась некоторое время неподвижной, освещенная слабым мерцанием огня в камине, пока ее не заметили погруженные в свою беседу хозяева. Но вот взор Мики случайно упал на нее; и она воскликнула, с испугом схватив за руку мужа:

— Ах, это она опять!

Ян, взглянув на вошедшую, со своей стороны, возбужденным тоном сказал:

— Как? Вы ли это, матушка, здесь в этот час?

— Да, это я, сын, твоя несчастная мать! — ответила Аделаида, наклоняясь к нему и протягивая ему руку.

— Дай же мне руку твою, Ян: я давно уже не видела тебя наяву!

Нерешительно вложил Ян свою руку в холодную правую руку матери. Микя с досадой произнесла:

— Что надо вам здесь, сударыня? Разве я не просила вас настоятельно о том, чтобы вы оставили меня в покое? Я надеялась, что вы уже далеко отсюда и сидите себе спокойно на своем месте.

— Кто смеет запретить мне видеть моего первенца? — спросила мать с некоторой надменностью. — Этого я не намерена сносить от жестокосердной невестки: с меня довольно испытать на себе ее жадность.

— Нет, нет, матушка, не оскорбляйте моей жены!

— Как? Я жестокосердна, я жадна? Слышишь, Ян? Вот как она обращается со мной! Много вам благодарна, сударыня; но мне кажется не особенно похвальным с вашей стороны то, что вы приходите сюда нарушать наше семейное счастье.

Аделаида презрительно пожала плечами. Герд, в свою очередь, прислушивавшийся до сих пор к разговору, подошел и подал ей стул, предлагая сесть у камина. Ян и его жена оставались на своих местах, они, по-видимому, не догадывались сделать этого.

— Господь да благословит тебя, юный друг, — проговорила ласково старая женщина, обращаясь к Герду, который в это время принес и поставил перед ней наполненный кубок и закуску.

— Что это значит, Герд? — спросила с неудовольствием Микя.

Юноша ответил:

— Я заплачу вам наличными деньгами из своего кармана за все это, или удержите из моего жалованья; но отец и мать учили меня быть почтительным к старым и немощным людям!

— У тебя дерзкий и болтливый язык, парень! — возразила Микя сердито, и на лбу у нее появились гневные складки.

— Покойный мастер Кампенс этого бы не сказал, — ответил Герд, уходя снова в угол.

— Молчи, негодяй! — вскричал Ян, вскакивая с места, и с жаром продолжал:

— Ты будешь учить меня, какой прием я должен оказывать матери? Бутылку шампанского подать сюда, дерзкий болтун! Лучшее, что есть у нас в доме — все для нее!

— Я очень благодарна тебе, добрый Ян, — сказала мать взволнованным голосом. — Ты моя плоть и кровь, и ты не станешь слушаться злой женщины, которую Отец Небесный послал для твоего испытания. Вы, сударыня, хотите прогнать меня отсюда вашей бранью? Но я останусь здесь назло вам: я хочу видеть, как далеко зайдет ваша несправедливость и слабость моего сына!

Микя с бешенством наступила на ногу своего мужа и с развязностью развалилась на стуле.

Аделаида с этой минуты как будто не замечала вовсе присутствия невестки и обращалась с речью исключительно к сыну.

— Я очень устала, мой Ян: меня утомило пребывание в этом городе и все, что мне пришлось здесь испытать. Но я хотела и должна была тебя еще раз видеть. Желание это привело меня сюда. Как только стемнело, я решилась вернуться назад в город, несмотря на то, что меня выгнали отсюда по приказанию зятя. Мне сказал один человек, что ты вернулся, Ян, и, хотя бы меч висел над моей головой, я должна была обнять тебя еще раз.

Проговорив это, она сделала движение вперед с намерением в самом деле обнять его; но Ян уклонился и сухо спросил:

— Почему же вас выгнали из города? И зачем вы оставили ваш вдовий дом? Что могло заставить вас, почтенную женщину, вести образ жизни бродяги?

— Она пришла сюда для того, чтобы вымаливать подаяния, унижать тебя в моих глазах: я не избавлюсь от нее без неприятностей и огорчений. Годы, конечно, сделали ее озлобленной и назойливой.

Микя вся дрожала от гнева, тем более, что вдова заговорила опять, обращаясь к сыну и совершенно пренебрегая ее присутствием.

— У меня нет более никакого пристанища, дитя мое! Господин Гирике в конце концов выиграл тяжбу и отнял у меня последнее достояние. Стала ли бы я просить у тебя какой-либо помощи, сын мой, если бы я не находилась в таком безнадежном положении? Ты знаешь сам, что я не только вскормила тебя моим молоком как мать, но жертвовала для тебя последним, что имела, отказывая себе во всем. Я старалась урвать даже, что только было возможно, из наследства твоих сестер, для того чтобы послать тебя в Дельфт и Девентер и поддержать тебя во время твоего пребывания в Амстердаме.

— Правда ли то, что говорит эта женщина? — спросила Микя, все еще сердясь, но тронутая последними словами матери.

Ян беспокойно задвигался на своем стуле и пробормотал.

— Все эти пожертвования были незначительны… Некоторые не дошли до меня… Потом, конечно, нужда заставила меня…

— Помилуй Бог! — продолжала Аделаида кротким тоном. — Я и не думаю напомнить тебе все это с какой-нибудь целью. Меня учили признавать, что имущество должно делиться между всеми людьми по справедливости. Что же говорить о детях и родителях! Может ли мать жалеть что-нибудь для своего ребенка? Это не только любовь, но и священное право детей. И если я обратилась к тебе, то, разумеется, только потому, что нужда меня совершенно принизила. И я нисколько не сердилась, когда ты отказал мне в помощи и наконец даже перестал отвечать. Я знаю, ты слишком благочестив и начитан в Священном Писании для того, чтобы оттолкнуть просящего, кто бы это ни был, родная мать или нуждающийся ближний, если бы у тебя не были связаны руки.

Ян молчал, терзаемый укорами совести, в ответ на повторенный Микей вопрос: «Правда ли то, что говорит эта женщина?»

Герд принес между тем вино и, подавая его старухе, сказал сострадательным тоном:

— Отведайте, матушка: это — прекрасный напиток; он разгоняет тоску и мрачные мысли.

Аделаида отпила немного вина и продолжала:

— Мои несчастья начались главным образом, когда состоялось последнее решение суда и у меня отняли остававшийся у меня по завещанию вдовий дом. Яков поступил в ученье в Гарлем к сапожному мастеру, который принял его из милости даром, а мне почтенный Шомакер посоветовал идти сюда и просить помощи у моих детей Ах, мне так мало нужно было? Я надеялась получить только самую незначительную сумму денег которая дала бы мне возможность добраться до моей родины. Я надеялась, что там мне не даст погибнуть барон, у которого меня откупил твой покойный отец: он, наверное, принял бы меня снова и дал бы мне уголок. Все же мне приятнее было бы, по крайней мере, умереть среди людей, которые знали меня с детства, среди моих земляков, чем здесь, в чужой земле, где на меня смотрят как на дармоеда, не взирая на прошедшие многие годы.

— Стой, стой! Держи! Обман!..

— Не пускайте его!

— Бейте его, бейте! Отсеките ему руку, этому вору!

— Дайте-ка я отмечу ему, этому негодяю, лицо крестом.

— Карты на стол!.. Не трогать деньги, погодите!..

Шум за перегородкой все возрастал, а затем последовали и удары. Раздавались проклятия тех, кто считал себя обманутым, брань, жалобы невинно пострадавших во время этой схватки. И вся эта буря приняла такие размеры, что грозила привлечь людей с улицы.

— Поди, усмири их! — сказала Микя мужу.

Ян охотно последовал этому совету, радуясь случаю уклониться от продолжения разговора с матерью. Он вмешался в среду спорщиков, между тем как Герд встал у выхода на улицу с тем, чтобы помешать войти в дом ночному обходу, если бы он появился, привлеченный шумом. Микя воспользовалась этим временем, чтобы подойти к замолчавшей Аделаиде и протянуть ей руку.

— Я вас обидела; простите мне мою необдуманность. Я не знала, как много горя вы перенесли. Я сегодня обошлась с вами нехорошо, но вы должны простить мне, потому что Ян меня обманул. Это плохо с его стороны, да простит ему Бог его злость!

— Ян не злой! — возразила Аделаида суровым тоном. — Ян призван совершить великие дела, и Отец Небесный не послал бы ему этого назначения свыше, если бы он был дурным сыном! Нет! А вот злые — это Маргитта, дочь моя, испорченная и погрязшая в мирских грехах, да вы, тщеславная и жадная женщина! Вы прогнали меня из этого дома, и я не пришла бы к вам: я здесь теперь только ради сына, в гостях у него, а не у вас: и я хочу говорить только с ним.

Микя молчала, пораженная такой непримиримой ненавистью.

Ян вернулся, водворив спокойствие при помощи Ротгера, который выбросил одного из товарищей за дверь, и спросил мать с дерзким видом:

— Ну, что ж, говорите, продолжайте, коли уж нельзя иначе! Вы хотите на родину? Прекрасно сделаете. Когда же вы тронетесь в путь? Наши дороги идут в разные стороны. Я вам сказал это еще тогда, в Гравенгагене, когда мы прощались с вами в последний раз. Теперь я здесь, гражданин этого города, отец и супруг; и на моих руках ответственное дело. Писание говорит: «Оставь отца и мать и прилепись к жене, ибо муж и жена одно тело». В конце концов, чего же вы хотите от меня? Хотите ли вы есть и пить? То и другое стоит перед вами. Нужен ли вам кров? Я не имею права держать вас у себя в доме, так как не смею ослушаться приказа бургомистра; к тому же у нас и тесно в доме. Нужно вам денег? На мне лежит забота о жене и детях, у меня долги, и я до сих пор много израсходовал и еще пока ничего не вернул. Вы очень дурно поступили, поссорившись с вашей дочерью, Маргиттой. Каким образом случилось это? Скажите, так как все на свете должно иметь свои причины.

Аделаида устремила на жестокого человека мрачный взгляд и сказала медленно, с особенным выражением:

— Маргитта злая, но тебя я считала добрым. Маргитта стала злой через своего мужа, старого грешника; тебя же сделала таким твоя жена. Вот и все! Ты прав, все на свете имеет свои причины.

— Нет, я не в силах все это слушать, — со слезами проговорила Микя, колеблясь между чувством жалости и гнева.

Ян, сохраняя невозмутимое спокойствие и не меняясь в лице, посоветовал ей удержать слезы и, обращаясь к матери, сказал:

— Вы клевещете на жену мою и на меня!

— Так пусть же Господь не даст мне никогда узреть лик Свой, если я не убеждена в том, что я говорю! — возвысив голос, торжественно произнесла Аделаида. — Докажи мне, что это не так, и я охотно готова буду признать себя неправой. Говори со мной как добрый сын, заступись за меня так, как я вправе ожидать от тебя, и я готова целовать твои ноги.

— Но, мать… твое поведение… Смотри… гости уже обращают внимание, вы огорчаете меня. Господь видит мое сердце.

— О, Ян! Сын мой, обними меня, дай мне обнять тебя! Ты возвысишься когда-нибудь над всеми, ты станешь выше твоей несчастной матери; но никогда голова твоя не будет покоиться на более верной груди.

Вдова перешла от гнева к прежнему своему кроткому тону. Она продолжала обнимать своего Яна, не догадываясь о том ожесточении, которое овладевало все более сыном.

Кутившие за перегородкой, один за другим стали появляться оттуда, привлеченные торжественной речью вдовы; с любопытством слушая ее, смеясь и издеваясь, они подходили, шатаясь, все ближе к тому месту у камина, где происходила описанная сцена.

— Пора наконец кончить, выпроводи ее! Эта женщина причиняет мне страдания и делает тебя смешным, — прошептала Микя на ухо мужу.

Герд, как бы предчувствуя жестокую развязку, дергал возбужденную старуху за платье и тихонько убеждал ее уйти.

— Соберитесь с духом и удалитесь отсюда. Он рассержен; и вы видите, чужие люди собираются вокруг вас.

В самом деле Ян не мог долее сдерживаться и дал полную волю своему раздражению.

— Вы с ума сошли, мать, и не видите, что делаете смешным и себя, и меня. Что делать мне с вами? Идите туда, откуда пришли, и не навлекайте на себя гнева властей. Здесь нет места для вас, и вам пора идти, так как городской колокол уже прозвонил вечерние часы. Если вы отправитесь сейчас же в путь, наш слуга проводит вас в гостиницу у городских ворот, я заплачу за ночлег ваш и необходимые расходы. Но, свидетель Бог, это все что могу для вас сделать! Если же вы будете медлить я вынужден буду выпроводить вас на улицу и запереть за вами дверь, хотя бы сердце у меня обливалось кровью, пустите же меня, оставьте, и решайтесь — слишком долго уже продолжается слезливая комедия.

— Комедия?! — воскликнула со стоном Аделаида, отпрянув от него. — Да сжалится Господь надо мной и над тобой! Я вижу, что мое материнское сердце слишком долго заблуждалось.

Буйный легкомысленный смех огласил в это время трактир. Рейтер и несколько других его безбожных товарищей затащили сюда с улицы нескольких женщин, которые сами смеялись и взвизгивали и оргия началась снова, несмотря на не особенно, впрочем, строгие увещевания. Как саранча, опустились все эти ночные бражники на скамьи, обмениваясь шутками с девицами и оттачивая свои ножи на тот случай, если бы городская стража вздумала помешать им, и поглощая самым неумеренным образом вино и пиво.

— Что могу я сделать с этой дикой ордой? — сказал Ян хладнокровно. И, обратившись к матери, он снова сказал:

— Уходите отсюда, говорю я вам; здесь не место для почтенной женщины.

Вдова подняла обе руки, как бы призывая Небо в свидетели своих слов и заговорила:

— О, поистине, говорю вам: я вижу в откровении моем, какое несчастье, какая гибель ждет нас, и исполнится страшное проклятие над этим домом. О, Ян, Ян, несчастный сын мой, какую участь готовишь ты себе!.. Горе, горе дому твоему, палач своей матери!

Последние слова ее замерли уже за порогом дома, в ночной темноте, в которую ринулась старуха, спеша предупредить последнюю ужасную угрозу сына и не дать ему возможности совершить новое злодеяние. Но едва она скрылась, как другая фигура показалась на пороге дома; и неожиданный гость силой проник в комнату, несмотря на сопротивление Яна, простершего руки, чтобы удержать его.

Гость этот был духовного звания, судя по берету на голове; на плечах его накинут был развевавшийся от быстрого движения плащ. Ворвавшись таким образом в дом и не обращая внимания на присутствующих, он обратился прямо к Бокельсону и воскликнул громовым голосом.

— Прочь, прочь от меня, проклятый сводник! Мне нет дела до тебя… Я хочу только спасти душу моей духовной дочери, душу одной из овец доверенной мне Богом паствы.

— Достопочтенный доктор Размус! — воскликнула Микя, целуя руки и платье проповедника тайной секты. — Какой ангел Божий привел вас в наш дом?

— Ангел гнева и справедливого суда Божия, — ответил доктор в горячем экстазе.

Кутившие за перегородкой мужчины и женщины вскочили с мест и столпились все в дверях, с любопытством наблюдая происходившую сцену.

Ян старался скрыть свой страх и принял дерзкий вид.

— Кто вы такой? Я вас не знаю. Кто дал вам право врываться таким образом в дом против моей воли?

— Выбросьте его на улицу! — воскликнул Ротгер и его друзья, присоединяясь к протесту Яна.

Размус сделал движение обеими руками, отстраняя всех присутствующих, и воскликнул:

— Вы сами дали мне это право, — вы все, собравшиеся здесь развратники и укрыватели, — вы, собственные палачи, одевшие сами на свою шею веревки! Трепещите, безбожные язычники!.. В вашем соседстве умирает человек справедливой жизни, и в то время, как я приготовлял его к вступлению в небесное царство, вы примешивали ваши дьявольские песни к песням ангелов, уносящих к небу его душу. Будьте прокляты! Пусть поразит вас небесный гнев, если земная власть бездействует, погрязнув сама в тине безбожия. Ты называешь себя моей духовной дочерью, Мария? Ты хочешь вступить в союз верующих, а между тем твой дом — сосуд стыда! Обратись к Богу, отмети порок от дома твоего: или ты не войдешь в новый союз и печать благодати не коснется тебя.

Ян трусливо молчал, Микя с громким плачем опустилась на колени. Веселые гости, умолкнувшие было на мгновение, стали испускать бранные восклицания.

— Богоотступник поп, тайный проповедник, еретик, сумасшедший дурак!

Наконец Симон вскричал:

— Чего тут долго думать? Ведь он перекрещенец! Бейте его до смерти.

— Перекрещенец! — повторяли хором товарищи Симона, готовые последовать его совету.

В эту-то самую минуту на пороге трактира появился ночной обход.

— К порядку! Тише вы, буяны! Вас-то нам и нужно, ночные птицы! Вы поплатитесь денежной пеней или заключением в тюрьму.

Появление стражников вызвало еще большее смятение. В ответ на угрозы полицейских и поднятые копья, более смелые из кутивших гостей схватились за ножи.

Ян спрятался за спиной жены, которую доктор прикрыл своим плащом, не переставая, однако, со своей стороны, изрекать порицания и угрозы.

— Давайте скорее воды, Герд! — кричал ткач Ротгер, не обращая внимания на угрозы стражников. — Еще одно крещение не повредит перекрещенцу и поможет нам прогнать этих шпионов: таким образом мы спасемся сами и спасем наши кошельки.

И он, вместе с Гердом, побежал к колодцу.

Между тем начальник стражи, слышавший бранные восклицания, направленные против священника, крикнул:

— Погодите, ребята, оставьте этих пьяных гусей, беритесь-ка лучше за еретика: за поимку его одного мы получим больше, чем за всех этих гуляк.

Многие, однако, не слышали этого приказания среди общего шума; другие же с любопытством стали высматривать еретика.

Размус сделал шаг вперед, раскрыл свой плащ и воскликнул:

— Вам нужна жертва, язычники, распявшие Христа? Ну, что ж, бейте, умертвите меня, познавшего истину, свидетельствующего своей кровью!

Общий смех был ответом на эти слова. Но Размус продолжал с еще большей горячностью:

— Скоро торжество ваше, исчадия ада, превратится в скрежет зубовный: ибо близок час гнева Божия, говорю я вам. Покайтесь, отверженные!

Хохот и насмешки присутствующих только возросли при этих словах. С гневом обратился проповедник к своей ученице:

— Смотри, Мария, смотри на этого отмеченного свыше позором! Вот зверь с десятью рогами на семи головах. Вот эти семь холмов стыда и десять князей позора! На них восседает наглая жена, и она есть — власть Антихриста. И ты сама исполнена позором, и ты покрыта черным бесчестием, и дом твой сгорит в пламени, со всем находящимся в нем! И погибнет дом этот, наполненный грехом, бесчестием и богоотступничеством! И обнажится все и вся пред Господом.

Пророк ослабел, утомленный своими прорицаниями и опьяненный, отчасти, вином, под влиянием которого он находился уже при появлении своем в доме.

— Вода, вода! — кричали товарищи Симона навстречу Ротгеру, появившемуся с полным ведром.

— Крести его, крести, еще раз, еще, еще!

Но общему веселью суждено было уступить место другим, менее приятным ощущениям. Водворилась тишина, и даже наиболее пьяные протрезвились, когда вбежал Герд, с волосами, вставшими дыбом, как бы преследуемый каким-нибудь ужасным видением, и со всеми признаками подавленного страха возвестил ужасную новость:

— Горе всем нам, горе этому дому! Исполняется пророчество старой матери хозяина там, в колодце… О, Господи Иисусе!.. Я своими руками вытащил его в ведре. О, ужас! Смотрите… Я нашел в колодце мертвое дитя…

Присутствующие здесь женщины испускали крики, страшно буянившие только что гости, в свою очередь, в смущении, шептались, обмениваясь замечаниями.

Поднялась тревога. Полицейские, вооружась фонарями, с шумом бросились во двор, с целью убедиться в преступлении и приняться за розыски виновника его.

— Натя! — вырвался подавленный крик у хозяйки, у которой теперь внезапно как бы спала повязка с глаз.

Она бросилась в каморку служанки.

— Несчастная! Это дело ее рук… И выбрала же время… — бормотал Ян, держась за камин, так как у него подкашивались ноги.

Среди водворившейся зловещей тишины послышался вдали пронзительный крик:

— О, горе! Голос моей матери… — пробормотал злодей, испуганный криком совы; и на глаза его спустилась ночь.

Глава VIII. Бургомистр и его жена

Ни один дом в Лейдене не отличался такой роскошью во внутреннем убранстве, как дом бургомистра Бергема. Здесь было все, что только могло придумать воображение молодого, жизнерадостного существа, расточительность которого, по-видимому, не встречала никаких преград.

Предки бургомистра приобрели огромные богатства еще во времена владычества смелого бургундского герцога Карла[19] и занимали почетные должности как в Лейдене, так и в других городах империи. Нынешний хозяин дома владел всеми наследственными дарами как единственный представитель рода и не уступал своим предкам в честолюбии. Тщеславный и расточительный, как они, впитавший в себя с юных лет традиции предания бургундской принцессы и рыцарских побед Максимилиана[20], он считал единственной своей задачей в жизни наслаждения всеми ее благами.

Все наиболее изысканные произведения природы, удовлетворяющие гастрономическому вкусу, все, что корабли могут доставить из дальних стран, все произведения искусства, доступные только щедрым и богатым покровителям — все это в изобилии подавалось на его столе, украшало его дом и услаждало часы его досуга.

В молодости он жаждал удовольствий и испытал все возможное; зрелые годы он провел в путешествиях и посетил все страны Европы, не забывая в то же время приводить в исполнение свои честолюбивые планы.

Насытившись всем этим, не видя больше впереди новой цели и новых желаний, он решил украсить остающиеся годы брачным союзом и позаботиться о наследнике.

Надо заметить, что это был уже четвертый брак его, но на этот раз он отложил в сторону все расчеты, руководившие прежними его исканиями невест.

Все его прежние жены были одна богаче другой, и каждая из них превосходила его знатностью рода.

Можно сказать, что они являлись для него только неизбежным злом, так как одна из них была некрасива, другая отличалась тираническими наклонностями, третья праздностью и расточительностью; нужны были они ему только потому, что приносили с собой приданое, переходившее к нему по брачному договору.

Оставив ему таким образом в наследство новые богатства, они не оставили детей; и теперь, испытывая всю тяжесть одиночества, он захотел ввести в свой дом молодую жену, которая своей юностью восполнила бы оба недостатка.

Черствый себялюбец, этот человек, никого до сих пор к себе не привязавший, рассчитывал таким образом купить расположение и благодарность молодого существа, которое с нежностью закроет ему глаза, когда наступит его последний час.

С этой целью он разорвал отношения с родней, отстранил от себя суровых и недоверчивых советников, пренебрег злорадными насмешками сограждан и не остановился перед поруганием герба на доме своих предков сделав хозяйкой этого дома простую служанку, легкомысленную шестнадцатилетнюю девушку, сестру владельца гостиницы «Трех Селедок», Маргитту Бокель.

Странное существо представляла из себя эта Маргитта. Черты ее лица очень напоминали брата, хотя заключали в себе много женственности, и, в общем, ее можно было назвать красивой и привлекательной. Она была маленького роста и худощава, но все ее движения отличались непринужденностью и грацией — качества, редко встречавшиеся в то время у женщин знатного происхождения. Глаза ее сверкали оживлением, и язык редко оставался неподвижным; но мозг ее не отличался содержанием; и лучшие качества души, по-видимому, погибли у нее в самом зародыше. Как по внешности она представляла собой как бы рано созревшее дитя, так и ее капризы, расположение духа и все ее поступки носили на себе печать ребячества. Но все это было так с внешней стороны: с внутренней дело обстояло несколько иначе. При всем своем легкомыслии Маргитта представляла собой натуру вполне созревшую и направленную, несомненно, в дурную сторону. Если она не представляла собой полного подобия брата в отношении дурных наклонностей и страстей, то разве только потому, что уступала ему в физическом развитии. Как бы то ни было, она не стеснялась в удовлетворении желаний, рождавшихся в ней, несмотря на нежный возраст: благодаря раннему чувственному развитию, она искусно прикрывала свои поступки лицемерным обхождением там, где этого требовали ее выгоды.

И это соблазнительное существо, жаждущее власти и наслаждения, Бергем водворил в своем доме как полновластную хозяйку и в первые же месяцы совместной жизни передал в руки маленькой владелицы ключи от всех своих богатств, от своего сердца и собственной воли. Она забавлялась его седой бородой и смеялась над всеми его приказаниями; она злоупотребляла его терпением с таким же легкомыслием, как расточала его золото. Если ему случалось иногда возмущаться против ее своеволия и делать попытки вернуть в свои руки право главы дома, Маргитта умела всегда, соответствующим данной минуте образом, усмирить медведя и сохранить за собой власть.

Она прибегала в этих случаях к помощи лести, шутки или упрямства, смотря по обстоятельствам, и обезоруживала пресыщенного сластолюбца, предпочитавшего в конце концов позорное ложе, усыпанное цветами после сражений.

Ей тем легче было добиться успеха, что она умела пользоваться ослаблением его памяти и овладевавшими им поэтому часто рассеянностью и забывчивостью.

Одно только было, в чем он оставался твердым — это его исключительная приверженность к старокатолическому богослужению, и Маргитта более или менее охотно угождала ему в этом и усердно исполняла все требования церкви.

Было еще одно обстоятельство, о котором мудрый бургомистр недостаточно подумал и которое могло стать для него источником многих неприятностей после свадьбы: это — низкое родство его жены. Но в этом отношении Маргитта была совершенно одного мнения с ним: она презирала своих родных так же точно, как и он. Но и он зато ненавидел так же, как она, своих собственных родственников и кровных.

Таким образом бургомистр и его супруга жили между собой очень хорошо, хотя почти не было дня и часа, когда бы не возникали между ними бурные сцены.

В некоторых случаях недоразумения улаживались прежде, чем ссора принимала слишком жаркий характер; но чаще разражалась буря, и победа решалась не в пользу Бергема. Если супруг не покорялся и старался сохранить свое достоинство, он редко выдерживал характер до следующего утра; и тем торжественнее становились тогда ее победы и его подчинение.

Таким образом протекала его жалкая жизнь, лишенная внешнего спокойствия, с одной стороны, и душевного мира — с другой; несмотря на окружавшие его роскошь и блага мира, он был несчастным человеком, так как нет ничего тяжелее, как муки сердца, увядающего под бременем лет и, в то же время, безумно алчущего наслаждений.

Однажды утром, после бессонной ночи, проведенной в тоске и одиночестве, он сидел усталый и недовольный в кресле и выслушивал жалобы проезжего гостя, остановившегося в его доме.

Последний носил на своем рыцарском одеянии знак достоинства высокого духовного звания и в течение разговора обнаружил не раз, хотя против собственного желания, благородство происхождения и свою принадлежность к каноникам[21]. В его речи, рядом с суровостью знатного рыцаря, проскальзывали выражения, свойственные монастырским кельям и епископским дворцам.

— Да, весь мир теперь опутан сетями дьявольских заблуждений, — со вздохом сказал Бергем, — как могло случиться, что в таком благочестивом городе водворилась безумная ересь.

— Гм… Незначительные на взгляд события, по-видимому, часто влекут за собой большое зло, — ответил каноник. — Мы жили в нашем городе Мюнстере в безопасности и безмятежном покое; и, быть может, ни в каком другом месте звание члена не заключало в себе столько приятности. Мы избирали себе епископа и каноников, оставаясь его советниками, сохраняли за собой возможность действовать его именем, удерживая низшее духовенство в безусловном повиновении и почтении к нам. Один незначительный случай впервые пошатнул епископскую власть; и с тех пор мы все более страдаем от народившегося неожиданно протеста. Одно событие послужило началом всеобщего пожара. Некий Антон Крузе, горожанин, имел дерзость напасть со своими приверженцами на судью в его претории — судебная камера на монастырском подворье, называемая Раем, — и они с позором выгнали оттуда судью. Магистрат хотя арестовал бунтовщика, но некстати выказал милосердие, вернул ему свободу. Епископ — в то время это был достопочтенный Фридрих фон Вид — хотел другим путем исправить неловкий поступок магистрата: он приказал схватить одного из более энергичных друзей бунтовщика, некоего торговца сукнами, Берндта Книппердоллинга, в то время как тот шел в обедне, и заключил его в тюрьму. Этот Книппердоллинг — настоящий злодей и бунтовщик по природе, но, к несчастью, обладает дьявольским умением говорить: оттого у него множество друзей и приверженцев. Последние подняли страшный шум, узнав о том, что он в тюрьме, и вынудили городской совет обратиться к епископу с усердным ходатайством в пользу заключенного. И мы, капитульские, со своей стороны, были настолько слабы, что ради сохранения мира присоединили также и нашу просьбу к ходатайству города. Таким образом эта паршивая овца очутилась, к несчастью, на свободе.

— Да, чего мы не делаем для того, чтобы сохранить мир! — подтвердил со своей стороны Бергем, думая в это время, конечно, больше о своих семейных делах, чем о распрях в древнем епископском городе.

Фон Бюрен продолжал, весь красный от гнева:

— Вы думаете, вероятно, любезный друг, как и многие другие, что этот случай в Раю представляет собой, хотя и печальный, но единственный случай, а между тем это не так: это происшествие есть не что иное, как плод уже глубоко лежащего недуга. Все наши нынешние бедствия пришли к нам из Саксонии: этот изменник, виттенбергский монах, своими мужицкими кулаками разбил окна своей матери-церкви и полными пригоршнями стал швырять туда обманчивый адский пламень. И в этом пламени увидели Откровение безумцы, примкнувшие к своему вождю, как алчные воры следуют за самым дерзким из своей шайки. И если, вслед за появлением этого проповедника, не последовали тотчас повсюду бунты, то во всяком случае он посеял семена, из которых должны были вырасти грабежи и убийства. Мы чувствуем все это на себе уже в течение нескольких лет, несмотря на всю нашу глубокую преданность истинному учению и постановлениям пап и соборов.

— Точно так же и у нас, господин фон Бюрен: во всех углах прячутся такие же приверженцы темных учений.

— Для нас давно стало ясно, как жестоко отплачивается на последующих поколениях забвение наследственных прав и недостаток уважения к древним обычаям. Покойный император[22]должен ответить пред престолом Господа за то, что он ослабил значение рыцарства и ограничил сферу его геройских проявлений. До него сохраняли силу между людьми чувство страха и опасения позора; на каждом холме стоял укрепленный замок, и в каждом замке находились на страже люди, готовые каждую минуту на защиту короля и прав церкви. А почему? Потому что каждому из этих защитников представлялась возможность самому когда-нибудь, благодаря счастливой судьбе, стать князем и духовным или светским вождем. Но с тех пор, как государство стало наследством, переходящим от отца к сыну… с тех пор, как курфюрсты… но не будем лучше говорить обо всех злоупотреблениях и печальных особенностях нашего времени.

— Да ведь мы и не можем ничего с этим сделать, достопочтенный друг мой.

— К несчастью — да. И те самые, кто призван к созиданию, стремятся к уничтожению: чернь требует себе места рядом с дворянством и духовенством. Да простит Господь тех, кто подал народу эту мысль. Все дурное берет начало от этой черни. И простой народ имеет свою аристократию в лице ростовщиков и богатых купцов, которые суют свои носы и жадные руки всюду, где могут.

— Э, дорогой рыцарь! Купеческая гильдия не заслуживает, однако, такого полного пренебрежения…

— Не придавайте моим словам обидного значения, друг мой. Вы должны забыть совершенно о том, что ваши предки когда-то сидели за прилавком, так как вы вправе давно уже гордиться заслуженно приобретенным гербом. Вы насчитываете четыре благородных поколения, а это что-нибудь да значит. Но, как хотите, я считаю торговое сословие опасным элементом. Купцы владеют всем миром, в их руках скопляются богатства; они владеют оружием сами и оплачивают наемные войска; они кормят народ или заставляют его голодать по своей воле. Торговля требует расширения рынка и потому стремится всегда к новым приобретениям и к движению вперед. Сохранение в силе всего старого, установившихся порядков представляет собой смерть для него. А теперь в руках купечества находится еще и самое острое оружие — успехи знания и мысли. Дух человеческий стал товаром, а не даром небес, как роса, как солнце. Проклятое черное искусство книгопечатания облекло слово телом и сделало его продажным. Подобно блудницам, слово приняло сатанинский характер: и то, что мы называем божественным, как только напечатано, становится орудием дьявола, лицемерной личиной, вводящей в заблуждение несчастную слабую человеческую природу. Библия искажена, искажена всякая правда в ней — и ее приобретают на рынке тем охотнее, чем она дешевле и чем меньше, в сущности, стоит. Все это делает торговый обмен, но еще не довольствуется этим: он не только распространяет по всей стране отраву в виде книг, но также мнения и заблуждения всякого рода — дьявольское наваждение, о котором прежде мы ничего не знали. И вот теперь мы договорились до главнейшего, что я имел в виду… В Мюнстере многие были таким образом уже лютеранами, прежде чем познакомились хотя бы с одной буквой, принадлежащей перу Лютера, этого жреца Ваала. Купцы и приказчики возвращались из своих торговых путешествий, зараженные этими идеями. Они заражали, в свою очередь, жен и детей, слуг и прислужников. Они передавали им этот яд; и достаточно было кому-нибудь из их ближних на улице потереться о рукав какого-нибудь патриция для того, чтобы передать этот яд и ему.

— Вы рассказываете точно нашу историю, — пожаловался в свою очередь бургомистр.

Каноник возразил с той же горячностью:

— Ах, вы находились еще только в чистилище, тогда как у нас в отношении ереси водворился уже настоящий ад! Мы воспитали змей на нашей груди. Служители церкви, которых мы поддерживали нашими средствами, стали перебежчиками и проповедниками Сатаны под самым нашим носом. Бернгард Роттман бежал в Виттенберг для того, чтобы напитаться этой чумой. Несчастный, отверженный город, ставший местом рождения этого дьявола! Иоганн Лангерман — городской советник, Гергард Рейнинг — купец, Книппердоллинг — торговец сукнами и маклер Бегем фон Варендорп приняли на себя роль укрывателей злодея и возвели его снова на кафедру в соборе святого Морица, откуда он, в своих еретических проповедях, стал порицать и хулить все, что люди привыкли уважать. Боже, какие времена, до чего дошла слабость людей! Его предали суду, но и тут он беззастенчиво проповедовал возмутительную ересь, неслыханную еще до этого дня. Все церкви были закрыты для него, но его сатанинские приверженцы воздвигли для него кафедру в склепе на кладбище святого Ламберта. Какое ужасное знамение! Стоя на костях предков, язычник проповедовал ослепленным потомкам! Но этому должен быть положен конец, и эти его слепые приверженцы сложат там же свои кости. Я предвижу этот конец.

— Дай Бог вам оказаться пророком! Без сомнения, наступила пора действовать мечом. Но как отнесся ко всему этому епископ?

— Ваш вопрос раскрывает снова мои раны. Рука, державшая в то время епископский жезл, принадлежала кроткому пастуху, а не сильному владыке. Вслед за проповедью Роттмана на кладбище народ восстал и опустошил все церкви: один только собор остался нетронутым, благодаря чудесному заступничеству свыше. Епископ молчал. Они признали Берндта проповедником церкви святого Ламберта; епископ все молчал. Они стали оскорблять священников у алтарей, прогнали их с амвонов, топтали ногами право и закон: епископ оставался в бездействии. В конце концов он предпочел сложить с себя достоинство; он это сделал в Берне и удалился в Кёльн.

— Мы были тогда здесь очень огорчены, узнав об этом. Его преемник, в свою очередь, не долго сохранял власть и также мало успел сделать.

— Епископ Эрих Брауншвейгский был, напротив, мужественный человек. Он соединил под своим скипетром также Оснабрюк, Падерборн, а, благодаря нашему избранию, также и Мюнстер. Но народ не любил его и пользовался всяким случаем выказать ему свою ненависть. Так называемая реформация с каждым днем завоевывала все большую область и приобретала новых приверженцев. Патриции в лице Германа Биспинка и Германа Тильбека, купцы, те самые, которых я уже назвал, два судейских крючка, судья Арнольд Бельгольт и адвокат Уммергрове — все эти господа признали громогласно новое учение и призвали в город проповедников его. Епископ не намерен был спокойно терпеть это зло и готовился нанести ему удар. Но в это время он умер внезапно в замке Фюрстенау.

— За лишней чаркой вина, — заметил, усмехнувшись, Бергем.

— Не судите, да не судимы будете! — возразил каноник и продолжал:

Таким образом снова освободилось епископское кресло и раскрылись врата для всевозможных ужасов.

Мы сидели на нашем подворье, точно в осажденном замке, не смея снять с себя оружия. Вокруг нас народ шумел и бесновался, и мы не видели ниоткуда помощи.

Однако, не теряя времени, мы избрали нашим епископом уважаемого Франца фон Вальдека, который в то время был уже епископом в Миндене и признан был уже таковым в Оснабрюке. Я и теперь остаюсь при том мнении, что сам Бог руководил нами в этом выборе. Граф Вальдек будет настоящим орудием Господней воли. Он находится в цветущем возрасте, полон огня и жизни и одушевлен гордым сознанием своего высокого достоинства. Он привык с ранних лет повелевать, а не повиноваться.

— Желаю ему успеха. А как народ отнесся к его возвышению?

— С большей яростью, чем когда-нибудь. Попробуйте только раз выпустить зверя из железной клетки, и вы увидите, легко ли вам будет справиться с ним. Его первый патент[23] вызвал грубое неповиновение. Старшины гильдий, мясник Модерсон и скорняк Реддекер созвали представителей разных цехов в доме ремесленного собрания, который по справедливости мог бы назваться в наше время местом сборища дьяволов. Здесь трибун Виндемоллер осмелился предложить открытое признание лютеранства. Книппердоллинг в качестве ярого подстрекателя перекричал более честных из этого гнезда, портного Меннемана и золотых дел мастера Изермана. Отголоски этого шумного столкновения проникли даже в наше мирное монастырское убежище. Все эти люди передрались между собой и в конце концов — о вечный стыд! — гнусная ересь восторжествовала.

— Итак, дошедшие до нас слухи были справедливы?

— К сожалению, да, как нельзя более. Городской совет после слабого сопротивления, был смещен во всем своем составе, священники и члены капитула были изгнаны. Крики «Лютер и Роттман!» немолчно раздавались всюду в наших ушах. Мятежники вооружились, при помощи ландграфа Гессенского, и возвели на почетные места лютеранских проповедников Бриксиуса фон Нордена, Иоганна Гландорпа. Генриха Ролля, которого вы нам подарили — непрошенный дар, говоря по правде — и многих других, именами которых мне не хочется осквернять язык.

Все эти господа заняли церковные места, тогда как настоящие пастыри должны были удалиться из города так же, как и бургомистры Эбервейн Дростэ и Вильбранд Плонис, городской судья Шенкинг, а с ними и такие почтенные, благородные граждане, как Теодор Мюнстерман и Герман Гердэ. В довершение всего и магистрат обратился против своего законного повелителя и епископа оставил без должного внимания даже грамоту, с которой наш император Карл обратился из Регенсбурга к епископу и к бунтовщикам.

Стремясь, пока еще была возможность, прекратить это междоусобие, наш высокий вождь просил помощи у рыцарства на сейме в Биллербеке, но смута уже настолько овладела умами, что даже рыцарство колебалось.

Наконец собрались в Вольбеке депутаты дворянства и викарии епископства с представителями города. Но ничто не могло сгладить взаимную ненависть тех и других. На этом собрании много спорили и ни к чему не пришли. Против воли и желания епископа лукавые говоруны совета города Мюнстера выговорили восьмидневный срок на размышление для бунтовщиков. Последние воспользовались этим временем: Роттман сочинил письменную декларацию, при чтении которой можно было только спросить себя, чего автор ее заслуживает более: виселицы или колесования. Дерзость бунтовщиков еще возросла после того, как Книппердоллинг, с помощью разных уловок, убедил ослепленный имперский суд — скорее плачевный суд[24] — издать указ, предписывавший епископу угомониться. Магистрат, несмотря на все свое позорное поведение, сохраняя еще остаток стыда, не решился воспользоваться этим указом. Но возмутившиеся горожане прибегли к своеволию и, вооружась, напали на воинов, захвативших несколько быков, подлежавших конфискации на основании приказа епископа, потому что они принадлежали приверженцам бунтовщиков. Тут мы, каноники, решили выехать из города, оставив капитул на попечение викариев. Мы поступили так, полагая, что наши советы и свобода наших действий будут полезнее для епископа, чем пребывание наше в возмутившемся городе. Между тем волнение в Мюнстере, по-видимому, еще возросло за это время, которое я провел в отпуске, в гостях у одного моего родственника в Голландии. Думаю так, судя по тому, что епископ снова созывает свой капитул и рыцарей в Дюлькене, куда я и собираюсь.

— Ваше предчувствие вас не обманывает, благородный рыцарь. Мы получили известие о том, что мюнетерцы набрали солдат для защиты городских стен и ворот. Предводитель этих наемников завербовал многих и отсюда. Сверх того, бунтовщики в Мюнстере образовали еще особый отряд добровольцев, которые делают ежедневно вылазки, нападают неожиданно на сторожевые посты епископского войска, а также жгут и грабят деревни и села в окрестностях города. Да поможет вам Бог справиться со всем этим!

— О, да! — воскликнул фон Бюрен, выпрямляясь с гордым видом. — Мы пожертвуем, если надо, всем нашим имуществом и жизнью и не остановимся ни перед чем, пока не положим конец всем этим ужасам. Мы боремся за твердую почву под ногами, можно сказать, за всю нашу будущность… Гром и молния! Разве мы обыкновенные попы, обирающие народ разными поборами и милостыней? Разве мы живем не на собственные наши средства, на приобретенное нами? Разве то, что мы тратим, не поступает в карманы простых людей, и, расходуя, мы не кормим тем самым народ? Разве наше безбрачие не ведет к постоянному ограничению дворянства, колющего глаза всей этой бюргерской челяди? Да поразит небесная кара зачинщиков всех этих безбожных новшеств, и да падет гнев Божий на головы тех, кто довел нас до этого! Мы дожили до того, что можем опасаться каждый день, как бы не вздумалось тому или другому из архиепископов на Рейне вступить в брачный союз и завещать свои владения и достоинство курфюрста своим детям как благоприобретенное наследство? Что будет тогда с нашими повышениями, с требованиями нашего честолюбия? Мы также охотнее носили бы латы и гарцевали на конях, мы также с удовольствием вкушали бы прелести семейного очага: но мы служим церкви, как в прежнее время служили оруженосцы, мечтая о рыцарских шпорах. Мы повинуемся епископу, но мы же избираем его, этого епископа: мы дорожим свободой такого выбора, так как она дает каждому из нас надежду в свою очередь быть избранным когда-нибудь. Мы стремимся к званию фюрстов, дающему нам право избирать императора!..

Но я вижу, что злоупотребляю терпением любезного хозяина, увлекаясь разговором о предмете, не интересном для светского лица. Да, кстати, мне и пора: я слишком замешкался… Мне остается проститься с вами и пожелать, чтобы гроза, разразившаяся над нами, пронеслась над головой вашей и ваших сограждан.

Заключив свою речь этим мирным пожеланием и обращением к Божиему милосердию, рыцарь спешил, по-видимому, вернуться к достоинству духовного лица, пекущегося более всего о своих ближних. Придерживая рыцарский меч левой рукой, он правой благословил бургомистра и удалился, стараясь умерить звон своих шпор, но с высоко поднятой головой, прикрытой шляпой с роскошным пером, придававшим ему почти вид вождя на поле битвы.

Дурное расположение духа не оставляло бургомистра во все время беседы с каноником; но когда гость удалился, он еще сильнее почувствовал внутреннюю пустоту и странное беспокойство в душе. Чего-то ему не доставало. Подумав, он должен был сознаться, что причиной его недовольства и скуки была Маргитта. На тайный вопрос, который он сам себе задавал, почему он так долго ее не видит, он не мог дать себе ответа, им овладела странная забывчивость, которая повторялась с ним теперь довольно часто, и он никак не мог вспомнить причину ссоры с женой накануне. Как бы то ни было, он задумчиво и не отдавая себе ясного отчета в том, что делает, очутился в дверях комнаты своей жены прежде, чем решил, что намерен предпринять.

Комнаты жены бургомистра, согласно обычаям того времени, находились в отдалении и отделялись от остальной части дома несколькими прихожими и двойными дверями; это был своего рода терем, находившийся, если можно так выразиться, под защитой остальной части дома. Если хозяйка принимала у себя какую-нибудь из своих знакомых, то принято было оставлять в передней на виду какую-нибудь из принадлежностей туалета посетительницы, мантилью или дождевой плащ, в виде предупреждения на случай, если бы в это время вздумал войти муж или сын хозяйки, или кто-нибудь другой из родственников мужчин. Кто бы ни был этот посетитель, он должен был тотчас удалиться при виде предостережения, не давая ни чем о себе знать.

И наш бургомистр, очутившись на половине жены, прежде всего заботливо осмотрелся вокруг, опасаясь попасть впросак. Но никаких следов чьего-либо посещения не было.

Он осторожно взялся рукой за ручку двери. Одна половина двухстворчатой двери тотчас открылась, и на пороге показалась служанка с распухшим лицом и красными, заплаканными глазами. При виде хозяина дома она почтительно поклонилась, но, тем не менее, не двигалась с места, очевидно не думая пропустить его далее. Не выказав ни малейшего удивления такому сопротивлению, бургомистр заговорил таким тоном, как будто его интересовало только знать в ту минуту причину расстроенного вида служанки.

— Что с тобой, Леонора? Почему у тебя такой печальный вид? Тебя узнать нельзя. Бедная девушка, скажи, что случилось?

— О, пустяки, не стоит и говорить об этом, — ответила она, проводя рукой по лбу и поправляя чепчик. — Госпожа немного рассердилась и ударила меня так, что, как видите, немного помяла мне лицо: оттого я и плачу.

— Да, да! Она у нас немного капризное дитя… Горячий нрав, — со вздохом сказал Бергем, вынимая из кармана и давая девушке немного денег. — Но, Леонора, ты, наверное, была непочтительна к ней? Должно оказывать почтение и полную покорность богатым и знатным людям. Мы кормим вас, несчастных бедняков: вы живете крохами, падающими с нашего стола. Помни это и не смей проронить дурного слова о твоей госпоже.

— О, господин, я постараюсь на навлекать на себя ваше неудовольствие, — сказала девушка, принимая лицемерно-застенчивый вид. — Но, право, на этот раз…

— Это обыкновенная отговорка всех слуг. Все вы в душе ненавидите ваших господ; вы продаете за деньги ваше усердие и злитесь на то, что вам приходится служить. Но довольно болтать: пусти меня войти…

— Но это мне строго воспрещено, господин бургомистр. При этих словах бургомистр опустил глаза, а девушка лукаво продолжала:

— И то уж мне вот как досталось за то, что я пустила к ней другого, до вас. Но я ничего не могла тут поделать… Этот человек ворвался, как ветер, и я никак не могла его убедить…

— Этот человек?

Бургомистр оттолкнул девушку и, войдя в комнату, снова повторил:

— Этот человек? Что это значит? Гость в комнатах моей жены? — И он прибавил: — Пусти! — так как девушка осмелилась тронуть его за рукав, пробормотав:

— Но ведь я, право, не смею… Госпожа запретила мне…

В борьбе с самим собой бургомистр остановился, прислушиваясь к голосам, доносившимся из соседней комнаты. Однако, услышав голос Маргитты, бранившей кого-то без всякого стеснения, он тотчас успокоился.

— Ну, по крайней мере, гость, очевидно, не опасный, — проговорил он. — Тем менее могу я им помешать. Отойди, Леонора.

И он слегка постучал в дверь согнутым пальцем.

— Сейчас отворю, господин Бергем, — капризно отвечала жена в замочную скважину; и в ту же минуту голоса стихли. Вслед за тем дверь отворилась, и маленькая хозяйка дома встретила супруга с холодным поклоном.

— Ах ты, слепая козлиная борода! — злорадно пробормотала Леонора за его спиной и, бросив взгляд в закрывшуюся тотчас снова дверь спальни Маргитты, она вернулась к своей работе, продолжая рассуждать про себя: — Там никого, кроме нее? Через окно, что ли, удрал этот трус? О, в семи водах ее купали, эту хитрую змею.

Бургомистр, в свою очередь, войдя в комнату, пытливым взглядом осмотрел все ее углы; но Маргитта была одна. Она была вежлива по отношению к нему, но серьезное, натянутое выражение ее лица свидетельствовало, что она на забыла вчерашней ссоры. Думая о том, как бы прогнать досадные морщинки с капризного личика супруги, Бергем поцеловал щечку, которая, впрочем, быстро от него ускользнула, пожал мягкие ручки, управлявшие его особой, и сказал нежным голосом, более отвечавшим его прежним годам, чем его старчеству:

— Ну, милая женушка, будем опять друзьями; причина нашей ссоры так незначительна, что я, по чести признаюсь, даже забыл о ней. Сделай и ты то же самое, душа моя.

— Вы забываете также гораздо более важные вещи, сударь, — с пренебрежением ответила Маргитта. — Но у меня еще здоровая голова и неослабленная память. Виновата ли я поэтому, если меня, сударь, огорчает всякий раз дурное обращение? Правда, впрочем, я бы должна давно привыкнуть, прости Господи, к вашим манерам.

— Ну, да, конечно… Но ты знаешь мою горячность… Причина ее только страсть, которая меня сжигает… Кровь во мне кипит и, как бродящее вино, разрывает бочонок, так в моих жилах…

— Не придумывайте таких басен, сударь: вы слишком стары, а потому напрасно хотите выдать старческую слабость и брюзгливость за юношеский жар.

— Ты жестокое дитя! Но ты несправедлива, моя кошечка. Ты хочешь мне отомстить, но ты знаешь сама, что это совсем не так. Я, конечно, не так молод, как ты, Маргитточка, но…

— О, пожалуйста, прошу вас! Оставьте эти ребяческие нежности. «Душа моя», «моя кошечка», «Гритточка» — как противно слышать все это из старческих уст! Ведите себя серьезно, благоразумно и с достоинством, если хотите, чтобы я выказывала вам должное почтение.

— Неблагодарная! Разве не моя безумная любовь к тебе делает меня таким смешным? Да, любовь делает это и с людьми старше меня. Сердись на свои прелести и помирись со мной!

— Вы хотите уверить меня, что вы меня любите? Вы заставляете меня смеяться. Вы огорчаете меня каждый день, вы хотите вогнать меня в гроб; и, при всем этом, я должна верить в вашу любовь.

— Да, да, должна верить! И ты веришь, конечно, маленькая плутовка! Ты знаешь хорошо мои чувства к тебе, и ты сама хотела бы скорее помириться, да нарочно только напускаешь на себя такой строгий вид.

— О, святой Венделин, заступник всех, потерявших голову баранов, помоги этому человеку!

Эта обида, напоминавшая к тому же так ясно о низком происхождении супруги, заставила Бергема вспыхнуть от гнева. С его языка уже готово было сорваться слово, достаточно резкое для того, чтобы заново воспламенить ссору, но он сдержал себя и ответил подавленным голосом:

— Ты глубоко оскорбляешь меня, и если бы кто-нибудь другой позволил себе подобное со мной… — Он остановился и положил руку на кинжал. — Но я прощаю тебе как ребенку; и, чтобы доказать тебе, что я прав и что ты в самом деле рада была окончить ссору, напомню тебе, что ты открыла дверь твоему супругу, прежде чем услышала мой голос. Ты угадала, Маргитта, мое присутствие, потому что меня любишь и…

— Я просто была убеждена, что вы наверное придете. Но я устала от этих длинных разговоров. Ну вот, поцелуйте меня в лоб и пожмите мою руку. Можете погладить подбородок. Вы образумились — и я не сержусь больше на вас. Так вам нравится?… Я умею быть и доброй, не правда ли? Я охотно всегда была бы такой, но вы не даете мне ни времени на это, ни возможности. Вы отвратительный человек!..

Она уселась, как дитя, к нему на колени и продолжала болтать:

— Уж не поцеловать ли мне вас? Ну, попросите хорошенько. Так: сложите руки… сделайте влюбленные глаза. Год назад вы умели еще отлично это делать, а теперь уж так не выходит. А знаете почему? Ваши глаза — как озера, прозрачные только в полдень, а не утром и вечером. И потом морщины заваливают ваши глаза все больше и больше, точно осыпавшаяся насыпь. Посмотрите сами в зеркало: вот эта складочка — видите? — явилась сегодня ночью в первый раз. Бедный бургомистр! Этими глазами вы словили многих женщин, но теперь очарование исчезло. Я хотела бы знать вас, когда вы были молодым: вы, должно быть, были очень красивым мужчиной? А? Что вы ищете там глазами на потолке? Не собираетесь ли вы снова сердиться на меня за эти слова? Вы забыли опять, как следует вам ко всему этому относиться?

— Нет, нет, Маргитта. Конечно, твои шутки показались бы странными, если бы кто-нибудь другой слыхал твои слова, но я знаю настоящее их значение, — ответил терпеливый супруг. — Оставим это; дай-ка мне припомнить, что я хотел тебе сказать. Что-то такое меня мучило, когда я шел к тебе, а вот теперь совсем забыл. Как бы мне вспомнить, о чем это.

— Лета, мой повелитель, только лета, — говорила Маргитта, смеясь. — Память слабеет, это так естественно в ваши годы. Волосы седеют! Мозг тупеет. Только не сердитесь, прошу вас! Чем вы виноваты, что становитесь стары? Вы должны скорее радоваться, что дожили до этих лет. О, в пятьдесят лет ваша Маргитта будет точно такая же. Ну, а теперь давайте вашу бороду: ведь вы любите, когда я ее расчесываю моими пальчиками. Ну-с, вот так, папочка. Хорошо? Приятно вам? А ведь вам очень к лицу, сударь, седая борода.

— С проседью, ты хочешь сказать, с проседью. Правда, она у меня часто подвергалась дождям и непогодам. Ну, и к тому же постоянные заботы об общественном благе. А главное, у меня были прежде совсем черные вьющиеся волосы, они не уступали в цвете черному дереву. Ну, а чем они темнее, тем раньше теряют цвет.

— Правда, супруг мой. Потому и в песнях поется. «Черные волосы — скорбные волосы». Не правда ли, папочка? Но все, что я говорила о ваших глазах и о ваших летах, все это — одни только шутки. У вас еще вполне крепкий и цветущий вид… И я ни в каком случае не желала бы иметь мужа помоложе, который бы меня обманывал. Я горжусь тем, что у меня такой почтенный супруг: ведь я могу вас уважать как отца, а вы меня воспитывать как дитя. Ну, скажите-ка, есть ли в целом Лейдене пара счастливее нас? Я стараюсь облегчить вам тяжесть ваших лет, а вы исправляете мои недостатки. И кто бы поверил, глядя на вас, что вы были свидетелем бракосочетания покойного короля Максимилиана? И то, как вы хорошо помните эту свадьбу, показывает, какая у вас хорошая память. Вы забываете только обиды. А все-таки я должна вам напомнить некоторые мелочи, немножко вас касающиеся: здесь был скорняк Банье со счетом за меха. И потом еще этот странствующий торговец… как зовут его? Франц… Франц… Ну-ка, помогите…

— Франц Гренат, — докончил Бергем, подавляя неудовольствие и смеясь. — Это тот плут из Лиона, с дорогим бархатом, который мы из Антверпена…

— Дешевле получаем, да, но не протканный золотом, супруг мой, это разница. И потом, я вся такая маленькая, много ли его нужно для моего наряда — такая безделица! А вы увидите, папочка, как это мне к лицу. Юбка из красного бархата, отделанная беличьим мехом и протканная золотом — супруга штатгальтера[25] не может лучше одеться.

— Прекрасно, однако счета за жемчуг, английскую обувь с острыми носками, бриллианты лиссабонского ювелира, и… Ах, вот теперь вспомнил, почему мы поссорились: шелковые чулки! Маргитта! Какой демон внушил тебе это желание? Шелковые чулки… Да ведь это весь годовой доход с моих брабантских имений. Такую роскошь могут позволить себе только принцы и королевы.

— Папочка, но разве вы не зовете меня часто вашей королевой и владелицей всего, что у вас есть? И разве какое-нибудь королевство может сравниться с вашим благородным сердцем?

— Как ты умеешь хорошо льстить и ласкать? Но теперь такие тяжелые времена… Мы должны быть готовы ко всему, каждый день. Ты бы послушала, что рассказывал только что фон Бюрен перед своим отъездом…

— Ба, ба! Так он уехал, наконец, этот ублюдок, не то рыцарь, не то босоногий монах! Я очень рада, что его уже нет здесь. Надо быть чем-то одним — или настоящим рыцарем, или настоящим служителем церкви. Вот вы так, наверное, в латах казались бы ангелом, а в епископской митре походили бы на святого.

— Ну, а что касается этого гордого каноника, я бы его через порог этой комнаты не пустила, если бы он оставался здесь еще; он смотрел на меня всякий раз сверху вниз — оттого, конечно, что я не знатного происхождения… А правда, папочка, чтобы не вспоминать больше о нашей ссоре, вы заплатите то, что я осталась должна этим купцам? Этого требует ваша честь столько же, сколько моя. К тому же вы знаете, что никто на свете не умеет быть так благодарен, как я.

— Ну, хорошо, Бог с тобой. Вот моя рука — и да будет мир. А что я вспомнил, когда мы заговорили о канонике?… Да, я слышал, у тебя был здесь гость какой-то? Сегодня утром, не правда ли? Кто это был? Я думал, что увижу его здесь.

Маргитта засмеялась злорадно и насмешливо, напоминая в эту минуту молодую, красивую ведьму.

— Ваша ревность на этот раз совсем не туда попала. Гость, который сегодня ворвался ко мне, при всей его дерзости, не опасен. Теперь я могу его вам показать, если хотите.

Она быстро подошла к двери в спальню, отворила ее и в ту же минуту вытащила оттуда за руку спрятанного там гостя.

Бургомистр с удивлением увидел перед собой своего шурина, Яна Бокельсона, потерявшего на этот раз свое обычное присутствие духа и кланявшегося ему в замешательстве.

Маргитта с гордым видом подошла к нему и сказала сухим и резким тоном:

— Ты мог убедиться теперь, Ян, в каких отношениях находится твоя сестра с лейденским бургомистром и должна ли она бояться твоих жалких угроз. Изволь убираться отсюда, дерзкий нахал, и не смей никогда больше переступать через мой порог!

Несмотря на душившую его злобу, Яну оставалось только исполнить приказание; но Бергем, заинтересованный этим странным появлением и ссорой брата и сестры, загородил ему дорогу.

— Погоди, портной, — сказал он мрачно, — у меня есть о чем с тобой поговорить… Но чего он хотел от тебя, Маргитта?

— Вы — мудрейший среди мудрых отцов нашего города, супруг мой, а потому я предоставляю вам решить, кто из нас прав. Если дурной человек берет к себе на воспитание бедное дитя, в расчете на то, что этот ребенок когда-нибудь будет помогать ему в его замыслах и скверных делах, обязан ли этот ребенок, достигши возраста и средств, платить ему благодарностью, предположив даже, что соблазнитель вынудил у него клятву в этом?

— Конечно нет. Вынужденная клятва не угодна Богу; и договор не освещен Небом, если он заключен с дурным умыслом.

— Я и сама так думала. Так вот, взгляните на этого человека, которого Небо в гневе своем послало мне в братья. Он заманил меня к себе, пользуясь тем, что у меня все равно как бы не было матери, потому что родная мать моя и не любит никого на свете, кроме себя и своих фантазий, и по собственной вине обеднела. Он взял меня к себе, рассчитывая на мою молодость, красоту и неопытность Он хотел сделать из меня приманку для гостей и наживать деньги. Я должна была попасть в дьявольские сети для того, чтобы доставить ему торжество. В то же время я должна была исполнять в доме обязанности служанки его жены и работать, как вьючное животное. Жена этого человека согласилась принять меня в дом только для того, чтобы поберечь свою девку Натю. Когда же, благодаря неожиданно посетившему меня счастью, я сразу вышла из унижения и нищеты, этот человек, расписав все, что он для меня будто бы сделал, убеждениями и просьбами заставил меня поклясться, что я буду всегда приходить ему на помощь, если он будет нуждаться в чем-нибудь. Как неопытная девушка я обещала, потому что готова была тогда на что угодно согласиться, лишь бы уйти из его когтей. Но я скоро вынуждена была пожалеть о том, что обещала; и, как вы знаете, я отказалась поддерживать родственные связи с кем-либо, не исключая и матери. И вот, несмотря на это, этот человек дерзко врывается ко мне сегодня и говорит такие вещи, что волосы дыбом становятся, только слушая его… Ему нужны деньги и в то же время мое заступничество за него перед вами. Он просит и требует, и то умоляет и заклинает именами святых, то грозит мне и произносит безбожные слова. Делайте с ним, что знаете. Я спрятала его для того, чтобы дать вам успокоиться и не вызвать вашего гнева с первой минуты; а теперь выслушайте его сами и поступите, как найдете лучшим.

Маргитта спокойно заняла место у окна.

Ян бросил исподлобья злобный взгляд на сестру и быстро заговорил, обращаясь к бургомистру. Но трудно было понять, чего он хотел речь его путалась Из его слов, то высокопарных, то униженных можно было догадаться, что ему нужны деньги и что он жалуется на несправедливость возводимых на него обвинений. Он при шел просить сестру, во имя милосердия, замолвить за него слово перед бургомистром, от которого зависело спасти его, так как ему грозит опасность быть замешанным в уголовное дело. Он рассчитывает на помощь шурина так как он, прежде всего, невиновен, и также потому что дело это, ввиду родства, неудобно для самого бургомистра…

Как только последний среди других имен, срывавшихся с языка лихорадочно возбужденного портного, услышал имя Нати, он тотчас понял, что было причиной такого беспокойства и страха портного. Он принял строгий вид судьи и сказал.

— Так как портной коснулся обвинения, возводимого на молодую девушку, арестованную несколько дней тому назад, то я могу ему сообщить, что его привлекают также к суду, так как обвиняемая указала на него как на сообщника и утверждает, что он дал ей яд, с помощью которого она умертвила ребенка.

— А, безбожная ложь! — воскликнул Ян, черпая смелость в сознании своего безвыходного положения. — Это чистейшая ложь, господин бургомистр.

— Она утверждает не только это. Она говорит, что портной и был ее соблазнителем. Он — отец ребенка. Это показание ложится на портного ужасным обвинением и грозит ему самыми тяжелыми последствиями.

— Клянусь вам, что ничего подобного не было… Она хочет меня погубить… Ей надо, чтобы моя голова легла рядом с ее! О, змея, которую я вырастил на моей груди!.. Никогда я даже не взглянул на нее с дурным намерением… О, Господи, да минует меня эта горькая чаша!..

— Гм! Какую пользу, однако, она могла бы извлечь из такого ложного обвинения? Ее жизнь оттого не в меньшей опасности. Или, может быть, портной думает что ее к этому кто-нибудь подговорил?

— Я готов присягнуть, что это так. Казначей Григгеман… Моя жена, наконец… О, вот она-то нарушительница брачного союза… Некий Ротгер — ее любовник, и они вместе задумали извести меня.

— Так ли? Возможно ли? Решится ли портной дать клятву и присягнуть на Святом Евангелии, что он не находился никогда в сообщничестве с осужденной и что не он дал ей средство, которым она умертвила дитя?

— Я готов дать какую угодно клятву на Евангелии и у алтаря! — воскликнул Ян в сильном возбуждении. — Да падет проклятие на меня и на голову родившей меня, если я лгу! Да будет проклят мой последний час, и пусть я стану добычей ада, если я когда-либо касался этой девушки, если я приложил мою руку к ее дьявольскому преступлению.

— Лживые клятвы! — воскликнула Маргитта, закрывая уши руками.

Бергем с минуту смотрел на портного, который стоял теперь перед ним, выпрямившись и с поднятой рукой, как герой и мученик за правое дело. Потом, обратившись к Маргитте, бургомистр сказал, указывая на ее брата:

— Это самый негодный человек, какого можно встретить под солнцем. Если бы он не был моим шурином, к несчастью, и мне не пришлось бы спасать, благодаря ему, мое имя от позора, я бы не шевельнул пальцем для того, чтобы избавить его от эшафота и таким образом очистить от него землю. Но делать нечего — надо его спасти, если обстоятельства так сложились.

— Да! — воскликнул он затем, ударив себя по лбу. — Что я вспомнил! Ведь эта persona guaestionis[26], эта жертва правосудия, в прошлую ночь удавилась в тюрьме. Она покончила таким образом с делом скорее, чем мог это сделать суд; а что касается портного, я постараюсь это дело замять, но…

Известие о несчастном конце Нати наполнило радостью Бокельсона: лицо его мгновенно просветлело и утратило следы тайной муки. Грудь его теперь дышала свободно. Он весь ожил. Самоуверенная дерзость тотчас сменила беспокойство и ужас злодея, пойманного на месте преступления.

Заметив эту перемену, бургомистр поспешил, со своей стороны, предупредить смелого портного и в резких словах дать ему понять его настоящее положение:

— Вы приобрели общее уважение в начале вашего пребывания в этом городе, Бокельсон, но потом обратили почет, оказываемый вам, в позор. Ваш ум и красноречивый язык приобрели вам друзей, но вы постарались о том, чтобы они стали вашими врагами. Вы испортили вашу репутацию как ремесленника отчасти ленью, отчасти обманными действиями. Вам должны были запретить театральные представления, потому что вы наполнили ваши комедии соблазнами и недостойным осмеянием честных людей. Из вашей школы поэзии вы сделали школу безнравственности, и некоторые из ваших учеников уже погибли, а другие находятся на пути к погибели. Вашу гостиницу вы обратили в вертеп, в котором буйствуют ночные кутилы, развлекаемые падшими женщинами, и распутные сыновья добрых граждан расточают и проигрывают в карты достояние родителей.

Не удивительно, что вы запутались в долгах и вам грозит каждый день продажа имущества с молотка.

К тому же вы злобный человек, хотя и прикрываетесь маской лицемерия, вы соблазнитель молодых девушек и женщин и соблазнитель вашей собственной жены, так как вы научили ее сводничеству; и в то же время ее и вас подозревают в ереси!..

Советую вам поэтому собрать все, что можете, из вашего имущества и, не теряя времени, удалиться из этой страны вместе с женой и детьми, вместе с вашей матерью, ведущей жизнь бродяги, и с вашим любезным братом Яковом, уже достаточно также заявившим о себе. Для вас место по ту сторону океана — в Америке, о которой рассказывают много чудес. С другой стороны, нашему императору нужны сильные руки и хитрые головы в тех землях. Попробуйте стать полезным человеком в другом Свете и не ждите, пока вам придется выбирать здесь между эшафотом и виселицей. А пока уходите и не показывайтесь больше мне на глаза. Да поможет Господь вам исправиться!..

Ян не смел ослушаться и, повинуясь знаку бургомистра, удалился с опущенной головой, но с ненавистью и жаждой мщения в груди, с тайными замыслами в голове.

Бешенство трусости и бессильная злоба, а также опасения быть изобличенным перед всеми душили его, и никакое физическое здоровье не в силах было бы безнаказанно противостоять такому бурному натиску разнородных чувств.

Он потерял бы сознание тут же на улице, если бы его не поддерживала радостная весть о том, что мертвые уста Нати не будут более свидетельствовать против него и что миновала таким образом угрожавшая его жизни опасность.

Глава IX. Апостолы нового союза

Несколько дней спустя, после того как арестовали Натю, мы застаем госпожу Бокельсон в оживленной беседе с подмастерьем, ткачом Ротгером, у порога гостиницы. Ротгер имел смущенный вид, но говорил с очевидным злорадством:

— Да, невероятные вещи происходили здесь, пока я искал заработков у себя на родине. Так вы говорите — служанка… Жаль, что она повесилась, прежде чем подтвердилось вполне ее показание. Настоящий виновник остался таким образом неизвестным, хотя я ни минуты не сомневаюсь в том, какую роль играл в этой истории ваш муж. А вы как думаете?…

Она сделала вид, что не замечает его подмигиваний, и в ответ на его слова дала ему понять, что ей не нравится тон его речи.

— В то время Господь не просветил меня, — сказала она. — И я, несчастная, в самом деле бросила первый камень в моего мужа; но потом я поняла мою ошибку и горько раскаиваюсь в моей несправедливости к нему.

— Все это прекрасно; однако недаром же он чуть не помешался и так безумствует. Нечистая совесть мутит ум, госпожа Микя, преступление — это яд, который отравляет мозг и чувства.

— Молчите и слушайте, если ваша самонадеянность позволит вам уважать чужое мнение. Ядовитая клевета может производить такое же действие и помутить разум человека, не сознающего за собой вины. Мой Ян вернулся совсем больным от бургомистра. Шурин ненавидит всех родственников жены и накинулся на него как на убийцу. А сестра также выказала при этом всю свою злость и докончила дело мужа. Бокельсон вернулся домой в лихорадке; и я почти уже не сомневаюсь, что потеряю второго мужа от той же болезни, что похитила первого.

— Вы ничего бы не потеряли при этом, милая Микя. Вы могли бы иметь во мне третьего, если бы захотели.

Микя улыбнулась, польщенная, но как бы не придавая этому значения, и продолжала:

— Может быть он скоро бы поправился, если бы я не сердилась, считая его виновным, и заботливее ухаживала за ним. Меня вразумил благочестивый Размус, этот истинный служитель Господа и святой человек, которого так постыдно преследуют язычники; он напомнил мне о моих обязанностях к мужу, хотя бы даже последний оказался неблагодарным человеком. И это было в тот самый день, когда…

Ее прервал звон цепей. К ним приближалась, направляясь к городским воротам, небольшая группа людей в кандалах, сопровождаемая стражей. Вскрикнув от испуга, хозяйка спряталась за дверьми и уже оттуда сквозь щель стала смотреть на улицу.

Ротгер видел, как один из преступников, находившийся впереди, при виде кабачка, с безумным видом обратил взор к небу и с угрозой стал потрясать скованными руками. Солдаты ударами копий погнали его дальше, и вскоре они все скрылись за воротами.

— Видели вы его? — спросила вполголоса Микя.

— Кто этот человек? — в свою очередь осведомился Ротгер.

— Это тот самый человек, которому мой бедный Ян обязан своей болезнью и безумием. Он явился сюда в полдень, в тот самый день, и принес с собой несчастье. Он был одет как воин, по-видимому, из далекой страны, и спросил хозяина. Ян в это время еще не вернулся. Этот человек имел растерянный вид. Он пил одну кружку за другой и то плакал, то громко смеялся. Я сперва не обращала на него внимания, так как думала о своем горе, но потом его странное поведение заставило меня следить за ним; а тут он показался мне знакомым. Я не ошиблась, потому что он вдруг подошел ко мне и спросил грубым голосом:

— Разве вы не узнаете меня?

— Мне кажется, что я вас видела, — ответила я, — но не помню, когда и где?

Тогда он дико закричал:

— Я Гендрик Риддер… Что вы сделали с моей бедной Натей?

— Надо вам знать, что это давнишний возлюбленный и жених нашей служанки. У меня похолодели руки и ноги…

В это время вернулся муж, и несчастный, как только завидел Яна, стал осыпать его бранью и угрозами и наносить удары, обвиняя его, так же как и бургомистр, в погибели девушки. Наконец, обнажив меч, он готовился нанести ему смертельный удар.

Я отстранила, как могла, этот удар, так как Ян дрожал в лихорадке и не в состоянии был защищаться. Между тем соседи сбежались и, видя все это, стали выражать свое удовольствие, полагая, что Ян вполне заслужил такое обхождение. Тогда, наконец, правда вышла на свет. Не видя другого выхода, Ян сказал с горестью:

— Я не дорожу своей собственной жизнью, но мне жаль жену и ребенка. Ради них я должен выдать человека, погубившего бедную Натю. Если бы не жалость к моим, я ни за что не выдал бы тайны…

— Так он знал?… И молчал до тех пор?

— Да, тогда он открыл Гендрику и мне настоящего виновника всей этой истории. Это купец. Вы не знаете его. Некий Петер Блуст. Я чуть не упала, когда он сказал это, потому что этот Блуст мой родственник и его все считают за самого благочестивого человека. Я никогда бы не подумала, что он способен на такой низкий поступок. Гендрик вскочил и убежал с быстротой молнии. Я сейчас же подумала, что это кончится несчастием. И в самом деле, вскоре я узнала, что он собрал всех своих прежних товарищей по школе и по ремеслу и что они разнесли лавку Блуста, разорили его жилище и старались найти его самого и убить. Но ему удалось спрятаться; и едва они покончили с этим делом, как стражники переловили их всех и прекратили бесчинство.

Муж мой между тем в это время лежал уже в сильнейшем жару и обнаруживал признаки помешательства. И теперь хотя он поправился, возвращаются по временам такие припадки. Он смотрит тогда безумным или впадает как будто в состояние дурачка. Он постоянно читает Священное Писание, но, к сожалению, это не помогает.

— Бедный Гендрик! Мне жаль доброго малого: он хотел отомстить за свою поруганную любовь, как настоящий воин. Жаль будет, если они с ним обойдутся жестоко.

— Ах, друг мой, его осудили только на изгнание из города, оттого что за него и его друзей заступился и спас им жизнь клевский герцог. Да и что было делать? Нати нет в живых, а Блуст спасся. Если он потерял часть имущества, — это только справедливое возмездие за учиненное этим лицемером преступление. Он сам с тех пор не показывается, а что все это правда, я знаю наверное, потому что он сам во всем сознался мужу. Они ведь оба, — говорю это вам по секрету, — братья новой веры и ученики одного и того же проповедника в Девентере. Ян не стал бы, конечно, клеветать на своего брата по Союзу и, разумеется, также не выдал бы его, если бы обстоятельства не сложились так, что необходимость этого требовала.

— Если вы так думаете, я не стану уверять вас в противном. Дивлюсь только, что за время мы переживаем и как повсюду господствуют преступление и безбожие. Всюду царят заблуждение и беспокойство. Если бы вы знали, что делается у нас, на моей родине. Настоящая пляска святого Витта, которая не щадит и старейших людей. Мой отец, седой старик, также точно одержим злым духом: иначе я не мог объяснить себе его поведение. На днях в Варендорпе поселяне разорили капеллу и мой отец собственными руками бросил в огонь, как полено, изображение святого Антония; а между тем он считает себя евангелистом и лютеранином.

Пока они таким образом продолжали беседу, на улице показались два пешехода. Они шли медленно, разговаривая между собой, и тот, что поменьше ростом, говорил другому:

— Я ровно ничего не слыхал о моих добрых мюнстерских друзьях. Я рад был бы сообщить что-нибудь господину магистру или доктору, но невозможность…

— Прекрасно. Но не зовите меня так. Это звание мне не принадлежит и совсем не к лицу человеку, носящему такое платье.

Ринальд — это был он — указал на свой сюртук военного покроя и сказал:

— Вы должны были заметить это с первого взгляда, господин Стратнер.

Но Стратнер ответил с ехидной улыбкой:

— В наше время не знаешь, что видишь, и не знаешь, чему верить или не верить.

— Правда, мастер, правда. Я с горечью готов подтвердить ваши слова. Наша жизнь — какой-то маскарад… Верь, показывайся — кому?… Поверил ли бы я, если бы мне кто-нибудь, сказал два года назад, что эта горячая грудь задохнется, застынет, как пламя, залитое холодной водой? О, моя родина! Зачем я оставил тебя! Даже в твоем постыдном падении, в твоих предсмертных судорогах ты прекраснее чужбины. Вне самой родины нет спасения для нее. Вижу, что извне, чужими средствами нельзя спасти собственный очаг. Любовь, сострадание, верность… где я найду эти сокровища в чужой земле? Нет, вне родины, в чужих странах я вижу только грабителей, готовых обокрасть мою колыбель, воинов, готовых уничтожить мой народ, людей, готовых сопровождать злорадным смехом погибель нашу… и только! Я дорого заплатил за науку в Англии, где чуть не умер с голоду, и во Франции, где вынужден был работать ради куска хлеба! Все волны океана не смоют с меня того позора, что я служил французам за жалованье!.. Если б не оставался еще на земле ангел… это милое существо там, на родине, в которое я еще верю, хотя и с сердцем, мучимым сомнениями… если б не это… я бы оставил мою жизнь на той же границе, где я топтал ногами герб Валуа на французском знамени!..

— Сумасшедший немец! — пробормотал про себя Стратнер. — Я рад теперь, что он не принял моего предложения ночевать у меня в доме.

— Что вы говорите, мастер? Простите мою рассеянность… Я не расслышал, что вы сказали.

— О, пустое, это не важно… Если не ошибаюсь, впереди видна ваша гостиница, не правда ли?

— Да, это она и есть. Памятный мне дом. На этом месте я просил ее простить меня… Здесь я видел ее в последний раз. Но, что я вспомнил, Стратнер! Об этом доме рассказывают теперь удивительные вещи…

— Можно удивляться или нет, смотря, кто как понимает вещи.

Я предвидел заранее все, что потом случилось. Постойте минутку. Мне кажется, это сама хозяйка стоит у входа, а я не имею желания с ней вести беседу.

— Как? Вы… Разве вы не старый друг дома?

— Ну, знаете, дружба держится, пока это возможно. Знакомство с ними не принесет много чести. У этих людей прорвало плотину, как говорится, и они хватались за мои руки, чтобы спастись от наводнения. Эта роль не по вкусу мне была тогда и тем более теперь.

— Ну, конечно, в несчастии друзья отступают — таков закон на земле.

— Гм, это и понятно. У каждого свой узелок на плечах. Я несу свой, как всякий другой. На вашем месте я предпочел бы другую гостиницу, хотя бы «Лилию», например.

— Ну их — «Лилии»! Нет, я останусь верен прежнему хозяину…

— Да ведь этот малый потерял рассудок, вследствие своей гордости, распутства и преступлений, а его жена… Ну, вы видите сами сейчас, как она любезничает с этим франтом — там. Благоразумный человек не должен бы жить в гостинице, пользующейся такой дурной славой, где девушка убила своего ребенка и бросила в колодец. Глядите, вот целая партия угольщиков зашла туда. Хорошее общество! Я, знаете, думаю исключить Бокельсона из ремесленного сословия.

— Вы можете это сделать, так как вы, благодаря ему, старшина цеха. Но знаете ли, что я вам скажу? Я не верю ни одному слову из того, что о нем болтают языки. Я решительно не верю! Ян всегда любил искусства и поэзию, а Музы смягчают нравы, и не может быть, чтобы поклонник Муз мог стать таким дурным.

— Вы еще очень молоды, добрый друг, и мечтаете о розах без шипов… Болваны! — пробормотал он про себя.

Между тем студент заставил его, несмотря на нежелание, дойти до самой гостиницы «Трех Селедок» и заговорил с хозяйкой, которая его тотчас узнала и встретила дружеским приветствием.

Он указал на косившегося старшину и сказал:

— Мой добрый друг хотел воспользоваться случаем предложить вам свои услуги как сосед, добрая госпожа, и так же выразить свое расположение вашему мужу, которому он считает себя обязанным как цеховой старшина.

Микя поклонилась и колко ответила:

— Мы давненько не видели здесь мастера, поверьте господин Ринальд.

— Но мысленно я никогда о вас не забывал, — со скрытой насмешкой возразил Стратнер.

Микя в тон ему, в свою очередь, спросила.

— Правда, у вас много забот с вашими родными в Гарлеме. Говорят, дела Маттисена плохи?

Стратнер ответил, покраснев:

— О, я очень благодарен вам за участие, но дела других гораздо хуже, и пусть каждый метет сор в своем углу.

Микя дала ему договорить и продолжала:

— Бедная Дивара! Я всегда вспоминаю о ней с сожалением. Зачем она попала в руки этого скучного пекаря? Милое созданье! Мы были с ней, можно сказать, подруги детства.

— Да, можно так сказать, госпожа Бокельсон, хотя, если я не ошибаюсь, моя дочь была много моложе вас. И жребий Дивары еще не из худших, положительно так, госпожа Бокельсон. Если Маттисена дела и не так хороши, то во всяком случае причиной тому не порочность, а, напротив, богобоязненность и жажда не к вину, а к Священному Писанию.

— Ну, лохмотья остаются лохмотьями, — смеясь, заметил Ротгер. И если кому ремесло не задастся, то результат один, будет ли это от вина или от Библии.

— Правда, — заметил Ринальд, — лучше было бы, если бы горожане и крестьяне спокойно занимались своим делом, чем затемнять свой ум непонятными словами откровений и пророчеств. Но в этом-то и печальное знамение тяжелого времени, переживаемого нами. Все ждут в темных изречениях пророчества освобождения от нестерпимого ига, под которым изнывает человечество.

— Говорят, — продолжала Микя ядовито, — что Маттисен, закрыв свою пекарню, продал все имущество и отдал верующим. Куда же он денется с одной милой Диварой?

— Это ложные слухи, — возразил Стратнер с возрастающим гневом. — Ничего подобного! Не закрыл, не продал. Все это глупая сплетня злоязычников. Не будет этого, пока жив старый Стратнер из Гельдерна. Нет, Стратнер не оставит нищенствовать свою кровь и плоть, хотя он и не держит свой кошель всегда открытым для неисправимых должников. Этого не могут ему простить охотники до чужих денег, но ему до этого дела нет, и он останется старым Стратнером, как был.

— Не горячитесь так! — продолжала Микя в прежнем тоне. — И справедливейший человек не уйдет от клеветы. Что же удивительного, если одни называют вас «ядовитым грибом», другие говорят, что вы «неблагодарный, злой человек». Третьи, наконец, твердят: «Не все золото, что блестит. Старый Стратнер не так уж силен, и не он первый хвастается богатством, тогда как долговая тюрьма от него ближе, чем бочка с золотом.»

Эти слова Мики были не совсем безосновательны и, затронув больное место, привели Стратнера в настоящее бешенство.

Он простер вперед руки и, как петух, бросился на Микю, угрожая ее побить; но Ротгер предупредил его, а Ринальд также удержал его за платье.

— Пустите! — кричал Стратнер. — Я вырву ей глаза, этой низкой лгунье! Скажите, пожалуйста: моя Дивара… мое доброе имя… Га, га, это мне нравится, ей Богу! Моя Дивара — нищая? Га, га… Можно лопнуть!.. Вы разорвете мне сюртук, господин магистр!.. Прочь руку, подмастерье!.. Спрячьте ваше жало, ваш лживый язык, сводница! Я пристыжу вас и всех, кто так думает. Сегодня придут из Гарлема Маттисен и Дивара, сегодня они будут здесь, и вы увидите все, так ли это. Я ничего не пожалею, и они будут богаты и в почести, а вы будете коптеть в вашей избе, — вы, блудники, вы…

Он произнес еще несколько площадных ругательств, но слова замерли у него на языке, так как в это время из глубины дома послышался страшный крик, напоминавший не то ужасный стон, не то рев дикого зверя. Все испуганно стали прислушиваться. На лестнице раздались неверные шаги… Кто-то спускался быстро вниз.

— Иисусе Христе, помилуй нас!.. Это он! — вскрикнула Микя, побледнев, как мел.

Ротгер и Ринальд выпустили старшину, который, в свою очередь, вытянув шею, заглядывал в шинок, так как любопытство пересилило в нем гнев. Сидевшие за столом закоптелые гости сдвинулись плотнее, насторожив уши и выпустив из рук карты.

Между тем Ян, бешено перепрыгивая по ступеням лестницы, ворвался в комнату. Вид его был ужасен. Бледное лицо казалось еще мертвеннее, благодаря ночной одежде; худые, длинные руки как будто кому-то угрожали, причем в правой он держал скрученный из веревок бич, а в левой — тяжелую, переплетенную Библию. Глаза его, казалось, готовы были выскочить из своих впадин, как у человека, одержимого тяжелой болезнью или безумием, и с диким видом блуждали вокруг, ни на чем не останавливаясь. Несколько мгновений прошло таким образом, пока, наконец, он заговорил, с пеной у рта, и произнес текст Священного Писания: «Не говорил ли я вам, что дом мой наречется молитвенным домом всех народов? Вы же сделали из него разбойничий вертеп».

Дважды повторил Ян это изречение с возрастающим бешенством и затем бросился на гостей, осыпая их ударами. Они же, в страхе перед сумасшедшим или привидением, каким он им казался, не смели прибегнуть к физической силе и старались только уклониться и убежать. Но едва только они очутились за порогом, как бешенство Яна обратилось на предметы, находившиеся в шинке, и он стал бить посуду и все, что попадалось ему под руку.

Микя, с ужасом видя разорение своего хозяйства, воскликнула, ломая руки:

— Что делаешь ты, Ян? Или ты совсем потерял рассудок? Друзья мои, неужели никто не поможет бедной женщине?

Ротгер, не раздумывая долго, бросился на безумца с тем, чтобы удержать его. Стратнер последовал его примеру, радуясь случаю поколотить ненавистного ему человека. Ринальд старался успокоить плачущую женщину, восклицая в то же время: «Несчастный! Какой злой дух вложил эти слова Искупителя в покрытые пеной уста безумца, как бы для того, чтобы осмеять и унизить святое Евангелие! Кто поможет этому несчастному?»

Между тем соседи собрались вокруг беснующегося и напавших на него людей, с трудом уклонявшихся, впрочем, от его зубов и когтей.

— Перестаньте вы реветь! — говорили некоторые хозяйки. — Он совсем не сумасшедший, а только притворяется.

— Превосходный комедиант, в этом надо отдать ему справедливость, — насмешливо проговорил Иокум ван Гест, товарищ детства Яна.

— Ого! Да это кровь вопиет на нем, — заметил другой, подымая руку к небесам.

— Вздор! — проговорил ткач Оверкамп. — Это он обращается к истинному Богу; добрый дух борется в нем с дьяволом и берет верх над ним, потому он и уничтожает своими руками свое распутное хозяйство.

— Я также думаю, что этот фигляр притворяется — проговорил Ротгер, озлобленный до крайности сопротивлением Бокельсона.

Последний между тем вдруг точно ослабел и застыл, опустился и принял окаменелый вид. Глаза его смотрели безжизненно в пространство, как бы ничего не видя пред собой.

— Он умирает! — вскрикнула Микя и сорвала с себя чепчик, собираясь распустить волосы.

— Однако сердце у него бьется так же мерно, как язык у колокола, — насмешливо проговорил Стратнер. — Дайте-ка горячий уголек, и мы живо прогоним от него смерть.

Одни ответили на эту шутку грубым смехом, другие ропотом сожаления. В то же время звучный женский голос произнес вдруг над толпой:

— Во имя Господа Бога, отец, что вы делаете здесь? Стратнер быстро оглянулся, выпустил из рук щипцы, которые схватил перед этим, и воскликнул, отчасти сердито, отчасти умиленно:

— Дивара, дочь моя! Где ты? Подойди ко мне.

— И да будут они, как одно тело, и муж да будет господином ее! — проговорил в ответ ему мрачный голос, принадлежавший великану, стоявшему рядом с Диварой. — Идите сюда, мастер Стратнер, если хотите видеть госпожу Маттисен и приветствовать ее.

Маленький старшина с досадой подошел к своему высокому, как башня, зятю, представлявшему разительный контраст со своей юной, цветущей супругой. Он имел угрюмый и дикий вид, со своей огромной головой и густыми космами волос, напоминавших львиную гриву, тогда как огромные навыкате глаза его то выражали печальную задумчивость, то краснели и закатывались, как у подстерегающего хищного зверя.

Приветствие, которым обменялись отец и дочь, прошло почти незамеченным присутствующими, кроме Мики. Она кивнула головой Диваре и сделала движение рукой, как бы говоря: «О, видишь ли, в каком ужасном положении ты меня находишь».

Все взоры между тем были обращены на Яна, который, услыша речь Дивары, моргнул и слегка повел глазами. Он при этом также пошевельнулся, как бы намереваясь встать.

— Слава Богу, наш бедный Лазарь встает из гроба, — насмешливо сказал Ротгер.

Но внезапная дрожь охватила в это время Бокельсона при приближении человека, которого он прекрасно узнал сквозь дрожащие ресницы своих закрытых глаз. Петер Блуст наклонил к нему свое неподвижное, точно изваянное из камня, лицо и сказал своим обычным тоном Иеремии:

— Встань, брат мой, и следуй за мной, ибо поистине велит мне Господь говорить с тобой.

Ян с опущенными глазами, но внимая словам этим, без сопротивления последовал за своим спутником. Толпа молча следила за их шествием, но хозяйка жалобно вскричала: — Ах, братец, что нужно вам здесь? Зачем оскверняете вы дом этот вашим посещением?

Эти слова вызвали в толпе снова обмен замечаниями.

Имена Петера Блуста и Нати переходили из уст в уста, сопровождаемые различными возгласами. Купец сухо ответил Мике:

— Мне нет никакого дела до тебя женщина. Пойдем брат мой — продолжал он. — То, что я должен сказать тебе, не должно касаться слуха неверующих и непосвященных.

Он взял Яна под руку и повел его, как слабое дитя, в хорошо знакомую ему спальню.

Микя тихонько оставаясь незамеченной, последовала за ними до самых дверей комнаты. Ротгер встал возле лестницы, оберегая ее от напора толпы, которая заняла весь трактир и, несмотря на все убеждения Ринальда, не хотела тронуться с места. Между тем Маттисен говорил на улице Стратнеру совершенно спокойно, но уничтожающим тоном.

— Вы низкий скряга и болтун, у вас много слов на языке, но мало денег в кармане. Вы — настоящий служитель Ваала и Маммона![27] По совести говоря, у вас же ведь ничего и нет, и сами вы нищий. Вы хотите, чтобы я месил хлеб за хлебом, как вы кладете заплату за заплатой? Но я за вашей славой не гонюсь. Знаете ли вы, что достаточно малой доли проквашенного теста в горшке для того, чтобы все тесто стало кисло?

— Грубиян! Он порочит своего родного тестя, — с гневом закричал Стратнер, обращаясь к своей дочери. — Дурак, он не может говорить иначе, как выражениями своего ремесла, все равно как если бы я вечно поминал аршин и ножницы.

— Маттисен говорил словами Священного Писания, которого вы отец, не знаете, — холодно ответила Дивара.

Стратнер замолчал как будто его облили холод ной водой, так как он не ожидал услышать этот ответ от своей, обыкновенно веселой, какой он знал ее, дочери.

Между тем в спальне Бокельсона перед настороженными ушами Мики, Петер Блуст все тем же ровным голосом продолжал:

— Брат мой, ложью и клеветой ты испортил мне жизнь на земле. Гендрик сказал мне все. Не отрицай, брат мой, ибо все равно я прощаю тебя.

Ян пробормотал что-то в свое оправдание. Кровь застыла в жилах у Мики, когда она услышала опять слова Блуста:

— Не старайся оправдываться передо мной: судить будут не здесь… Я прощаю, говорю тебе. Прошу тебя дружески об одном — верни мне деньги, занятые у меня. Верни хоть половину или часть их, но деньги мне нужны, так как я не могу долее оставаться здесь между язычниками. На все их злые наветы я могу ответить только: «Я невинен». Но они этому никогда не поверят.

— Не понимаю, чего требуешь ты от меня? — спросил Ян, вдруг приходя в себя. — Я ничего тебе не должен и не знаю, о чем ты говоришь.

— Как? Вспомни, брат мой. В тот день, когда ты был у меня в лавке… в тот день, когда приходила твоя жена… Ты жаловался на дела. Разве тогда я не дал тебе денег?

— Ты ошибаешься, право… Я ничего не брал у тебя.

— Но те деньги, которые ты должен был в тот самый день отдать казначею… Ты же взял их у меня!

— Быть может, память моя ослабела во время болезни… В таком случае, покажи расписку.

— Какую расписку?

— Долговую расписку. Мою подпись. Ведь ты купец и не даешь денег взаймы без обеспечения и расписки.

— Теперь я понял тебя, брат мой. В сердце твоем царят злоба и несправедливость. Мне здесь больше нечего делать, и я отряхаю прах от ног своих. Но я прощаю тебя.

— Ты очень щедро расточаешь прощенье и милость, Петер Блуст. Но разве я просил тебя об этом? Или нет суда в Лейдене? Не существует ли присяга для того, чтобы убедиться в истине? Я ожидаю тебя твердо во всякое время, если хочешь спорить на законном основании.

Блуст с грустью покачал головой и сказал:

— Наступили времена, когда ничего святого нет у людей. Но любовь никогда не исчезнет, и с ней останется вера. Пусть я уйду от тебя нищий и голодный: я все же богаче тебя и прошу Господа, да простит Он тебе твое лицемерие… Обо мне Отец Небесный позаботится.

Он ушел, не медля здесь больше.

За дверью дома Микя, плача, упала к его ногам и просила его принять от нее то, что муж ее у него так позорно выманил. Но он отстранил ее со словами:

— Уйди от меня, женщина, и кайся вместе с твоим мужем. Обо мне позаботится Отец Небесный.

Уходя и пробираясь среди народа, он слышал, как говорили, указывая на него:

— Вот тот, что погубил Натю и ее дитя!

Он кротко смотрел на говорившего и спрашивал:

— Кто призван судить, кроме Господа? Не осуждайте невинного, друзья мои!

Любопытство и удивление перед таким странным поведением сделали то, что народ бежал за ним, одни с насмешками и бранью, другие — проникнутые невольным уважением.

Долговязый Маттисен, глядя на все это, ударил тестя по плечу и сказал, указывая на Петера Блуста:

— Вот настоящий апостол, так как он оставил все свое имущество и ушел искать Царствия Божия, и вот, как видишь ты меня, старый язычник, я сделаю то же и последую за ним.

— Вы себе много позволяете с отцом вашей жены, — проговорил с гневом Стратнер из Гельдерна.

Маттисен презрительно засмеялся и сказал:

— Виновата ли грязная раковина в том, что в ней помещается прекрасная жемчужина? Должен ли я благодарить соломинку за то, что на ней возрастает пшеница сам-шестьдесят?

— Ах ты, Боже мой, опять он принялся сравнивать все с мукой, из которой печет хлеб! — проговорил Стратнер со вздохом, закрывая уши руками.

Но Маттисен отнял его руки и сказал спокойно и решительно:

— Ты напрасно старался направить и меня по своему пути, старый ростовщик. Господь просветил меня, и я продал все, что имел, и оставил ремесло. Вчера я покончил со всем этим, а сегодня ухожу учиться Святому Евангелию и распространять это учение на земле.

— О, святые угодники, помогите! — воскликнул Стратнер в ужасе. — Правда ли это, дочь моя?

— Он так сказал — ответила она гладя на мужа блуждающими глазами.

Стратнер стоял, как окаменелый, и едва мог проговорить:

— Дитя мое, дитя, что случилось с тобой!

— Господь, Отец наш Небесный, просветил нас после долгой ночи невежества и мрака, — ответил Маттисен. — Как Саула; отвратил Он нас от зла, чтобы исцелить нас. Мы идем искать Новый Иерусалим, идем воздвигнуть его. Да, мы прощаемся с тобой и твоим богатством, старый мытарь и грешник.

— Прости ты, кого я должна звать отцом на земле! — сказала в свою очередь Дивара. — Да просветит и тебя также Отец Небесный.

— Но прежде, чем мы уйдем отсюда, — проговорил Маттисен, — я чувствую в душе желание познакомиться с Яном Бокельсоном, о котором здесь, в Лейдене, и далеко за пределами его так много говорят неверующие Это его дом. Пойдем. Дивара, к нему.

Стратнер бросился вперед, стараясь удержать их и умоляя.

— Не входите в этот дом. Это вертеп, в который не должны ступать честные люди. В этом доме живут раздор и стыд.

— Тем лучше, старый язычник. Сын Божий охотно посещал такие места, ибо где грех, там и раскаяние, когда наступит час.

— Дивара, дитя мое, мое милое дитя! Ты в ослеплении порываешь все узы крови. Дивара, услышь меня! Не следуй за мужем по крайней мере в этот вертеп.

— Он господин мой, — ответила кротко Дивара.

— Стратнер, не сдерживая более своей ярости, с проклятием отвернулся от дочери и быстро удалился.

Маттисен и Дивара вошли в дом, покрытый дурной славой.

Они нашли Микю с распущенными волосами, на руках Ринальда и Ротгера.

— Помогите! — кричала она. — Спасите! Он убьет меня, он поклялся убить меня, чтобы увенчать этим все свои преступления.

В то же время предстал перед ней супруг, в легком дорожном платье, с широкой шляпой на плече и с палкой в руке, между тем как под мышкой он держал Библию.

Микя закрыла лицо. Дивара с трудом узнала черты некогда любимого ею мальчика, ученика отца, и ее глаза оставались прикованными к его лицу. Его черты оставались серьезны и строги, — в них не было ни следа безумства или гнева. Но голос его строго звучал, когда он заговорил с женой.

— Не бойся, жена! — сказал он. — Я не ищу смерти. Еще твой час не наступил. Но ты опять усомнилась во мне. Ты поверила дерзкой клевете ложного пророка и змеиным речам неверующих, а потому я отрекаюсь от тебя, уходя отсюда добровольно в изгнание. Видишь ли этот плащ на мне, видишь ли этот посох?… То и другое я принес с собой в дом твой, и только это я беру, уходя отсюда. Смирение будет моей опорой, пока не исполнится пророчество, пока Господь не вложит меча в мои руки… Будь это теперь — ты искупила бы твою вину, но… Смирение — посох мой. Исправься ты; а мне, своему недостойному сыну, укажет путь Отец Небесный.

Маттисен быстро подошел к нему и, с минуту пристально глядя на него, сказал:

— Ты будешь орудием Господней воли: дай мне братский поцелуй.

— Я давно уже знаю тебя, по духу знаю тебя, — ответил Ян, благословляя его. — Приветствую тебя, брат Маттисен!

— Благослови также жену мою. Иоанн!

И Маттисен указал на Дивару, опустившуюся на колени у ног Яна.

— Дивара! — воскликнул Ян, пораженный изумлением. — Если благословение грешника может принести благодать, прими его, Дивара.

Микя, в слезах изливая беспокойство и сомнения, выбежала за дверь. Ротгер толкнул студента и спросил:

— Как вам нравится комедия, разыгрываемая этим актером?

Но Ринальд взглянул на него с упреком и сказал:

— Вы ничего не смыслите в этом, милый друг. Этот человек предназначен совершить великое, и он на пути к этому.

Городской стражник просунул в это время голову в дверь и сказал:

— Квартальный послал меня к вам. Соседи жалуются на шум в вашем доме. Говорят, вы дурно обращаетесь с женой, гоните в дверь гостей? Я должен остановить беспорядок, а вы, мастер, пожалуйте объясниться сами…

— Иди! — сказал ему повелительно Ян. — Иди и скажи пославшему тебя, что ты видел меня завязывающим башмаки и готовым отрясти прах от ног своих.

Стражник стоял с открытым ртом. Ян, заметив Ринальда, сказал ему ласково и с тихой грустью:

— Вы видите меня, ученый муж, в нищей одежде, тогда как оставили меня в брачном наряде. Но только в пыли и покрыв голову пеплом, можно войти в Новый Иерусалим. Не напоминаю ли я вам оленя, преследуемого охотниками и собаками в лесу между серебряными стволами? Но поистине исполнится пророчество, хотя бы тирания держала топор тысячами рук. Я не стану говорить о гидре, потому что это — языческое сравнение, и кто поверит, что животное может иметь сто голов? Но срубите ольху — из ствола ее вырастут новые побеги: так и Новый Израиль возродится из собственной крови и почерпнет благородство в своем позоре. И таким-то образом возрастет новое колено Давидово и воссияет вновь, как утренняя звезда.

Ринальд пожал протянутую руку.

Маттисен снова обнял только что приобретенного друга.

— Ты будешь также первым в Новом Сионе и займешь место рядом со мной, — сказал он хвастливо. — Следуй за нами, оставь все за собой, как я, и следуй в путь за нами!

Ян хотел о чем-то спросить, но в это время вдали раздался звучный напев и в конце улицы показалась процессия мужчин, женщин и детей, наподобие пилигримов. Но песни их не походили на песни богомольцев; то были песни нового рода, и некоторые из них казались странными. Впереди всех этих людей с котомками и нищенскими сумами шел бледный как смерть, истощенный человек, одетый во власяницу.

— Кто эти люди? — спросили в один голос Ринальд, Ротгер и сам Ян.

Маттисен торжественно ответил:

— Эти люди оставили родину, чтобы уйти от язычества и пойти навстречу Спасителю. Они идут в Вестфалию и Фрисландию, где воздвигнуты прекраснейшие амвоны проповедников Евангелия. Они идут учиться, чтоб потом самим стать апостолами и проповедниками учения.

Тот, кто впереди всех, — это Петр Шомакер — святой муж. Я горжусь тем, что этот святой человек также и мой учитель. Эмден, Аурих, Оснабрюк, Подерборн, Мюнстер, как заблудшие овцы, примут этих людей и будут собирать в свои сердца семена истинного учения. Следуй за нами, Ян!..

— Следуй за нами! — повторил за ним сам Шомакер, поравнявшийся в это время с гостиницей.

Он остановил пение и сказал:

— О, сын благочестивой, святой матери! Покайся, как мы все, и пойди искать Отца. Тебя ждет великое будущее — так сказано в пророчестве. Оставь все, что имеешь, и возьми крест! Бедные да будут богатыми, и Господь пошлет нам манну небесную для утоления голода.

Ян мучительно раздумывал. Между тем на улице собрался народ, и все зашумело, забурлило.

— Перекрещенцы! Перекрещенцы! — кричали взрослые и дети, не понимая хорошенько, что это значит.

Стражники бежали к ратуше звать бургомистров. Квартальные делали напрасные попытки разогнать анабаптистов и народ. Странники снова начали петь. В одном из окон верхнего этажа гостиницы показалась Микя с ребенком на руках.

— Ян! Ян! — кричала она. — Что ты задумал? О, не оставляй меня и ребенка, не бросай нас!..

Ян быстро оглянулся и пошатнулся. Закрыв глаза рукой, он пробормотал:

— Уберите девку, уберите прочь кровавое дитя!..

Отягченная преступлением совесть помутила его рассудок, и в эту минуту он думал, что видит не жену, а Натю с ее мертвым ребенком.

— Христос, Боже, спаси нас! — пели странники. Некоторые из них громко выкрикивали:

— Покайтесь, исправьтесь, примите крест… А народ шумел, и одни кричали:

— Бейте их, бросайте их в реку! Другие же кричали:

— Не трогайте их! Пусть идут, несчастные. Господь с ними!

— Новый Сион! — воскликнул снова Шомакер, схватив правую руку Яна, между тем как Маттисен держал его левую. — Новый Союз, могучий Союз! Пусть следует за нами всякий, кто желает освятиться знамением Союза!..

— Скорей, скорей, — советовали лица из толпы, сочувствовавшие сектантам, и сплотились в круг, охраняя богомольцев от враждебной партии. — Идите, пока не пришли бургомистры.

— Вот так сволочь, — смеялся Ротгер, бормоча про себя вестфальскую поговорку: «Скакать на коне и грабить не стыдно — это делают лучшие в отечестве».

— Вот потому-то и нужен Новый Союз, — возразил Ринальд со сверкающими глазами, повторяя свою любимую мысль. — Откуда же придет спасение, и кто низвергнет владычество сильных на родине, если не новый Союз, могучий Союз?

— Мы идем, Ян! Но разве не исполнится на тебе пророчество твоей матери? — с диким фанатизмом воскликнул Шомакер.

И, увлекаемый буйным порывом, как это случалось с ним время от времени, спасаясь от призрака погибшей Нати, стремясь за прекрасной Диварой и в ужасе перед грозившим ему преследованием и наказанием, Ян бросился с порога своего дома в толпу странников, и они двинулись вперед.

— Верните его, верните его ради Господа! — умоляла Микя, и Ринальд, спеша исполнить ее просьбу, бросился вперед, но…

Как некогда пляска святого Витта, как кружение беснующихся и кающихся братьев заражающим образом действовали на толпу, увлекая также зрителей и заставляя их проделывать то же, так и теперь безумие ищущих Отца заставило, в числе других, и Ринальда последовать за другими, не думая о возвращении.

«Мюнстер! Мюнстер! Мюнстер!»

Одно это название города бродило в его разгоряченном мозгу, шумело в ушах, срывалось с уст.

Так они шли вперед, дабы исполнилось пророчество.

Книга вторая. Мюнстерский пророк 1533-1534

Глава I. Рождество в Мюнстере

аступили святки, последние праздничные дни в году, которые обыкновенно радостно справлялись в Вестфалии. Но жизнь горожан в мюнстерском епископстве, и в особенности в главном его городе, странно сложилась в это время: в ней не было как раз того единодушия, которое одно только и могло бы скрасить и оживить рождественские праздники. Древний Мюнстер, очень населенный, богатый и обильный всяким добром, гордившийся знатностью своих благородных родов и своими благородными учреждениями, всегда роскошный и веселый именно потому, что был богат и знатен, к концу 1532 года совсем изменил свой внешний вид и внутренний характер. На улицах и площадях, в церквах и городских учреждениях, в ратуше и в частных жилищах все пошло не так, как прежде; гостеприимство, которым издавна славился город, теперь исчезло, потому что все родственники перессорились между собой, и каждый недоверчиво замкнулся у себя дома. Гостей принимали, но уже не было прежнего радушия; в собраниях чувствовалось отсутствие взаимного доверия, в обществе — отсутствие веселья и приятного препоовождения времени. Мужчины сидели по трактирам и шинкам, крикливо и шумно рассуждая о войне и мире, а не то собирались на тайные сходки и там перешептывались друг с другом, или также втихомолку составляли полурелигиозные, полумятежнические общества, постоянно что-нибудь выдумывая, строя воздушные замки и проповедуя восстание и революцию. Беспокойные, жадные до новостей женщины подражали своим мужьям и отцам: ведь и им тоже представлялось, что новое Евангелие сулит им ту свободу, о которой они так пылко мечтали. Женщины более умеренного образа мыслей, осторожные и благочестивые, держались в стороне и лишь изредка собирались потолковать о печальном положении городских дел у какой-нибудь приятельницы, разделявшей те же воззрения и не пускавшей к себе возбужденных неистовых приверженцев той или другой партии.

Одним из таких домов была гостиница «Розы» в улице святого Эгидия. Хозяйка этой гостиницы, госпожа Вернеке, поручила заботу о посетителях одному из своих родственников, а сама устроилась в верхнем этаже; она была уже старуха, болезненная и тяжелая на подъем.

Обыкновенно жизнь таких одиноких вдов проходит без особенных радостей, но госпожа Вернеке была всегда весела и довольна своей судьбой. Веселый нрав каким она отличалась в молодости, не покидал ее и теперь; правда, ноги служили ей плоховато, но зато язык отличался большой подвижностью; у нее сохранился также и прежний прямой, открытый и твердый характер. Оттого-то приятельницы и не переставали навещать ее, а ее хорошенькая внучка Анжела, дочь живописца, самое дорогое, что ей осталось на старости лет, часто и охотно забегала к веселой бабушке, умевшей рассказывать так много интересного про старину.

Посещения Анжелы доставляли старухе самое большое удовольствие после посещения ее духовника и друга, господина Германа Зибинга, состоявшего теперь кустосом в богоугодном заведении святого Маврикия. Хозяйка «Роз» была уверена, что господин Зибинг, как руководитель на пути в Царствие Небесное, стоит превыше всех людей. Что касается Анжелы, то эта цветущая девушка, очень похожая на свою мать и нисколько не похожая на отца, унаследовала всю ту любовь, которую питала в свое время госпожа Вернеке к своей младшей и рано умершей дочери. Кроме того, Анжела была единственным звеном, которое еще, до известной степени, привязывало бабушку к ее зятю, живописцу Людгеру. Прямодушная старуха никогда не была особенно расположена к художнику, она никогда не мирилась с его причудами и странностями. Она хвалила его только за два качества: за то, что он — отец Анжелы и за то, что он не женился во второй раз.

Об этом она и говорила как раз поздно вечером в день Рождества, когда Анжела, стоя перед ее креслом у окна светелки, так нежно держала в своих ручках ее ожиревшие руки и так ласково смотрела в ее глаза хотя уже немножко выцветшие от старости, но все еще живые и блестящие:

— Он хорошо сделал, внучка, что не привел к тебе мачехи, — говорила добрая бабушка. — Но теперь, милая моя овечка, скоро надо будет устроить тебя иначе. Конечно, ты очень еще молода; но ты уже выросла настолько, что тебе неудобно оставаться в холостом хозяйстве твоего отца. Если бы он был как все, — куда бы ни шло; но ведь он частенько и сам говорит и делает, и своим новым приятелям и подмастерьям позволяет у себя в доме говорить и делать такие вещи, которые ничему путному не научат благонравную девушку. Да вот хотя бы та страшная божба, к которой он теперь так привык как ворона к воровству. Мне говорили тоже, что он, кажется, понемножку становится еретиком. А это все тебе совсем не годится.

Анжела печально кивнула головкой и сказала:

— Милая бабушка, вы не совсем неправы, хотя дело уж вовсе не так плохо, как люди говорят. Вы давно знаете, что отец горяч; но, все-таки, он человек очень хороший. Я недавно слышала, как он выругал одного нищего раз десять подряд, и тут же, когда сердце отошло, отдал ему все деньги.

— Так ведут себя только очень неумные люди. Всему свое время.

— Что же делать, бабушка? Ведь переделать его мы не можем, и приходится с этим мириться. А что касается заблуждений, о которых мы говорили, то, конечно, я с грустью вижу, что к нам повадились ходить люди, не особенно надежные по части веры. Есть между ними и открытые лютеране. Только отец дал мне слово, что он никогда и ни за что не отступит от истинной веры.

— Ох, уж эти обещания легкомысленных людей! Эти беспутные пташки любят перемены, шатаются, что былинка по ветру, сегодня во всю глотку поют обедню, а завтра начинают гнусить еретические песни.

— Так скажите же, что мне делать? Ведь не станете же вы требовать, чтобы я ушла от отца?

— А все-таки придется это сделать, моя милая, когда-нибудь. Покраснела? Ничего, это украшает девушку. Подыщи-ка себе хорошего женишка! В такое смутное время, как теперь, хороший муж — необходимая опора для женщины, истинное благословение Божие. А придут времена и еще хуже, верно тебе говорю. И чем же поможет тебе в этой общей буре твой отец, который сам плывет по течению, как легкая соломинка?

Анжела смущенно рассматривала львиные головы на спинке бабушкиного кресла и, наконец, рассеянно сказала.

— Я еще так молода… Вы это говорите не всерьез… Я никого не знаю, кто бы мне нравился…

Эти последние слова она произнесла чуть слышно.

— Женихи будут, — сказала, улыбаясь госпожа Вернеке. — Да я и сама знаю очень хороших молодых людей, которые готовы за тебя посвататься: вот, например, молодой Керкеринг, что служит в Гамбурге по торговой части и скоро вернется сюда; а сын мельника, Илья Редевард, — получил в наследство целых три мельницы… И еще одного могу назвать, только, чур, по секрету Генрих Меннеман, суконщик, родственник старика Меннемана, ревностный католик; у него прекраснейший дом в Юденфельдском квартале, и его уж выбрали членом по пивной части в городской совет, да он сам отказался. Ну, дочурка! Что скажешь?

Анжела несколько капризно отвечала:

— Керкеринга я не знаю, мельника не хочу, а пивному советнику уже сорок лет.

— Ну, так что ж! В самой, значит, поре, — сказала хозяйка «Роз». — Мужчина в цвете лет, а ты всего девятнадцатилетняя обезьянка — и уж туда же, рассуждаешь! Так мельник тебе не годится, а купца ты не хочешь просто потому, что не знаешь его. Ах, ты, избалованная девочка! Совсем отцовское упрямство! А впрочем, нет, твоя мать была еще упрямее, а то никогда не быть бы ей за господином Людгером. А вот заносчивостью ты вышла совсем в отца: с тех пор, как живешь на рынке, стала настоящей «арочной» барышней[28]. Нам подавай в женихи рыцаря или, по крайней мере, знатного патриция! Ну, да ты, Бог даст, еще одумаешься!

— Вы не так поняли меня, — отвечала огорченная девушка. — Я совсем не чванная девчонка и скорей пойду в монастырь, чем выйду за какого-нибудь волостного старшину.

Бабушка собиралась похвалить ее за это, но тут явились ожидаемые гости: несколько приятельниц госпожи Вернеке, замужних женщин, молодых и постарше, потом — несколько девиц, бывших когда-то в школе вместе с Анжелой. Все они надумали устроить рождественскую пирушку.

Анжеле пришлось быть хозяйкой, вместо бабушки, — и она сейчас же побежала накрывать на стол, распорядиться в кухне, налить вина в серебряные кувшины. Гости разместились широким кругом около восседавшей на своем кресле бабушки; большинство из них были давнишние приятельницы хозяйки; меньшинство — такие, которых неудобно было не пригласить.

Самые почетные гостьи заняли места поближе к хозяйке. Здесь была дама с длинным и неподвижным, но честным лицом, супруга богатого сукноторговца Книппердоллинга; рядом с ней села Анна, ее дочь от первого брака, на розовом личике которой можно было прочесть столько же легкомыслия, сколько на лице матери тайных забот. Дальше поместились: мужественная кузнечиха Маргарита Гунекенс, жена зажиточного ткача Лизбета Дрейер; ее племянница Гилла, задумчивая, красивая девица с мечтательным взором; кожевница Сталоховен, дочь хозяйки, такая же толстая, но малоподвижная; богомольная старая дева Мета Михельсен, знающая все городские новости и самая злоязычная сплетница. Наконец, было еще несколько незначительных дам-соседок, присутствие которых в обществе никому не мешало, потому что они сидели большей частью молча и лишь изредка решались сказать «да» или «нет». После всех явилась еще очень молодая и очень привлекательная дама, которую, по ее величественности и непринужденным манерам, можно было принять за дворянку: это была супруга Рейнера Гардервика, человека, которого половина города считала богачом, а другая половина — разорившимся, и которого, в сущности, все терпеть не могли. В лице красивой Елизаветы видно было много решительности и вместе с тем много доброты; ее сумрачный лоб, заставлявший многих подозревать скрытую досаду и представлявший какое-то смешанное отражение упорства и страдания, делал ее еще более привлекательной.

Сначала, как водится поговорили о погоде, потом речь зашла о празднике. Тут Мета принялась рассказывать о том, что провозглашали поутру со своих кафедр лютеранские проповедники.

— Ересь, — возбужденно говорила она, — становится с каждым днем бесстыднее. Безбожник Роттман не постыдился даже в сегодняшний праздник проповедовать своим приверженцам и глупому стаду, что крещение детей не только бесполезно, но даже преступно и грешно!

Хозяйка «Роз» перекрестилась и сказала:

— Да, да, скоро придет время, о котором уже были знамения и чудеса. Те из вас, кто помнит 17-й год, согласятся со мной. Я хорошо помню, словно это было вчера, — так ясно стоит перед моими глазами страшное небесное знамение, которое видно было в январе того года в ясное утро. Над городом стояло три солнца, и все три были пронзены большими кровавыми мечами.

— Да, мы это хорошо помним! — воскликнуло большинство женщин. — И разве не подтвердились эти знамения ужасными событиями? — продолжала госпожа Вернеке. — Откуда же пошли эти пагубные войны с крестьянами в обширной немецкой земле, эта резня и истребление многих дворянских фамилий? А виттенбергская ересь, разве не с того самого времени началась она? А эта позорная шайка иконоборцев, разве не с тех же пор стала она опустошать бедные церкви, предвещая грехи еще горше нынешних?

Из строгих глаз госпожи Книппердоллинг полились слезы. Мета Михельсен со злорадством обратила на это внимание своих приятельниц. Госпожа Вернеке сейчас же обратилась к плачущей и стала ее утешать:

— Ну, не плачь, бедняжка! Надейся на благость Создателя, который отвратит твоего мужа от его печальных заблуждений! Мои слова к тебе не относились: ведь всем известно, что ты ходишь слушать еретические проповеди только по принуждению твоего муженька, а в душе всегда была и есть добрая католичка.

Госпожи Дрейер, Тунекенс и Гардервик окружили плачущую и тоже стали ее успокаивать. Она скоро оправилась и с благодарностью пожимала руки своим утешительницам, в особенности же красивой Елизавете.

Между тем госпожа Стальховен спокойно продолжала начатую беседу:

— О трех солнцах и о кровавых мечах я забыла: а вот английский пот мне хорошо памятен. Матерь Божия! Как мерли-то люди, — словно мухи осенью! Мой «покойник» вышел из дому здоровым и свежим, а принесли его назад мертвым или полумертвым! И он все потел, все потел и только что я его укутала, чтобы ему пропотеть хорошенько, «Гертруда!» — вскрикнул он в последний раз — и отдал Богу душу.

Госпожа Тунекенс сказала:

— Ведь английский пот, это — чума, а чума — смерть. Божье наказание. За грехи Господь и наказывал. Нет, а что вы скажете о хвостатой звезде, что нынче ночью протянула свой хвост над мюнетерской землей?

— Это мне муж объяснил, — сказала госпожа Дрейер. — Ведь мой муж умеет рассказывать про звезды. Эта звезда, если я не перепутала слов мужа, находилась под созвездием Льва, под его грудью, под звездой, которую зовут Василиском. Ну, а лев для нашей страны всегда означает несчастье; все же это явление значит, что на Мюнстер нападет чужой король с войском и станет жечь, убивать и грабить.

— Мой муж толковал, что это — епископ, который как раз в ту пору начал вооружаться, — скромно заметила Книппердоллинг.

— Конечно, епископа мы еще не знаем, — промолвила госпожа Вернске. А при нынешних обстоятельствах и у него нет особенной охоты нас узнать. Но все-таки нам он не чужой: ведь он — ленный господин нашего города. И всем нам духовный отец, ибо он, по обычаю, избран кафедральным капитулом и утвержден святым отцом в Риме.

— А должно быть, он строг и очень гневается на наших мятежников и лютеран, — вздохнула госпожа Стальховен.

— Да как же ему и не гневаться-то. Господи! — воскликнула госпожа Тунекенс. — С каким же это епископом так поступали? Он нам приказывает прогнать еретиков, а мы не исполняем; он повелевает нам покориться, а мы и ухом не ведем! Да вот я бедная женщина, а право, и у меня не хватило бы такого долготерпения как у графа Вальдека. Созывал он и сеймы постойте сколько, бишь, их было? — Один в Вольбеке, другой — в Дюльмене… посылал посольство сюда, в Мюнстер. А что толку? Мы просто издеваемся над этим добрым епископом, а зло все растет. Черт знает, откуда что берется, — только ересь так идет вперед, словно чума. У меня уж полсотни приятельниц перебежало к проповедникам. Конечно, многие делают это только из страха…

— Ну, разумеется, — со вздохом, вполголоса сказала госпожа Книппердоллинг.

— А между тем, — прибавила хозяйка, — дела идут все хуже да хуже. Храмы Божии осквернены, кафедральный капитул разогнан…

— Священники изгнаны, монастыри терпят притеснения и разрушаются, — жаловалась Мета Михельсен.

— Другой теперь совет, другие цеховые старшины, — сказала госпожа Дрейер. — Деревни разграблены нашими же людьми, наши стада и пастухи захвачены епископом!

— В правоверном женском монастыре появилось двое лютеранских проповедников, — прибавила госпожа Стальковен, — собирают деньги на уплату лжеучителям!

— А какова наглость жен Северия и Лертинга! — горячо воскликнула Мета. — Ведь они сами собирают деньги для этих вааловых жрецов! А этот Роттман раздает, в виде причастия, кусочки белого хлеба, а потом подносит каждому чашу, полную вина, — пей, сколько хочешь!

— Он носит хлеб с собой, в своих широких рукавах, — сказала госпожа Дрейер. — Оттого-то все мальчишки в городе и прозвали его булочником.

Все, кроме Хиллы, рассмеялись; даже и госпожа Книппердоллинг пришла в веселое настроение от дальнейших рассказов о том, как Роттман еще более упростил причащение (крошит на блюдо хлеб да обливает вином — бери всякий, сколько хочешь); как он всякую ночь напивается и вместе со своими товарищами оскверняет освященный хлеб. Передавались и разные другие рассказы, изобретенные и распространяемые ненавистниками реформы.

— А знаете, — вдруг сказала Мета. — Ведь синдик[29] Фигер приказал долго жить!

— Умер? — вскричали все разом.

— Как есть умер; в Эмсе его и похоронили, — продолжала Мета. — Об этом много болтают: говорят, он захлебнулся в купальне.

— Он застал жену с милым другом, и, говорят, это был Роттман, — прибавила госпожа Тунекенс.

— Богобоязненный муж, — насмешливо прибавила Мета. — Что же? Одно к одному. Говорят, жена сунула бедного, хилого синдика головой в воду и держала так, пока он не захлебнулся.

Между присутствующими пробежал ропот негодования; только Анна улыбнулась, да Хилла, занятая своими мыслями, не приняла никакого участия в общей беседе.

— Говорят, она выйдет за Роттмана! — закончила Мета.

Ропот стал еще громче.

— Господи помилуй! — со вздохом сказала хозяйка. — Коли уж и священники станут жениться, значит, скоро свету конец! Этакого бесстыдства еще не бывало у нас!

— Епископ нас уж не помилует, — продолжала госпожа Тунекенс. — Беда нам! В городке Тельгтэ, всего за милю от нас он собирал сейм с множеством вооруженного народа.

Госпожа Книппердоллинг покачала головой. Хозяйка наклонилась к ней и спросила:

— Разве на новом сейме в Тельгтэ опять шла речь о мире и соглашении?

— Да, конечно: но я боюсь…

— Потому что… Но ты меня не выдашь, милая Вернеке?

— Да нет же, нет, говори скорее, в чем дело?

— Ну так вот: я немножко слышала, что говорилось об этом у нас в доме… Ведь к мужу приходят все главари. Только он мне ничего не говорит. Так вот, я слышала что они что-то замышляют против самого епископа…

— Не прикажете ли, гостьи дорогие? — воскликнула Анжела, отворяя боковую дверь, за которой виден был красиво убранный стол, покрытый красными и белыми скатертями.

Хозяйка «Роз» постаралась показать, что она — женщина зажиточная: закуска была простая, но подана, словно в княжеском доме. Богатая посуда казалась вдвое великолепнее от яркого блеска свечей; тут было и серебро, в которое гостьи могли хоть смотреться, и покрытые блюда самой тонкой дельфтской работы, и подносы из черного дерева и слоновой кости, и венецианские кубки с позолоченными шлемами и львиными лапами. Здесь были собраны редкостные произведения голландского искусства наряду с вещами, придуманными причудливой фантазией итальянских мастеров и перенесенные купцами с берегов Адриатического моря в холодную северную страну, чтобы служить доказательством благополучия мюнстерских горожан. И в самом деле, в Мюнстере многие дома имели подобную утварь, и даже роскошь была здесь далеко не редкостью. За столом было оставлено, справа от хозяйки одно пустое место.

— Я поджидаю моего почтенного духовника, кустоса Зибинга, — сказала старуха.

— Все уселись на места, указанные госпожой Вернеке. В начале ужина все закусывали соленой рыбой и рассольником со специями, для возбуждения аппетита, и разговор не вязался. Но когда красная скатерть была снята с белой — на столе появились любимые блюда гостей: яйца в разных видах, сладости, печенья, аппетитно зажаренный гусь и барашек из миндаля и сахара — лучшее украшение стола, без которого праздничный обед был бы не полон, языки вдруг развязались.

Матроны принимались опять чесать языки насчет испорченности своих мужей; девицы стрекотали об упадке в модах, об этих противных черных и серых платьях и пряжках, башмачках и шапочках. Общее оживление за столом все усиливалось, под влиянием мускатного вина в маленьких серебряных стаканчиках, которыми усердно чокались гостьи, между тем как высокие кубики, за отсутствием мужчин, оставались только украшением стола.

Тяжелые, но в то же время быстрые шаги на лестнице прервали общий разговор, и за столом вдруг водворилась тишина. Все прислушивались. Шаги приближались, и в дверь прихожей постучалась рука, очевидно хорошо знакомая с этим домом. Анжела поспешила выйти и впустить гостя. Это был кустос святого Маврикия, но он имел такой вид, что дочь художника едва узнала его. Его лицо, всегда серьезное и спокойное, теперь горело гневным пламенем, его обыкновенно тихие, ясные глаза сверкали почти враждебно; голос дрожал от внутреннего волнения, когда он проговорил «добрый вечер», обращаясь к присутствующим.

Все оставили свои места и наперерыв предлагали ему каждая свой стул. Но он сел возле Анжелы и, жестом приглашая суетившихся дам успокоиться, сказал:

— Позвольте мне остаться здесь, дорогие дамы. Нет лучшего средства для того чтобы успокоить расходившееся сердце, как близость скромного, невинного ребенка. Мне же бальзам этот особенно нужен в настоящую минуту так как я с трудом владею собой от гнева, и мне бы хотелось подавить в себе это греховное чувство.

— Что случилось опять? — спрашивали друг друга вполголоса некоторые из присутствовавших. Но кустос хорошо расслышал этот вопрос и снова заговорил, все еще с раздражением в голосе:

— Грехи, сударыни грехи, принимающие все большие размеры. Да благословит Господь эту ночь и да простит тем, кто выбрал именно эту ночь, чтобы запятнать ее богохульством!

— Расскажите, расскажите нам, достопочтенный отец будьте добры!.. — воскликнули Мета и Тунекен.

— Ты услышишь сейчас то, о чем я предпочла молчать, — прошептала госпожа Книппердоллинг на ухо хозяйке «Роз».

— Я не сидел бы здесь за столом с вами, почтенные дамы, — начал Зибинг, — несмотря на ваше любезное приглашение… Благо тем, кто еще может жить с легким сердцем. Я не могу похвалиться таким спокойствием: давно уже грудь моя устала от вздохов, и я слишком ясно вижу впереди кровавое будущее, но… я, кроме того, чувствую и на себе вину, потому что я сам вырастил змею, которая теперь выпускает на нас свое жало.

После небольшой паузы, во время которой все затаили дыхание, кустос продолжал:

— Слушайте, что произошло со мной. Я раздавал причастие верующим, когда меня позвали к больному, который страстно желал меня видеть. Дом его находится сейчас за Людгеровскими воротами, возле мельницы; а так как уже начинало смеркаться, то я спешил, чтобы успеть вовремя вернуться в монастырь, прежде чем закроют ворота святого Сервациуса. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что городские ворота охраняются двойной стражей, которая никого не пропускает! Солдаты и капитан Килиан не хотели меня слушать, так как они, по их словам, получили приказание от магистрата и цехов не дозволять никому выходить из города. На вопрос, почему последовал такой приказ, они ответили мне только презрительным смехом. Тот же ответ я получил у ворот святого Сервациуса и у калитки святого Морица. Озадаченный этим, я вернулся в город. Здесь, на одной из улиц, я встретил Каспара Иудефельда, и он в коротких словах сообщил мне, что сегодня прибыл в город вестник Тельгтэ с посланием от сословий к магистрату и старшинам гильдий, но его противозаконно задержали и решили отправить вооруженный отряд в Тельгтэ, с целью захватить в плен епископа вместе с высшими духовными лицами и рыцарями, и таким образом вполне облегчить свободу действий бунтовщикам и зачинщикам. Духовенство собора, пощаженного до сих пор еретиками, опасаясь нового взрыва страстей, заперлось в своих домах, внутри соборной ограды. Я не мог проникнуть туда и пришел к вам искать убежища на ночь…

— О, ужас! О, злодеи! — воскликнули женщины со слезами.

Кустос продолжал:

— Любопытное зрелище представилось мне, когда я приближался к вашей гостинице! Все зачинщики беспорядков собираются толпами на улицах, с фонарями и смоляными факелами. Там они все — сумасшедший Книппердоллинг, буйный Керкеринг, Тилан, этот одноглазый великан, и Нохлеус, опасный стрелок; все они суетятся и мечутся там. Роттман, во главе своей шайки, проповедует на площади злодейский поход против епископа как богоугодное дело. Толпа мятежников, увидя при свете факелов мою пасторскую одежду, набросилась на меня с бранью и гнусными угрозами. В этом самом доме, под нами, внизу, в то время, как мы сидим здесь, кровожадный мясник Модерсон в пьяной компании, с оружием в руках, поносит епископа и клятвенно призывает смерть на голову его и всех служителей церкви.

Женщины громко выражали ему свое сочувствие и делили с ним страх за будущее. Жена Книппердоллинга вместе с дочерью поспешила домой. Мирное, праздничное торжество было окончательно разрушено. Зибинг продолжал с горестью:

— А наши между тем беспечно покоятся на своем ложе в Тельгтэ! И это я сам выпустил на свет дракона — это чудовище Роттмана: я вытащил его из праха, в котором он, может быть, пресмыкался бы безвредно для человечества.

Мета, радуясь в душе бурному течению событий, проговорила мрачным тоном:

— Правда, так будет. Но как несчастлив достопочтенный отец в своих воспитанниках! Сперва Роттман, а потом еще Ринальд…

Анжела при этих словах вспыхнула, как зарево, и отодвинула свой стул так, чтобы свет не падал на нее. Зибинг ответил на злое замечание:

— Да, по-видимому, то же можно сказать относительно Ринальда. Но Роттман — бешеный волк, а Ринальда я считаю заблудшей овцой. Раньше или позже, он поймет сам свою ошибку, тем более, что сама судьба послала ему несчастье, которое должно отрезвить его.

— Как? Что с ним случилось? — с живостью спросили в один голос хозяйка «Роз» и госпожа Дрейер.

— Жаль его; мне всегда нравился этот живой мальчик, — заговорила Тунекенс.

— И мне, — проговорила с тихим вздохом Елизавета, сосредоточенно глядя на свои белые руки.

Анжела не слышала этих слов и сидела, низко склонив голову, чтобы скрыть таким образом возраставшее волнение.

Кустос заговорил снова:

— Я передал ему, как вы знаете, его наследство, с тем, чтобы он не показывался больше мне на глаза. Я поступил слишком поспешно и как священник был вдвойне не прав. И вот юноша с кипучей головой кинулся в водоворот жизни, в погоне за своими мечтами и фантазиями. Я слышал, что он побывал в Англии и Голландии.

Вслед затем я потерял юношу совершенно из виду, и вот только теперь один мой духовный друг пишет мне из Нимвегена, что Ринальд там… Но в каком состоянии, в каком сообществе он там! Он примкнул к толпе сумасбродных фанатиков, что напоминают старинную секту хлыстов. Вы слышали, вероятно, что императорский наместник в Нидерландах, Георг фон Тейтенбург, заставил вернуться назад, к себе на родину, одну такую стаю саранчи, сброд язычников и перекрещенцев. Преследуя их, он захватил многих в плен и одних казнил…

— О, Боже милостивый! — с тоской воскликнула Елизавета.

— Другие еще покоятся в темных казематах. В числе последних и Ринальд пока еще находится в Нимвегене в цепях, и один Бог знает, какая участь ждет его.

Почтенный муж горестно закрыл глаза руками. Елизавета, напротив, вздохнула с облегчением. Анжела не в состоянии была более скрывать свои слезы и поспешно ушла в другую комнату, к окну. Остальные женщины заговорили все почти одновременно.

— Я бы отдал эти обе мои уже слабеющие руки за то, чтобы увидеть его здесь исправившимся и кающимся грешником! — воскликнул кустос с глубокой печалью, поднимая руки вверх.

Елизавета быстро встала с места со словами:

— Куда пропала Анжела?

— Она там, у открытого окна, — ответила госпожа Стальховен, входя. — Странная фантазия, — прибавила она, — высовываться на улицу в такую холодную ночь.

— Что ты здесь делаешь, голубка моя? — спросила Елизавета, подходя к Анжеле и обняв ее с сердечной добротой.

Но, прежде чем Анжела могла ответить на вопрос, необыкновенные события на улице заставили всех находившихся здесь женщин броситься к тому же окну, на балкон. На улице было светло, и с минуты на минуту появлялось все больше огней в окнах домов, по требованию совершавших обход стражников. Фонари и смоляные факелы прикреплялись всюду на столбах и кольях.

Служители магистрата, с серебряным городским гербом на груди и серебряной цепью вокруг руки, переходили от дома к дому, стуча в ворота и созывая граждан. Последние, извещенные уже раньше о ночной вылазке, спешили на улицу, вооруженные алебардами, секирами и огнестрельным оружием. Простой народ также собирался толпой, с топорами и ломами. Войсковой вахмистр, со своими верховыми спутниками, переезжал с места на место, отдавая приказания. Наемное городское войско проходило отдельными отрядами. За ними следовало несколько фур с орудиями, ядрами, порохом, досками и легкими лестницами. Все это движение совершалось без шума: не слышно было ни барабанов, ни колоколов, ни труб, квартальные вполголоса руководили движением, и вся разнокалиберная толпа вскоре двинулась по направлению к рынку.

Вслед затем вокруг водворилась прежняя тишина. Женщины и старики тщательно запирали входные двери, и временное оживление сменилось полным спокойствием.

— Должно быть, они теперь уже вышли из городских ворот, — сказала хозяйка «Роз». — Ты можешь спокойно идти домой, Анжела. Отец, наверное, ждет тебя, если не пришел за тобой сам.

Елизавета, которая жила неподалеку от рынка, предложила дочери художника проводить ее. Служанка с фонарем пошла вперед. Некоторое время подруги шли молча. Наконец Елизавета сказала:

— Какая ты счастливая! Дома ждет тебя отец, который боготворит тебя, а не грубый, упрямый, недовольный супруг. Ты еще пользуешься пока свободой — этим драгоценным благом на земле.

— Да, я вполне довольна моей жизнью с отцом, — ответила Анжела несколько рассеянно, — и ни с кем не желала бы поменяться. Но подумай: бабушка сегодня опять запела свою старую песню о моем замужестве.

— Слушайся ее во всем, если хочешь, но только не в этом, дитя мое! — настойчивым тоном сказала Елизавета. — Пусть мой пример послужит тебе уроком. Меня продали человеку, которого я никогда не любила; и я несу терновый венец, которому не позавидует ни один мученик. Да и все они хороши — наши мужчины, неуклюжие, как медведи, грубые вне дома и еще грубее дома у себя, развратные и корыстные, жадные и в то же время расточительные. Молодые люди в Мюнстере все никуда не годятся. Тот молодой человек из Брауншвейна, который сватался ко мне и который всегда был так изящно одет, напрасно просил у отца моей руки, а для меня стало безразлично, за кого ни выйти. Представь себе теперь только, что меня ожидает в будущем. Муж мой еще довольно молод, и если он не умрет по какой-либо счастливой случайности, как я об этом беспрестанно молю Бога, я должна терпеть еще сорок лет, может быть, те же муки и дурное обхождение. В конце концов, было бы лучше для меня умереть раньше, чем он, потому что, видишь ли, он, наверное, растратил уже все, и свое, и мое имущество, и, закрой он завтра глаза, мне останется только, как нищей вдове, положить ключи на его гроб и, с соломинкой в руке как с единственным наследством пойти просить милостыню.

— Я всей душой жалею о твоей участи, Елизавета: как прекрасен должен быть брак с любимым человеком!

При этих словах Анжелой овладело волнение. Но, к удивлению ее, Елизавета сказала, как бы в ответ на эти слова:

— Гм… и того молодого человека из Брауншвейга я также полюбила; он только больше мне нравился, чем грубый Гардервик. В сущности я еще вовсе не любила, — прибавила она сухо и с горечью.

— Неужели? Ты, Елизавета? — спросила Анжела с удивлением и вдруг замолчала, как бы опасаясь выдать себя.

— Нет, — повторила та. — Раз в жизни я мечтала о любви, но это была именно только мечта… Однако вот ты и дома, дитя мое. Заходи же ко мне. Не бойся встретить мужа, ты меня найдешь всегда одну, как только зазвонит вечерний колокол. И тогда муженек мой уж, наверное, в своем кабаке за вином и костями, он редко возвращается домой раньше полуночи.

И с желчным смехом Елизавета простилась со своей юной подругой, задумчиво вошедшей в дом и поднимавшейся теперь наверх по гулкой каменной лестнице.

Мастер Людгер ходил взад и вперед по комнате совершенно одетый, как бы готовый выйти. Он заговорил, обращаясь к дочери, с напускной строгостью:

— Ага! Мы наконец дома? Пир продолжался, черт возьми! Отец, бедняга, сидит дома один со своими заботами и страхами, а дочка пирует за сладким вином и пирожками в обществе благочестивых сподвижниц.

— Я бы не пошла, милый батюшка, если бы вы не разрешили сами; но если бы и вы захотели тоже пойти, вас бы так же приняли там, как желанного гостя.

— Желанного? Сохрани Бог! Богатая бабушка меня терпеть не может, оттого что у меня нет такого состояния, как у нее. Желанного? Черт возьми! Всему этому богатству и ханжеству будет скоро конец. Да, и конец будет ужасный!

— Конец? — повторила Анжела.

— Да, именно. Новое время наступает. Ты еще многое увидишь, ангел мой. Я опять узнал сегодня кое-что из верного источника. Совсем новая вера… Все, что есть лучшего из всех религий, соединится в одной новой. Новое правительство и, наконец, равномерное распределение богатств… Так нужно, и пришла пора. Черт возьми, если все это не будет именно так!

Анжела молчала, испуганная словами отца. Ей казалось, что отец выпил лишнее. Он продолжал между тем с воодушевлением, навеянным, однако, не винными парами.

— Помнишь ли ты, что говорил тогда Ринальд? Вот настоящий человек, душа моя: это — голова! О, он далеко пойдет…

— Он в Нимвегене, в цепях, — с горечью возразила Анжела.

— В цепях, говоришь ты? Это ничего не значит, дитя мое. Пусть даже они снимут с него голову — дело не изменится. Этот богемский поп[30]… забыл я его имя… его сожгли, но, черт возьми, тогда только и пошло дело в ход. Да, жаль, я не послушал тогда Ринальда: мне помешала моя дочка! Непременно надо было вернуться сюда ко дню рождения пробста, не так ли? А когда мы вернулись, вернее уже накануне, почтенный пробст и все каноники сбежали отсюда. А что, скажи пожалуйста, из этого следует? То, что у меня нет новых заказов. Останься я в Голландии, писал бы я там портреты торговцев сыром, и было бы много лучше. Но даже и удивительную голову портного не пришлось мне срисовать, черт возьми! С тех пор дела у нас все хуже и хуже. Могу сообщить тебе новость. В церквах не будет больше никаких изображений: все это — идолопоклонство, вздор и безумие! Художники могут заняться чем-нибудь другим. Кисти и краски надо бросить: я буду также участвовать в управлении, и это право, мне по душе. Но сперва я все-таки напишу один портрет, и то же самое изображение сделаю на дереве и на меди. Весь Мюнстер будет покупать его у меня.

— Чье же это, батюшка?

— Это будет портрет епископа, ангел мой. Завтра утром они приведут его сюда, этого доброго человека, так как сегодня ночью они возьмут его с постели. Увидишь тогда живое воплощение деспотизма и, знаешь ли, что еще? Помнишь ли эти трагические изображения королей, которые я показывал тебе в Лондоне, в Тауэре? Мелочь, черт возьми, в сравнении с этим! Я изображу его окованного цепями и рядом с ним посажу дьявола, напяливающего на него митру. Во всей немецкой земле люди будут драться из-за портрета, и весь доход от продажи его пойдет тебе в приданое.

— Да защитят меня все святые от такого ужасного подарка! Нет, отец, я ни за что бы не поверила, что вы можете так говорить и думать об одном из князей церкви и знатном господине, который сумел бы, конечно, оценить ваше мастерство и вознаградить вас по заслугам. Сколько раз вам щедро платили из соборной казны за ваши прекрасные картины, тогда как в кои-то веки случалось вам получать заказы от кого-либо из граждан.

На лице художника выразилась хитрость торговца, но складка в углах его рта изобличала трусость зайца, напрасно прикрывающегося шкурой воинственной рыси.

— Анжела, Анжела! — сказал он, грозя ей пальцем. — Ты опять учишь своего разумного отца? Ну, не смотри на меня так сурово, ангел мой! Я и вполовину не думаю того, что сказал. Я всегда любил и почитал папу и высшее духовенство. Но ты не поверишь, что у меня до сих пор еще звучит в ушах все, что услышал я сегодня в гостинице Петера Фризенса. Бог знает чего тут не было! Мюнстерцы как будто говорят ныне огненными языками. Настроение ужасное, дитя мое. Да защитит Господь нашего епископа и да уничтожит всех еретиков! О, если бы ты видела нынешнюю вечеринку у Фризенса! О, Анжелочка, и теперь еще болит у меня то место на груди, куда ударил меня своим кулачищем задавший пир грубиян Киппенброк, когда он раздавал пирожные и брякнул будничное присловье: «Маленькие штучки, большое счастье! Лучше гость, чем кухня!» И вправду, гость был лучше кухни… У мастера Людгера в десять раз больше смекалки, чем у этих гостей Петера Фризенса. Пусть только его милость епископ расправится с этими болванами — и он увидит, Sang-Dieu, каков художник мастер Людгер с Кольца!.. Ну, довольна ты теперь, дитя мое? Кажется, глазки у тебя уже давно закрываются? Песочник[31]пришел, не правда ли? Спи же, спи! Господь с тобой!

Мастер Людгер на цыпочках ушел в свою комнату и вскоре также крепко уснул.

Глава II. Коварная война и гнилой мир

Собравшиеся в Тельгтэ каноники и вожди рыцарства не слишком доверяли честности граждан города Мюнстера. Они поручили защиту самого местечка и охрану своей собственной безопасности штабс-капитану Теодору фон Мерфельду. Молчание мюнстерцев, задержавших епископских послов, становилось слишком подозрительным, и, как бы предчувствуя грядущие события, епископ решился оставить Тельгтэ в самый день Рождества, чтобы запереться в своем прочном замке Ибурге.

Успокоенный удалением епископа из Тельгтэ, фон Мерфельд в видах безопасности ограничился тем, что с наступлением темноты отправил конный отряд на дорогу к Мюнстеру, приказав исследовать местность и уничтожить мост через Верзу.

Солдаты, под начальством одного молодого прапорщика, при свете звезд достигли означенного места и разобрали несколько досок на мосту, полагая, что этим они положили преграду случайному нападению, так как только этой ручей не замерзал в своем быстром течении, в то время как поля были покрыты снегом и большие реки стали. Совершив этот геройский подвиг, юный предводитель скомандовал своим людям двинуться в обратный путь. В то время, как они, на своих быстрых конях проезжали открытым полем мимо виселицы со всеми ее ужасными принадлежностями, их кони заржали, и всадники принуждены были умерить шаг. Один из воинов, оглянувшись вокруг, воскликнул:

— Юнкер фон Шенеберг, поглядите-ка назад. Что-то блестящее как будто перебегает там, по краю равнины. Из-за снега я не могу сказать, далеко или близко от нас сверкают эти предметы.

Начальник отряда, а за ним и солдаты, стали вглядываться и увидели в самом деле множество маленьких, сверкающих точек, напоминающих не то горячие угольки, не то маленькие язычки пламени. Прапорщик первый перекрестился от страха, а один из спутников его мужественно заметил:

— Это — просто первые вечерние звезды…

— Но разве вы не видите, как они танцуют и прыгают во все стороны? — заметил третий.

— Блуждающие огни… Это ведьмы колдуют, — бормотали остальные, и прапорщик поспешил дать приказ:

— Вперед, вперед! Вблизи этого проклятого места небезопасно… Здесь водится нечистая сила.

Все охотно последовали приказанию и вскоре находились уже у въезда в город. Прапорщик стремился к своей мягкой постели, всадники — к своему соломенному ложу. Вскоре все уже спокойно спали. Если под блуждающими огнями разуметь кобольдов[32] сбивающих странников с пути и завлекающих их в гибельное болото, то всадники были вполне правы. Виденные ими огоньки были просто факелы врагов. Храбрые епископские разведчики, спеша вернуться домой, значительно опередили неприятеля и позволили ввести себя в заблуждение, так как мюнстерцы, со своими орудиями, передвигались без шума, благодаря снежному покрову.

Горожане заранее рассчитывали найти мост через Верзу разрушенным; но, с помощью захваченных ими с собой досок и жердей, они его быстро восстановили, беспрепятственно перешли на другой берег и продолжали спешно подвигаться вперед безмолвно и в строгом порядке. Достигнув ворот Тельгтэ, правда, запертых, но охраняемых только спящими сторожами, они без труда разнесли их с помощью таранов, и вся огромная толпа, состоявшая из шестисот вооруженных граждан и трехсот наемников, мгновенно рассыпалась по узким и кривым улицам, еще погруженным в темноту, так как был всего четвертый час утра.

Это нападение, руководимое начальником городских наемников, совершено было с большим искусством. Нападавшие были заранее осведомлены, в каких домах остановились знатнейшие из членов собрания в Тельгтэ: оставалось только сделать натиск на эти дома. Мюнстерцы захватили таким образом сразу главнейших представителей власти, благороднейших из рыцарей, а также и бежавших из Мюнстера патрициев. Забрав всех этих перепуганных пленников почти прямо с постели, нападавшие, в то же время, громкими криками и выстрелами до такой степени огорошили защитников местечка, что те не успели оказать никакого сопротивления и допустили врагов завладеть их конями и оружием.

— А епископ?… Где он… где? — раздавались крики в толпе победителей, когда пленников собрали на площади, при свете факелов.

— Злодеи! — ответил с гневом на эти возгласы обершталмейстер Гергард фон Мориен. — Господь избавил вас от преступления, которое вы жаждали совершить, покушаясь на жизнь вашего повелителя. Ищите его за стенами Ибурга и разбейте о каменные твердыни его ваши головы, изменники!

Эти слова и вызванное ими бешенство среди победителей привели к тому, что враги кинулись на своих пленников и предались неудержимому грабежу. Ничто не ушло от жадной корысти горожан и наемников: они срывали золотые цепи и кольца с печатями, дорогие запястья кошельки с золотом и драгоценные вооружения; беспощадно грубо обращаясь с пленниками, они осыпали их бранью. Многие знатные господа вынуждены были покориться позорному игу, в том числе высшие духовные лица, рыцари, феодалы, патриции, мюнстерские судьи, сыновья мюнстерского бургомистра, наконец, многие еще из знатнейших наследственных родов. Несколько каноников, занимавших высшие должности в капитуле мюнстерского собора, спаслись от своих преследователей бегством и босые должны были переправляться через замерзшую реку Эмс.

В Мюнстере между тем горожане с нетерпением ожидали исхода предприятия. Многочисленные группы народа собрались утром, в день святого Стефана, у городских ворот и на рынке. Роттман и другие проповедники нового учения старались всеми силами еще более разжечь толпу обещаниями и проповедью. Члены магистрата и старшины гильдий со своей стороны оказывали им содействие в этом подстрекательстве. Некоторые из патрициев — в особенности хитрый и осторожный Герман Тильбек и своевольный, грубый Гелах фон Вулен, опытный в войне дворянин, но которому нечего было терять, так как он весь был опутан долгами и при общем разрушении мог только выиграть — также раздували пламя охватившего толпу пожара страстей. И когда, наконец, прискакали передовые гонцы, опьяненные победой, — уже не было более границ всеобщему ликованию народа, и никто не стеснялся в выражении ненависти и злобы против врага. Те из граждан, которые оставались еще на стороне епископа и пошатнувшейся власти церкви, заперлись в своих домах и не показывались в городе. Народ же, шумевший на улицах, одушевлен был одним чувством, а именно жаждой мести за перенесенные им до сих пор притеснения и обиды.

Наконец триумфальное шествие показалось в городе. Мюнстерцы увидели ряд повозок, на которых беспорядочным образом рассажены были пленные, без разбора сословий и звания, в случайном соседстве. Наемные солдаты следовали густыми рядами, со знаменами, заряженными ружьями и горящими факелами. Добровольцы из граждан шли вперемежку, сгибаясь под тяжестью награбленной добычи, обгоняя друг друга и хвастаясь вымышленными опасностями и подвигами, которых они не совершали. Их лица были красны от возбуждения и вина, они вымазались порохом для большего правдоподобия и держали во рту пули, чтоб придать себе более воинственный вид.

Те из них, которые были подобрее, а также старшины гильдий, участвовавшие в походе в качестве предводителей, галопировали на прекрасных конях, отнятых у рыцарей, и без всякой надобности усердно пришпоривали благородных животных. Эти люди, привыкшие привозить на рынок песок, камни или грубые товары на своих клячах, разыгрывали из себя теперь рыцарей и вызывали удивление толпы, несмотря на свою неловкую и смешную посадку. Пленники были встречены насмешками и бранью Среди них народ отличил некоторых, особенно ненавистных ему, и, не довольствуясь позором, требовал для них немедленной казни:

— Раз епископа нет здесь, его советники расплачиваются за него! — с бешенством кричали в толпе. — Вот Мориен! Вот Бодельшвинг! Это они приказали прекратить для нас подвоз припасов; это они заперли городские ворота; это они арестовали наших быков!..

— А теперь быки здорово ревут! — злобно восклицал крикун Киппенбройк.

— Смерть им!.. Отрубите им головы. Повесьте их за ноги! — грозно вопила толпа.

Члены магистрата, принадлежавшие большей частью к умеренной партии, стояли у входа в ратушу, в черных плащах, храня глубокое, многозначительное молчание. В сущности, они не вмешивались главным образом потому что не знали сами, как поступить с пленными.

Наконец Тильбек заговорил и предложил, отдавая должную честь каноникам и рыцарям, разместить их по гостиницам, если они дадут честное слово не пытаться бежать, пока дело не выяснится. Предложение это было принято и приведено в исполнение.

Бежавших из города патрициев решено было бросить в обыкновенную тюрьму. Этого требовал непримиримый Книппердоллинг, а за ним весь народ. Сопровождаемые криками и свистом толпы, они были отведены в место заключения воров и других преступников. Между тем подстрекатели народа продолжали требовать казни ненавистных советников епископа — Мориена и Бодельшвинга.

Уже над их головами занесены были алебарды и топоры, и смерть в самом деле грозила им, если б в это время не выступил вперед и не остановил покушение капитан Килиан с несколькими из своих друзей. Выйдя на середину, он громко закричал:

— Прочь руки, кто дорожит своей собственной жизнью! Эти люди — наши пленники, и никто не смеет касаться их. Мы служили не раз князьям и властителям, мы знаем права воюющих сторон и не боимся вас! Мы шли в поход и вернулись как честные воины, а не как разбойники или мясники, бьющие скот. Пусть отведут пленникам, как и прочим рыцарям, помещение в гостинице, а мы станем на страже и не допустим совершить насилие над ними. Место, друзья! Очистите место для наших пленников.

Они растолкали толпу при помощи копий и ружейных прикладов и увели рыцарей в гостиницу, где тщательно продолжали охранять их. Этот пример подействовал. Возбужденная толпа умерила свою ярость, люди благомыслящие несколько ободрились, и уже вечером того же дня магистрат дозволил брошенным в тюрьму патрициям разойтись по своим домам.

На следующее утро фон Менгерсгейм выразил желание явиться в собрание магистрата и просил дать ему конвой. Это желание было исполнено. Он обратился к городскому совету с речью, и его охотно слушали, так как он известен был как миролюбивый и доброжелательный ко всем советник епископа. И речь его направлена была к увещанию и общему примирению. Он доказал выборным народам, что они избрали неправильный путь, он развернул перед ними картину будущего и изобразил последствия совершившихся событий. Он представил им, что епископ — человек слишком воинственный и твердый в своих намерениях, чтобы отказаться от выполнения того, что, конечно, считал своим делом. Дальнейшее возмущение и насильственные поступки могут только усилить ожидающую Мюнстер опасность.

— Вспомните, что епископ не один, — говорил он. — Он в союзе с Кёльном и Триром, также с герцогом Клеве и другими могучими князьями… В любую минуту у него не будет недостатка ни в чем для войны и для того чтобы покорить вас. Какие же силы вы можете противопоставить ему? Помощь ландграфа Гессенского, на слово которого вы полагаетесь? Или вы надеетесь на Шмалькальденский союз, о котором вам наговорили лютеранские проповедники. Одумайтесь, откройте глаза, взгляните вокруг. Все эти споры о римском исповедании или учении Лютера, все эти мессы и проповеди, причастие с вином или без вина, — все это хотя и весьма важно, но не относится вовсе к делу и положению вещей. Епископ Мюнстерский, Оснабрюкский и Мюнденский — законный властитель ваш и всей страны: он не только князь церкви, но в то же время и немецкий князь вообще. Но члены Шмалькальденского союза такие же немецкие князья и никогда не допустят, чтобы один из им подобных склонился перед вами. И разве вы не боитесь, что чернь раньше или позже поступит с вами так же, как поступает она теперь со своими прежними господами? Мне известно, что сам Лютер и его достойный друг, ученый Меланхтон, в обнародованных посланиях к вам открыто порицают со всей строгостью поведение Роттмана и его приверженцев, а также и многих горожан Мюнстера. Итак, предположим, что епископ оставит вам неприкосновенное право исповедывать новое учение, утвердит все ваши права и привилегии и согласится забыть все происшедшее с условием, что вы со своей стороны, признаете снова его власть, чего еще могли бы вы желать, не нарушая справедливости?

Проникнутое глубоким убеждением красноречие подействовало на слушателей. В их среде было много членов которые сами охотно желали бы прийти к соглашению, другие же не прочь были выиграть время в ожидании благоприятной минуты. И вот, почти единодушный ответ гласил следующее: «Магистрат, со своей стороны, стремится только к мирному соглашению, но желал бы обладать уверенностью в том, что епископ сдержит обещание и что новому исповеданию, принятому большинством граждан Мюнстера, не угрожает никакая опасность. Прежний опыт, однако, доказывает, что такого доверия не может быть без прочных обеспечений. Никто здесь не сомневается в честности и прямоте оратора, но воинственному графу Вальдеку можно верить только в том случае если он даст письменное обещание за своей печатью».

— А что вы скажете, если я возьмусь доставить вам такое письмо? — спросил с воодушевлением фон Менгерсгейм. — Отцы города Мюнстера в прежние времена не раз доверяли мне свои дела: попробуйте также на этот раз. Отпустите меня на три дня к епископу. Я привезу вам в этот срок письменное согласие епископа и подтверждение ваших прав, или, в худшем случае, я вернусь опять вашим пленником — и да послужит вам порукой мое рыцарское слово.

После краткого обсуждения этого предложения, обещавшего только выгоду и не грозившего во всяком случае никакой потерей, магистрат решил отпустить рыцаря в лагерь епископа в Бевергерне в качестве уполномоченного от города для заключения мирного условия.

В тот же самый день почтенный рыцарь отправился в замок епископа, снабженный письменными полномочиями от магистрата с одной стороны и товарищей по несчастью с другой. В тот же вечер в Мюнстере получены были письма с заступничеством за пленных со стороны разных городов и знатных рыцарей, а вслед затем и угрожающие письма из Кёльна и от членов Шмалькальденского союза. Магистрат уклончиво отвечал всем, утверждая, что он готов сделать все ради восстановления спокойствия, но что это возможно только при условии предоставления горожанам свободы в исповедании нового учения. Тем не менее, не оставалось сомнения в том, что необдуманное нападение на Тельгтэ вовлекло город в целую сеть новых политических осложнений.

И все-таки самый опасный враг находился не за стенами города, а в самом городе, в сердцах народа. С каждым днем становилось труднее удерживать власть над ним. Зачинщики не переставали усердно подстрекать его. Старшины гильдий, несмотря на то, что уступили большинству в магистрате, причем некоторые из них в тот день сами высказывались за мирное посредничество, не переставали теперь восстанавливать народ против магистрата.

— Требуйте, — говорили они, — распущения совета, браните всех его членов, не щадите ни их, ни нас самих, требуйте полной смены магистрата — а там уж видно будет, что следует предпринять.

Роттман, его шурин Бриксиус и другие проповедники нового учения, вся судьба которых зависела от исхода борьбы между городом и епископом, готовы были перевернуть небо и ад, чтобы не дать остыть возмущению горожан.

Книппердоллинг, Керкеринг, Киппенбройк и другие, рассчитывавшие устроить кровавую бойню пленных рыцарей и тем положить непроходимую пропасть между обеими партиями, видя свои ожидания обманутыми, неистовствовали и подготовляли новые козни среди своих приверженцев.

Нерешительный магистрат, зная свои тайные грехи, колебался между всеми крайностями разнородных течений и растерялся до того, что, благодаря его слепому бездействию, своеволие толпы возросло сверх всякой меры. Успех в нападении на Тельгтэ оказал худшее влияние на победителей и, в сущности, принес пользу только подстрекателям. Народ в Мюнстере только и мечтал теперь о сражениях, о штурме и осаде. Горожане не прочь были увидеть войско епископа под стенами Мюнстера и позволяли себе все, что хотели, оправдывая свои действия неизбежностью столкновения. Многие из них в это время занялись по собственному почину укреплением стен, другие делали примерные «вылазки», нападая на проезжих захватывая и грабя все, что попадало им в руки. Третьи, под предлогом расчистки горизонта для наблюдений за появлением врага, уничтожали всю растительность в окрестностях города, не щадя плодовых и других полезных деревьев и кустарников. Дома, мызы и хижины, — все подвергалось насилию, невзирая на жалобы и заклинания владельцев.

Под влиянием тревожного ожидания с часу на час епископского войска у стен Мюнстера, в городе стали рождаться разного рода слухи. Заговорили о том, что епископ намерен занять войсками монастырь святого Морица, расположенный вблизи городских ворот того же имени, и таким образом обратить этот монастырь в опорный пункт для разрушительных действий.

Горожане собрались огромной толпой у ратуши и стали требовать, чтобы им дозволили сравнять монастырь с землей. Магистрат, не соглашаясь на это, старался доказать безумие требования и нелепость самого предположения о таковом намерении епископа. Но это сопротивление магистрата только сильнее подстрекнуло чернь.

Наутро народ собрался на рынке и, вооружившись разрушительными снарядами, двинулся в поход.

Монастырь был вскоре разрушен, ограблен, осквернен Мраморные изображения были разбиты, картины пробиты или изорваны; великолепный орган подвергся разрушительному действию здоровенных кулаков, между тем как органист и каноники спрятались в глубоких коридорах, спасаясь от бешенства нападающих.

Чтобы завершить вполне свое дело, толпа решилась сжечь здание. С этой целью пробиты были в разных местах стен и сводов глубокие бреши и начинены по возможности горючим материалом. Но подобно тому как ложный слух едва не повлек за собой окончательное уничтожение монастыря, новый ложный слух и спас его. Разнеслась весть, что войско епископа показалось в поле, что передовые всадники уже переправляются через Верзу, и кто не успеет бежать, тот погибнет от мушкетных пуль.

И вся толпа бежала от врага, которого никто не видел, — бежала назад в стены города, оставив недоконченным начатое дело разрушения.

Здесь, в городе, бунтовщиков встретили с торжеством, и тут же они узнали, что Менгерсгейм, более счастливый, чем некогда Регул[33], успел в своем посредничестве и что епископ, соглашаясь на мирный договор с Мюнстером, отменил все установленные ограничения относительно передвижения в городе и окрестностях, конфискацию скота и прочее, все, что вызывало неудовольствие горожан.

Город ликовал. Веселье и радость вместе с песнями вернулись снова в его старые стены; обе стороны обменялись залогами, и пленные получили свободу; торговля оживилась, и жизнь приняла обычный характер. Теперь ожидалось всеми с нетерпением появление епископа и водворение его, а вместе с тем и нового порядка вещей.

После многих хитрых проволочек и разного рода отступлений то с той, то с другой стороны, состоялось, наконец, полное соглашение. Мюнстерцы сохранили свои права и привилегии и сверх того приобрели право евангелической проповеди в шести городских приходах. Но собор и соборные церкви сохраняли за собой прежние права и установления.

Этот исход вполне удовлетворил Роттмана, так как он избран был попечителем этих шести приходов и принял титул суперинтенданта[34]. Вслед за тем он женился на вдове синдика Вигера и таким образом достиг осуществления всех своих целей. Место Вигера занял доктор Вик из Бремена, известный как ученый юрист.

Народ, оказавшийся сильнее синдика, одним ударом уничтожил магистрат, так отечески смотревший до сих пор сквозь пальцы на все его действия, и избрал новый совет исключительно из сторонников перемен в государстве и церкви притом частью из самых крайних.

Хитрый патриций, Герман Тильбек, и Каспар Юдефельд заняли места бургомистров во главе магистрата; но главами народа в настоящем смысле остались теперь мясник Модерсон, кожевник Редекер и их друзья.

Среди лиц, более всего ратовавших за новое управление, выделялись Берндт Книппердоллинг, художник Людгер и фанатический мечтатель, слесарь Молленгеке.

Таким образом утвердился этот гнилой мир, из которого должна была родиться непримиримая война. Таким образом среди триумфа, веселья и песен подготовлялось кровавое будущее.

Глава III. Торжественное воцарение

Стояло прекрасное майское утро. Безоблачное небо, словно голубой шарф, широко раскинулось над Мюнстером и его окрестностью. То было в воскресенье недели о расслабленном. В воздухе стоял радостный гул всех колоколов, наполнявший ликованием все сердца. На чистеньких улицах толпился народ с сияющими лицами в праздничных одеждах.

В этот день был назначен торжественный въезд епископа, графа фон Вальдека. Он находил неудобным откладывать более вступление в свой сан и принятие присяги от совета и граждан своей резиденции.

Расставленные по пути въезда всадники дали знать, что князь находится уже не более, как в полумиле от города.

Капитул каноников поспешил навстречу своему властелину. Длинной вереницей потянулись старые, благородные члены капитула; молодые каноники, толпа викариев, певчих и множество мелких чиновников капитула составляли их свиты. По сторонам этой блестящей процессии вели сотню чистокровных, красиво разукрашенных коней, предназначенных, по старинному обычаю, в дар новому князю. Магистрат Мюнстера, окруженный конной городской стражей, ожидал епископа на равнине Гэст.

Здесь владыка принял от встречавших его сановников торжественное принесение присяги на верность и затем, предшествуемый духовенством и сенатом, медленно проследовал в город.

Вся Королевская улица была запружена огромными толпами народа. Городским стражникам лишь при помощи оружия удавалось сдерживать толпу на отведенных ей местах; каждому хотелось поближе видеть епископа, причинившего им так много горя.

Граф фон Вальдек, мужчина лет сорока, отличался крепким телосложением и тучностью. Его манеры и взгляд показывали, что это был человек, полный силы и отваги. Все в нем изобличало дворянина, воспитанного исключительно для военной службы: по-испански остриженная темно-русая бородка обрамляла его лицо; прекрасный меч украшал его бедро. Его уверенная посадка свидетельствовала о привычке и умении управлять конем; на его правой руке сидел ястреб-перепелятник. Его серьезное и строгое лицо носило в то же время отпечаток некоторой кротости, а неопределенное очертание лба ясно свидетельствовало о его скрытности, осторожности и лукавстве, о его способности улыбаться и ненавидеть, прощать и ничего не забывать. Словом, все изобличало в нем человека, не останавливающегося перед какими бы то ни было препятствиями и умеющего выждать удобный момент. Приближавшиеся к нему женщины любили его, тем более, что он никогда не был в их глазах церковником: он еще не принял пострижения; но мужчины составили себе о нем другое мнение. Его вспыльчивость, свирепость и непоколебимое упорство, в связи с привычкой повелевать, наводили на них страх и вселяли к нему всеобщую ненависть.

Родные братья епископа, многочисленные рыцари, графы со своими свитами окружали князя. Два маленьких значка реяли в воздухе над этой пышной процессией.

Несмотря на всю пышность и блеск этого торжественного въезда, внимание всех, кроме, конечно, самого Вальдека, останавливал на себе молодой, поразительной красоты паж, ехавший почти рядом с князем. Судя по внешнему виду молодого пажа, ему было не более семнадцати лет: блондин с темными глазами и женственным выражением лица, он в то же время был, по-видимому, полон мужества и страсти. Все знали, что это любимый паж епископа, и не было, конечно, недостатка во враждебных слухах: одни говорили, будто бы паж — переодетая девушка; другие уверяли, будто это — сын епископа, тем более, что имя его, Христофор Вальдек, совпадало с фамилией самого епископа. Во время въезда, красивый паж был все время занят детски-наивным разговором с епископом: то он интересовался боковыми улицами страшным образом огражденными цепями, то указывал на вооруженных обывателей и ремесленников, собравшихся под свои знамена. На все вопросы юноши граф Вальдек отвечал с улыбкой.

— Они боятся меня и моих всадников, а потому и оцепляют улицы и стоят, словно приготовившись к битве, но и я, в свою очередь, верю им очень мало и советую тебе не пить и капли воды, если только она поднесена тебе мюнстерцем.

У церкви святого Людгера епископ должен был остановиться, принести молитву у алтаря и сделать обычный подарок; чтобы скорее покончить с этим и не дать евангелистам повода к насмешкам и ссорам, он уклонился от этой церемонии, приказав своим слугам передать от его имени должный подарок. Достигнув наконец соборной площади, где стоял его дворец, он сошел с коня и поднялся по каменной лестнице в часовню святого Михаила, возведенную у ворот, выходивших на соборную площадь. Произнеся на коленях молитву перед освященным алтарем и положив тут же в дар кошелек с деньгами, он вдруг взглянул нечаянно на прелестную картину, украшавшую часовню, и простоял перед нею несколько минут, как очарованный; облекшись затем во дворце в архиерейское облачение, он проследовал в собор. Здесь, у главного входа, выстроилось уже все городское духовенство, а немного поодаль встали евангелические проповедники, со своими мрачными лицами аскетов. С валов загремели осадные орудия, раздался величественный гул колоколов; звуки труб, литавр, тромбонов и органов неслись навстречу владыке старой церкви.

С выражением горделивой благосклонности на лице, вступил он в портал, мельком бросив выдвинувшемуся вперед Роттману и его сподвижникам взгляд, полный ненависти, таившейся в глубине его души.

— Заметили? — зашептались они между собой. — Смерть и погибель ждет теперь нас, но не мир!

Обменявшись этими словами, они разошлись по своим домам, с гордо поднятыми головами и с презрительной улыбкой на устах. Видя все это, вооруженные жители ворчали и сердились; им вторили также и разодетые, в полном вооружении, жители маленьких городов, приглашенные магистратом для придания большей торжественности настоящему празднику. Представители цехов очень искусно поддерживали это враждебное настроение.

— К чему же ведут присяги, договоры и письма? — насмешливо спросил Редекер. — Какой в них прок, если не лежит к ним сердце? Какая будущность нас ожидает? Разве не унизил нас епископ в лице наших проповедников? Ведь мог бы он им уступить хотя бы одно словечко!

— С нами-то он еще пока поцеремонится, а вот городкам-то сейчас достанется! — вскричал Книппердоллинг, злорадно потирая руки, и прибавил, обращаясь к обитателям этих городков: — Заключим союз оборонительный и наступательный! Пусть нашим знаменем будет святое Евангелие, как тому учил нас святой в образе человека — Роттман. Пусть наше учение совершенствуется все более и более!

— Евангелие… совершенствуется? — наивно спрашивали жители посадов, а самый почтенный из них, золотых дел мастер Дузентшуер промолвил:

— Да, Роттман почти святой, хотя имеет еще привязанность к земным радостям. Ну, Лютер тоже ведь сказал: «Кто не любит вина, женщин и песен»…

— Это имеет другой смысл, которого вы не понимаете — воскликнул Книппердоллинг. — Обыкновенная радость никому не вредна; праведный же Роттман с некоторого времени отказывает себе в самых невинных удовольствиях. Разве вы не заметили, как похудели его щеки, покрытые прежде цветущим румянцем? Разве вы не слышали, как стал глух его голос, прежде столь звучный? Разве вы не обратили внимания на то, что угрюмость не покидает более его лица?

— Правда, — бормотали граждане. — Роттман теперь сам на себя не похож.

Книппердоллинг продолжал:

— Он постится теперь, как однажды Господь в пустыне; не успел он обручиться, как уже отстранился от жены и ищет одиночества; он уже несколько раз был найден в истерике. Несколько раз за замкнутой дверью был слышен его громкий голос, словно он говорил с самим собою, и в ответ ему слышался сверху другой голос, будто ему отвечавший. Словом, он весь — олицетворенная загадка, и я думаю, что мы скоро услышим из его благословенных уст нечто великое и необыкновенное.

Тут вновь зазвучали колокола; трубы и литавры за глушили последний аккорд гимна святого Павла, исполненного хором певчих соборного капитула.

Епископ вышел из капитула алтаря и направился к двери, ведущей к дверям колокольни, где для него было уже приготовлено великолепное кресло, вокруг которого собрались вассалы и духовенство города Мюнстера для принесения владыке верноподданнической присяги.

— Смотрите, слушайте, как бегут эти простофили чтобы тоже присутствовать на этом маскараде! — проскрежетал Книппердоллинг, обращаясь к Керкерингу. — Эти свечи, горящие при дневном свете, красивые ризы, шелковые плащи и дым кадильниц — вся эта мишура так и привлекает этих проклятых тварей! Я же вам говорю, что мы с головокружительной быстротой несемся по наклонной плоскости и дело может кончиться очень печально, если теперь же не выбрать надежного предводителя, способного умело действовать и розгой, и мечом Мы потеряли бы и труд, и время, если бы продолжали бездействовать.

— Умно сказано! — заметил Керкеринг с хитрой усмешкой. — Предводитель уже найден, да…

— Но коли так, — отвечал Книппердоллинг, приятно поглаживая бороду, — то в чем же дело, в чем остановка, пора и за работу.

В это время прибежал Резекер со словами:

— Хотите видеть, как Тильбек и Юдефельд низкопоклонничают? Теперь присягает магистр: наши отцы города корчат рожи, точно они объелись горьким миндалем.

По дороге к собору, куда они отправились вместе с другими любопытными, им попался навстречу художник Людгер, опиравшийся на руку своей дочери.

— Доброе утро, мастер! — проговорил патриций Керкеринг с высоты своего величия. — Разве вас тоже подстрекает любопытство? Почему вы прихрамываете? Не потому ли, что вчера хватили лишнего? Улица у башни с привидениями неважная! В пьяном виде легко вывихнуть себе ногу.

Людгер скорчил кислую мину, подобную той, какая была у бургомистра и совета во время присяги. Тем не менее он поклонился патрицию, произнеся:

— Да сохранит вас Бог от подагры, заставляющей меня спешить домой; но если бы то же самое приключилось и с вами, то можете быть вполне уверены, что я никогда не отстану от вас в деликатности и сострадании.

Керкеринг засмеялся и, не прощаясь, прошел дальше.

Книппердоллинг высокомерно заговорил с художником:

— Вы кажетесь таким набожным об руку с богобоязненной дочерью! Я слышал, будто девица Анжела все еще прилежно посещает монастырскую церковь в Юбервассере, для вящего укрепления в догматах христианской религии. Не правда ли, девочка? Одного только я не понимаю, как это мастер Людгер, такой непримиримый враг папства, может интересоваться созерцанием подобного маскарада?

Анжела покраснела от гнева; Людгер проговорил, заикаясь, в замешательстве:

— Гм. Я вовсе не ради этого вышел из дома, а потому, что этого хотел доктор… и Анжела приказала… нет не то: она упросила меня… Мне не годится лежать в постели… и потому…

Книппердоллинг уже давно ушел, а Людгер все еще продолжал говорить, пока наконец Анжела его не остановила и, почти плача, не вскричала:

— Вот какие люди — ваши друзья, милый папа! Какая насмешка, какое бесстыдство! И вы в состоянии в угоду таким людям говорить то, о чем вы вовсе и не думаете?

— Милое дитя мое! — возразил на это Людгер. — Ты сидишь дома, ты не знакома с миром, я же должен с волками жить и по-волчьи выть.

Он еще не успел кончить своей речи, как тяжелая рука опустилась на его шею и грубый голос произнес:

— Вы должны немедленно явиться во дворец к епископу; владыка желает вас видеть, как только окончится обряд принесения присяги.

— Его преосвященство? Епископ? — спросил изумленный Людгер у статного телохранителя в роскошной одежде; он едва мог узнать в нем человека, прежде растиравшего у него краски, а затем перешедшего на службу во дворец.

Тот возразил, смеясь:

— Успокойтесь, придите в себя, дорогой мастер, с вами не случится ничего дурного. Его преосвященство любовался иконой святого Михаила вашей работы и полюбопытствовал узнать имя художника: пробст, ваш старый покровитель, назвал вас и епископ желает…

Художник просиял, поправил свое парадное платье кивнул милостиво телохранителю и слащаво произнес:

— Я уже знаю… я довольно знаю, милый друг… Я скоро предстану; передайте это куда следует… Ну, ступайте добрый Иоганн… я вас не забуду.

— Какая навязчивость! — прошептал раздосадованный Людгер своей Анжеле. - Sang-Dieu[35], как мне неприятно идти вслед за ним! Завтра об этом узнает весь город наверное, скажут, что я вдруг перешел на сторону епископа. Не уходи от меня, Анжела, с тобой я везде спокоен и мне кажется, что рядом со мною идет маленький ангелочек.

Они вошли во дворец, наполненный чиновниками. В мрачной передней, примыкавшей к жилым комнатам владыки, стояло множество народа, духовных и статских особ, с просьбами в руках, с задумчивыми и озабоченными лицами.

Телохранитель доложил епископу о приходе Людгера и провел его к нему, а Анжела осталась в передней в тоскливом ожидании. Епископ уже успел снять с себя тяжелое священническое облачение и, переодевшись в великолепный рыцарский костюм, восседал на бархатном позолоченном кресле.

Завидев художника, он милостиво склонил голову и дружественно произнес: «Я с удивлением узнал, что в этом городе живет такой искусный человек, никак я этого не предполагал».

— Мои работы были одобрены многими монархами, — произнес художник с некоторым самохвальством.

— Я люблю художество: красиво подобранные краски при верных контурах больше говорят сердцу, нежели произведения резчика или скульптора.

— Конечно. Работам искуснейшего каменотеса недостает жизни и света, но настоящая жизнь и свет художника исходят от солнца — княжеского расположения, ибо только князья в состоянии поддерживать и питать искусство.

— Я того же мнения, дорогой мастер.

И маэстро художник при этих словах вырос на несколько дюймов и даже совсем забыл про свою подагру. Епископ продолжал:

— Мне хотелось бы получить от вас что-нибудь на память, пока найду возможным сделать для вас что-нибудь большее. Нет ли у вас картины, которую я бы мог приобрести?

Художник подумал немного и довольно важно ответил:

— Моя лучшая картина еще у меня дома — святая Елена, нашедшая крест нашего Господа… Эту картину я могу вам рекомендовать, голова нарисована очень старательно — точный снимок с головы моей дочери Анжелы, потому-то мне и не хочется расстаться с этой вещью. Впрочем, если ваше преосвященство прикажет…

— Я только желаю, но не приказываю, дорогой маэстро! — сказал Вальдек и прибавил с улыбкой:

— Вы говорите о красивой девушке, сопровождавшей вас ко мне? Это — Анжелика? Где же она сейчас?

Художник с немым поклоном указал на дверь.

Не обращая внимания на его замешательство, епископ хлопнул в ладоши и приказал вошедшему камердинеру ввести дочь художника.

Пошатываясь, с опущенными глазами, вошла Анжела; красивый юноша, паж Христоф, обращавший на себя всеобщее внимание при въезде епископа, ввел девушку за руку и затем удалился с почтительным поклоном.

Епископ с участием рассматривал красивую девушку и наконец, обращаясь к художнику, произнес:

— Если ваша Елена похожа на эту девушку, то признаюсь, что более красивой картины я еще не видел. Отправляйтесь сейчас же домой и принесите мне это образцовое произведение искусства, я хочу собственными глазами поскорее убедиться в сходстве.

Людгер еще раз низко поклонился и сделал дочери знак следовать за собою.

— Не делайте этого, мой милый! — сказал епископ. — Оставьте ее под моим покровительством до вашего возвращения, она не будет здесь в большей опасности, чем на глазах своего отца.

Застенчивость Анжелы при этих словах перешла в настоящий страх; она подняла умоляющий взгляд на графа, а Людгер, в замешательстве, начал:

— Но ваше преосвященство простит… Тут князь повелительно прервал его:

— Вы не поняли меня, мастер Людгер. Ведь я оказываю вам честь, многие позавидовали бы вам, а вы все еще медлите! Поторопитесь же, если хотите заслужить мое расположение. В силу столь свойственных артистам капризов, вы, может быть, захотели бы вдруг лишить меня лучшей вашей картины. Не желая подобного оборота дела, я и оставляю у себя заложницей вашу дочь. Ступайте!

Тут уже всякое противоречие было бы неуместным и оставалось молча повиноваться.

По уходе Людгера, епископ некоторое время молча любовался Анжелой; затем он приблизился к ней и, тихо положив ей руку на голову, произнес спокойным голосом:

— Меня очень огорчила бы мысль, что я могу быть тебе страшен, дочь моя. Успокойся; епископ такой же человек, как и все другие, а его высокий сан подчас бывает лишь тяжелым для него бременем. Почему бы и ему, хотя на несколько мгновений, не насладиться счастьем. Видеть тебя — мне доставляет удовольствие, я редко встречал такое удивительное сочетание невинности с прелестью. Я бы желал доказать тебе мое расположение. За искусство твоего отца я заплачу золотом; тебе же я хочу оказать милость, которая могла бы возбудить в твоем сердце немного благодарности и признательности ко мне. Чем могу я служить тебе?

— Милостивейший господин… Ваша доброта… Чем я ее заслуживаю… Кроме просьбы быть милостивым к моему отцу, я ничего другого не могу просить у вас.

— Проси чего-нибудь для твоей собственной пользы, для личного твоего благополучия. Мне хотелось бы ознаменовать свое короткое пребывание в Мюнстере поступками и делами, способными оставить в памяти обывателей хорошее обо мне воспоминание…

Если ты по своей скромности не знаешь, чего просить лично для себя, то вспомни хорошенько, быть может твоя подруга, твой родственник, или, вообще, кто-нибудь из близких тебе нуждаются в моей поддержке? Я с радостью готов защитить, осчастливить кого-нибудь из живущих здесь, лишь бы заслужить в твоем сердце каплю благодарности.

Последние слова епископа потрясли Анжелу до глубины души. Тайная тоска, дремавшая в ней, вдруг пробудилась: и напрасно старалась она скрыть готовую сорваться с уст ее просьбу, боясь неизбежного признания Анжела собралась с духом и назвала друга своего детства, Ринальда, заключенного и томившегося в нимвегенскои тюрьме: она просила епископа освободить этого отважного и заблудшего студента.

Граф Вальдек смутился. Мрачная тень легла на его лицо. Он усмехнулся горькой улыбкой. Серьезно и пытливо посмотрел он вдруг на оживившееся лицо Анжелы и медленно ответил:

— Странно, это имя я сегодня слышу уже второй раз. Пресыщенный жизнью старец Зибинг произнес это имя сегодня предо мной впервые, а я жестко отказал ему; теперь же, в наказание за свою жесткость, я должен уступить просьбам цветущей девушки, если хочу сдержать свое княжеское слово.

— Милостивейший господин! Вы исполните мою просьбу? — радостно воскликнула Анжела и поцеловала руку епископа, продолжавшего в том же духе:

— Я постараюсь сделать все от меня зависящее; я не властен над наместниками короля, ими распоряжается высшая власть. Но все-таки я надеюсь и рассчитываю, что они отпустят епископского поданного, если этого серьезно будет добиваться владыка.

Освобождая свою руку из рук Анжелы, он прибавил:

— Успокойся, моя девочка, Ринальд Фолькмар будет свободен; этот сорви-голова будет препровожден в Мюнстер, и тогда от тебя будет зависеть, наказать или помиловать его. Внуши ему, чтобы он отказался от своих заблуждений, во второй раз правосудие его уже не пощадит.

Анжела хотела принести епископу свою благодарность, как вдруг вошел Людгер со своей картиной. Епископ отвернувшись от девушки, стал рассматривать картину и довольно хладнокровно и рассеянно произнес:

— Хорошо, я оставлю ее за собой. Скажите цену.

Смущенный и оскорбленный Людгер ответил:

— Клянусь прахом моего отца, я бы никогда не расстался с Еленой, если бы ваше преосвященство не пожелали… Но, клянусь моим покровителем святым Людгером, меньше чем за двести крон я даже и вашему преосвященству не могу ее уступить.

Епископ отворил дверь, ведущую во внутренние покои и открывавшую богатый вид на капитул и весь двор.

— Господин декан! — позвал князь своего приближенного сановника.

— Этому художнику следует уплатить двести золотых крон, а картину эту потрудитесь отправить в мой замок Дюльмен. Ступайте мастер, с Богом! Вы свободны.

Звуки труб возвестили время сбора к обеденному столу. Людгер с остальными посетителями вышел из дворца.

— Что случилось? — спросил он с изумлением свою дочь. — Надеюсь, ты себя хорошо вела и не возбудила его неудовольствия? Я его совсем не узнал, до того он изменился. Моей Елене подарить лишь мимолетный взгляд! Разве я ему навязывался? God damm! Дурацкий король Англии был вежливей этого Вальдграфа! Двести золотых крон недурная подачка! Но картина эта слишком хороша даже для государя! Ведь мог бы он, по крайней мере, назначить мне пенсию, этот голодный епископ, этот обнищавший граф, этот скряга и грабитель.

Продолжая ворчать, он нечаянно взглянул на противоположную сторону улицы и заметил пробиравшегося там красавца-пажа Христофа Вальдека, не спускавшего с них глаз.

— Чего еще хочет от нас этот дуралей, преследующий нас, как шпион! — пробормотал Людгер. — Как ты с ним познакомилась?

Девушка бросила равнодушный взгляд на противоположную сторону и, ответив рассеянным кивком головы на любезный поклон юноши, сказала:

— Он подошел ко мне в зале и очень любезно занимал меня разговором. Какой он красивый, словно весь точеный, не правда ли, папа?

— Гм… Я этого вовсе не нахожу и запрещаю тебе впредь вести с ним знакомство. Низкий льстец! Оба они со своим господином ни к черту не годятся. Какое нахальство преследовать нас по пятам! Спусти вуаль, Анжела!

Девушка исполнила это приказание и сказала:

— Я ничего лучшего и не желаю. Пойдемте скорее, и тогда он нас потеряет из виду.

Вскоре Христоф повернул обратно ко дворцу.

Пир и веселье царили во дворце, но хорошенькому мальчику не по сердцу были ни обед, ни шутки, ни игры, лишь на некоторое время развлекли его немного танцы, когда прекрасные жены патрициев ссорились между собой из-за хорошенького танцора. Увы! На следующий же день Христоф должен был покинуть этот город в свите своего отца. Но его сердце было уже отдано любимой девушке, не выказавшей даже малейшего поощрения его зародившейся любви.

После отъезда епископа в его мятежной столице тайно, но еще с большей силой и страстью принялись за дело подпольные партии. Роттман на следующий же день произнес новую проповедь против епископа, которую закончил словами:

— Будьте уверены, друзья и братья, что наши посевы уже пустили свои ростки, а из них произрастет новый Израиль, новый народ Божий, и недалеко то время, когда я смогу открыто разбить последние заблуждения. Я до тех пор не умру спокойно, пока не помогу воздвигнуть храм нового Союза; а пока молитесь и готовьтесь к очищению и покаянию.

Поклонники нового учения, с напряженным вниманием слушая речь Роттмана, не могли, однако, не переглянуться удивленно, почти с ужасом, увидя какого-то незнакомца, вдруг вышедшего из толпы и бросившегося обнимать сходившего с кафедры Роттмана со словами: «Да благословит тебя Бог, ибо ты праведник, и я хочу, как апостол, прославлять тебя всюду, где только ступит моя нога».

С этими словами таинственный незнакомец вышел из церкви и скрылся из виду, пройдя церковные ворота. Богомольцы же окружили проповедника и засыпали его вопросами о том, кто этот незнакомец и каков смысл его загадочных слов?

— Это — простой горожанин из Лейдена, портной, — отвечал им суперинтендант вдохновенным голосом. — Его имя — Иоанн, Предтеча Христа. Недавно пришел он сюда, чтобы от меня недостойного изучить основательно Евангелие. Но, — присовокупил таинственно Роттман, — это еще вопрос, кто из нас и у кого научится больше? Великий Господь! И из праха созидает Он могучие силы.

Глава IV. Энох и Илья

По соседству с маленьким городком Цесфельдом, у заброшенной проселочной дороги, пролегавшей из Оснабрюка к столбовой дороге из Мюнстера в Голландию на открытом со всех сторон холме, стояла небольшая мыза. Холм граничил с поместьями многих графов и вельмож и был известен в окрестности под кличкою На Виппере.

Каждый случайный обитатель Виппера не был ничьим вассалом, не платил никому никаких податей, беспрепятственно мог открывать на вершине холма на свой собственный страх и риск корчму, единственное доступное там занятие, за полным отсутствием сколько-нибудь годной для хлебопашества земли. Впрочем, таким случайным корчмарям никто не завидовал.

Помимо ничтожного дохода, приносимого этой корчмой, над нею, по-видимому, лежало какое-то ужасное проклятие. В народе причину всех злосчастий объяснили тяготевшим над Виппером проклятием святого мученика, часовню которого, возвышавшуюся здесь некогда, разорили язычники датчане.

Благодаря этому предубеждению, содержатели корчмы «На Виппере» разорялись один за другим, и дело дошло до того, что буквально первый случайный пришелец без заявления каких бы то ни было прав и без всяких формальностей мог себе присвоить покинутую, пришедшую в полный упадок мызу.

Толки об этом злополучном месте росли и крепли все более и более. В народе уже давно решили, что все имеющее хотя бы самую отдаленную связь с Виппером не к добру. Землевладельцы и управители епископа отказались от обладания этим холмом. Даже десятские и полевые сторожа боялись проникать на его вершину, и в конце концов этот покинутый холм превратился в надежное убежище вечно преследуемого бродяги-цыгана, беглого крепостного, спасавшегося от своих кредиторов должника. Спокойно укрывались они в жалкой корчме до тех пор, пока не истощались ее скудные припасы, и беглецы снова должны были отправляться в дальнейший путь, придумывая всяческие ухищрения, чтобы ускользнуть от карауливших их у подножия Виппера десятских.

Так было летом, когда очень редко кто-либо из порядочных людей решался остановиться на Виппере. Ведь шла молва, что даже пища на Виппере не идет человеку впрок. Зимой — другое дело! Дождь, вьюга и холод заставляли проезжих смотреть на дело другими глазами: все они были рады укрыться от непогоды даже на Виппере. Под закоптелым потолком мызы мирно сидели и десятские рядом с мошенником, преследуемым ими, и кредитор с обманувшим его должником, и люди епископа с наемными солдатами города Мюнстера. Но даже солдатам не приходило в голову обнажать мечи и пускать их в дело против слуг епископа, хотя стоило им лишь переступить за ограду того заколдованного круга, каким являлась корчма «На Виппере», как они снова, точно разъяренные дикие звери, набрасывались друг на друга, и короткое перемирие, казалось, лишь усиливало их непримиримую вражду.

Январь 1534 года был очень холодный, и дня не проходило, чтобы «На Виппере» не скоплялся народ, несмотря на всякие раздоры партий. Утром двенадцатого января в убогой комнате харчевни, упираясь ногами в низкий очаг, сидели два молодых человека: один бледный, с длинной бородой, в грязной одежде, другой здоровый, в хорошем платье, скорее подходившем к первому, студенту богословия и свободных искусств Ринальду Фолькмару, чем ему, подмастерью ткача Ротгеру Дузентшуеру из Варендорпа.

Ринальд, бормоча что-то сквозь зубы, несколько раз громко вздыхал, а Ротгер лишь искоса поглядывал на него. Хозяин «На Виппере» — комичнейшая фигура, толстый и круглый, весь в лохмотьях и грязный — даже не посмотрел на студента: слишком уж он привык к людям всякого пошиба.

Наконец Ротгер не выдержал и с полным чистосердечием обратился к своему печальному соседу:

— Скажите мне, Бога ради, вы ли это — тот горячий и дикий юноша, каким я вас знал в Лейдене? Когда вы вернулись из Франции, то, выражаясь поэтическим языком, вы были похожи на Марса, — конечно, если можно себе представить Марса в отставке. Я не любил вас, потому что госпожа Микя была к вам очень расположена, я не любил вас, потому что вы постоянно готовы были лезть в драку. Но все-таки мне вас было жаль, когда вы ушли с этими изуверами, особенно теперь, когда мы оба далеки от госпожи Мики, когда и меня жизнь порядком укротила, я готов плакать при виде вашей печали. Я не этого ждал, господин магистр, когда мы встретились на Дюльмерштрассе и вы согласились идти сюда, лишь бы только вырваться из тюрьмы епископа. Здесь вы свободны: люди епископа не гонятся за вами. Что так гнетет вас? К лицу ли печаль юноше, перед которым открыт весь мир, даже если у него нет ни гроша?

Не поднимая глаз, Ринальд мрачно ответил:

— Ты еще не видывал горя, друг Ротгер.

— Ого! Жестоко ошибаетесь! Во-первых, я не знал своей матери, во-вторых, мне решительно ни в чем не везло на чужбине, разве на одну работу, в-третьих, однажды у меня украли все мои пожитки, и я должен был бродяжничать в течение шести месяцев, пока мне не помогла одна душенька, в-четвертых, я хотел бы быть важным барином, но никак не могу этого достигнуть; в-пятых, у меня сумасбродный отец, к сожалению, не имеющий ни гроша и с головой потонувший в долгах, вот и теперь я его разыскиваю везде и всюду, но никак не могу найти. Последняя моя надежда была встретить его «На Виппере» — ну, что ж, мало вам всех этих бед?

— Но ты все-таки не просидел в тюрьме в течение шестидесяти двух недель, и во всяком случае тебе не приходилось испытывать самой низкой измены со стороны единственного на свете существа, которому ты имел глупость свято верить.

— Нет, слава Богу! Действительно, странно, что я еще никогда не попадал в тюрьму; ну, а что касается баб… нет… что-то не могу вспомнить, чтобы я хоть одной женщине дал время мне изменить.

— Будь же и впредь также беззаботно счастлив, легкомысленный сын сумасбродного отца! — с горечью воскликнул Ринальд. Но вот я свободен, свободен! Одно это слово наполняло все мое существо, звучало в душе небесной гармонией, когда я оставлял свою темницу. Мне приказали явиться к епископу, совершенно не знакомому мне человеку, чтобы поблагодарить его за мое освобождение. Я возмутился, но все-таки повиновался этому приказанию, надеялся найти в епископе человека, к которому я мог бы привязаться, как к отцу родному, хотя и оттолкнувшему меня, но все же единственному на земле человеку, имевшему смелость оказать мне свое покровительство. И словно кающийся грешник пришел я в Дюльмен, вошел во дворец епископа и увидел на стене… о проклятие, о ужас!., портрет моей возлюбленной! Дрожа всем телом, я спросил кастеллана, каким образом портрет этот попал в Дюльмен, но он только сатанински улыбался, — и я понял все: я вспомнил слабости Вальдека, увы слишком хорошо всем известные!

Я немедленно убежал и теперь не хочу больше никогда видеть ни этого тирана, ни священника, ни эту женщину, так низко павшую. О, если бы я мог уничтожить весь мир, со всей его бездной горя и вероломства!

Ринальд даже заплакал от злобы. Хозяин «На Виппере», смеясь, возразил:

— Все в жизни одна лишь комедия, мой милый друг (си?) Богу одна только комедия. И не стоит убиваться из-за того, молодой человек. Пусть волнуются другие, сколько их душе угодно, но я, — взгляните лишь на мое упитанное тело, и вы убедитесь, что оно само по себе лучшее доказательство моих слов, — я никогда никакого горя не принимал близко к сердцу. Ха, ха! И какая бы беда со мной не случилась в будущем, уж я ей не поддамся.

Ринальд поднял свои большие глаза на видимо рисовавшегося оратора.

— Ты, верно, родился не в этих стенах? — медленно спросил он.

Трактирщик, смеясь, покачал головой:

— Вы так хорошо говорите на нашем языке. Разве вы чужой в стране, что спрашиваете меня об этом? Нет, я родился не здесь: тут только умирают. Я сын честных бюргеров из Мюнстера и хозяйничаю здесь очень недавно. У моего отца был дом в Зальцгассе; теперь этот дом — собственность моих кредиторов. Мой отец был господским портным; я же успел выучиться только класть заплаты. У моего отца, кроме дома, была еще и одна жена; у меня их было две: одна хуже другой. У моего отца был только один сын и, к сожалению, он остался в живых; у меня была масса детей и все умерли, равно как и их матери. Работа была мне в тягость, но я любил балагурить, и дело дошло до того, что скоро никто не хотел больше давать работы веселому Гелькюперу. Но не умирать же с голода из-за этого! Сперва я тунеядствовал, затем, как и многие другие бедняки, примкнул к бунтовщикам. Наконец, я стал последователем Берента, и тем более яростным, чем больше глупостей он говорил; а другие приверженцы «нового» и «новейшего» учений кормили меня за это.

— Как! — воскликнул пораженный Ротгер. Вы стали перекрещенцем, друг Гелькюпер?

— Господи, Боже мой, отчего же нет? — возразил, смеясь, хозяин «На Виппере». — Что значит для меня название, раз сущность дела меня вовсе не касается? В моих глазах жизнь лишь кукольная комедия. Лишнее пятно на старом сюртуке, — что ж из этого? Глупость неистощима: ну, и я тогда же… Сначала дело шло хорошо. Не успели заключить гнилой мир, как снова началась война. Роттман стал проповедовать перекрещение, необходимость новых порядков и равномерное распределение имущества. Мы кричали «виват!» и угощались на славу. Лютеране были недовольны, а католики и пикнуть не смели. Весело было!

— Хорошее веселье! — бормотал Ротгер. — Мой отец из-за всех этих историй сошел с ума и странствует со своими проповедями по всей стране, стараясь свести с ума других.

— Кто же виноват, — продолжал насмешливо Гелькюпер, — что ваш отец относится серьезно к этим глупостям? Пока я кричал и возвещал о «Новом Иерусалиме», я смеялся исподтишка. Все это — ерунда! А все же, благодаря ей, я могу существовать, чего же вам более?

— Мне кажется, что тут не одна только ерунда, — серьезно произнес Ринальд. — А что же было дальше? Я после своего заключения точно вновь родился. Весь мир как-то чужд мне.

— Что ж, вся эта история продолжалась самым глупым образом. Магистрат, раньше во всем шедший наперекор епископу, теперь, не в силах справляться с новой ересью, смирился и попросил у епископа помощи; он, пользуясь преимуществом своего положения, в свою очередь, начал издеваться над магистратом. Он не захотел даже слушать многочисленных просьб магистрата о помощи, пока перекрещенцы не будут выгнаны из города. Магистрат не на шутку взялся за дело, и я уже побаивался; но, к счастью, это продолжалось недолго. Стоило нам только раз ночью поднять страшный шум на улицах и пустить в ход оружие, как магистрат уж смирился перед нами. Был заключен договор, гласящий «о полной свободе веры». Но разве это не кукольная комедия?

— Да к тому же и очень противная! — сказал Ротгер, а Ринальд мрачно прибавил:

— В этом кроется больший смысл, чем ты думаешь. Это свободные веяния нового века, которые никому не удастся подавить.

— Мне это недоступно, — со смехом произнес Гелькюпер. — А впрочем, я знаю только то, что Роттман и его приверженцы взяли верх! Гессенский ландграф прислал лютеранских проповедников против «тысячелетнего царства», но мы запретили им проповедовать. Епископ прислал францисканца, ратовавшего за католичество; этого мы прогнали вместе с лютеранами. Наконец, господин фон Вальдек на последнем земском сейме объявил городу войну, разыгравшуюся со всеми ее ужасами. Смешно было глядеть, как старые калеки стали уходить, точно на родине им уж нельзя было доживать остаток своих дней. Жаль только, что они захватили с собой свои деньги, а епископ в деревнях огнем и мечом добился того, что народ опять перешел в католичество. Поэтому и ваш отец убежал из Варендорфа, господин Дузентшуер, а ему было бы лучше сидеть тут «На Виппере», как вы и предполагали, чем попасть в плен к епископу.

— Ужасное безумие! — вздыхая, проговорил Ротгер со стиснутыми кулаками. Ринальд же сказал:

— Добровольные мученики всегда были предвестниками победы. Новый мировой порядок именно в Германии должен распространиться по всем странам и повсюду прочно укорениться. Так я себе это и представил, одиноко томясь в нимвегенской тюрьме.

С трудом сдерживая смех, Гелькюпер возразил:

— Вы, господин, ученый и верующий: это именно так или что-нибудь в этом роде, но я ораторствовал в Мюнстере в пьяном виде, попал в драку, во время которой ранил к несчастью, цехового старшину Штульдрегера. Хотя я тоже получил шрам от Леонгарда Прика, бросившегося на меня с ножом, но все-таки счел нужным на некоторое время оставить город, потому что Штульдрегер — шурин мстительного магистратского судьи Виндемоллера, врага всех перекрещенцев. Первые шаги мои были направлены к Випперу, и я пришел как раз вовремя: старый хозяин этой корчмы был при смерти. Он издыхал, как кот, вон в том углу, где теперь спит недавно пришедший сюда человек, впрочем он, по-видимому, проспит до Страшного Суда.

Приезжие посмотрели в мрачный угол, где на куче сухих листьев спал человек, укрывшись с головой косматой шкурой. Гелькюпер продолжал:

— Итак, хозяин умирал, а я, жалея его, опустил ему голову пониже, чтобы ускорить конец. Потом я похоронил его у забора и таким образом хозяйничаю теперь вместо него и буду хозяином до тех пор, пока мои доброжелатели из Мюнстера не придут за мной.

— Это не так-то скоро будет, — усмехнулся Ротгер. — Магистрат опять опомнился и собрался с силами; перекрещенские проповедники выгнаны из города.

— Это верно, мой мудрый парень, — улыбаясь, возразил Гелькюпер. — Но народ привел их в тот же день обратно через другие ворота. Это несомненно, и если мои вести верны, то сегодня или завтра будет конец сопротивлению мудрого магистрата. И да здравствует тогда братство и равенство! Помереть со смеху, не правда ли! Одна душа, одно тело, один союз праведных, одно царство избранных будет на земле! Ха, ха, ха!

Гелькюпер все еще судорожно смеялся, как вдруг в убогой комнате раздался громовой голос.

— Один Бог, одна вера, одно крещение! Господь да будет с вами, мои милые!

— Это Маттисен, булочник из Гарлема!

С этими словами студент и подмастерье вскочили со своих мест. Вошел огромного роста человек в странном одеянии из звериных шкур; за ним шла усталая Дивара неся маленький узел и дрожа от холода.

— Это вы, Ринальд, страдалец! — начал булочник, подавая студенту свою могучую руку. — Я не рассчитывал более увидеть вас в земном Иерусалиме. Мы спаслись от ярости языческого наместника и вернулись домой, уповая лишь на Господа. Мы похоронили старого хвастуна и ростовщика, отца этой женщины; против ожидания, не много мы получили в наследство, хвастать нечем! Во сне явился мне Господь и приказал идти в Оснабрюк, как об этом мне писал и Ян, пророк, тайно проповедовавший там. Женщина тоже согласилась на это, и мы отказались от всех земных благ, чтобы пойти туда, где, по обещанию, нам за все наши жертвы воздастся в десять тысяч раз.

В это время к нашим знакомцам неожиданно присоединился еще один собеседник.

— Глас вопиющего в пустыне, откуда ты! — спросил поднявшийся на куче листьев человек, одетый точно так же, как и Маттисен.

Они обнялись, как братья, а Дивара, радостно изумленная, целовала руки проснувшегося и шептала:

— Приветствую тебя от имени Господа, Ян Бокельсон, прославленный учитель, апостол среди язычников!

— Ян, вы ли это! Ваше появление настоящее чудо! — воскликнул студент восторженно, протягивая руку бледному, испитому молодому человеку.

— Бокельсон, портной из Лейдена! — воскликнул немного испуганный Ротгер.

— Глас вопиющего в пустыне, откуда ты? — торжественно повторил Ян, наморщившись и, в то же время, тихонько ободряя Дивару незаметным пожатием руки. — Горе нам, брат, предсказания пророков еще не исполнились; и знай, что Ваал торжествует, но ты все-таки иди вперед, а я уж не могу больше бороться.

— Как это, Ян? Разве ты не писал, что…

— А разве я только что не сказал: в Оснабрюке победил Ваал, и здесь, пред тобой, оклеветанный, изгнанный апостол Небесного Отца! Безумие там взяло верх, и я ухожу, снимая с себя овчину Крестителя, ухожу ждать в своей хижине лучших дней.

— Лицемер! — пробормотала сквозь зубы Дивара, так что ее слышал только Ян, робко отскочивший от нее.

Но Маттисен с силой произнес:

— А что если дом твой снесен бурей, и несчастье постигло всю твою семью? Ты, видно, согрешил, Ян; иначе Отец Небесный открыл бы тебе, что случилось с твоими близкими. Твоя жена Микя с ребенком в тюрьме. Берегись показываться в Лейдене. Бергем — твой враг, равно как и твоя сестра, там у тебя нет ни одного друга!

— Что мне делать? — спросил растерявшийся Ян. Ему все еще мерещилась погоня за ним из Оснабрюка.

Маттисен угадал его мысли и еще раз повторил:

— Ты, верно, согрешил, если потерял веру в Бога. Но соберись с духом и молись усердно… Разве непременно из Оснабрюка должно распространяться новое учение? Разве не всякая деревушка, где проповедуют дети Небесного Отца, может стать оплотом Сиона?

Ринальд с увлечением добавил:

— А почему Мюнстер не может быть местом, откуда исходит новое учение и новый мировой порядок? Деспотизм там свергнут, население полно мужества и веры, и почва вполне подготовлена проповедникам. Там ваше место, Бокельсон! Вы сами выходец из народа: вы сумеете подействовать на него и привязать его к себе!

— Но, — сказал Ян, обращаясь с печальным лицом к Маттисену, — меня мучат дурные предчувствия относительно Мюнстера. С тех пор, как я его оставил, я несколько раз хотел вернуться туда, но что-то всегда удерживало меня. Я предчувствую, что несчастье ждет меня там!

— Малодушный! — рассердился Маттисен и отвернулся от Бокельсона. Дивара бросала на него сердитые взгляды; он не в силах был противостоять им и вдруг воскликнул, точно озаренный какою-то новой мыслью:

— Кто называет меня слабым и малодушным? Мною руководит высшая сила; я иду за вами!

— Идем! — ответил булочник и отворил дверь. — Солнце еще высоко, мы сегодня же будем в городе!

— Я готов! — ответил Ян, насилу справившись со своим страхом и не спуская глаз с Дивары.

— И я с вами! — быстро решил Ринальд.

— Что вы делаете? — увещевал его Ротгер; но студент горячо воскликнул, указывая на широкую равнину:

— Все мое отечество объято мертвым сном, и не в моих личных силах разбудить его. Мне кажется, я явственно вижу перед своими глазами башни Мюнстера; там в его стенах, найдет приют Спаситель мира; звон церковных колоколов разбудит всю Германию, и заржавевшее оружие очистится кровью противников. И мною, друг, и мною руководит высшая сила!

— Идите, идите! Вам дорога в сумасшедший дом, насмехался Гелькюпер. — Вот будет мне весело, когда я увижу, как вы поплатитесь за все ваши затеи!

В середине маленького двора Ян вдруг остановился как вкопанный. Несмотря на холод, пот градом катился с его лица; он весь дрожал и не мог тронуться с места.

— Нет! Нет! — кричал он. — Не могу дальше, я не должен идти! Я вижу у ног моих большую черную, глубокую могилу! Чего ты от меня хочешь, призрак? За что?

И он беззвучно шептал имя Нати.

Растроганная Дивара схватила Маттисена за руку, чтобы остановить его. Но он сердито вырвался от нее и начал браниться:

— Предоставь сумасшедшего своей судьбе. Нет у него настоящей веры, и да будет он проклят!

Но тут булочник, в свою очередь, остановился. У ворот стоял крестьянин с тележкой, на которой, едва прикрытая от зимнего холода, лежала жалкая умирающая женщина, с искаженным в предсмертных судорогах лицом. Крестьянин принялся снимать несчастную с тележки.

— Что тебе надо, друг? — обратился к нему Маттисен пока Дивара хлопотала около больной.

Крестьянин хладнокровно ответил:

— Я хочу ее оставить «На Виппере», чтоб она не умирала на моей тележке.

— Кто она такая? — спросил, прибежав, Гелькюпер.

— Умирающая? — ответил пораженный Ротгер. — Я ее знаю, и это перст Божий!

Он осторожно взглянул на Яна, перед которым все еще стоял его призрак.

— Умирающая? Внесите ее. Умереть «На Виппере» можно; только родиться там нельзя.

И Гелькюпер, хотя и со смехом, но все же помогал вносить женщину.

— Господи Боже, кого я вижу? — спросил Ян дрожащим голосом, наклонившись и протянув руки вперед.

— Это ваша мать, ваша мать, Ян Бокельсон! — ответил Ротгер с упреком.

Ян стоял точно пораженный молнией, корчась в нервной судороге.

— Вот открытая могила, представившаяся тебе! — говорил ему Маттисен. — Подойди смело, как подобает мужчине, к смертному одру своей матери, не зря посланной тебе Богом в эту минуту!

Ян пошел вслед за булочником, как овца на бойню. Наступила торжественная тишина, нарушаемая лишь шорохом листьев, на которые положили тяжело дышащую женщину. Потом крестьянин тихо произнес:

— Я должен был отправить бедную женщину в Цесфельд, чтобы, пересылая из общины в общину, ее довезли до Голландии. Вот судьба былой крепостной: у нее нет даже угла, где она могла бы умереть спокойно!

Умирающая очнулась от своего оцепенения и, неподвижно смотря перед собой, тяжело простонала:

— Кто оставляет родину, для того она закрыта навсегда. О, мой сын, Иоанн!

И, узнав вдруг стоявшего возле нее сына, она радостно воскликнула, воздев руки к небу:

— Сын мой, Иоанн! Ты был возле меня, а я отчаивалась увидеть тебя!..

— О, мать! — пробормотал Ян в смущении подав ленным голосом.

Затем она погрузилась в тихое забытье и только время от времени взмахивала руками в воздухе, как часто делают умирающие. Потом, собравшись с силами, она заговорила с выражением безумного восторга на лице, с детской лаской в голосе:

— Ты изгнал меня из своего сердца, Иоанн, но вот ты вернул меня теперь снова в твой дворец, царственный сын!

По лицам окружающих пробежала усмешка, смешанная с ужасом. Ян, с остановившимся взором, жадно прислушивался к словам матери. Она продолжала.

— Да будешь ты благословен, сын мой! Ты достиг предначертанного тебе Господом. Ты властвуешь, и великолепен твой новый храм! Как роскошна твоя горностаевая мантия, о царь! Как мягко это ложе! Склони голову перед твоей крепостной, жестокий властитель! Ты не дал ей камня с твоего поля, вместо подарка, теперь же она покоится под сенью короны сына своего — мать царя.

— Подумай о Небе и вечной жизни несчастная! — сказал ей Ротгер.

Она наморщила желтую кожу на лбу и презрительно возразила:

— Молчи ты, чьи уста изрекают одно поношение! Кто сказал тебе, что я умираю? Нет, я хочу жить и буду долго еще жить потому что сын мой любит меня. Ян, не правда ли, ты любишь меня? Ты никогда не переставал меня любить?

Эти раздирающие сердце слова заставили Яна опуститься на колени; крупные капли слез выступили у него на ресницах.

— Осанна в вышних королю! — воскликнула умирающая. — Я родила его для того, чтобы он уничтожил зло на земле! Чтите Господа на небесах и наместника Его на земле.

Она снова впала в прежнее забытье. Видя это Ян наклонился к ее уху и воскликнул с отчаянием:

— Если вы в самом деле пророчица, мать, дайте мне знак! Скажите, что я должен делать?

С тяжелым усилием она приподнялась и ответила:

— Они придут за тобой… возьмут тебя… следуй за ними и судьба твоя исполнится… Золотой трон ждет тебя… Христос увенчает тебя… Поцелуй меня, владыка мира!

И она уснула навеки в то время, как холодный поцелуй сына коснулся ее щеки. Он закрыл ей глаза и встал с земли.

— Да не скажет никто, — проговорил он с лицемерным достоинством, — что пророчество — пустой звук. Отец Небесный показал близорукому этот труп в видении, и близорукий человек не понял Отца своего. Но теперь, когда здесь лежит мертвой та, что родила и вскормила меня своей грудью, та, которую я всегда нежно любил как она меня, — теперь я понял указание свыше и верю тому, что предсказала умершая: ведь устами умирающего глаголет Господь Бог!

Он ясным взором осмотрелся вокруг, и внимание его остановило на себе мрачное лицо Маттисена. И, угадывая, что должно таиться в гордой душе пекаря, он поднял глаза к небу с выражением кроткого смирения и глубоко вздохнул, как бы с трудом сдерживая рыдания.

— Она предсказала мне венец, — проговорил он. — Но, как зрелый муж, я не мечтаю о себе; мой дух просветлен, и я знаю, что не царская корона и не земное величие ждут меня. Нет, мне суждено нести прекраснейший венец — венец мученический. Кровью моей я должен запечатлеть истину проповедуемую пророками, и святость Нового Союза. Да свершится же воля Господня!

— Наконец! — воскликнул Ринальд в крайнем возбуждении. — Наконец! О, избранник Божий, ты не должен более колебаться: иди, и пусть твоя речь напоит жаждущих и наставит ищущих пути. Мы последуем за тобой, потому что ты призван возродить наш народ. Ты, если захочешь распространишь всюду бесконечную благодать, а я буду защищать твою жизнь моим собственным телом.

Ян поднял руки к небу. Дивара взяла его за руку и повела к двери.

— А ваша мать? — спросил Ротгер сурово. — Кто отдаст ей последний долг на земле?

Ян вздрогнул, но быстро овладел собой и ответил:

— Кто похоронил Моисея на горе, при грохоте грома и блеске молний?

Гелькюпер между тем громко воскликнул:

— Горожане из Мюнстера! Они идут сюда… Смотрите! Они идут толпами, точно процессия, с оружием, знаменами и посохами. Они поют псалмы. И цесфельдцы с ними… Гром и молния! Ваш отец, Ротгер, впереди всех, рука об руку с каким-то странным человеком… О, да! Ведь тут можно умереть со смеху!

— Отец! Наконец-то я нахожу вас после долгой разлуки! — восклицал Ротгер, бросаясь на грудь старого золотых дел мастера из Верендорпа. Но тот оттолкнул его со словами:

— День этот принадлежит Господу. Мирские дела потом. Прежде обратимся к благочестивым людям, к этим странникам — предтечам тысячелетнего царства.

Ротгер с изумлением отошел. Спутник Дузенштуера, странный человек в необычайно желтой одежде, с суровым, окаменелым лицом, указал на Яна, который охотно спрятался бы от него, и произнес нараспев:

— Вот он — избранник Отца Небесного!

— Аллилуйя!.. — запели мюнстерцы и цесфальдцы. — Мы недаром оставили дома свои и не напрасно раскинули сети!

— В чем дело? Чего вы ищете? — спрашивал Маттисен строго и торжественно.

Ротгер и Ринальд не могли объяснить себе присутствия Петра Блуста в этой толпе.

Петер Блуст между тем склонился перед Маттисеном и сказал, растягивая слова:

— Как сказано, должно совершиться паломничество, но не в Рим и не ко Святому Гробу Старого Иерусалима, а к яслям Нового Сиона. Идут верующие из Гельдерна, Брабанта, Тюрингена и Дании… Эти ясли язычники зовут Мюнстером. И я также был в числе тех странников и сидел на берегу Вифезды[36].

— И ангел Господен возмутил воду, — ревностно прервал его Дузентшуер. — Тогда язычники были побеждены, и отныне царствие Христово и истинное крещение будут возвещаемы без помехи!

— И апостол Роттман, благословленный Господом, — продолжал Блуст, — говорил вчера с кафедры: «Пусть выйдут верующие из всех городских ворот и очистят дороги от епископских слуг; в знамении Союза встретят они пророков Илью и Еноха; и они последуют, за ними и будут проповедовать в Мюнстере, и возродят народ к новой вере».

— И мы прогнали епископских слуг, — кричали в толпе, — и дошли до Цесфельда, и Божий человек Дузентшуер пошел с нами навстречу пророкам.

— Илья и Энох! — воскликнул вдруг золотых дел мастер и упал к ногам пророков.

Блуст, в свою очередь, склонился перед Яном, который не верил глазам и ушам своим. Толпа, потрясая оружием и посохами, тоже восклицала:

— Илья и Энох, восставшие от смерти пророки и апостолы.

Бокельсон спросил Блуста:

— Скажи, брат мой, что ты замышляешь против меня? Вспомни последний наш разговор и скажи, могу ли я верить твоей дружбе?

На это Блуст, не глядя на него, ответил:

— Не судите да не судимы будете. Разве я могу знать; вправе ли я был упрекать тебя? Быть может, ангел Господен говорил тогда твоими устами для того, чтобы испытать меня. Или, может быть, и то, что дьявол тогда овладел языком твоим против твоей воли, чтобы завлечь меня в свои сети и обнаружить мое малодушие. Не слишком ли коротко время нашей жизни, и должно ли терять его в пререканиях? Ты — светоч на земле, я только искра, а малое должно покоряться великому. Если ты погрешил в чем в жизни, ты искупишь это многократно, когда водворишь в Мюнстере новое царство Израиля и просветишь народ. Там средоточие мира, села[37].

— Чего вы кричите — Илья и Энох! — с жаром воскликнул Ринальд, ставший открытым приверженцем голландских крестителей. — Этот зовется Иоанном, и он есть Креститель, предтеча Господа!..

— И меня тоже зовут Иоанном, — сказал Маттисен косо взглянув на Ринальда.

Но граждане ответили:

— У нас существует предание, что в тяжелые времена придут Илья и Энох и уничтожат зло и притеснения, и мы будем так называть вас, потому что на вас указал Роттман как на пророков, пришедших спасти нас.

— В Мюнстер! В Мюнстер! — восклицала фанатичная толпа.

Ян и Маттисен обменялись значительными взглядами. Но пекарь шепнул, ему:

— Будем единодушны и воспользуемся благоприятной минутой. За наши лишения и жертвы народ вознаградит нас.

— Там, на дороге, ждут телеги и лошади, — говорили мюнстерцы.

— Нет, мы пойдем пешком, в прахе, как подобает нам, — возражали пророки.

Гелькюпер лукаво подстрекнул горожан:

— Глупцы! — сказал он. — Вы забываете, что ведь кумиров носят на плечах.

Петер Блуст и двое мюнстерцев в самом деле подняли Боксльсона на плечи. Другие понесли также Маттисена. Ринальд последовал за ними, сопровождая Дивару.

Дузентшуер, затянув псалом, снова пошел впереди воющей толпы. Гелькюпер, узнав о столь благоприятном для него обороте дел в Мюнстере, бросил ключи от дома «На Виппере» на стол, воскликнув:

— Пусть хозяйничает здесь, кто хочет! Я же не намерен прозевать интересное представление в Мюнстере. Едем же, Ротгер, не стоит вам очень огорчаться холодным приемом вашего отца: у него в голове не все в порядке… Но что делать! Глупые люди тоже нужны на свете, хотя бы для того, чтобы знать, кто не дурак.

Ротгер покачал головой и печально ответил:

— Бегите, если хотите, за этими комедиантами. Я предпочитаю остаться здесь и похоронить этот труп. Бедный сирота, я буду думать, что хороню свою мать.

Глава V. Победа в Израиле

Бокельсон без труда разгадал, по речам Маттисена и по выражению его лица, когда тот шел за последователями пророка в Мюнстер, что в душе его, вместе со стремлениями в царствие Христово, уживались и другие вожделения. Властолюбие, зависть, любовь к роскоши волновали его порочное сердце. А так как те же вожделения волновали и Иоанна Лейденского, то нельзя было рассчитывать на продолжительное и прочное согласие между обоими пророками. Ян сознавал это, сознавал и свое духовное превосходство над грубым гарлемским булочником; но рассудок и присущая ему трусость побуждали его до поры до времени идти с соперником рука об руку, хотя цели того и другого были совершенно различны. К тому же все, что пришлось теперь видеть Бокельсону было для него так ново, неожиданно, казалось ему таким необычным и невероятным, что он не мог еще остановиться на выборе средств.

В самом деле, события, разыгравшиеся перед ними, превосходили все самые смелые их мечты. Маттисен, бедным изгнанником покинувший родину, Бокельсон, с позором и стыдом прогнанный из Оснабрюкера, возвращались теперь триумфаторами на руках ослепленной черни.

Город сгорал от нетерпения, терзаясь желанием осуществить безумные мечты своих подстрекателей и проповедников. Судя по многим знаменательным признакам, в будущем можно было ожидать богатой жатвы.

Уже настала ночь, когда чужеземцы вступили в ворота Мюнстера. Их спутники ликовали, факелы и фонари освещали им путь; но этот уличный шум относился не к ним; лишь изредка кое-кто из бежавших останавливался ненадолго перед ними и мельком их оглядывал. По-видимому, другое, более важное обстоятельство взволновало население Мюнстера. Вооруженные люди бежали по улицам, пушки были расставлены на всех площадях, повсюду стояли часовые, цепи запирали каждый проход; Ринальд не узнавал своего родного города.

Соломенные венки спускались с некоторых домов, и толпившаяся перед ними чернь свистала и богохульствовала:

— Го, го! Глядите, тут живут идолопоклонники, приверженцы Рима. Го, го! Вот притон лютеранских лицемеров и ханжей! Выходите! Вы, пожиратели Бога, мы вам покажем, что такое миропомазание! Выходите же, некрещенные язычники!

— Который час? Который час? — спрашивали другие из мечущейся толпы. — Еще только десять часов? Значит остается еще два часа до его разрушения? Как? Он сказал, что оно наступит в полночь?

— Кто? Что? — взволнованно спросил Ринальд и остановил одного из бежавших мимо. — Что такое разрушится?

— Женский монастырь Ибервассер. Это предсказал Роттман, — грубо ответил спрошенный, вырвался и побежал по направлению к монастырю.

Толпа монашек из монастыря Ибервассер, с циничным видом разгуливавших в изодранном монашеском одеянии и в мирских лохмотьях, столкнулась с апостолами и их спутниками.

— Куда вы направляетесь? Зачем поворачиваете за угол? Тут живут католики. А какой ваш боевой клич?

— Свет и свобода! — ответил им Ринальд и ворвался в толпу.

— Да, да, так, так! — вторили монашенки. — Вы из наших, ступайте за нами, мы вам укажем путь.

Взявшись за руки и приплясывая, они пустились в дальнейший путь.

— Христос! Христос! — возглашали из окон противники анабаптистов свой боевой клич. — И стрелы свистели во мраке ночи.

— На площадь, на площадь! — настаивали спутники Яна и Маттисена.

Многочисленные факелы и смоляные бочки разливали по площади целое море огня. Среди мечущейся толпы расположились вооруженные люди. Пушки, ядра, кучи оружия загромоздили широкую улицу. Под аркой большого дома стояла красавица Гилла, в беспорядочном одеянии, с распущенными волосами, с возбужденным лицом, и говорила народу с необычайным воодушевлением:

— Упорствующий в своем безбожии будет наказан мечом за то, что не покаялся в духе. Кто дерзнет предстать перед Отцом, не имея на челе своем знака истинного крещения? Креститесь вторично, дайте смыть с себя клеймо богохульственного первого крещения. Кайтесь, спешите! — Через три дня — конец миру, и горе вам тогда! Разве вы не видите на небе вооруженного всадника, с обнаженным мечом в руке! Горе, горе вам, сынам и дщерям Мюнстера!..

Толпа поглядывала с любопытством то на небо, то на ораторшу. Гилла чувствовала, что уже теряет силы.

— Унесите ее, эту священную дщерь Нового Союза! — раздался властный, грубый голос из толпы, посторонившейся, чтобы дать дорогу своему любимцу, Книппердоллингу, приближавшемуся к ним с возбужденным лицом и воспламененным взором в сопровождении Бернгарда Роттмана. Бледное лицо последнего было страшно искажено, вследствие сильного напряжения от продолжительных речей и пения. Вокруг раздались хриплые голоса проповедников, заглушавшие немецкие церковные песни. Всякий, у кого была алебарда в руке, пел свой псалом.

В этом бешеном вихре Роттман, Книппердоллинг и некоторые другие предводители анабаптистов столкнулись с пророками из Голландии. Хотя Роттман и сам был удивлен тем, как быстро исполнилось его легкомысленное предсказание, но он принял своего ученика, или уже учителя, Бокельсона из Лейдена, и гарлемского апостола смиренно и с благоговением; беспокойный бред Маттисена и странное его поведение нашли себе многих последователей в партии анабаптистов.

— Мир вам, посланцы Бога! — торжественно провозгласил Роттман. — Близок день спасения, помогите ускорить его наступление. Язычники с оружием в руках стоят на кладбище Ибервассер, исповедующие же Отца заняли эту часть города. Базарная площадь и ратуша за нами: кто победит нас, если вера наша крепка и тверда? Горе им, желающим нашей погибели! Мы приготовим им участь, которую они предназначали нам!

— Святые мужи, почтите дом мой своим посещением! — крикнул Книппердоллинг. — Совет Израиля соберется у меня. Направьте на путь истины наше совещание вашим разумом, просвещенным от Бога.

— Что нам будет внушено Духом Святым, то узнаете и вы, наши братья! — хвастливо отвечал булочник. Ян Лейденский, однако, добавил:

— Сила за Господом, но она еще щадит язычников. Прекрасна сила, но покаяние и прощение еще прекраснее!

По первым же речам пророков определилось и их положение. Маттисен прослыл сейчас же вожаком насильственной, непримиримой партии; более человечные, медлительные, осторожные и трусливые признали с этой минуты вождем своим лейденского портного.

Собрание в доме Книппердоллинга было многочисленно. Жена торговца сукнами должна была приветливо принимать вождей восстания, хотя в душе и негодовала на непрошеных посетителей; дочь же ее Анна разносила кушанья и напитки, расточая вокруг себя задорные взгляды и легкомысленные улыбки; она была тоже возбуждена, но возбуждена радостно. Она рисовала в своем воображении, что большой и богатый город уже во власти ее отца, сама же она занимает первое место среди мюнстерских горожанок. Она мечтала о том, как Дивара, несмотря на свою красоту, стала бы тотчас ее подругой, а пророчица Гилла и так была ей родня.

С тех пор как Гелькюпер отстал на улице от Ринальда, чтобы присоединиться к своим старым друзьям, студент остался один. Никто не обращал на него внимания, как вдруг он в числе входивших и выходивших из дома Книппердоллинга заметил человека, один вид которого заставил его содрогнуться. То был Людгер.

Художник тоже узнал его и обратился к нему по-прежнему сердечно, но грубовато. Он громко воскликнул:

— Черт побери!.. — Я не то хотел сказать… Приветствую тебя, Ринальд. Тут распустили слухи, будто тебя обезглавили, четвертовали или сожгли… Прости Господи, я чуть было опять не произнес проклятия!.. Ты из наших? А что, разве я не предсказывал, что ты этим кончишь?

— Мне все кажется, что я попал в чужую мне страну, — ответил Ринальд, потирая лоб. — Слух и зрение мое как бы заволок туман. Дай Боже, чтобы завтра я разобрался в этом хаосе; из того, что я видел до сих пор, мне мало что нравится…

— Ты, Ринальд, еще ничего не видел. Только в полночь начнется настоящая кутерьма: сперва разрушится женский монастырь Ибервассер, а за ним последует светопреставление: днем позже или раньше, точно неизвестно. Но мы все останемся живы, и Господь снизойдет на землю и будет здесь вождем праведников… Не находишь ли ты этот титул слишком ничтожным?

— Это сказано иносказательно, дорогой мастер, — улыбаясь отвечал Ринальд: — Не будет ни светопреставления, ни сошествия Господа на землю; но из этого смятения вырабатывается новый закон и новое царство.

— Ты ведь ученый, и верно прав… Гм! Гм! Без твоей просвященной особы мне все чего-то недоставало. Я так рад тебя видеть, хотя борода твоя и всклокочена, а круглое лицо твое ужасно исхудало. А мое дитя, Анжела… Анжела… девочка-то моя как обрадуется!.. Погоди… Черт побери, я и забыл ведь! Ах, Боже мой! Она ведь не моя больше, не моя Анжела…

При последних словах художник заплакал навзрыд. Глубочайшее родительское горе отразилось в чертах его лица. Ринальд, ранее желавший, что Людгер заговорил об Анжеле, при имени ее почувствовал сильную боль в сердце. Казалось, горе отца возбудило все таившиеся в его сумасбродной голове подозрения и всю его прежнюю ревность; он пожал художнику руку и сказал:

— Если вы расположены ко мне, то не говорите о ней. Не будем вспоминать ее, она сама себя погубила.

— Согласен, — отвечал все еще плача Людгер. — А все-таки… Гм, да, не будем больше о ней вспоминать. О чем бишь, была речь? О твоем приезде. А кто те пророки, с которыми ты прибыл? Удивительные теперь настали времена, Ринальд! Пророков и ясновидящих, чудес и привидений и не оберешься. Книппердоллинг даже от меня требовал, чтобы я предрекал будущее. Но, хотя они меня и вторично крестили, — оно, знаешь, надежнее: вдруг первое-то крещение окажется недостаточным, — я о себе, однако, не мечтаю, и дух Божий не говорит со мной, как они любят выражаться.

Вдруг раздался голос Яна из окружавшей его густой толпы.

— Мир, мир да будет в Сионе, дайте язычникам одуматься! Отец не хочет смерти всех, он желает их Обращения. Итак, с наступлением дня займемся делом обращения и да не устрашат нас их пули и стрелы Господь победит.

Маттисен с неудовольствием повернулся к нему спиной. Книппердоллинг и его сподвижники ворчали. Тогда Ян еще более возвысил свой голос и заговорил:

— Не ропщите, потому что Господь сказал: еще не настал день, когда я вымету ток свой. Не дрожите перед оружием язычников, но и не гневайтесь на их упорство. Многие из них обратятся к Отцу; но не поучайте в языческих храмах, учите только на улице и в христианских домах! Имеющий уши, да услышит! Итак, если один придет с мечом, а другой с масличной ветвью, то вы разве не охотнее послушаете того, у кого масличная ветвь? Книппердоллинг, — ты — брат нового Союза, а горишь диким желанием боя и спора. Если Господь пожелает твоей крови, разве не лучше ей течь по белой рубашке невинного апостола, чем по одежде воина? Ступай, храбрец, бросься в ряды нечестивых и проповедуй им новый Союз. Ступай, и ты увидишь, как последуют они за тобой, увидишь, что Отец защитит каждый волос на голове твоей. Я кончил. Испытайте и действуйте.

Роттман и проповедники анабаптистов шумно выразили Бокельсону свое одобрение, а Киппердоллинг склонился под ярмом воображаемого долга, которое пожелал возложить на него чужой проповедник.

— Не наш ли это гость из Лейдена? — спросил Людгер своего молодого друга.

— Он самый, — отвечал Ринальд. — Человек этот предназначен совершить великие дела. Те, которые разрушают тиранию, всегда выходят из праха ничтожества. Настал последний час всякому насилию и поповству: из развалин своеволия и слепого рабства поднимается снежно-белая, как лилия, чистая, христианская республика… Памятно ли вам еще лицо этого воодушевленного оратора? Вот теперь оно заслуживает скорее, чем прежде, быть перенесенным на полотно.

Людгер почесал за ухом и покачал головой.

— Разве ты не знаешь, что творения художников признаны теперь греховными и достойными проклятия? Моя совесть не допускает меня воспроизводить образ и подобие Божие! И чего ради я стану писать его, в сущности? Моя последняя картина была Анжела, и после нее я не дотронусь до кисти.

— Опять Анжела, — вздохнул про себя Ринальд. Роттман прошел мимо юноши, вернулся назад, схватил его за руку и ласково заговорил:

— Это ты, Ринальд? Я давно соскучился по тебе, мой друг!

Студент, охваченный горестными воспоминаниями об Анжеле, военной службе и тюрьме, поспешил ему ответить:

— Да, это я, и отдаюсь вам теперь душой и телом на вечные времена. У меня ничего более не осталось на земле, кроме стремления к свободе и надежды дожить до освобождения своей отчизны. Было время, когда я не одобрял твоего образа действий, Бернгард; но теперь понял, что ты был призван положить начало новой эры и я наперекор всему иду за вами.

Роттман горячо, как брата, обнял мечтателя и собирался уже произнести назидательную речь, как в комнату вбежал переодетый в женское платье мальчик, взволнованно разыскивая хозяина дома. Со лба у него катился градом пот: его переодеванье плохо помогало ему пробираться в народной толпе.

— Мне поручено вам передать записку, — запыхавшись, обратился он к Книппердоллингу. — Господин Герман Тальбек, бургомистр, дал ее мне. Я едва мог добежать сюда: улица у собора занята пушками и стрелками, замышляющими напасть на вас на базаре врасплох.

Предводители поспешно вооружились и, с Маттисеном во главе, шумно выбежали из дому.

— Туда им и дорога, этим сумасбродам! — сказал Роттман, улыбаясь и беря из рук Книппердоллинга записку. — Наш друг, бургомистр, не выдает своих и я держу пари, это он шлет нам добрые вести.

— Это верно! — радостно подхватил Книппердоллинг. — Он и его приверженцы, хотя и делают вид, что враждебны нам, но стараются обескураживать язычников. Тильбек пишет, что епископ предложил ворваться со своими рыцарями в город и водворить порядок, если горожане откроют ему одни из ворот, находящихся в их руках. Но, сообщает нам Тильбек, этого не случится, и мы можем не беспокоиться.

— Епископ? — спросил Ян с поспешностью, под которой он желал скрыть свой страх. — Горе и вам, и городу, если вы дадите дьяволу соблазнить себя! Гнев Божий жестоко разразится над вашими головами. Мир возможен со всеми, только не с епископом. Он ужас праведников, он зверь в образе человека!

Громкий треск раздался по городу над кровлями домов; в то же время пробило полночь.

— Слушайте! Что это такое? — восклицали люди на улицах и в домах.

— Часы бьют двенадцать!.. Церковь монастыря Ибервассер разрушена!.. Нет, то осадные пушки!.. Католики и лютеране приближаются, они идут на соборную площадь!.. У кладбища Эгидии идут на приступ и завязался бой!

Так шептались и говорили в народе.

Гелькюпер, как кошка, вскочил в дом Книппердоллинга, где стоял невообразимый гам и крик. Однако портняжка перекричал всех.

— Монастырь не разрушился, Берендт! Язычники на радостях стреляют с его башни. Кругом раздаются насмешки и издевательства. Берендт, так-то сбылись твои предсказания?

— Замолчишь ли ты, червяк! — набросился на него Книппердоллинг. — Еще одно слово, и я размозжу тебе голову!

— Убей меня, но прислушайся, как там, внизу, хохочет толпа, издевается и проклинает Берендта!

Шум действительно доносился с улицы, и в окна был слышен крик:

— Роттман, Роттман, что же ты предсказал? Роттман, монастырь все еще стоит на месте! Обманщик ты, а не пророк!

Всегда бесстрашный, Роттман теперь растерялся. Между тем снизу, по лестнице, врывались в дом возбужденные граждане. Были между ними и женщины, и монахи, и школьники, и слуги, и католические и лютеранские подстрекатели; все поносили своего любимца и властно требовали от него обещанного чуда. Роттман и Ян Бокельсон, оба сознавали опасность положения; первый из них лишился мужества, но второй бодро готовился выйти из затруднительного положения.

Ян бросился навстречу толпе, которую не могла задержать гигантская сила Книппердоллинга.

— Зачем бесчестите вы своих ясновидящих и пророков? — яростно напал он на толпу. — Отец внушает им, что открыт вам, слепым и глухим: но Отец, в милосердии Своем удерживающий молнии Свои, не может поддержать колеблющиеся стены языческого храма, сложенные слабыми человеческими руками? Слыхали ли вы об Иопе-пророке? Читали ли вы в священных книгах как он предсказал погибель порочной Ниневии? Он сделал это по велению Отца, и все-таки Ниневия спаслась, потому что покаялась. Виден ли вам теперь перст Божий? Господь смирил гнев свой и вместо казни даровал прощение Ибервассерским монахиням, так как они исполнили божественное предначертание, покинув, по приказанию Роттмана, этого верного слуги Божьего, монастырские стены, а с ними и все, что их привязывало к языческому капищу.

Пример, взятый из Священного Писания, успокоил шумевшую народную толпу; дикие взоры опьяненных фанатиков смущенно опустились долу. Роттман просиял, точно окруженный ореолом славы: но Ян решил безраздельно воспользоваться плодами своей победы и гневно громовым голосом так закончил свою речь:

— Склонитесь перед Господом, чтоб вас не постигло наказание, потому что вы все еще не чисты сердцем, и среди вас много грешников. Ни один не скроется от моего ясновидящего ока, и кого я не захочу пощадить во имя христианского милосердия, тот не уйдет от меня, ибо мне дана власть от Бога. Выступи-ка вперед ты остренькая бородка, в коричневой фуфайке, рядом с кузнецом! Хватайте его, друзья, эту острую бородку! Я готов отказаться от себя, если этот молодчина не римский язычник и если у него не спрятано оружие. Хватайте и ту толстую служанку, которая собирается улизнуть, как рыбка в тину. Задержите ее, обыщите ее. У ней из-под передника выглядывает топор, а из кармана — приклад пистолета.

Названные Иоанном люди были схвачены. На груди у мужчины нашли ладанку, а в кармане кинжал. Анабаптисты выбросили обличенного католика из окна. Но он чудесным образом остался жив и убежал. Проклиная свое любопытство, приведшее ее сюда, испуганная и дрожащая служанка призналась, что ее зовут Ассола, что она служит у доктора Весслинга, врача и ревностного католика, приказавшего ей принести ему оружие на соборную площадь, так как он вместе со своими единоверцами хотел сразиться с еретиками, но боялся выйти вооруженным из дому, чтобы не возбудить подозрения у соседей-анабаптистов. Только благодаря заступничеству случившихся здесь ее прежних господ, бедную девушку отпустили вдоволь поиздевавшись над ней и отобрав у нее оружие. Взоры всех благоговейно были прикованы теперь к мудрому Яну Бокельсону. На прощанье он еще прокричал своим слушателям:

— Видите ли вы, маловерные, вас предали, а вы ничего и не подозревали! Поняли ли вы, что вам, тупоголовым, не восстановить самим Нового Иерусалима что вы должны верить посланным от Отца? Ступайте — молитесь и бодрствуйте; ибо, говорю вам, совершится еще много чудес, пока каждому из вас можно будет сказать «Отец, я достоин Тебя».

И ослепленные люди пали ниц перед Яном и перед Роттманом, вымаливая себе их прощение. Ян с важным и невозмутимым видом принимал их рабское поклонение.

Роттман же уговаривал их отправиться на свои посты.

— Я прощаю вам ваш грех передо мною, — величественно произнес он. — А теперь запойте:

Во тьме трепещет моя плоть,

О не оставь меня, Господь!

И ступайте туда, куда призывает вас долг перед отчизной и собственной совестью!

Дузентшуер горячо обнял Бокельсона и воскликнул:

— Глядите, вот новый Даниил, преисполненный мудрости! Вот юный Давид, побеждающий Голиафа!

После этих восклицаний он ушел вместе с распевавшей псалмы толпой. Роттман тоже бросился на шею к пророку и растроганно сказал:

— Ты спас меня от стыда! Если я это когда-нибудь забуду…

— Иду осмотреть городские ворота. Кто со мной? — спросил Книппердоллинг.

Идти вызвались многие.

— Пойдем, Людгер, и мы, — сказал Ринальд, — я задыхаюсь в этом притоне бунтовщиков и проповедников! Хотя я понимаю что света и истины можно добиться лишь после жестокой борьбы с ложью и мраком, но будущее страшит меня. Пойдем за патрулем свежий утренний воздух и опасность пути бодрят меня.

Людгер долго колебался, но наконец уступил настояниям студента. А в это время стали приходить ее всех сторон самые противоречивые известия.

— Мы овладели цейхгаузом у церкви Святой Эгидии! — с триумфом возвещал кузнец Молленгекке. — Нас разбили у кладбища Святой Эгидии!

— Если Тильбек нам изменит, мы пропали!

— Мы и так пропали! — вмешался Герлах фон Вулен, только что подошедший в полном вооружении. — Католики на нас наступают, и, если только лютеране им серьезно помогут, то нас живо прогонят с базара и запрут между Текстерскими и Морицовскими воротами; перед нашим фронтом пушки неприятеля, а в тылу воины епископа. Нас — меньшинство. К вечеру город наполнится крестьянами, а им обещаны в награду имущества анабаптистов. Только чудо может нас спасти и даровать нам победу!

Настала томительная тишина. Вдруг Ян вспрыгнул на стол и заговорил во всеуслышание вдохновенным голосом:

— О, вы, маловерные! Чудо совершится! Господь сам появится в светлом облаке и будет за нас сражаться! Разве царь Константин не возвестил окружающим, что знамение победы сияло перед ним в небесах? Разве не известно из старинных книг, что Святые Георгий, Мориц и другие явственно вступали в бой за веровавших в них и одолевали врагов? Неужели творец земли и неба сделает для нас, обретших его, менее, чем совершали волшебные силы языческих кумиров! Пусть только настанет день и рассеется тьма, ибо ночь ненавистна праведникам. Взгляните открыто в лицо язычникам: они не выдержат вашего взгляда. Послушайте, о чем они говорят между собой на поле брани, чему учат их проповедники? У них в груди разложение, а в сердцах разлад! Погибель безбожников только отложена до того времени, когда все избранные соберутся под знаменем Отца, ибо в писании сказано «Не разрушайте ни земли, ни моря, ни деревьев, пока мы не положим знаков на челе слуг нашего Господа». Душите же мужей и старцев, юношей и девиц, детей и женщин! Смерть всем! Но не трогайте ни одного из избранных!

Все бывшие в собрании повторили за ним эти страшные слова. Возбуждение Яна походило почти на умопомрачение, которому он время от времени был подвержен, и потому он гремел дальше:

— Бегите, спешите на ваши посты, сыны и дщери Союза! Опояшьте свои чресла, воины! Проповедники, ступайте учить по улицам! Раскройте вещие уста ваши, жены-пророчицы! О, вы, кроты, раскройте очи свои, и вы прочтете на небе о пришествии Господа справедливости! Кто истинно верит — увидит и расскажет о том, что видел. Кто призывает Духа — получит его! Кто с верою ждет чуда — получит силу творить чудеса! Камни глаголят, когда на них ступит нога праведника; раны исцеляются от прикосновения руки верующего, потому что добро и зло в воле Отца, а так как мы — дети Отца нашего, то злое остается на долю врагов! Аминь!

Не находя ничего более сказать, Бокельсон в изнеможении упал в кресло. Речь его воспламенила души слушателей. Воины выбежали из дому с обнаженными мечами, проповедники последовали за ними, чтоб проповедовать по улицам. Гилла, Анна и многие восторженные и взбалмошные женщины с воплем и криком бросились на базарную площадь.

Дом Книппердоллинга опустел. Пророк Ян и Дивара сидели одни, так как жена Книппердоллинга забилась в отдаленный закоулок дома и усердно молилась.

— Скажи, что хочешь ты, чтоб я сделала? — спрашивала Дивара шепотом, с напускным смирением.

Устало, но доверчиво Ян отвечал:

— Оставайся со мной, развесели меня, очаровательная Абигейл[38]. У меня болит и кружится голова; мне почти страшно от того, что Бог говорил моими устами. Лишь только я закрою глаза, как мне представляется старая женщина, которая сегодня…

— Ты хочешь сказать, твоя мать?

— Ну да, конечно… Тень моей матери, хотел я сказать, — нехотя и нерешительно добавил Ян. — Призрак ее глядит на меня с такой грустью, что мне не верится в исполнение ее пророчества. Пророчество это я слышал также и от другой женщины, но той оно, верно, внушено было злым духом…

— Гм, кто знает? — задумчиво произнесла Дивара. — Если я не ошибаюсь, жена твоя сказала однажды…

— Молчи о ней! Не поговорить ли нам о твоем муже?… Что почувствовала бы ты, если бы в схватке сегодняшней ночи он нашел свою гибель?

С выражением тихой покорности Дивара поцеловала руку Бокельсона и сказала:

— Решение своей судьбы я предоставила бы только тебе, о мой господин, — только тебе одному, с которым я так долго была разлучена и память о котором я так свято хранила.

— И я сердился на судьбу, Дивара. В грешном Оснабрюке я часто думал о тебе. Я вернулся на родину не только потому, чтобы уйти от язычников: я надеялся здесь найти тебя. Но если бы Господь чудесным образом не привел тебя ко мне, то я попал бы в Голландию, по примеру жены, в сырую темницу, а не в твои жаркие объятья.

— Ах, Микя, моя бедная сестрица! — простонал кто-то, поднимаясь с низкой скамьи из-за завешенного ковром стола.

Испустив испуганный крик, Дивара убежала, а Ян мрачно направился к тому, кто потревожил их мирную беседу.

— Что ты тут делаешь, Петер Блуст? — спросил он.

— Я подводил итоги своему прошлому, — отвечал благочестивый купец, в течение всего вечера державшийся вдали от Яна.

— Не подслушивал ли ты нас?

— Я никогда не подслушиваю, потому что это грех. Из всего вашего разговора я расслышал только имя моей сестры и вздохнул при воспоминании о ней. Я удивляюсь тебе, Ян Бокельсон! Ты крепкий дуб среди слабых ивовых ветвей. Прежде чем взошло солнце Мюнстера над твоей головой, ты уж подчинил себе самых буйных верховодов. Все они принадлежат тебе, и ты управляешь ими как своими рабами.

— Потому что я слуга Отца, и Отец говорит через меня!

— Потому что Отец говорит через тебя, — одобрительно повторил Блуст. — И я тебе предан не менее других. Ты все оставил, чтобы проповедовать новое учение. Кто бы мог поверить, глядя на твое спокойствие, что у тебя жена и ребенок в темнице?…

— Господь их защитит, все их года сочтены.

— Ты потерял все свое состояние?…

— Господь дал — Господь взял, и да будет благословенно Имя Господне!

— Сегодня на твоих глазах умерла твоя престарелая мать.

— Оставь отца и мать, чтоб следовать за Христом. Не годилось мне плакать, зная, что теперь она на небесах.

— Прославляю твою мудрость, Ян! А я, ничтожный человек, мог только втайне горевать, покидая Лейден нищим.

— Да, Петер Блуст, ты кое-что потерял и в этом обвинял меня. Я буду молить Бога вознаградить тебя.

— Не унижай меня, брат мой. Прости мне, если я виноват перед тобой словом или делом. Потом, а в особенности сегодняшней ночью, я понял, что так должно было случиться. Теперь, брат мой, я счастлив, хотя хожу в одежде нищего и не имею хлеба и крова. Я верю в новый Союз, я люблю всех людей, как братьев, даже врагов наших, я надеюсь на милость Божию, на обещания Его пророков и на твои святые дела.

В дверях показался Маттисен и проревел:

— Ян, Ян, выкажи все свое искусство, внушенное тебе свыше. Решительный день наступил. Епископ объезжает стены города, но еще не может в него проникнуть, язычники колеблются; они боятся боя, победа наполовину за нами, ступай, доверши ее своим красноречием.

Ян напряг все свои силы, чтобы исполнить это требование.

Кто может описать зрелище, которое представлял из себя Мюнстер, когда первые лучи солнца осветили его башни? Многотысячная пестрая толпа — чудовище с бесчисленными, судорожно подергивающимися конечностями, — металась по городу. Только благодаря своей несказанной дерзости, анабаптисты, несмотря на свою малочисленность, занимали четыре квартала; староверы обоих толков овладели только двумя. Анабаптисты укрепились главным образом на базаре; они загородили все улицы скамьями из церкви Святого Ламберта и ратуши, каменьями и опрокинутыми повозками; часовня Святого Михаила была заставлена пушками; пушки были размещены везде, где только было можно; чтоб задержать конницу, везде были протянуты цепи, навалены крюки и заостренные колья.

Соборная площадь была крепостью староверов, берег реки — их лагерем. С обеих сторон не было ни одного невооруженного человека, ни одной безучастной женщины. Давнишняя вражда воодушевляла всех; но только в лагере анабаптистов царствовало полное согласие, слепая вера в справедливость дела и в помощь Божию, вместе с той необузданностью, которая не пренебрегает никаким средством, никаким оружием.

Хотя католические священники не щадили слов и Фабриц, проповедник из Гессена, не переставал говорить, и хотя и католики, и протестанты рассчитывали только на помощь епископа, но они взаимно не доверяли друг другу. Католики мечтали о полном господстве над городом и только по необходимости принимали помощь Вальдека; протестанты угадывали конечную цель стремлений епископа и заранее дрожали перед тиранией своего союзника. Ко всему этому присоединилась измена. Герман Тильбек, хитрый интриган, перекрещенный втайне со всей своей семьей, друг Роттмана и союзник Книппердоллинга, старался удержать город для своей партии; второй бургомистр Юдефельд, враг анабаптистов, был в то же время яростным противником епископа и также не желал, чтоб город перешел в его руки. Поэтому Теодор Мерфельд и тайно пробравшиеся в город каноники напрасно уговаривали обоих бургомистров впустить епископа в город; ворота оставались запертыми; а католики то льстили, то грозили, то проповедовали о христианской любви и обязанностях граждан.

Все это делалось для того, чтоб выиграть время, на виду у ненавистного епископа заключить оскорбительный для него договор и дать анабаптистам возможность укрепиться.

И они умно воспользовались выигранным временем. Все было пущено в ход, чтобы возбудить и без того приподнятые чувства их приверженцев; все было сделано для того, чтоб поразить и испугать врага. Пища и питье в изобилии раздавались народу; пение псалмов не прекращалось; исступленные проповедовали на каждой улице. Портной Георг бегал, как помешанный, вокруг и уверял, что видит Небо отверзтым. Он не переставал кричать:

— Глядите вверх, глядите на Спасителя со знаменем победы, на Отца в его царствии! Кайтесь, кайтесь.

Потом он валялся на земле, распростирался ниц крестом и грыз камни.

Жена городского конюха Тиммермана юродствовала. Бубенчик, привязанный к ее поясу, не переставал звенеть, так как она, как загнанный зверь, безостановочно металась во все стороны; толпы народа стекались на звоны ее колокольчика. Она кричала, пока не охрипла:

— Кайтесь, сейчас наступит новый Иерусалим! Сейчас сойдет на землю разгневанный Отец!

Она своим примером сводила с ума других женщин, которые также принимались неистовствовать в кабачке хлебопеков на рыбном рынке; растрепанные, полуодетые, бегали они по улицам, бились головами о камни, бросались навзничь на мостовую и глядели на небо, скрежетали зубами и царапали себе лицо и грудь; иные молились, иные хохотали, и их гнусные песни смешивались с покаянными псалмами мужчин. То был настоящий сатанинский шабаш.

Проповедь анабаптистов проникла в ряды староверов. Книппердоллинг, безоружный, босой и с обнаженной головой, бегал по укреплениям противоположного берега. Он проповедовал о покаянии. Бургомистр Юдефельд, вне себя от злобы, обнажил уже свой меч, но Тильбек удержал его руку и спас Книппердоллинга.

— Отведите его в монастырскую башню, — приказал хитрый патриций, указывая на Книппердоллинга. — Там он встретит достойное общество и охладит свой разгоряченный мозг!

Юдефельд резко заметил своему товарищу по должности:

— Вы ласкаете злодеев, достойных быть заживо сожженными на костре. Не велика честь разделять с вами общественное представительство!

— Я прощаю вам вашу горячность, — льстиво говорил Тильбек, — но вы не заставите меня действовать насилием. Вы проповедуете жестокость, я хочу мира. Посмотрим, за кем останется победа.

Юдефельд с неудовольствием отошел от него. В это время бургомистру Тильбеку подали бумагу от епископа. Граф извещал, что приближается к городу и надеется скоро вступить в него. Он подтверждал привилегии граждан, если анабаптисты переселятся из города или вернутся в лоно истинной церкви. Епископ просил известить всех граждан о содержании письма. Тильбек сознавал, что, так или иначе, пора было прекратить это необычайное волнение и… разорвал письмо и бросил его в реку. Ни представители города, ни граждане ничего не узнали.

Вдруг в лагере анабаптистов затрещали барабаны, раздались звуки труб, литавр и рожков, точно готовился вспыхнуть бой. Но, вместо многочисленных войск, показался всего лишь один человек, покрытый пеною, полунагой, с налитыми кровью глазами, кричавший изо всех сил: — Горе, горе вам, поносящим нас избранников Духа! Мы возвещаем вам мир вместо вражды! Мы молимся о вас, чтоб Небо вас просветило! А знаете ли вы, что случится, если вы не захотите примириться с нами? — Тогда наступит конец мира. Кайтесь! Спасайте души ваши!

Ян Бокельсон, так странно изображавший из себя вестника мира, отдохнул немного, подозвал к себе нескольких из своих приверженцев с белыми флагами в руках и продолжал более спокойно:

— На что нам свобода тела, если души наши лежат в оковах? Вы, лютеране, притупившие душу, вы заслуживаете того, чтоб епископ надел на вас тяжелые цепи! А вы, паписты, достойны вражды евангеликов, потому что вы еще ревностнее ратуете против свободы веры! Но из-за вражды и ненависти гибнет царство! Что случилось с лягушками, избравшими себе в цари аиста? Какая участь постигла голубей, вступивших в союз с ястребом? О, мужи Мюнстера, страшитесь вражды, страшитесь коварства лукавого епископа! Но более всего страшитесь гнева Отца Небесного, который не любит кровопролития и братоубийства! Послушайте, что скажут нам герольды мира!

Посланцы анабаптистов смело пошли навстречу бургомистру Тильбеку, и мирные переговоры начались в лагере староверов. Тильбек и его друзья склоняли народ и совет на сторону новых пророков, и еще ранее полудня между противниками был заключен договор. Он гласил: каждый может верить так, как ему нравится; анабаптистам не запрещается отправлять богослужение по их обычаям; всем недовольным договором разрешается выселиться из Мюнстера со своими родственниками и имуществом, но не разрешается брать в дорогу жизненные припасы.

Мир был отпразднован залпом из всех находившихся в городе пушек; епископ, стоявший уже у ворот, в горе и гневе повернулся к городу спиной, так как бледные каноники и огорченный воевода фон Вольбек привезли ему известие о том, какое поражение вновь нанесено было его надеждам.

За примирением последовали новые беспорядки. Недавние враги обнимались и братались; пророков торжественно носили по улицам; восторженные женщины снова видели небеса отверзтыми и полными видений.

— Кайтесь! — вопили наиболее исступленные. — Вот идет кровавый дождь!

И они показывали платки, которые казались одним обрызганными кровью, а другим — совершенно чистыми И по городу раздавался всеобщий покаянный вопль.

С дьявольской веселостью Гелькюпер тихо обратился к Ринальду, с удивлением глядевшему на это зрелище:

— Взгляните-ка на крышу дома Шверта, господин магистр. Виден ли вам золотой флюгер, который вертится в солнечных лучах и ослепляет толпу? Я не могу устоять от искушения положить забавный конец этому крику: он оглушил меня.

Гелькюпер взобрался на крышу, снял флюгер и вдруг: исчезли с неба все фигуры, кровь и пламя. Сумасшедшие женщины разом замолчали, переглянулись с удивлением и, сопровождаемые насмешками и хохотом народа, разошлись по домам.

Глава VI. Печальная масленица

Мирное вдовье жилище старой госпожи Вернекс наполнилось таким же гамом, какой стоял над всем взбудораженным Мюнстером. Всюду по комнатам хозяйки «Роз» валялись и громоздились лари и ящики, куда проворные руки прибирали вдовье богатство. Сама она, обессиленная годами и дородством, сидела в самой отдаленной запертой комнате со своей дочерью Штальгофен и племянницей Анжелой. Из рук кустоса Зибинга она принимала причастие и напутственную молитву, так как порешила навсегда распрощаться с родным городом.

Лишь только закончился священный обряд, сопровождавшийся обильными слезами, как прогремел пушечный выстрел; оконные стекла задребезжали, а сердца присутствующих учащенно забились.

— Что за новый ужас готовится нам? — спросила Вернеке, боязливо прислушиваясь.

Вошла Мета Михельсен, неутомимая ходячая сплетня. С побледневшим лицом — куда девалось ее злорадство! — сообщила она, что пророк Ян Маттисен только что дал знак к большой проповеди на рынке и что распространился слух, будто бы магистрат внезапно сместили и выбрали новый. Выселения приняли такие размеры, что анабаптисты хотят запретить отъезжающим брать с собой пожитки.

— Мне дурно! — простонала хозяйка «Роз». — Анжела, дитя мое, выгляни в окно, не подъехали ли наши повозки? Меннеман обещал прислать крепкую телегу и четырех лошадей. Теперь так трудно достать повозку, а мне не сидится на месте.

— Бедная женщина! — проронил Зибинг с искренним огорчением.

Но в глазах вдовы не заметно было угнетенного выражения, когда она взглянула на него и ответила:

— Вы больше моего вытерпели, дорогой пастор. Позавчерашний пожар, которым эти чудовища спалили ваш святой монастырь, мог стоить вам жизни. Простите, это я в суматохе еще не спросила вас: каким чудом вы спаслись?

— Действительно чудом. Я уже был окружен дымом и пламенем, мое платье начинало тлеть, чад душил меня; но ангел — увы, падший ангел! — вынес мое дряхлое тело из развалин. Ринальд был моим спасителем, да, Ринальд, отшатнувшийся от истинного Искупителя!

— Ринальд? Этот вероотступник? — спросили в один голос женщины; только Анжела продолжала упорно наблюдать из окна и не повернула головы.

Кустос подтвердил с сокрушенным сердцем: «Вы освободили меня от оков, — сказал молодой человек (нужно сознаться, страшная бородища анабаптиста очень идет к его исхудавшему лицу), — теперь мы в расчете. Пути наши расходятся, а потому прощайте навсегда, но бегите, бегите, как можно дальше!» Тут он покинул меня, и я его уже больше не видел.

— Телеги не видно и не слышно! — торопливо и в то же время испуганно проговорила Анжела. — А под нашими окнами народ идет толпами, кто просто с палкой, кто с узлами; дети, старцы, едва плетущиеся больные, женщины и мужчины, все сгибаются под ношей, точно вьючные животные…

Священник и женщины поспешили к окну. Одна только вдова не смогла тронуться с места. Богачи, столь же беспомощные, как и бедняки, покидали свою родину, а анабаптисты ударами подгоняли бегущих и грабили их еще на улицах.

— Обратитесь на путь истинный, собаки, или подохните! — раздавались время от времени злобные крики, а им вторили мольбы о пощаде.

Тут же среди беглецов толпились пришельцы из ближних и дальних городов, стекавшиеся со своим добром, детьми и слугами в город, где должны были собраться все праведники, как оповестили о том, в особом манифесте, пророки и Роттман.

Скорбь вдовы, возраставшая по мере того, как наблюдавшие в окно за происходящим на улице делились с ней впечатлениями, достигла предела, когда в комнату вбежал мальчуган Меннемана и оповестил, что пророки отняли всех лошадей и повозки и разрешили выселяться только пешком. «Язычникам подобает пресмыкаться в пыли»! — провозгласили они, как заметил насмешливо мальчуган, этот еще не созревший, но уже неукротимый еретик.

— Боже мой, мне не выбраться отсюда! — стонала хозяйка гостиницы «Розы». — А я еще обещала взять с собой вас, Кустос, тебя, моя дочь, и тебя, дорогая Анжела! О, зачем увлекла я тебя из-под охраны твоего отца! Хоть он и еретик, но ведь он не позабыл бы, что ты его дитя, его единственное дитя!

— Я по собственному желанию рассталась с отцом, — с воодушевлением произнесла Анжела, — раз он открыто стал на сторону анабаптистов моя судьба и ваша — неразлучны, дорогая бабушка!

Кустос склонил голову и проговорил:

— Наша жизнь в руках Божиих. Я был бы бесполезным гостем в этом доме, а потому намерен отправиться пешком, хотя бы мне и угрожала опасность!

— Матерь Божья! — пронзительно вскричала Мета. — Что такое с Гардервикшей? Она как ураган несется по лестнице!

Влетела Елизавета, воплощение ужаса и гнева.

— На помощь! — вопила она, врываясь. — Спрячьте меня. Я подняла нож на чудовище, моего мужа. Я задней дверью бежала из дома. Вернеке, Анжела, помогите мне!

— Несчастная! — воскликнули женщины. — Ты пролила кровь?

— Нет… Он успел вовремя отстранить удар. Он вернулся с одной из омерзительных попоек. В то время как несчастных изгнанников гонят теперь в стужу, грязь и голод, когда епископ окружил наш город своим лагерем, он, негодяй, пирует и притаскивается домой с награбленным в соборе добром: они разграбили собор. Я защищалась от его пьяных ласк. Спрячьте меня, возьмите меня с собой, госпожа Вернеке! Я, как собака, лягу в солому ваших повозок; я готова быть скамейкой для ваших ног, только вытащите меня из этой срамной лужи!

На неотступные просьбы красивой, разгневанной женщины оставалось ответить только мучительным отказом. Отчаянию несчастной Елизаветы не было границ; она убежала бы, если бы ее не удержали хлынувшая в дом вдовы толпа людей и происшествие совершенно особого рода.

Окруженный своими клевретами, стремительно и бесцеремонно вошел Бернгард Роттман; следом за ним величественно выступал тучный мужчина, в длинном, шутовски сшитом священническом одеянии. Оборванный мальчишка нес за ним наполненный водой котелок, другой — огромное кропило, выкраденное из собора. Почетную стражу составляли вооруженные всяческим оружием граждане, с тупыми взорами и важной осанкой. Толстый, изумительно одетый человек был Юлиус Фризе, только что наспех выбранный анабаптистами епископ нового Израиля, — пугало, которое приверженцы Роттмана всюду таскали за собой, дабы придать своим действиям известную долю торжественности.

— Пришел мой последний час! — простонала Вернеке. — Убийцы! Мы пропали! Боже, сжалься над нами!

Зибинг мужественно бросился навстречу вломившейся толпе, забыв свой преклонный возраст.

— Что нужно вам здесь? Оставьте женщин! Вы перешагнете только через мой труп! — восклицал он.

— Поп, поп! — забушевал скорняк Зюндерман, самый ярый мятежник из шайки. — Хватайте его, братцы!

Роттман сам ухватил несчастного кустоса за грудь и бросил его в руки своих.

— Так-то платишь ты за мои благодеяния, Берендт? — грустно спросил увлекаемый Зибинг.

— Я не знаю тебя, служитель Ваала, — высокомерно отвечал Роттман. — Выведите его из города, друзья мои. Посадите его на свору с лютеранским проповедником и бросьте их перед лагерем Олоферна.

— Хоть вы все и заслужили смертную казнь, — кричал в ухо хозяйки «Роз» Страпедиус, — как требовал того пророк Маттисен, но бесконечное милосердие братьев снизошло на просьбы Книппердоллинга и Тильбека: вы останетесь в живых, если примете веру нового царства.

— Топор занесен над деревом и не минует его! — голосом проповедника заговорил опять Роттман. — Разве есть выбор между блаженством и вечным проклятием? На колени, женщины!

Вернекс, всхлипывая, простирала вверх руки; Анжела всячески старалась ободрить ее; Елизавета застыла, как изваяние.

— Если так должно быть, то да будет воля Господня! — проговорила Стальховен, опускаясь на колени.

Мета прибегла, для собственного спасения, к отважной лжи.

— Я уже крестилась! — вскричала она, не задумываясь.

Услышав ее слова, Елизавета вышла из оцепенения и со своей стороны добавила:

— Я тоже крестилась, да и Анжела также.

— Не лги! — вскричала та гневно, но ее слова были заглушены объятиями Гардсвикши, которая шептала ей, прижимая ее к своей груди:

— Овечка моя чистая, пусть ни одно пятнышко срама не запятнает тебя!

Между тем неистовые просветители все упорнее наступали на безутешную старушку, требуя, чтобы она покорилась и тем избегла и земной, и вечной смерти.

В конце концов доведенная до отчаяния вдова, чувствуя, что последние силы оставляют ее, вскричала вне себя:

— Мне не уйти от вас, исчадья ада, но пусть ваши руки не прикасаются ко мне! Обещайте мне что я, и мой дом, и имущество мое останемся в безопасности и нетронутыми.

— Наше слово крепко, даем подписку и клятву, — промолвили торжественно проповедники.

— Так крести же меня, баранья башка, — заикаясь от гнева и огорчения, продолжала кричать Вернске. — Крести меня во имя дьявола: во имя Господа я уже крещена!

С поразительной расточительностью вылил Юлиус Фризе целую чашу воды на голову Вернеке и пробормотал обычную формулу:

— Да возродишься вновь Христовым крещением! Един Бог, едина вера, едино крещение!

Роттман обнял упорствующую вдову, как сестру во Господе, а свидетели пропели подходящий стих из сборника песнопений Нового Иерусалима.

— Тронемся и пойдем из дома в дом спасать язычников! — предложил затем Роттман.

И просветители, с той же смехотворной кичливостью, с какой вошли в дом, высыпали на улицу.

Старушка была ни жива, ни мертва; ее спутницы, видя, как сильно потрясена она, не посмели проронить слова. Казалось, сам дьявол только что покинул комнату и адский чад еще спирал дыхание.

По лестнице между тем взад и вперед сновали толпы народа; незнакомые лица заглядывали в дверь и даже в конце концов бесцеремонно ввалились в комнату. Какой то толстяк и с ним долговязый детина, с желтым оттенком кожи и черными, прямыми прядями ниспадающими волосами, одетый в платье духовного лица; потом несколько старых и молодых женщин, подростков и малолетних детей; конюхи и служанки с тюками на плечах, с узлами на головах, — все они предстали перед владелицей дома.

— Ты одна в этом этаже? — спросил толстяк в полудворянском, полукрестьянском платье. — Отвечай: ты здесь одна живешь?

— С племянницей, — отвечала удивленная Вернеке, забыв про свое горе. — Я вас не знаю. По какому праву вы задаете мне такие вопросы?

— Я гограф[39] Шоппингена! — с важным видом отвечал вопрошавший. — А это мой двоюродный брат Берендт Крехтинг, пастор из Гильдегауза. Мы намерены всей компанией поселиться в твоем доме: тебе ведь с девчонкой достаточно места и в этой комнате.

Слуги сбросили поклажу на пол, а пришлые женщины и дети шумливо размещались по комнатам. Вернеке и ее приятельницы не верили своим глазам.

— Разве вы имеете какие-либо права на мой дом? — спросила Вернеке.

— Господь призвал сюда потомков Иакова, — отвечал пастор Крехтинг, — и все в Новом Иерусалиме должно быть разделено между ними поровну. Разве они для того пришли сюда из Брабанта и Фландрии, из Фрисландии и Оснабрюка, из Саксонии и Франконии, чтобы не иметь ни кола ни двора? Они найдут здесь все, что покинули в землях Исава. Так значится в воззвании.

— Здесь и на двадцать человек хватит места, — тараторили женщины пришельцев.

— Шоппингенцы остановились внизу, в гостинице, и выбросили хозяина за двери, потому что в новом Сионе должно царить благоговение, а не обжорство и пьянство, — сказал гограф, приведший в Мюнстер чуть не все население своего городка.

Вдруг двери прихожей раскрылись с таким треском, точно их сорвали с петель, и целая свора огромных охотничьих собак ворвалась в комнату; за ними появился Герлах фон Вулен под руку с каким-то незнакомым дворянином; каждая складка лица его выдавала беспутного кутилу и мота. Шествие замыкали несколько негодных слуг в железных панцырях, с самострелами и орудиями для охоты.

— Здесь ты будешь жить! — кричал Герлах, точно полный хозяин дома. — Этот дом обширен и, насколько я знаю, в нем живет только одна старая матрона, а с нею нечего церемониться.

— Однако зачем тут эти люди? — спросил чужестранец, Вернер фон Шейфорт. — Здесь стоит гуденье, точно в улье.

— Дорогу, вон отсюда, к черту всю шайку! — наскочил Герлах на гографа и схватился за широченный меч, торчавший наподобие метлы.

— Я гограф из Шоппингена! — заорал в свою очередь полукрестьянин. — А это мой двоюродный брат, пастор Крехтинг…

— Молчать, разрази меня гром! Прах побери гографов, прах побери проповедников! — кричали дворянчики. — Нам нужно место, к черту!

Слуги с треском бросили на пол оружие и охотничьи приспособления.

— Мы не уйдем; мы первые заняли место. Попробуйте-ка нас выгнать, нимвродовы дети и отпрыски дикого Исава! — гремел, точно с проповеднической кафедры, Крехтинг.

— Образумьтесь, болваны! — высмеивал их Вернер. — Я сын Иакова в той же мере, в какой и вы его дети. Что я потерял из моего рыцарского имущества, то трижды возместится мне здесь. А потому я хочу, я должен поселиться тут. На поверку выходит, что все углы заняты. Монастыри полны, дома патрициев и изгнанников набиты до коньков крыши, в жилищах духовных лиц царствуют девчонки и слуги, одним словом — мужичье. Там не место дворянину, и если мой друг привел меня сюда…

Я поклялся, что ты будешь здесь жить, и сдержу свое слово! — вскричал Герлах. — Выбирайтесь, язычники, не то я доберусь до ваших спин и отмолочу вас так, что только мякина полетит.

И с этими словами он стал размахивать арапником под носом пастора, а мечом — перед гографом. Те приготовились к обороне. Псы завыли, залаяли и хватали зубами и своих, и чужих; пришлые женщины взывали в окно о помощи.

— Боже, порази его, испепели это нахальное отродье! — молилась в припадке жгучей злобы Вернеке, а ее подруги хранили молчание.

Хоть и сомнительная, но помощь явилась. В разгар сумятицы нежданно-негаданно показался в дверях Бернгард Книппердоллинг. Его глаза светились чувством самоудовлетворения, в каждом слове, в каждом движении проглядывала неуклюжая величавость. За ним шла толпа гильдейских мастеров и городских прислужников, и среди них даже городской палач в зеленом одеянии; их сопровождала галдящая кучка черни и солдат.

— Что такое? Кто кричит? Кто умоляет о помощи? — разразился громом Книппердоллинг, а городские прислужники кричали, расчищая дорогу:

— Господин бургомистр! Вновь избранный бургомистр! Начальство!

Порядок наконец был восстановлен. Обе партии жаловались и выгораживали себя. Книппердоллинг глубокомысленно выслушал их и возвестил:

— В доме Отца моего жилищ достаточно. Легче тысяче нищих найти место под одной кровлей, чем богачу войти в Царствие Небесное. Любите друг друга, ладьте друг с другом, живите в мире, пока Господь не скажет вам: «Весь мир принадлежит вам, его наследуют смиренные».

Заметив, однако, что его мудрые речи возбуждают во всех неудовольствие, он добавил, яростно потрясая своей цепью:

— Кто не повинуется, будет наказан плетью. Ты слышишь, Марк?

Зеленый кафтан поклонился, и Книппердоллинг продолжал:

— Все равны перед Богом; он не знает ни дворян, ни слуг, а ведает лишь христиан и язычников.

Угроза заставила умолкнуть глухой ропот. Глава города устремил на старую хозяйку гостиницы «Роз» и ее спутников пронзительный взгляд. Затем он продолжал:

— Едва успел народ Израилев удалить слабого Тильбека от кормила правления, злого Юдефельда отправить в ссылку, а верных мужей, Книппердоллинга и Киппенбройка избрать в свои представители, как уже меня оглушают шумными, терзающими мое родительское сердце бесчисленными жалобами. Изгнанные язычники бесовским колдовством смутили дух и разум народа. Да пропадут они! Разве я не вижу перед собой дочь, отрекающуюся от своего отца, жену, гнушающуюся мужем и поднявшую на него руку? Анжела, Елизавета Гардевик, вернитесь к исполнению ваших обязанностей, я вам приказываю это! Ваш отец, ваш муж простят вас, только вернитесь. Я не потерплю, чтобы там царила вражда где место единению.

— О, моя Анжела, о Елизавета! — стонала Вернеке, обнимая их. — Последуйте их призыву, оставьте меня. Пусть ваша жизнь и ваша свобода не попадут во власть этих жестоких людей!

Книппердоллинг обратился к своим телохранителям:

— Торрентин, отведи эту раскаявшуюся грешницу к ее мужу! Герлах фон Вулен, будь спутником этой сокрушенной дочери до дома ее отца!

Торрентин, еще сравнительно молодой горожанин с грубыми манерами, приблизился к госпоже Гардевик. Она оттолкнула его руку. Торрентин шепнул ей:

— Могу вас заверить, что ваш муж из-за последствий гнева и прошлого кутежа лежит пластом, и даже нет надежды на выздоровление. Что же, вы и теперь не последуете за мной?

Елизавета удивленно и дико уставилась на него и сказала без колебаний:

— К смертному одру чудовища? С радостью. Идите вперед!

Пока оба быстро удалялись, Герлах фон Вулен также перекинулся словами с хорошенькой соседкой и получил короткий отказ.

— Сударыня, вы рискуете получить в спутники весьма нежелательного компаньона, — сказал раздосадованный дворянчик, намекая на палачей и гражданских прислужников.

Взоры девушки с томительным беспокойством блуждали кругом, пока не остановились на бледном, неподвижном лице, видневшемся в самых задних рядах толпы. Радость наполнила ее сердце, и все страхи отлетели.

— Я не пойду с вами, — коротко и презрительно ответила она молодому человеку, отталкивая его от себя затем крикнула звучным голосом:

— Ринальд, Ринальд! Выходи, проведи меня к мастеру Людгеру, моему отцу!

Тот, кого звала она, повиновался милому, давно знакомому голосу и, забыв скорбь и сомнения, протискивался сквозь солдат.

— Я здесь, Анжела, к вашим услугам, — сказал он, хватая ее руку.

— Анжела, не верь отступнику! — предостерегла ее Вернеке и попыталась удержать племянницу.

— Как смеешь ты, анабаптистка, осуждать возродившегося? — напустился на нее скорняк Зюндерман.

Ринальд едва сдерживал сумасбродов, угрожавших несчастной муками и смертью.

Тогда вновь раздался голос Книппердоллинга:

— Оставьте в покое эту столетнюю, выжившую из ума старуху! Разве вы не видите, что она от страха лишилась рассудка? Слушайте, слушайте меня, граждане, так говорят пророки: по воле Господней все в Сионе должно быть общим достоянием, никто не должен превозноситься над ближним. А потому бедным приложатся избытки богатых. А потому избраны дьяконы, которым вверен надзор за движимым и недвижимым общим имуществом и забота о грядущем добросовестном разделе его. Сдайте же, дети Авраама, все ваши избытки. Не скрывайте вашего достояния, дабы Отец Небесный не покарал вас! Пока не придет час, мы будем заботиться о ваших одеждах, о вашей пище. Дьякон Гейтерман, ты тотчас же отбери все, что найдешь здесь и что не служит к удовлетворению первой необходимости.

Этот странный указ, пришедшийся по вкусу только что состоявшемуся народному собранию, поразил слушателей удивлением, которого они, по крайней мере в первую минуту, не могли преодолеть. Дьякон Гейтерман, мужичонка из пришельцев, возведенный в сан дьякона, набросился со своими помощниками на лежащие кругом пожитки Вернеке и пришельцев из Шоппинсена, Зеста и Гамма.

— Господи, помилуй! Еще и это!.. Где же ваши обещанья? — спросила убитая горем и обессиленная хозяйка «Роз».

— Что значат обещанья? — насмехался Книппердоллинг. — Разве я обещал, или пророки? Дай-ка лучше твои сокровища, накопленные ростовщичеством, старая брюзга.

— Разве мы, — кричали в свою очередь пришельцы, — для того пришли сюда чтобы быть ограбленными? Нам обещали совершенно иное!

Тут Книппердоллинг совершенно рассвирепел и спросил сурово:

— Что нужно вам, ленивые брюханы и прожорливая саранча? Отца Небесного взыскуете вы или ада? Преклоняетесь перед советом Господа или заветом Ваала? Меч да падет на вас, если вы согрешите хотя одним звуком. Разве вы не делите с нами свободу, воздух, жизнь, воду и пламя, соль и землю? А мы не смеем поделить с вами ваши проклятые, заплесневелые деньги? Бойтесь, безумцы, меча, говорю я вам.

Угрозы подействовали, и грабеж беспрепятственно продолжался своим порядком.

— Время не терпит, — промолвил Ринальд, обращаясь к Анжеле. — Пора, если вы намерены спасти что-либо из добра мастера Людгера.

Помня свои обязанности по отношению к отцу и сознавая, что она не в силах помочь бабушке, Анжела последовала за Ринальдом.

Медленно и молча двигались они по улицам, содрогаясь при виде попадавшихся им на глаза картин.

Время масляничного угара приближалось к концу. И раньше, с давних лет, эти дни года отличались в Мюнстере безудержным разгулом; теперь же, под влиянием происходящих бесчинств, они приняли особенно разнузданный, нахальный характер. По улицам шатались взад и вперед уже не отдельные замаскированные бездельники: грязные шутки черни нашли многочисленных выразителей. Все, что почиталось до сих пор священным или достойным уважения, сделалось теперь мишенью для самого беспощадного глумленья. Целый город обратился в сумасшедший дом.

Кузнец Губерт Рюшер напялил на себя одежды каноника и запрягся в плуг, а гогочущие шуты гнали его по мостовой и скакали по сторонам.

Шутовское общество молодых людей, известное в народе под кличкой «шинкари», соорудило на этот раз отвратительную, горбатую, в человеческий рост куклу — подобие епископа — и возило ее среди бела дня по городу, с факелами, при трубных звуках и взвизгиваниях флейт. На рынке состоялось торжественное заседание уголовного суда, и подсудимого приговорили, как языческого епископа, завзятого пьяницу и позор человеческого рода, к смертной казни через сожжение на костре.

Еще не потухло пламя костра и голубоватые искры бегали по обратившейся в пепел кукле, когда задыхающаяся Анжела добралась с Ринальдом до дома отца.

Глава VII. Признания и муки любви

Дом мастера Людгера невольно вызывал сравнение с незыблемой скалой среди бушующего моря. Мир и тишина царили в покоях; непоседливый хозяин покинул их, чтобы принять участие в уличных беспорядках. Анжела и Ринальд были одни в приветливых комнатках. Девушка, в изнеможении, опустилась в широкое кресло, а ее светившийся и грустью, и радостью взгляд не отрывался от друга ее детства и выдавал ее смущение.

— Я стою перед вами, моя дорогая, точно жалкий грешник, — неуверенным голосом прервал наконец молчание Ринальд, терзаемый потребностью самоосуждения.

— Почему, Ринальд?

— Ваше внезапное появление так поразило меня, словно вы поймали меня на месте преступления. Я думал, вы далеко, и вдруг… Я до сих пор не могу придти в себя… Это — колдовство, это чудо!

— Не осуждайте меня, Ринальд, за то, что я покинула родной угол. В доме бабушки я чувствовала себя в большей безопасности, чем в кругу отцовских товарищей. К сожалению, теперь все переменилось; я сама не знаю, что меня ждет и где придется мне очутиться.

— Ваш батюшка найдет исход, он должен вырвать вас из этого водоворота, который с каждым днем все свирепее засасывает наш город. Если бегство еще возможно, то теперь самое время. Неприятель воздвигает лагерь с поразительной быстротой. Город окружен; кто знает, долго ли будет свободен въезд и выезд из него? Епископ намерен окончить игру одним ударом.

— Безумцы, зачем восстали они на своего отца? — проговорила Анжела. — Поверьте мне, Ринальд, епископ — благородный человек.

— Как легко обворожить женское сердце! — проворчал студент сквозь зубы и даже топнул в негодовании ногой.

— Что с вами? — спросила девушка.

— Будьте добры, — насмешливо отвечал он, — назвать мне хоть один честный поступок этого достойного господина. Я лично мало знаком с благородством его души.

Анжела уже раскрыла было рот для поспешного ответа, но, опасаясь выдать слишком явно свою заветную тайну, спохватилась и ответила сухо:

— Соберитесь с мыслями, Ринальд, может быть, и в вашей памяти найдется случай, доказывающий снисходительность графа. Мне кажется, по отношению к вам он сдержал свое слово.

— Гм… Так и вам известно, что я, только благодаря капризу графа, гуляю на свободе? — надменно спросил Ринальд. — Какую цель преследовал он при этом, выше моего понимания. Думаю, он принял во мне участие только потому, что хотел избежать назойливых приставаний моего старого опекуна. Старик хотел загладить этим свою ошибку, в которую он впал, отрекшись от меня за мое чистосердечие.

Анжела сказала, добродушно улыбаясь:

— Если это и так, Ринальд, то я все-таки просила бы вас чем-нибудь вознаградить доброго пастыря за его раскаяние. Выйдите из того опасного круга, в котором вы запутались. Вы слишком честны, чтобы одобрять совершавшиеся вокруг нас насилия, и достаточно умны, чтобы ждать добра от этих заблуждений.

Ринальд покачал головой.

— Я не так легкомысленно меняю знамя моих убеждений. Из мрака к свету! Путем смерти к жизни! Вот мой девиз. Германия колеблется на своих устоях, отечество грозит преобразиться под натиском бури. Могут ли быть договоры с тиранией? Она стремится связать нам и язык, и руки, а на наше сознание наложить оковы. Если душа жаждет свободы, тело подлежит беспощадному уничтожению. Или полное возрождение, или пусть вовсе его не будет. Алтари наши запятнаны, а потому — долой их! Наши нравы порочны и напоминают языческие, а потому их надо пересоздать заново. Надо уничтожить расточительность и помочь беднякам. Своеволие единичных личностей должно уступить место неумолимой строгости закона, общего для всех. Нет, новый Союз будет походить на старый не больше, чем пламя на воду, сияние солнца на полуночный мрак. Другого спасения нет!

— Я не понимаю, Ринальд, сокровенного смысла вашей речи, но сердце мое полно боязни. Как бы было хорошо, если бы тысячи миль отделяли нас от этого города! Я бы не боялась ни за отца, ни за бабушку, ни за вас!

— Ты боишься за меня, Анжела? — спросил, не помня себя от радости, Ринальд. — Так я еще не окончательно потерял тебя, мое бесценное сокровище?

В сильном испуге вырвалась Анжела из его объятий и спросила:

— Потерял?… Меня?… Что должно это значить?

— Я с ума сошел! — проговорил Ринальд, схватившись за голову и как бы сердясь на минутный порыв. — Разве можно вам понять мои глупые речи? Действительно, вы сокровище, только не мое. И как мог я потерять то, что мне не принадлежало? Я тот бедняк, которому снился клад; а когда жаворонок разбудил его, он вновь сделался нищим, задремавшим под кваканье лягушек.

— Вы строги к себе, да и ко мне тоже, — тихо промолвила Анжела, и слезинка затуманила ее глазки.

— Сердце женщины мягко как воск, — горячо продолжал Ринальд. — Оно готово страдать не только по жениху или другу. Хоть я и стал вам чужим, пролейте все-таки хоть одну слезу над моей участью. Возможно, что вы и правы, что я паду в предстоящей битве, что и этот город со всеми его распрями обратится в одну общую могилу. Но что значат несколько тысяч людей в экономии всех народов земного шара? Пусть здесь погибает свобода: в другом уголке вселенной она воспрянет вновь. Предначертания судьбы должны исполняться. Гус умер на костре, но еще жив Лютер. Лютер проклял иконоборцев Карлштадта, но они еще не вымерли. Голова Мюнцера слетела на плахе, но из каждой капли его крови выросли полки анабаптистов, и мир будет заселен ими. Пусть же прольется и моя кровь, лишь бы она принесла обильную жатву. Кому какое дело до человека, у которого нет ни отца, ни матери, ни друга, ни возлюбленной?

Анжела вскочила и в слезах выбежала в соседнюю комнату. Ринальд замолчал с сокрушенным сердцем. До него доносились всхлипывания девушки. Он пошел за ней желая ее утешить.

— Зачем ты говоришь такие вещи, Ринальд? — с нежным упреком обратилась к нему Анжела.

— Ты обо мне плачешь?

— Слезы — это моя молитва к Богу, я прошу Его просветить твой разум!

— Ты за меня молишься, Анжела?

— Я не переставала думать о тебе, Ринальд.

Он снова заключил девушку в объятья, она не сопротивлялась и склонила голову к нему на плечо.

— Так слушай же, — начал он нежно. — Слушай: я люблю тебя, люблю безумно.

Она покачала головой.

— Ты сомневаешься во мне, в моей клятве? Возможно ли сомненье в такой священный час, когда я после долгих лет дерзнул открыться тебе в любви?

Девушка взглянула на него долгим взором, как бы стараясь проникнуть в его душу.

— Ты любишь меня, а не хочешь исполнить моей просьбы, не хочешь своротить с опасного пути, — прошептала она. — Ты любишь меня, а не перестаешь терзать мое сердце? Ты любишь меня, а говоришь о своей смерти и вызываешь в моем воображении картину твоей ужасной гибели?

Ринальд на мгновенье задумался, но затем решимость блеснула в его взоре, и он твердо ответил:

— И все-таки я люблю тебя, Анжела!

Девушка закрыла лицо руками. Она поняла, что теперь всякие просьбы были бы напрасны. Тот, кого она любила, возбуждал в ней чувство негодования как вероотступник. Тем не менее она была счастлива, узнав, что он ее любит: он изменил алтарю, но ей остался верен. Его верность — ей порука, что настанет время, и он отвернется от тех идолов, которым теперь курит фимиамы. Она простила ему свои страдания… Быть его ангелом-хранителем — вот заветная мечта ее сердца, и Анжела твердо надеялась теперь, что эта мечта осуществится.

Наступившее молчание тяготило молодого человека.

— Не пора ли подумать о деле, для которого мы пришли сюда? — спросил он добродушно. — Магистрат дал мне чин прапорщика, и под моим надзором находится часть насыпи у Биспинских ворот. В ней есть старый склеп; суеверные люди не отваживаются туда проникнуть, а охотники до чужого добра знают, что там нечего взять. Я бы хотел припрятать в этом укромном месте все наиболее ценное из имущества мастера Людгера: сам он ведь и не подумает об этом.

Разделяя план Ринальда, Анжела принялась разбираться в шкапах и ящиках и вынула несколько ценных вещей, над сохранением которых стоило потрудиться. Тут были подарки князей и знатных господ, друзей и близких, скромные украшения покойной матери и, наконец, наполненный золотом железный сундучок, обернутый полотном.

При виде этой драгоценной вещицы, Ринальд шутливо заметил:

— А я не подозревал, что твой отец такой богач! Анжела задумчиво взглянула на сундучок и сказала, передавая его Ринальду:

— Отец никогда не прикасался к этим деньгам, потому что они епископские, а епископ оскорбил его гордость артиста, предложив ему их. Это — плата за картину святой Елены…

— Постой! Говори правду! — прервал ее Ринальд в сильнейшем волнении. — Сознайся: это плата за твое собственное изображение?

— Да, — ответила, слегка покраснев, но не смутившись, Анжела. — Отец нарисовал мой портрет в царском одеянии Елены. Таков был его каприз.

— Проклятые деньги! — и Ринальд с угрожающим видом приподнял сундучок. — Я понимаю, почему твой отец не хотел к ним притрагиваться… Твой портрет!.. Проклятье! Какая цель была у епископа? Зачем понадобилось ему, чтобы твой портрет красовался на стенах Дюльменского замка?

— К чему эта злоба? Ты — загадка для меня, Ринальд. Епископ поступил с тобой великодушно, а потому я и верю в его добропорядочность, хотя видела графа только мельком, и то только раз, в день присяги.

Ринальд в смущении опустил глаза; Анжела стояла перед ним в гордом блеске невинности; и пыл, и смущение Ринальда сделались ей понятны, она остерегалась передать ему дословно свой разговор с епископом и, как и раньше, промолчала о своем участии в освобождении Ринальда.

Простота, с какой она рассказала о своем посещении епископского дворца, совершенно обезоружила студента; он упал перед Анжелой на колени и в раскаянии молил ее:

— Прости мне, моя дорогая, мои прегрешенья перед тобой! Я не решаюсь сознаться в них, так тяжелы они. Прости мне, как прощает Отец Небесный греховную жизнь человека, обращающегося к Нему с горячей мольбой о помиловании!

— Ты ничего не сделал, Ринальд, такого, за что тебя нельзя было бы простить, — ответила Анжела, смеясь и забыв весь мир под наплывом радостных ощущении.

Под окнами забили барабаны. Ринальд вскочил.

— Мне пора в окопы. Главнокомандующий и начальники частей идут проверять часовых. Эти драгоценности я отнесу в безопасное место и, если смогу, вернусь еще сегодня же. А тебе Анжела — моя Анжела, не так ли? — я поручаю извиниться перед твоим отцом, как только он вернется домой, за наш грабеж. Прощай, ненадолго! Я ухожу от тебя таким счастливым, каким еще ни разу не бывал. Бог не покинет нас, и звезда счастья закатилась для нас не навеки. Теперь, Анжела, теперь я уже не ищу смерти.

— Я исправлю его, наставлю на истинный путь и спасу его, — прошептала ему вслед Анжела.

Когда отец ее вернулся домой, он нашел в лице дочери бесстрашную праведницу.

Близость Анжелы, точно близость небожителей, наполнила опечаленного отца неземным счастьем.

— Постой минутку, я сложу свою ношу, которая спрятана у меня под плащом, а потом как следует обниму тебя.

С этими словами он чрезвычайно осторожно вынул две картины и сложил их в угол. Затем, со слезами на глазах, заключил он дочь в объятия и, прыгая как ребенок, засыпал ее такими ласковыми словами, какие могут придти в голову разве только жениху.

— Ты опять будешь со мной, и навсегда со мной? Ты теперь уже больше не покинешь меня? Пусть Стальговен заботится о бабушке, не лишай меня твоих попечений. Можешь не беспокоиться; я пораздумал и опомнился. Sang-Dieu! To, что теперь делается в Мюнстере, не может продолжаться. Я знаю об этом из лучших источников, из первых рук. Взгляни, голубка, как это дурачье отделало картины. Я тайно унес их из богомерзки разграбленного собора.

Он с грустью в сердце развернул перед ней две картины: образ Иоанна, писанный на железной доске, и Божией Матери, почти в естественную величину, на полотне. Они были сорваны с подрамников, значительно попорчены и наскоро закатаны художником, чтобы их можно было пронести.

— Взгляни! — продолжал огорченный Людгер. — Вот образцовое произведение старца-монаха Франко, а вот поразительное творение талантливого Вильгельма Рейнского[40]. Грубый штукатур Бернгард Мумме вырвал их из рамы и попортил. Из чувства благоговения перед святыней и талантом художников я сделался вором.

Дело, дочь! Так как уже смеркается, то я запрячу плоды моего воровства в кладовую. Подожди, я скоро вернусь.

Он ушел со своим драгоценным кладом, а Анжела стала, по привычке, заправлять лампу. Едва вспыхнуло яркое пламя и Анжела собралась пойти запереть дверь, как чья-то мужская фигура с легкостью и проворством кошки проскользнула в комнату, остановилась на мгновенье, как бы чем-то озадаченная, на пороге, и с подавленным криком радости упала к ногам девушки.

До безумия испуганная, Анжела отскочила назад; из-под башлыка короткого, толстого крестьянского плаща показалась красивая русая голова; полные смущения и нежности глаза глядели с мольбой о прощении, а чарующий голос шептал нежные слова:

— Не отталкивайте меня, прекраснейшая в мире и боготворимая мною с верностью оруженосца; ради любви к вам я презрел смертельную опасность.

На коленях перед дочерью Людгера стоял красавец Христофор Вальдек, паж епископа.

Узнав его, девушка спросила в испуге:

— Сударь… Что вам угодно, сударь? Что привело вас в этот город, в этот дом?…

— В этот город, в этот дом, в среду еретиков и под топор палача? Моя любовь, моя любовь! С прошлого мая месяца я уже не человек: я пылающий факел, пожирающий самого себя. Я продал бы душу дьяволу, лишь бы вырвать вас из мира и сохранить для себя, и заставить вас смилостивиться надо мной; но я не нашел такого чернокнижника, который обучил бы меня магии. Наконец, когда моя страсть и грозящая вам опасность достигли крайнего предела, я понял, что человеческая храбрость достигнет всего — и, без дьявола и колдовства, смело ворвался в эту Гоморру. Не отталкивайте меня, — или я заколю себя перед порогом вашей двери.

Юноша указал на блестящий кинжал, а искаженное волнением лицо ручалось за правдивость его торжественного уверения. Анжела подняла дрожащего, как в лихорадке, Вальдека.

— Вы больны! — проговорила она, всплеснув руками. — Вы в лихорадке, вы говорите безумные речи, сударь. Зачем губите вы вашу молодость? Что может прельщать вас в бедной девушке? Вы вращаетесь при дворе, рождены быть графом, рыцарем, а я — дочь художника. Вспомните, как вы молоды: я много старше вас. Пощадите, наконец, мое сердце; разве мне легко видеть вас в таком отчаянии? Спрячьте кинжал и придите в себя.

Просьбы Анжелы произвели сильное впечатление на исступленного юношу. Он спрятал кинжал, схватил Анжелу за руки и сказал более спокойным голосом:

— Клянусь Богом и вашей невинностью, я не пьян, не зол и не сумасшедший. Если любовь, которая охватила меня, безумие, то в мире нет ничего лучшего, чем такое сумасшествие. Но простите, я надоел вам своей речью. Я не для того пришел, чтобы терзать вас. Я пришел, чтобы увести вас. Пойдемте!

— Сударь! Что с вами? — вскричала Анжела и вырвалась из его рук.

— Что тут такое? Что с тобой? — спросил вошедший Людгер, не заметив молодого пажа. - Sang-Dieu! Боже, прости мне, я божусь, как конюх! Но, ради Создателя, что нужно этому человеку в моих комнатах?

Появление художника окончательно смутило юношу, и он заговорил убежденно и быстро, но уже без прежнего воодушевления.

— Не сердитесь, дорогой мастер. Я здесь для того, чтобы помочь моим друзьям, вам и вашей дочери. Епископ решил никому не давать пощады, кто до начала осады не покинет добровольно городских стен. Воспользуйтесь мгновением, дорогие мои; завтра по вашим башням и валам загремят пушечные жерла. Знамена воздвигнуты, окопы сооружены. Перед Либфрауенскими и Людгерскими воротами расположились набранные епископом полчища. На пепелище святого Морица раскинул палатку главнокомандующий Штединг. Вы окружены со всех сторон. Тайно и переодетым проскользнул я сюда; там, в лагере, могут счесть меня за перебежчика. Я нашел священника, скрывающегося еще здесь. Он сообщил мне, что есть ход, который идет от одного дома во двор епископа, к слабо укрепленному рву по ту сторону реки. Следуйте за мной.

В течение речи Христофора художник обнаруживал волнение. Он уже колебался, не принять ли предложение пажа.

Но в это время Ринальд, внезапно войдя в комнату, загремел:

— Черт возьми. Что я слышу, — и он смерил горящими глазами пажа и Анжелу. Девушка поспешила к нему навстречу, но он, отстраняя ее, продолжал, обращаясь к Людгеру:

— Кто, кроме глупцов, рассчитывает на великодушие Вальдека? Разве не подверг адским мучениям подчинившихся ему жителей Цесдорфа и Варендорфа? Кто ты, лукавый искуситель? Как тебя зовут? Отвечай же!

— Я не обязан давать тебе ответ, еретик, — грубо ответил Христофор.

Ринальд поднял сверкающий меч.

— Ты хочешь, чтоб я проколол тебя, щенок? Анжела защитила собою пажа. Испуганный Людгер схватил левую руку своего друга.

— Ты дрожишь за этого кудрявого мальчугана? — злобно спросил Ринальд. — Что это значит, Анжела?

— Эх, что значит твой крик и твоя запальчивость, Ринальд! — возразил Людгер, и слова полились из его уст неудержимым потоком:

— Кто дал тебе право допрашивать мою Анжелу? Morbleu![41] Что тебе за дело, если Анжела сносит присутствие молодого человека? И даже если бы она его любила? Разве она когда-нибудь беспокоилась о твоем расположении?

Анжела решительно встала между молодыми людьми и проговорила, обращаясь то к Христофору, то к Ринальду:

— Благороднее этого врага вы, господин юнкер, не встретите в целом городе. А к тебе, Ринальд, я обращаюсь за помощью. Проводи этого юношу и выведи его невредимым из города. Благороднейшая цель привела его сюда. А вы, благородный молодой человек, если вы когда-нибудь считали меня достойной уважения, исполните мою просьбу. Не огорчайте меня и вашего высокого покровителя. Идите, идите же, ночь надвигается, и скоро на каждом шагу расставят дозорных.

Быстро и властно схватил Ринальд руку Христофора. Напрасно пытался юноша проститься с Анжелой. Стремительно и не подарив любимую девушку даже взглядом, Ринальд увел порученного его охране молодого человека.

— Скажи, пожалуйста, — подступил к Анжеле Людгер, - что мне прикажешь думать о поведении Ринальда? У него такой тон, как будто он твой глава.

— Ты угадал отец, — чистосердечно и ласково ответила Анжела. — Мы любим друг друга. Как только окончатся бедствия нашего города, Бог освятит наш союз священным обрядом.

— Sang… Боже мой! Язык мой прилип к гортани! Без моего разрешения? Вы скрыли от отца, что ему надлежит знать первому. Нет, Ринальду не быть твоим мужем… Я уже просватал тебя и дал за тебя слово. Ты выйдешь замуж за Герлаха фон Вулена.

— Отец! Ради всех святых! Как могли вы?…

— Parbleu![42] Я хорошо придумал. Дворяне останутся, в конце концов, господами и положения, и имений, а тогда Герлах фон Вулен, без всякого сомнения, сделается бургомистром. Я вбил себе в голову, — добавил Людгер, добродушно улыбаясь, — что буду целовать твое платье, как подобает жене бургомистра.

Убитая этой вестью, Анжела упала без чувств в объятия отца.

Глава VIII. Пророки и партии

В течение немногих дней внешний и внутренний вид злосчастного города изменился до неузнаваемости. Окруженный лагерем, как бы сжатый кольцом из оружия, Мюнстер, только благодаря своим окопам, удержал некоторое свободное пространство впереди своих стен. И стар и млад с увлечением работали над возведением укреплений, которые уже заслоняли собой крыши самых высоких зданий. Дороги были отрезаны, но мюнстерские граждане надеялись на свои запасы, к тому же им не представлялось никакой надобности увеличивать число своих приверженцев, так как и дома, и улицы кишели пришельцами. Из лагеря в город поодиночке переходили солдаты, частью для того, чтобы насладиться его прославленной свободой, частью желая избежать нужды, свирепствовавшей в лагере епископских приверженцев, так как купцы и крестьяне боялись вступать в какие-либо сношения с этими дикими шайками, более известными в качестве разбойников, чем в качестве храбрецов.

В стенах осажденного Сиона всего было вдоволь. Количество ртов никого не смущало. Новообращенные спокойно ждали чудес, которые ниспошлет им Небесный Отец. Таким образом жили изо дня в день.

Это было какое-то беспорядочное существование. Часы, большей частью разбитые, колокола, превращенные в жалкие обломки, не призывали больше к молитве. Церкви стояли в развалинах, разграбленные и опустошенные, школы были закрыты, судилище пусто. Рынок превратился в арену возмущения и разных мистерий. За исключением валов, где обыватели стойко исполняли свои обязанности, повсюду был страшный беспорядок.

В городе царствовало вообще мрачное недовольство и озлобление, столкновения между партиями уже носились в воздухе. Патриций не мог простить простолюдину его минутного превосходства, простолюдин, хотя и одетый в богатые лоскутья ограбленного им леновладельца, никак не мог забыть его былого богатства и силы.

Об этом и о многом другом вели таинственный разговор двое мужчин, медленно направлявшихся к дому Германа Рамерса. Один из них, в грязном кожаном нагруднике и шароварах, был старший бургомистр Герман Тильбек; его спутник, носивший шлем, панцырь и кольчугу, был никто иной, как Герлах фон Вулен. Указывая на темный, сырой, узкий вход в дом Рамерса, Тильбек произнес:

— Это здесь, войдем!

Герлах быстрым взглядом окинул резьбу, украшавшую балкон над дверьми, и сказал:

— Эти драконы с разинутыми пастями — верный портрет того, кто скрывается тут. Кстати, с каких пор этот мошенник здесь?

— Он удалился от света для беседы с Небесным Отцом с тех пор, как булочник Маттисен одержал верх над ним, — ответил Тильбек.

Друзья взобрались наверх и вошли в тускло освещенную комнату. Плотный тяжелый занавес делил ее на две половины. Перед занавесом на полу сидел Ян Бокельсон, с полузакрытыми глазами, как будто в глубоком сне.

Друзья с низким поклоном остановились в почтительном отдалении от пророка, и Тильбек робко заговорил:

— Мы будем скромны. Скажи, что тебе открылось? Слишком долго ты стоишь вдали от общественной жизни, а она в тебе так нуждается!

— Праведный дремлет, когда грех бодрствует, но день засияет для праведников.

— Мы надеемся на это, — отозвался более смелый Герлах. — Республика похожа на погибающее судно, носимое волнами; неужели руки, имеющие возможность бросить ему якорь спасения, останутся связанными?

— Конечно нет! — ответил пророк. — Отец открыл мне дела будущего. Слушайте меня. Я хотел мира, но побеждает меч. Если бы мы промедлили еще три дня, все бы пропало. Маттисен забыл свои обязанности судьи и превратился в тирана. Господь его накажет. Господь не хочет, чтобы бразды правления находились в руках ничтожества. Соль земли да восторжествует! Вы и ваши братья — соль земли.

— Если знатный род и ум, рассудительное мужество и благородные цели возвышают людей, то мы по праву можем причислить себя к первым в стране, — заметил Герлах.

— Господь отдает дерзкого в ваши руки.

— У Маттисена и Книппердоллинга множество приверженцев. Как нам начать дело?

— Мужественное слово и смелое дело всегда одерживают победу.

— Не дашь ли ты нам какой-нибудь знак? Не выступить ли внезапно перед народом, приверженным к Маттисену, и не успокоить ли его твоими речами, сладкими как мед? — спросил Герлах.

— Я ничтожнейший раб неба, — после продолжительной паузы ответил Ян, — мои уста должны молчать. Вы сами устроите все дело; власть будет в ваших руках.

Герлах недовольно пожал плечами.

— Не того мы от тебя ждали, — вкрадчиво заметил Тильбек. — Под твоим знаменем мы победим. Обаяние Роттмана пало, но чернь ненавидит нас, она умертвит нас, если ты не наложишь на нее узды.

— Разве я всемогущ? — дико вскрикнул Ян, и снова воцарилась продолжительная пауза. — Что вы намерены предпринять, если победа останется за вами?

Герлах смело воскликнул:

— Свободное рыцарское государство! Долой епископа! Свободный город во главе с благородными правителями чистой веры, как ты ее проповедуешь, а Роттман распространяет. Твой пророческий дар да направит наши шаги. Император по горло занят разными делами и только тогда заметит созданное нами государство, когда уже будет поздно.

— Я недостойнейший из моих братьев и принадлежу Господу; но я испытаю вашу силу, так повелел Всемогущий. Завтра буду на Рынке. Принесите с собой оружие, и с Божьей помощью нечестивый сам обнажит перед нами свою слабую сторону. Не беспокойте меня больше, друзья!

Патриции вышли.

— Мы не стали умнее от его разговоров, — проворчал Герлах. — У пророка всегда в запасе какая-нибудь хитрость или двусмысленность. Как вы полагаете, Тильбек?

— Я рассчитываю на его зависть, — с хитрой улыбкой ответил последний. — Ведь обоим посланцам Божиим тесно вместе. Я за спокойное выжидание; да и что нам делать? Мы дали себя увлечь слишком далеко. Эта сволочь совсем от рук отбилась, и еще неизвестно, какие новости преподнесет нам епископ. Подвернись только случай, и мы уж его не упустим!

— Хитрый лейденский мошенник должен, наконец, открыто пристать к нам, — отозвался Герлах. — Толстый Маттисен будет его дразнить до тех пор, пока… ну, увидим, что покажет нам завтрашний день.

В то время, как эти достойные мужи, разговаривая таким образом, возвращались к своим друзьям, перед удалившимся от света пророком стоял уже другой приглашенный, на этот раз человек из народа, кузнец в черной от копоти одежде.

— Я отчасти виноват в беспорядке, царствующем теперь в нашем добром городе, — смело говорил Губерт Рюшер. — Моя горячая кровь и острый язык вестфальца виной тому, что я говорил в то время, когда благоразумнее было молчать; но, клянусь, я взялся за ум; опьянение прошло. Я не стану говорить о папе и епископе; я с ними не подружусь ни за что на свете; но власть голландского булочника невозможно долее переносить. Ты хоть и его земляк, но я считаю тебя ученее и набожнее. А потому научи, как нам избавиться от баварского молодца?

— Не суди апостола, выдающего себя за посланца Божия, — ответил Ян.

— Ну, да, я знаю; ворон ворону глаз не выклюет. Но он в своих проповедях преследует тебя насмешками за то, что ты мирно живешь в уединении.

— Если он насмехается над праведником, Господь его накажет. Будем молиться, мой брат, молиться и любить.

— Молиться? Пожалуй, я — друг молитв и пения. Любить? Пожалуй; но молитва Маттисена это — злоба, проклятия и ругательства. Любовь Маттисена совсем особого рода. Разве ты не знаешь о ночных собраниях мужчин и женщин, устраиваемых ложным пророком в доме Книппердоллинга, об огненном крещении, происходившем там? Как только Маттисен доходил до двадцать восьмого стиха первой главы первой книги Моисея, так лампаду опрокидывали и бесчинствовали напропалую!

— О, пощади мой слух от нечестивых речей и не повторяй клеветы, распускаемой на наш счет язычниками, — набожно произнес Ян.

— Да поразит меня гром, если все, что я сказал, неправда, — с жаром возразил Губерт Рюшер. — Это устроено для того, чтобы доставить удовольствие этому волку в овечьей шкуре и проклятым богачам да дворянам. Он хочет сделаться главой города, и леновладельцы тайно держат его сторону. Но наши занятия пришли в упадок; богачи зарывают свои сокровища, заставляют нас терпеть нужду и даже не щадят чести наших жен и дочерей. А потому мы хотим спихнуть это чучело — и тебя, как более достойного, поставить на его место, чтобы благословение Божие сошло на нас, и чтоб неприятель ушел от наших стен. Ты всегда проповедовал мир, дай же его нам!

— Разве я всемогущий? — спросил Ян, точно так же, как четверть часа тому назад спросил у патрициев.

— Нет, ты не всемогущий, — чистосердечно ответил кузнец. — Ты такой же смертный, как и все прочие. Но многие вбили себе в башку другое: они считают тебя всесильным посланником Господа, ясновидящим, волшебником и тому подобное. Не скрою, что я тебя считаю умной головой, помышляющей только о том, как бы наловить побольше рыбы в мутной воде! Впрочем, я ничего против этого не имею; умнейший пусть занимает и почетнейшее место. Ты еще не дал нам повода к неудовольствию, и ты умеешь приручать людей медовыми речами. Того же мнения и многие из моих друзей, а потому держись за нас, ремесленников! Ты будешь нашим старшим проповедником и будешь жить в довольстве, если только поможешь нам одолеть дворян и важных бар. Когда мы справимся с этими мошенниками, мы учредим народное правление и передадим себя во власть императора как свободный город государства, или заключим союзы с ганзейскими городами и со всеми странами, которые, в чем я ни чуточки не сомневаюсь, скоро последуют нашему учению и превратят мир в громадное, свободное, народное государство. Так помоги же нам поскорее достичь этого — ты, выдающий себя посланником Божиим!

— Я это сделаю, я это сделаю, неверующий, близорукий язычник, жид! Я это сделаю, и не пройдет трех дней, как дом моего отца очистится от нечистивых животных.

Пророк встал при этих словах и, тяжело дыша, приблизился к кузнецу.

— Дрожи, еретик, покайся! Обратись на путь истинный, ибо ты увидишь, как рухнет почитавшееся великим! Рыцари, графы и дворяне — враги Господа, но злейший Его враг — ложный пророк Илья. Господь хочет просветить твой разум. Ты на себе испытаешь исполнение обета. Смело заговори завтра с ложным пророком, и при этом слове он падет ниц, как языческие боги перед ковчегом завета. Да, завтра, когда на небе засияет солнце, все будет по-иному!

Ян замолчал и снова уселся на земле. Он дал знак вошедшим Рамерсу и Блусту увести кузнеца. Они исполнили это немое приказание.

После того, как двери за ними закрылись и замолкли шаги уходивших, занавес, у которого сидел Ян, всколыхнулся, и оттуда приветливо склонилось к нему улыбающееся личико Дивары.

— Я не вовремя посетила тебя, Ян, — тихо сказала она. — Как раз сегодня все ходят к тебе, и я едва ли улучу минуту уйти отсюда так же незаметно, как пришла; но ты меня должен вознаградить за обиды, причиняемые мне мужем.

— Утешься и надейся, Дивара! Ты слышишь, как все его ненавидят и презирают. Его господство не продлится долго; другой призван на его место.

В эту минуту кто-то громко постучал в дверь. Дивара снова скрылась за занавесом. Румянец исчез с ее лица, когда она услыхала грубый голос мужа, громко кричавший:

— Ян Бокельсон, слуга Божий! Открой двери, прикажи твоему дерзкому прислужнику удалиться.

— Маттисен! Что ему нужно здесь в эту пору? — промолвил Ян дрожащим шепотом.

— Я вижу, как отверзается передо мной могила! — также тихо сказала ему Дивара в ответ.

— Тише!

И лейденский пророк потушил лампу в ту минуту, когда гарлемский булочник, устранив с дороги Петера Блуста, силой ворвался в комнату.

Глубокий мрак, внезапно окруживший Маттисена, поразил его.

— Что это значит? Ян, где ты? — спросил он, объятый ужасом: ему показалось, что здесь кроется покушение на его жизнь.

— Сюда, мой брат, приблизься ко мне! — ответил ему второй апостол.

В то время, как булочник осторожно и нерешительно сделал несколько шагов вперед, боясь обнаружить свой страх, Дивара, как тень, проскользнула к дверям.

— Петер Блуст! — громко приказал Ян. — Божий ангел отходит от меня. Закрой глаза, чтобы его величие тебя не ослепило!

Петер послушно пал ниц у порога и, переступив через тело слуги, Дивара исчезла.

Близорукие глаза Маттисена едва заметили женскую тень, но все же он начал смелее:

— Что за комедию с духами ты со мной играешь, брат мой? Ты говоришь о лучезарных ангелах, а здесь царствует мрак могилы.

— Ты не веруешь, Маттисен; в противном случае твои очи были бы открыты для чудес! Петер Блуст, зажги опять лампу для этого слепца!

Когда лампа была зажжена, гарлемский булочник с любопытством оглядел комнату и приблизился к сидевшему неподвижно Яну.

— Я не допытываюсь, Ян, — начал он, — был ли у тебя страж небесного трона или жаждущая обращения язычница. Я прихожу как друг, не как шпион. Уж слишком долго, Бокельсон, ты живешь вдали от света и тяжких трудов, возложенных на нас Отцом. Почему ты их не делишь больше со мной? Смотри, чтобы филистимляне не напали на Самсона.

— Ты — избранник, ты — орудие. Я — дуновение ветра в тростнике. Тебе дано в удел могущество, мне — смирение.

Маттисен дружески опустился на землю рядом с Яном, который при этом немного отодвинулся в сторону и ощупал скрытое под его одеждой оружие, которое он всегда носил при себе. Маттисен, понизив голос, продолжал самым простосердечным тоном:

— Я не знаю, что и как нас разъединяет. Но в раздорах погибают даже сильнейшие. Теперь, когда мы одни, снимем маски и поговорим без громких фраз.

— Говори. Я готов слушать твои мудрые речи.

— Настало загадочное время. Неведомый дух творит чудо за чудом. Два чужестранца, вооруженные лишь скрижалями святого учения, стали во главе многолюдного города, и их простое слово служит законом. Но змей искуситель часто повергает в тревогу легковерную чернь. Эти дураки видят опасность перед своими стенами, видят, что обещания Писания не исполняются, и желают возврата к прежнему позорному состоянию. Еще немного, и влияние пророков погибнет, как погибла уже власть епископа и других. Ты грешишь против собственного благополучия и против нашего Небесного Отца, оставаясь в бездействии и с гневом удаляясь от твоего собрата. Когда мы соединимся воедино, ты пустишь в дело твою изобретательность и ум, а я — смелость и силу воли: тогда мы можем подняться и стоять высоко до тех пор, пока с города будет снята осада или пока нам не представится другого удобного выхода. Когда общественное добро перейдет из рук дьяконов в наши руки, нам, без сомнения, удастся избегнуть всякой опасности и вместе с приобретенными богатствами сбежать в дальнюю страну.

— Ты просветлен свыше, брат, и я отвечаю «да» на твое «да» и «нет» на твое «нет» Но что я могу сделать для твоего благополучия? Ты сам так плохо обо мне отзывался в своих проповедях, что теперь все по праву сомневаются во мне. Твое порицание огорчает меня до глубины души, ибо ты старше и опытнее меня и насквозь видишь все мои слабости и недостатки. Я очень робок мой брат, поэтому избрал себе в удел молитву и смиренно предоставил тебе всю власть.

Слова эти, сказанные слезливым, плачущим тоном нимало не укрепили доверия гарлемского булочника к Яну. Ему в них ясно почуялась опасность, которую он до сих пор едва лишь предугадывал. Его опасения превратились в мучительную уверенность, и он с удвоенным рвением старался вновь привлечь на свою сторону ускользавшего союзника.

— Если я тебя порицал, — проговорил он со смущением, — то припиши это вспыльчивости моего нрава, а не моей злобе. Речь моя сурова; я держусь того мнения, что людей должно силой понуждать к добру. Ведь сам Бог, Бог Израиля — гневный, карающий Бог! Твоя наклонность к примирению, к укрощению возмущенных сердец, прощению и миру были мне ненавистны: они медленно ведут к цели. Теперь я убедился, что сила и кротость, спаянные воедино, вернее всего ведут к цели, и с новой верой возвращаюсь к тебе. Мы поделимся властью. В Новом Израиле сам Царь Небесный будет его владыкой, два наместника будут за Него управлять: — духовный будет Ян Бокельсон, светский — Ян Маттисен. В качестве неограниченных властителей силы и совести народной мы будем торжествовать до тех пор, пока нам самим не заблагорассудится удалиться. Друзья поддержат нас.

Ян спокойно выслушал этот план и сразу понял кроющиеся в нем хитрые козни.

— Пусть будет по-твоему, мой брат, — ласково ответил он. — Завтра мы опять выступим вместе перед народом, Роттман созвал их на праздник примирения; Дузентшуер воспламенится и возбудит в умах мысли о новом правлении, причем каждому будет казаться, что это его собственная выдумка. Мы объявим имена новых правителей государства и вынудим согласие у пораженной толпы. Конечно, хорошо было бы присоединить еще к этому кое-что вроде чуда, которое потрясло бы народ и дало бы ему высокое мнение о нашем могуществе.

— Я уже изготовил кое-что, — быстро отозвался Маттисен. — Ловкий лазутчик донес мне, что большая толпа жаждущих крещения выступила в поход из Голландии в Мюнстер. На этот раз они вооружены. Лазутчик пошел опять на разведку, и, как только донесет, что голландцы идут по его пятам, мы сами отправимся в лагерь неприятеля и вызовем его на бой. Когда епископские приверженцы увидят себя среди двух огней, они будут побеждены и оставят за нами поле битвы. Победа будет приписана нашему геройству, и мы — у цели.

— Аминь, мой брат! Вот моя рука.

— Искренно и чистосердечно, без обмана?

— Так же искренно и чистосердечно, как ты подаешь мне свою.

— Хвала Господу, соединившему нас, Ян. Прошу тебя завтра, как только засияет день, непременно быть в доме Книппердоллинга!

При прощании обоих апостолов тысячелетней империи, с той и другой стороны дано было немало обещаний. Маттисен поспешил на собрание верующих, которые он ежедневно, с наступлением вечера, устраивал в своей квартире. Ян позвал своего стража, доброго Петера Блуста.

— Пойдем со мной скорее к старому Дузенштуеру, — обратился он к нему с нескрываемым удовольствием. — Я немедленно должен поговорить с ним.

И пророк, в сопровождении Петера Блуста, отправился к богатому варендорфскому старейшине в Ницинкский монастырь с тем, чтобы побывать там раньше, чем разойдется собрание Маттисена. Вялость, которую напустил на себя лейденский пророк, совершенно оставила его и уступила место лихорадочной энергии, с какой отныне он и пошел к своей цели.

Глава IX. Падение Маттисена

Под окнами Анжелы, едва обрисовываясь в утреннем тумане, проходило погребальное шествие. Ни колокольного перезвона, ни священников — ничего, что требует церковный устав. Одно лишь похоронное пение многочисленной толпы провожающих сопровождало печальную процессию. Простой нетесаный гроб, даже не прикрытый черным покрывалом, торопливо несли к месту последнего упокоения. Убогая обстановка и непристойная суетливость толпы наполнили душу Анжелы горьким чувством. Прислонясь головой к холодному стеклу окна, она промолвила:

— Это злую долю несчастной Елизаветы хоронят они. Мир этому праху! Она много выстрадала в жизни!

И что-то, похожее на удовлетворение, прозвучало в речах Анжелы.

Людгер стоял за спиной дочери и расслышал ее слова.

— Смотри, Анжела, как бы не случилось чего-либо худшего. Все житейские испытания ниспосылаются нам свыше! Следует терпеливо сносить удары судьбы, а не пытаться пересоздавать ее с безумной дерзостью.

— Раньше вы говорили иное, — отвечала Анжела, строго взглянув на отца. — А теперь вы проповедуете терпение, и только потому, что собрались подвергнуть меня жестокому испытанию. Но знайте, отец: при всем моем послушании, я никогда не изменю религии и не соглашусь загрязнить таинство брака. Вы можете запретить мне последовать влечению моего сердца, но оставьте мне за это мою свободу.

Художник в замешательстве опустил глаза.

— Анжелочка, — проговорил он несмело, — ведь я забочусь только о твоем счастье. Дворяне забирают силу, господин фон Вулен, как храбрейший из мюнстерских вояк, наверняка будет первым из первых. А что даст тебе Ринальд? Латынь да шпагу?

— Я не ожидала от вас, отец, таких суждений. Но скажите откровенно: вы отказали Ринальду от дома? Не правда ли?

— Что за мысль, Анжела? — спросил рассерженный художник. — За кого ты меня считаешь? Да разрази меня… Ничего, ничего, я не стану божиться, но я был бы свиньей, если бы оскорбил этого честного малого… потому что… потому что ты его любишь. Нет, мастер Людгер не мужлан и помнит добро… Наоборот, не далее, как вчера, я сказал Ринальду, что его посещение доставляет мне огромное удовольствие, хотя для тебя у меня и есть другой на примете.

— Значит, вы не скрыли от него того, что составляет мое и его несчастье! — со страданием в голосе воскликнула Анжела.

Художник утвердительно кивнул головой.

— Отец, отец! — воскликнула девушка дрожащим голосом. — Да не накажет вас Небо; но я хотела бы видеть вас таким, каким вы были когда-то. Вы долго молитесь, но не святым угодникам; вы набожно распеваете псалмы и отвыкли от чужеземной привычки божиться; но ваши псалмы мне так же ненавистны, как божба! Я боюсь: в вас заглохли уже и сердечная доброта, и человеческое достоинство.

Людгер был убит. Его упрямство не устояло перед печалью любимой дочери, но ему не приходило в голову, как восстановить утраченное согласие. Наконец, он напал на путь всех слабохарактерных людей и стал утешать Анжелу тем, что грядущие дни полны неожиданностей; что неизвестно, что будет; что обещание еще не клятва и так дальше, все в том же безнадежно вялом тоне.

Трудно описать, каким ярким огнем загорелись глаза Анжелы, когда тот, о ком только что говорили, и кто занимал все ее помыслы, появился внезапно на пороге. В полной форме своего нового звания торопливо вошел Ринальд. Но как изменилось выражение его лица! Как неприветливо звучал его голос!

— Простите, что помешал вам! — сказал он, избегая взглядов Анжелы. — Бывшему другу да будет дозволено явиться в минуту несчастья с добрым советом.

— Бывшему другу? — переспросила с тоской девушка и протянула ему руку.

Он мимоходом пожал ее и продолжал, поглощенный тяжелыми мыслями:

— Запритесь дома, барышня! Сегодняшний день, если верить хоть половине слухов, наполняющих город, грозит новым возмущением. Одному Всевышнему известно, кто одолеет, потому что брат восстает на брата, слепой идет на слепого!

— Новые ужасы! — жалобно воскликнул Людгер. — Но послушай, Ринальд, говори же по-человечески. Разве ты не видишь, как моему ангелочку тяжело переносить твою суровость? Если бы ты знал, как я раскаиваюсь… Но я не должен…

— Кончай, кончай, отец! — молила Анжела.

Ринальд слушал, пораженный. Любовь, которую тщетно старался он заглушить в себе, озарила счастьем его загоревшийся взор, пожаром разлилась по его лицу.

Но в это время в комнату вошла Елизавета, в своем вдовьем траурном вуале, и прервала излияния Людгера.

— Я бы хотела, если вы позволите, мастер Людгер, — сказала она, — провести несколько дней в обществе вашей милой дочери: в моем печальном доме так пусто и грустно!

Прежде чем Людгер собрался ответить, Ринальд, не обращая внимания на присутствующих, обратился к Анжеле:

— Анжела, скажи мне, повтори то, чему я хочу верить, несмотря на все сомнения: скажи, что меня, меня одного ты носишь в своем сердце… и равнодушна ко всем графам и рыцарям на свете, и добрый отец не устоит перед нашей любовью и мольбами.

Анжела ответила:

— О, Ринальд, друг мой, поверь, один только злой дух недоверия и смятения, овладевший тобою, стоит на пути к нашему союзу. Это также верно, — как глубока моя любовь к тебе, как то, что отец осчастливит нас своим согласием. Обещай мне… Вдруг Елизавета воскликнула:

— Постойте, разве вы не слышите? Колокола гудят… Все прислушались. Звонили в набат, возвещавший о пожаре, и в колокол ратуши.

— Начинается! — сказал Ринальд с тяжелым вздохом. — Берите свое оружие, пойдем вместе, мастер Людгер. Посмотрим, что сегодня пошлет нам Небо и его пророки. Анжела, я доставлю вам отца здравым и невредимым или не вернусь сам. Запритесь крепко в доме обе.

Он пожал руку своей подруге как человек, отправляющийся в далекое путешествие. Художник, растерявшийся от ужаса, после долгих сборов также горячо простился с дочерью.

— Скажи мне, — спросила Елизавета Анжелу, когда они ушли, — неужели годы и страдание так меня изменили, что Ринальд даже не узнает меня?

— Ты его знала? — рассеянно спросила Анжела.

— Он часто приходил к отцу и говорил со мной.

— Ах, Елизавета, он так любит меня, что ему ни до кого. Прости ему его невежливость ради нашей любви!

— Да, я вижу. Ты счастлива даже в самом страдании.

С этими горькими словами Елизавета принялась запирать и загораживать двери дома. Затем она обратилась к углубившейся в свои мысли Анжеле:

— Пойдем наверх, оттуда виден дом городского совета, а мне кажется, что весь народ сбегается туда.

Действительно, на улицах царствовало необыкновенное движение. Все решительно партии высыпали на улицу, словно сговорились посмотреть друг другу в глаза. Бургомистр, советники и цеховой старшина уже находились на рыночной площади, когда появился Маттисен, окруженный толпой своих сподвижников. Посреди них стояли четыре связанных человека — солдаты наемного городского войска, как это было видно по их одежде.

Гарлемец, похожий на Голиафа в своем грубом платье из звериных шкур, вооруженный огромной секирой, приказал дать залп из пушек, расставленных на соборной площади. Едва замолк их гром и на площади воцарилась глубокая тишина — пророк заговорил:

— В лице этих людей вы видите преступников, погрешивших против общины Нового Израиля. Они позволили себе вчера всякие бесчинства в доме одного из граждан; они поносили пророков. Я требую их смерти чтобы этот пример послужил к устрашению и исправлению других. Эти преступники должны быть привязаны к высокому липовому дереву и расстреляны. Сам Отец сегодня ночью внушил мне применить здесь это наказание еще неизвестное в стенах Мюнстера.

Вначале молчание сопровождало слова Маттисена. Драбанты пророка, торопясь выказать свое искусство в стрельбе, уже взялись было за оружие, да кучка ремесленников заволновалась.

— Губерт, пришло время действовать! — заговорило несколько голосов, и кузнец Губерт Рюшер смело потребовал к ответу пророка:

— Кто осмелится казнить этих людей, веря на слово голландцу? Где доказательства правдивости этого так называемого пророка? Где его непогрешимость, дающая ему право называть себя учителем других людей? Этот неизвестный беглец, бездомный булочник смеет распоряжаться нашим имуществом, возвышать свой голос в делах городского правления, правила которого неизвестны ему! Разве мы не дураки, что позволяем этому вралю выдавать себя за пророка и признаем себя его подданными? Если кого следует предать суду, то именно этого лгуна и обманщика! Истинная правда; я не откажусь от своих слов, клянусь жизнью!

Необычайная до сих пор прямота этого обвинения против внушавшего всем страх пророка ужаснула одних и возбудила глубокое сочувствие к себе в других. Ропот ремесленников возрастал, ревность драбантов ослабела. Бездеятельно, но полные напряженного ожидания, смотрели на эту сцену патриции. Все не сводили глаз с пророка: от его силы зависело все его спасение. Он и пустил ее в дело.

С быстротой молнии, как разгневанное хищное животное, напал он на кузнеца, бросил его на землю, наступил на него и поднял свою секиру.

— Ты клянешься жизнью в правоте своих слов, безбожник и мятежник! Да не будет тебя в числе сынов Израиля! Настал час Божьего суда!

Прокричав эти слова, он вонзил в спину бедняка свое тяжелое оружие.

— Горе мне! Ян Бокельсон, где ты? Братья… — простонал умирающий.

Но все руки опустились, все лица побледнели, у всех душа ушла в пятки. Правда, из рядов выступили Тильбек в качестве представителя от дворян, Редекер как предводитель ремесленников; они попробовали жаловаться, действовать. Но первый был чересчур испуган для этого, второй — слишком многоречив.

— Молчите! — как лев зарычал на них Маттисен. — Трепещите, клятвопреступники! Кайтесь, не то и вас ждет Божий суд!

— Не умолкайте! — воскликнул Герлах фон Вулен, подбегая к Тильбеку. — Беритесь за оружие. Уничтожьте лжепророка над израненным телом этого мученика.

— Небесный огонь да испепелит вас, язычники! — разразился Маттисен.

В это время из толпы народа выбежал Ян Бокельсон, с всклокоченными волосами, безумными глазами и широким мечом палача в руке.

— Победа Господу, победа справедливости! — выкрикивал он, как бесноватый. — Отцом даровано мне свыше разить мечом всякого, кто противится Божественным установлениям. Губерт должен умереть!

Губерт, боровшийся со смертью, услышал эти слова; он с трудом поднял голову и простонал:

— Ян, что ты обещал мне?

— Он еще жив? — спросил Маттисен и, полный вновь охватившей его жажды крови, вырвал ружье из рук соседа и пристрелил кузнеца.

Казалось, казненного окружили мертвецы. Все стояли неподвижно, пока пророк тащил на соборную площадь четырех солдат. Скоро раздались залпы ружей, умертвившие несчастных. Маттисен говорил тем временем потрясенному народу:

— Вот вам пример Божьего правосудия! Вырвите ж с корнем дурные мысли из сердец ваших. Не замарайте себя подобным же пороком. Слушайтесь также слов моего собрата, который долго говорил с Отцом. Как Моисею, получившему завет Божий среди пламени Синая, так и Яну, слуге Своему, Господь явил пламенный лик и дал завет нового Союза.

Когда все взоры обратились на лейденского пророка, он скорчил огорченную мину, поднял к небу распростертые руки и сказал, к изумлению любопытных слушателей:

— Пусть говорят другие. Уста мои еще замкнуты. Петер Блуст из Амстердама, Дузентшуер из Верендорфа говорите, если не замкнуты уста ваши!

Петер Блуст бросился на спину и выкрикнул к небу.

— Мир да воцарится на земле; держись мира, Израиль!

Против него встал Дузенштуер и, указывая пальцем на облака, проговорил:

— Господь хочет избрать судей и старшин израильских.

— Конец лживых пророков наступил, — продолжал Петер Блуст. — Они высиживают из яиц василисков и плетут хитроумную паутину. Кто вкусит от яиц, тот умрет, и их тканье не укроет наготы нашей.

Дузентшуер подхватил:

— Что вознеслось высоко, падет низко. Сложите золотые цепи, бургомистры и судьи Сиона! Я назову двенадцать старшин, избираемых Богом.

— Судья над судьями сделает выбор между лживым и праведным пророками! — прорицал Петер Блуст.

— Господи, помилуй! Что такое болтают эти олухи? Понимаешь ты их? — украдкой спросил Маттисен своего товарища, ожидавший совсем иного рода предсказаний. Ян промолчал.

Дузентшуер вскричал с особенным воодушевлением:

— Чудо разрешит все, и сила Господня почиет над избранными ею слугами.

Множество чужестранцев, только и ждавших удобного случая выступить с требованиями, заняли все проходы на Рынке и примкнули к старому Дузентшуеру и Бокельсону. В полной уверенности, что поддерживает планы Маттисена, Книппердоллинг торжественно сложил свое звание: его сторонники в совете последовали его примеру. Роттман, также разделявший их взгляды, уговаривал народ повиноваться, дабы вина одного не навлекала гнева Небесного Отца на весь город Мюнстер.

Склонная ко всяким переменам чернь без замедления приняла сторону пророков и с некоторых членов совета силой совлекла знаки их достоинства. Устрашенные смертью собрата ремесленники примкнули к желавшим нового порядка и радовались, что происки леновладельцев потерпели фиаско. Купцы и дворяне остались в одиночестве, подавленные неизвестностью грядущего. Но они успокоились, когда услышали в числе двенадцати выкрикнутых Дузентшуером имен, имена Тильбека и Герлаха Вулена: надежда на дальнейшие перемены окрепла в них.

Согласие народа на признание избранных самим Богом властей было единодушно; один лишь Маттисен находился в ужасном положении, видя, что ему изменили и хитрость его потерпела крушение. Настоящая опасность выяснилась, однако, перед ним только тогда, когда Дузентшуер, вручив каждому из двенадцати старшин колен Израилевых по мечу правосудия, произнес к народу речь такого содержания:

— Бог сказал: «Я — судия над всеми». И, по Его воле, выбор между обоими призванными пророками должен служить к возвеличиванию имени Его. Маттисен — сторонник силы, Бокельсон отказывается от нее. Один — воплощенная самоуверенность, другой — смирение. «Гордый да покажет, чего он достоин», — говорит Господь. Только герой может властвовать над Сионом, только чудотворец может быть наместником Царя Небесного. Ян Маттисен, докажи, что ты — посланник Господа, и город признает твою власть над ним.

— Сотвори чудо! Сотвори чудо! Освободи город от ига ассирийского. Если молитва твоя полна благочестия, ты победишь! — ревел Петер Блуст.

Огромная толпа народа — верующие и неверующие, смиренные и насмешники — разразилась оглушительным криком:

— Чудо! Подавай чудо, святой муж! Ты обещал его, сотвори же его теперь. Рассей полчища неприятеля, освободи, если ты послан Богом, город Господа!

Маттисен был сбит с толку. Оборот, который приняло дело, внушал ему беспокойство. Нечего было и думать решиться на шаг, подобный предпринятому им с Губертом: щетина копий охраняла Дузентшуера. Ян, казалось, не принимал в происходящем никакого участия и был неуязвим. Между тем только смелый поступок или слово убеждения могли помочь Маттисену. Булочник избрал последний путь, хотя и мало ему знакомый, и обратился к толпе с льстивой, коварной речью:

— Слишком много испытаний! Вы предлагаете мне то, в чем сам Сын Божий отказал своим мучителям, когда они говорили ему: «Помоги себе, если ты сын Божий!» Близорукие люди! Разве не ежедневно совершаются чудеса перед вами? Вы были в оковах и чудесным образом освобождены из них; вы жили язычниками, и чудо обратило вас. При чем тут осада города? Ей придет конец, как и всему, что есть на земле. Вы, угнетенные, живете в полном довольстве, враг же ваш голодает; ваше благочестие восхваляется даже противниками, и общественное мнение окрестило сторонников епископа разбойниками; честные люди, в надежде воспринять от вас новое вероучение, стекаются к вам ежедневно, епископ же принужден украшать свой лагерь виселицами и колесами пытки, дабы отвратить солдат от презираемых всем светом злодеяний. Не победоносны ли были ваши вылазки? Не бесплодны ли были все приступы врага даже на плохо защищенные укрепления? Разве этих чудес недостаточно?

— Это все дела Господа, избравшего нас, где же твои-то дела? — прошептал Петер Блуст, но так явственно, что все окружающие слышали его, и из толпы, точно громовой удар, раскатился вопрос:

— Где дела твои, Маттисен? Да, вот они: мы разграблены.

— Каждому будет отмерено тою же мерой, братья. Порыв ветра принес запах гари со стороны соборной площади.

— Вон по твоему приказанию горят наши книги, наши рукописи; наши документы! — вскричал народ.

Слуги городской ратуши тащили туда драгоценности и украшения горожанок. Густая толпа обкраденных женщин следовала за ними и причитала:

— Пророк отнимает у нас последнюю рубашку! И это также совершается по приказанию свыше?

Тут выступили многочисленные противники Маттисена и от имени города потребовали, чтобы он доказал истинность своего призвания, а двенадцать старейшин постановили приговор, что воля Господня приказывает слуге своему сотворить чудо, а потому Маттисен немедленно должен освободить Мюнстер от теснящих его врагов.

Гарлемец стоял в нерешительности. Вдруг он заметил, что какой-то незнакомец делает ему из толпы знаки и показывает письмо. Маттисен потребовал четверть часа для беседы с Богом и направился в залу ратуши. Перед ним вырос, с письмом в руке, портной-старьевщик Гелькюпер. С таинственными предосторожностями передал он Маттисену свое послание и сообщил, что какой-то человек, почувствовавший себя дурно перед Гекстерскими воротами, умолял его Христом Богом, когда он возвращался со стычки, передать в сохранности эту записку мудрому Яну Маттисену. В записке же значилось: «Изельмуд приветствует тебя! Помощь в числе шести тысяч человек показалась сегодня на горизонте. В их руках Цвол и нагорный монастырь, откуда они беспрепятственно двигаются сюда. Часовые в лагере перед Людгерскими воротами заметили их, когда они уже оцепили лагерь. Герои готовятся к натиску. Я внезапно заболел, не мог вернуться в город и вверяю эту записку надежному человеку. Сделай вылазку. До свиданья на поле битвы!»

Радостно просияло лицо Маттисена.

С гордым, веселым видом победителя Маттисен вернулся на площадь.

— По воле Господа, — сказал он, — я возьму Его могущество и посрамлю врагов. Я готов выйти за Людгерские ворота навстречу полкам епископа и обращу их в бегство молниеносными взглядами и смелыми речами. Кто последует за мной — количество безразлично — сопричтется к лику избранных Богом.

Из толпы фанатиков и любителей легкой наживы многие вызвались сопровождать пророка. Позвали часового с башни Ламберта, чтобы узнать, что замечается в неприятельском лагере, и тот доложил, что там поднялась суматоха. Тогда многие из добровольцев отстали, и лишь небольшая кучка последовала за своим вождем и предводителем. Обрадованный сообщением башенного часового, Маттисен сильным голосом запел первый стих псалма, а граждане и чужестранцы подхватили его. Среди шума и крика он обратился к Яну Бокельсону:

— Я почти не соображаю, как мне держаться с тобой; чувствую, что ты хотел предать меня. Но я посрамлю всех вас. Трепещи, если сердце твое нечисто. Если же ты искренен, вышли скорее мне на помощь отряд хорошо вооруженных людей. Я же буду двигаться медленно.

— Ты опять огорчаешь меня, брат, — отвечал Ян. — Бога беру в свидетели, я — твой единомышленник, и запас храбрейших граждан не замедлит догнать тебя.

Ян не обманул: с помощью Книппердоллинга он собрал тотчас же сильный отряд воинов: Ринальд и Людгер находились в их числе. Едва Маттисен переступил со своими порог Людгерских ворот, при пении псалмов и молитв, как Ян приказал снова запереть ворота, а отряд остановил на улице. Кто только мог, не исключая и двенадцати старейшин, поместился на валах и приготовился присутствовать при необычайном подвиге.

Длинный ряд укреплений, от ворот Эгидия до ворот Сервация, кишел народом. Между тем Маттисен медленно прошел мимо Стрельбища, миновал последние укрепления и вышел в чистое поле. День удался чудесный. На сравнительно большом пространстве между лагерем и городом не было ни души. Чутко прислушиваясь, не разгорается ли битва в тылу неприятеля, и часто оборачиваясь назад, чтобы убедиться, выступила ли обещанная подмога из городских ворот, Маттисен достиг стоявших на пути развалин ветряной мельницы. Здесь он остановился и обсудил со спутниками, как лучше поступить: ударить ли в самый лагерь, где главным начальником был Иоанн Корицер, или напасть на стоявшие у ворот Эгидия роты мейссенцев? Последние занимали песчаную лощину, из которой едва виднелись макушки палаток. Вдруг из развалин мельницы выскочила сильная засада, с ужасным Альбрехтом Бельцом во главе, который не давал пощады ни одному еретику и находил наслаждение в кровавой бойне, свалках и нападениях.

— Стой! Куда? Смерть вам! — закричал он анабаптистам и схватил Маттисена за бороду.

— Измена, измена! Господи, помоги нам! — громко воскликнул в ответ Маттисен.

Он изо всех сил старался высвободиться из рук Бельца. Но непомерной длины копье не помогло ему в рукопашной схватке, и пророк вскоре был повергнут к стопам врага. Его спутники частью пали под ногами мейссенцев, частью обратились в бегство. Спастись удалось только одному, спрятавшемуся во рвах, так как ворота продолжали оставаться запертыми; остальные сделались жертвой своего фанатизма. Та же участь постигла и Маттисена: как ни ломал он рук, как ни грозил проклятием неба — смерть надвигалась на него.

— Отправляйся к отцу дьявола! — издевался над ним мейссенский солдат и ударил его по голове.

— Вид твоего тела соблазняет меня! — вышучивал его другой, и пронзил его копьем.

Зная, что павший один из мюнстерских пророков, солдаты разорвали его в клочья, а наступившей ночью некоторые бездельники не устояли от искушения прибить истерзанные члены обманутого обманщика к Людгерским воротам.

Мюнстерцы безучастно наблюдали с валов, как погибал тот, кто вызвался сделаться вторым Гедеоном. Лишь на одно мгновение прорвалось в сердцах толпы сострадание к Маттисену; но через минуту и он, и бывшие с ним были осуждены, хотя говор об измене и слышался в толпе явственно. Сотня уст повторяла сплетню, будто бы в предыдущую ночь был послан некий гражданин к полковнику Стединку с извещением, что пророк выйдет из ворот и слепо отдастся в руки неприятеля. Другие болтали, что Маттисена обманули каким-то письмом, в котором ему обещали сильную подмогу. Народ часто верно понимает взаимоотношение нескольких фактов, не давая себе отчета, кто и при каких обстоятельствах первый распустил слухи.

Уже вечером Ян Бокельсон положил предел всем догадкам и сплетням. Он остановил возвращавшийся народ на соборной площади, посыпал пеплом волосы на голове и бороде, разорвал на себе платье и вскричал, с выражением душевной муки на лице:

— Плачьте, как я, по сыну Сиона, ибо с ним исчезла честнейшая сила. Но и радуйтесь со мной, ибо Бог дал нам знамение Своего могущества. Двое не могли властвовать. Властелином должен быть тот, кто наиболее угоден Богу. Выбор пал на Маттисена, более сильного и мудрого, чем я. Он был предназначен сделаться победителем. Но почему же храбрость брала в нем перевес над смирением? Это глубокая тайна. Вместо того, чтобы всецело положиться на волю Господа, он надеялся на мое мужество и людскую помощь. Он не стремился прославлять Бога, он не внедрял в народе потребности в посте и молитве, он добивался только пустой славы и забыл, кто дает нам силу и крепость. А потому, в пример другим и мне, недостойному преемнику Маттисена, Бог наказал его, между тем, как в другое время с радостью осыпал бы его милостями. Бойтесь, братья, Господа и его святых заветов!

Ян преклонил колени, стряхнул пепел с головы и притворился молящимся. Верующие молились вместе с ним. Любопытные, сновавшие повсюду, со страхом сторонились липы, на которой висели расстрелянные трупы первых непокорных; они дрожали и умолкали перед ужасным примером.

Бокельсон поднялся наконец с прояснившимся лицом и сказал:

— Старейшины и народ Израилев, выслушайте правдивое слово пророка! Я знал, что Маттисену угрожает смерть. Неделю тому назад, когда я молился и размышлял о законе Божьем, в сонном виденье предстал передо мной кровавый призрак Маттисена; внутренности его вываливались из зияющей раны. И голос с неба провозгласил: «Он наказан. Ты должен быть его преемником, несокрушимым в добрых начинаниях. Сила Маттисена перейдет к тебе, ты же должен взять и его вдову».

При этом новом известии, в толпе поднялся беспорядочный говор.

— Книппердоллинг, брат мой! — прервал его пророк. — Засвидетельствуй, что я тотчас же по пробуждении рассказал ниспосланный мне Богом сон.

— Да, это так! — не особенно охотно поддакнул Книппердоллинг.

Крехтинг, свирепый Гильдехусский пастор, прокричал в толпу:

— Клянусь и своей головой, и головой Книппердоллинга, пророк говорит правду. Книппердоллинг сам пересказал мне сон.

Говор смолк. Ян понимал Книппердоллинга и вручил ему свой широкий меч со словами:

— Кто стоял высоко, пал низко; бывший бургомистр, будь палачом. Но в твоем лице возвысится презираемая должность потому, что тебе передается власть над жизнью всех сынов израильских, и ты будешь исполнять приговоры судей и старейшин всех колен. Иоанн Шульте, Никлас Шмалькальденский, Георг Авенговель, Иоанн Зерен, выступите вперед! Вооружитесь сверкающими топорами и сопровождайте как почетный конвой меченосца израильского. Вы принадлежите к числу достойнейших слуг Господа, ибо Он сам избрал сегодня вождя. Он будет отцом добродетельных и грозным судьей порочных и неповинующихся ему.

Книппердоллинг охотно принял новое звание, а старейшины распустили народ по домам, дав ему совет хранить верность Богу и его заветам. Время долготерпения прошло, и в будущем нечестивцам нельзя уже рассчитывать на Божественную пощаду.

Глава X. Возвышение Яна

Задумчиво, расстроенный и смущенный, ходил Ринальд взад и вперед перед домом Книппердоллинга. С глубокими вздохами вспоминал он минувшие годы, и грусть все сильнее охватывала его.

В это время весьма жалкая на вид фигура приблизилась к дому Книппердоллинга и к слонявшемуся около него Ринальду: это был художник Людгер.

— Здравствуй, Ринальд! — сказал он и луч радости осветил его истомленное лицо. — Скажи мне, ради Бога, где ты прячешься, где ты шляешься? Бедняжка Анжела и я все глаза проглядели, поджидая тебя. Нельзя сказать, что это веселое времяпрепровождение для жениха! Ты — наше единственное утешение и так бросаешь нас!

Ринальд, видимо, боролся с собой; наконец он решился заговорить:

— Я должен вам сознаться, мастер Людгер: у меня не хватает духу смотреть в глаза Анжеле: горе, ложь, если хотите, жжет мне сердце. Помните ли вы ту ночь, когда я нашел в вашем доме юного беглеца? Анжела взяла с меня слово вывести его из города. Я обещал, а между тем, ведь мальчик еще здесь в оковах, и один Всемогущий знает, какая судьба ждет его!

— О Господи, Владыко милосердный, что это ты говоришь, Ринальд? Неужели же ты из дикой ревности сам предал беднягу на верную смерть?

— И да, и нет, как хотите. Я шел с ним по темным улицам, собираясь выпустить его сквозь вверенный мне окоп. На несчастье я наткнулся на Керкеринга. В качестве одного из городских начальников он делал обход с факелами и стражей. «Кто это с тобой?» — спросил он и осветил мальчику лицо. Я, может быть, еще выручил бы как-нибудь пажа, если бы он, теряя всякое присутствие духа, не выдал бы сам себя. «Матерь Божья, я пропал!» — воскликнул он, отпрыгнул от меня в сторону и вздумал защищаться от преследователей кинжалом. «Это — мальчишка епископа!» — сказал Керкеринг и спросил меня, каким образом я очутился в обществе пленника? «Именно потому, что это мой пленник», — сказал я, не найдя другого ответа. Ответь я иначе — и моя голова очутилась бы на виселице вместе с его!

— Конечно, Ринальд. Кто может порицать тебя? Ты должен жить, жить для Анжелы. Ну что же они с ним сделали? Я весь дрожу.

— Они посадили его в Розентальский монастырь и сначала позабыли о нем. Не до него было. Я не раз пытался выручить беднягу, но Книппенбройк явился заместителем Керкеринга; напрасный труд просить за кого-нибудь у этого жестокого человека. И каждый вопрос Анжелы о юнкере как мечом пронзал мне сердце. Вот почему я избегал ее. Она перестала бы доверять мне, если бы я сказал ей правду… Но самое худшее впереди. Жизнь мальчика висела на волоске, Книппердоллинг потребовал, чтобы каждый десятый из заключенных в Розентальском монастыре (а монастырь после наших вылазок переполнился епископскими людьми) был предан казни: мальчика, которого сами солдаты называли сыном епископа, также занесли на лист приговоренных к смерти, чтобы нанести графу Вальдеку удар в самое сердце. Оставалось одно: я побежал к Яну Бокельсону, которого хорошо знаю, просил о заступничестве. Пророк обещал исполнить мою просьбу. Но после моей отлучки, я слышал, казни начались уже. Кто знает… та белокурая головка… Я не смею окончить.

— Ужасное время, ужасное время, — завздыхал Людгер. — Вот и я, милейший Ринальд, сделался прихлебателем. И у кого я околачиваюсь день деньской? У жестокого Книппердоллинга, чтобы какой-нибудь донос как снег на голову не обрушился на нас с Анжелой. Ты посвящен во многие тайны судилища, тем хуже, мое сокровище. Тот, кто слишком много знает, становится в тягость доверившемуся ему лицу. Это говорила вчера рассудительно хозяйка «Роз», у которой мы живем теперь, так как пастор и рыцарь выбрались оттуда. Я вижу теперь, как несправедливо относился к доброй бабушке!

Людгер утер слезу. Тем временем мраморное лицо Блуста высунулось из-за двери Книппердоллинга и торжественно объявило Ринальду:

— Пророк окончил свои молитвы и требует тебя к себе, брат.

Ринальд наскоро простился с Людгером. Ян Бокельсон сидел у себя в комнате перед раскрытой Библией. Он ласково принял юного ученого и спросил:

— С какими ты вестями? Меня уже уведомили о твоем вступлении в Гёртские ворота.

— Вести не дурные, Ян Бокельсон. Я говорил с полковником Гергардом Мюнстером: он, кажется, задумал перейти на нашу сторону с большим пехотным войском. У епископа нет больше ни гроша в сокровищнице. Солдаты не получают жалованья. Помощь из Кёльна и Юлиха с каждым днем становится сомнительней, так же как и подмога штатгальтерши Брабанта. Альбрехт Бельц, начальник опаснейших для нас до сих пор мейстерских рот, не прочь был бы перейти к нам со всем своим лагерем.

Князья бесспорно злорадствуют при виде тяжелого положения епископа. Вместе с тем они и сами страшно стеснены: народ волнуется в их землях, и весь мир считает противодействие нашего города за пример, ниспосланный свыше. Солдаты епископа, несмотря ни на какие обещания, не хотят еще раз идти на приступ. Тем не менее я бы посоветовал действовать как можно осторожнее, принимая в город Гергарда Мюнстера и Альбрехта Бельца с их войсками. Мне думается, что они имеют в виду не нашу, а преимущественно свою собственную пользу. Конечно, они не сдадут города епископу, но постараются сами завладеть им и удержать в виде залога, с помощью которого они могут потребовать от Вальдека исполнения всех своих притязаний.

— Ты мудро судишь, брат. Но это уж наша забота разъединить предводителей с их войсками. Твои известия облегчили мне душу, исполненную всяких забот. Но как дела с Нерманом Рамерсом? Они опять держат его в плену?

— Это темная история, — ответил Ринальд, пожав плечами. — Носятся слухи, что Рамерс явился с письмом от неизвестного на передовые посты и хотел удалиться, передав записку, в которой рассказывалось о безумном поступке Маттисена. Но его задержали, и он до сих пор сидит в тюрьме в Вальбеке, ожидая допроса самого епископа. Граф же глубоко огорчен исчезновением сына и забросил все дела.

— Нежное родительское сердце. Кто бы поверил, что такая великая любовь пламенеет в груди тирана? Тем лучше. Я не обменяю Христофа даже на храброго Рамерса.

— Так он еще жив, Бокельсон? Я буду считать себя вечно тебе обязанным, если ты спасешь невинного.

— Благодарность — великая драгоценность, более редкостная, чем дорогой рубин, — насмешливо проговорил Ян. — И я достойным образом заслужил ее. Они все требуют головы пажа, да и твоей тоже; я должен был употребить все свое влияние, чтобы зажать рты Книппердоллингу и Герлаху фон Вулену. Старшина народа, фон Вулен, что-то имеет против тебя… В чем дело?

— Не… не знаю, Бокельсон, — замялся тот.

Ян проницательно посмотрел на него и притворился огорченным.

— Что мне за дело, в сущности, до ваших счетов! Но твоя благодарность была бальзамом для моей души; зато неблагодарность поражает в самое сердце. Ты достоин, чтобы я послал тебя отомстить тем, кто показал себя неблагодарным по отношению ко мне.

— Как знаешь, Бокельсон. Но дай мне кончить мое поручение. Полковник Мюнстер предостерегает тебя: Изельмуд играет роль твоего шпиона при епископе, на самом же деле он является шпионом Вальдека в этом городе.

— Что ты говоришь! Еще сегодня я хотел отправить его с манифестом ко всем народам. Составь ему этот манифест. Ты учен, не то, что я, и сведущ в Священном Писании. Ты узнал что-нибудь об Изельмуде?

— Он в союзе с кузнецом Молленгеком, который ненавидит тебя за то, что ты глава Мюнстера. Сто горожан намереваются впустить епископа в город; толкуют о скрывающемся здесь монахе, которому открыты тайные ходы…

— Ну ладно, брат. Когда мы выследим монаха и подземные ходы, мы поймаем Молленгека с поличным. С остальной сотней легко справиться после казни их вождя. Еще раз благодарю тебя от имени Сиона… Ах, как они злы на тебя! Но я тебя не оставлю: ты храбрейший из израильтян и жертвуешь собой для общего блага:

— Да, Бокельсон, я это делаю от всей души, ради лучшего будущего. Ты рожден, быть вождем народа, ты направишь его к добру. Я надеюсь, что, когда венец победы окончательно воссияет на твоей голове, в этих стенах возродится республика, совершеннейшая, чем республики Греции и Рима: без всяких подставных царей, как в Спарте, богатств кровавого закона, рабства. Ты приведешь нас к победе, верю, ты — муж победы, но также кротости и умеренности. А разве вестнику Завета и Спасителя не вменяется в обязанность пренебречь всякой властью и отдать ее в руки народа, чтобы он мирно управлялся сам, как подобает христианам? Ты исполнишь эту обязанность. Ради этого я и служу тебе и твоему делу, хотя оно мне часто кажется чересчур диким и кровавым.

— Мое сердце полно мира и надежды, — скромно ответил Ян. — А что говорят о многочисленных перекрещенцах из Голландии, которые собирались проникнуть к нам?

— К сожалению, гибель их не подлежит сомнению. Шенк Тейтенбург приказал потопить пять кораблей, на которых отплывали благочестивые люди. Весть о том, что войска наших братьев уже вблизи Мюнстера, оказалась вздорным слухом.

— Эту весть принес Изельмуд, — промолвил пророк про себя. — А что слышал о Берендте Мозере?

— Полковник Мюнстер присутствовал при его кончине: Изельмуд его предал, и епископ сжег его на костре.

Скрытое удовольствие мелькнуло на лице пророка.

— Все мы в руце Божией, — вздохнул он, отвернувшись от студента. — Ну, теперь за дело, брат и друг!

— Я составлю манифест и прочту тебе.

— Не в этом дело. Ты должен отомстить за меня неблагодарным, и немедленно.

Ринальд изумился, услышав во второй раз о мести от Божьего посланца.

— Ты знал в Лейдене подмастерье-булочника, Ротгера Дузентшуера? Так вот: этот человек пришел к нам как перебежчик. Он не захотел стрелять в своих из епископского лагеря, тем более, что отец его теперь с нами. Я приказал снабдить его платьем, пищей и оружием из общинных запасов. Я не мог бы лучше обойтись с собственным сыном. Что же сделал безбожник? Всюду, в шинках, на улицах и площадях он рассказывает позорные вещи о моей жизни в Лейдене, выставляет меня обманщиком и убийцей; говорит, что я бессердечно бросил свою жену и детей в нищете и горе. Хуже — что я, уже женатый, собираюсь жениться на вдове Маттисена. Этих оскорблений я не могу стерпеть и прошу тебя отправиться немедленно в дом Фалькена, где живет этот молодец и арестовать его. Дальнейшее пусть решат старейшины.

Ринальд начал смущенно возражать:

— Зачем выбираешь ты именно меня, который делил с Ротгером и хлеб, и соль, и спал с ним под одной кровлей? Разве мало драбантов Книппердоллинга, чтобы арестовать его? И чего ты ожидаешь от приговора старейшин? Ты можешь презирать изветы Ротгера, но решения всех судей мира не смогут уничтожить истину. Ведь, в самом деле, ты оставил в Лейдене жену. И если ты, чего я не думаю, действительно намереваешься избрать себе в супруги вдову Маттисена, то совершишь этим грех. Ты сам лучше всех знаешь это.

— Я не нуждаюсь в твоих поучениях, страсбургский магистр, — высокомерно возразил пророк, причем глаза его неприязненно засверкали. — Знай же, что еще сегодня Дивара, согласно вечной, чудесной воле Отца, будет обвенчана со мной. Скажу тебе еще, что со времени Христа на земле не было ни одного истинного священника; и все браки, заключенные до настоящего времени, подобно крещению, должны считаться недействительными, нечестивыми и нехристианскими. И станешь повторять, что я связан с женой в Лейдене законными узами?

Это неожиданное открытие привело в замешательство честного мечтателя, Ринальда. Его здравый смысл подсказал ему, какую ужасную бездну разверзает это коварное толкование Священного Писания, и он замолчал, охваченный ужасом… Между тем Ян овладел собой и, возвращаясь к своему предложению, сказал:

— Мне больно, что ты отказываешься от поручения, которое я хотел возложить на тебя. Конечно, у меня нет недостатка в людях, готовых исполнить мои повеления, но жаль доброго Ротгера. Воины-меченосцы обойдутся с ним хуже, чем сделал бы это ты, расположенный к нему. Народ, быть может, не допустит его живым до ратуши, а мне так хотелось бы воздать этому человеку добром за зло, сделанное им.

— Если действительно таково твое желание, Ян Бокельсон, то я исполню твой приказ! — воскликнул прапорщик, мгновенно воспламененный желанием предотвратить злодейство и несчастие.

— Добрый, но надоедливый школьник, — вполголоса с насмешкой сказал Ян вслед молодому человеку. Потом он быстро подошел к своему ящику, взял одну из бутылок, выпил добрую часть содержащегося в ней пряного, возбуждающего напитка и, подкрепленный, ободренный, стал ожидать своих советников, старейшин нового Сиона.

Они появились, выступая в ряд, одетые в длинные кафтаны до пят. Обувью для них служили грубые крестьянские башмаки; головы были непокрыты; длинные и прямые волосы и такие же бороды падали вниз. Каждый из них нес в руках, вместо посоха, обнаженный меч.

Проповедник во Израиле, Роттман, с несколькими из своих сотоварищей открывал шествие, Книппердоллинг со своими драбантами замыкал его.

— Помолитесь, да просветит нас Господь! — воскликнул пророк, когда вошли двенадцать человек, по числу колен израилевых.

Роттман ответил, бросая на пророка дружеский взгляд, красноречиво свидетельствовавший об их тайном соглашении.

— Дух Божий сошел на нас и уже просветил нас.

— Сердце мое радостно приветствует вашу мудрость, — снова начал очень довольный пророк и стал в круг, образованный старейшинами.

— Что принес в своих руках Роттман, раб Господен?

— Закон, который мы хотим предложить твоему благочестию и просить тебя его одобрить, — ответил проповедник, развертывая бумагу.

Закону предшествовало много текстов из Библии, относящихся к одному и тому же вопросу. Наконец, Роттман прочел, повышая голос.

«Так как согласно вышесказанному все браки, заключенные до настоящего времени, должны считаться недействительными, то мы, в силу власти, вверенной нам от Отца, расторгаем все брачные узы и объявляем всех братьев и сестер, женатых и замужних, свободными и несвязанными. Предоставляется доброй воле каждого и каждой, пожелают ли они освятить ранее заключенный союз новым венчанием или нет. Но кроме того, так говорит Господь в своих заповедях…»

Снова следовало множество текстов из священных книг, пока, наконец, не была прочтена вторая, еще более важная, часть закона:

«Для того, чтобы сделаться участниками вечного блаженства, для братства Христова необходимо возвратиться к жизни первых израильтян; и так как, согласно Божьему повелению, земля должна быть населена возможно скорее, мы отменяем неразумное стеснение брака и позволяем братьям, не желая, однако, насиловать их, брать в супружество нескольких женщин одновременно, как это делали Авраам и патриарх. А женщина, которая мужу своему не окажет повиновения или отвергнет своевольно брачное ложе, подлежит смерти».

Роттман, прочитав закон, прибавил, набожно возводя глаза:

— Господь обратил мой слабый язык в огненный, ибо он преодолел различные сомнения, высказанные этими достойными блюстителями нового Иерусалима. В самом деле, братья, разве не сказал каждый из вас «да»? И не подписали вы закона?

Все торжественно и почтительно подтвердили слова Роттмана, и Ян, подавляя свою радость, сказал:

— Так как вы считаете этот закон полезным, то я не откажу в утверждении, и те, кто смеется над нами и злобствуют против нас, будут посрамлены даже и с этой стороны, — будут посрамлены нашим мужественным единодушием, нашим отделением от греховного мира! Но еще не все сделано. Этот закон также возбудит врагов. Я предупреждаю Сион против Яна Молленгека: он наш опаснейший враг. Военачальникам Вулену и Леодиусу поручаю немедленно задержать Молленгека и всех, кого найдут у него. В это время прочие старейшины должны с ратуши объявить новый закон, то же должен сделать проповедник на площадях. Меченосцы народа! Блюдите за непокорными, карайте нечестивых, поучайте заблуждающихся.

Едва удалился высокий совет, чтобы исполнить возложенное на него поручение, как Ян обернулся к Петеру Блусту и старому Дузентшуеру, которые караулили у дверей, как два призрака, и слышали все происходившее.

— Что скажете вы о новой скрижали завета народа христианского? — спросил он, как бы в шутку.

Блуст, точно против воли, поклонился пророку и заметил:

— Я скажу вместе с апостолом: «Если бы вы были подобны мне, это было бы хорошо; но так как вы не таковы, как я, то можете вступать в брак».

А Дузентшуер выпрямился, погрозил пальцем и сказал:

— Ваша вера уже не чистый источник, а вонючая лужа. Берегитесь, чтобы Господь не прогневался на вас!

Ответ этот звучал для пророка неприятно. Сдерживая свое неудовольствие, он попросил Петера Блуста:

— Выйди за дверь, дорогой, и не слушай еретических мнений этого малодушного человека.

Но как только пророк остался наедине с Дузентшуером, он оттащил последнего в угол, крепко схватил его за грудь и запальчиво спросил:

— Почему, седой грешник, месть твоя сочится желчью? Чего ищешь ты, противясь мне? Злодей, лицемер, фарисей! Вместо того, чтобы направлять в меня стрелы твоего змеиного языка, почему ты не исполнишь, наконец, того, в чем поклялся мне в день смерти Маттисена?

Дузентшуер, хотя был испуган и потрясен, все-таки возразил:

— Вынужденные клятвы судит Бог; необдуманные обещания разрешает Бог; бесстыдных злодеев карает Бог. Ты молод, Бокельсон, и свободно можешь справиться с таким дряхлым старцем, как я. Но повторяю тебе: твоя вера сделалась вонючей лужей. Не в моих силах, Бокельсон, облагородить твое земное высокомерие и мирские прихоти.

— Злобный дракон! Несколько недель тому назад ты говорил иначе!

— Это было в то время, когда надо было устранить Маттисена, который сошел с ума. Я думал, что найду в тебе мирного повелителя, а тебе хочется изображать какого-то Ирода, Навуходоносора. А на это я согласия не давал.

— Требуй, чего ты хочешь, и кончай игру, которая к добру не приведет.

— Одумайся, Ян! Закон, который сейчас будет объявлен с крыльца ратуши, разобьет твои глиняные ноги.

— Совсем нет; он одевает меня броней, седой болтун. Надо, чтобы разверзлась бездонная пропасть между нами и язычниками, чтобы ни один человек в народе не мог отречься от участия в том, что совершилось. Разве сами лютеране не сделали первого шага? Разве ландграф Гессенский не состоит с благословения церкви мужем двух жен? Почему же истинная Христова община должна уступать в этом тирану?

— Делай, что хочешь, Бокельсон. Ты увидишь гнев Господен. Я не буду марать моих рук в луже твоих грехов: и то, что я уже сделал, стало мне противно.

— Нечестивец! Ты произнес себе смертный приговор!

— Не пугай семидесятилетнего смертью; мы только тень и прах!

При этих словах голос Дузентшуера задрожал.

— Нет, говорю я, ты должен жить, чтобы десять раз умереть сердцем: то, что я сказал, относится к твоему сыну.

В эту минуту вошел Ринальд с ткачом-подмастерьем, который побледнел, когда очутился перед лицом разгневанного пророка и увидел дрожащего отца.

— Вот Ротгер! Вспомни о твоем обещании! — мужественно сказал Ринальд.

Ян Бокельсон ответил настойчиво и властно:

— Я знаю, что мне надо делать! А ты теперь повинуйся, ибо отечество призывает, и дух Божий влечет меня. Призови новую смену часовых на валы: нас окружает измена. Пошли с надежным человеком подкрепление, чтобы одолеть Молленгеке и заговорщиков. Назначаю награду тому, кто задержит Изельмуда. Дух Божий говорит мне, что разыграется серьезное сражение.

Ринальд быстро удалился из комнаты. Ян указал на Ротгера и воскликнул:

— Дузентшуер! Это твой сын. Он клеветал на меня и подлежит смерти. Решись исполнить свое обещание — и бери его отсюда, несмотря на его проступки. Но если ты будешь противиться, то я уберу нечестивца прочь, и до наступления полночи ты можешь взять его голову себе.

— Ян, Ян! — бормотал старик, с трудом собирая свои мысли. — Неужели ты будешь настолько жесток, чтобы разбить отцовское сердце? Горе тебе, горе твоим неумолимым судьям!

Ротгер обнял отца и умилением ласкал его.

— Зачем только теперь нахожу я снова отцовское сердце в вашей груди! Взгляните же, куда увлекли вас ваши мечтания? Ян Бокельсон! Вы честнее моего бедного отца! В Лейдене вы из ревности поклялись мне однажды, что погубите меня, и вас тянет сдержать свое слово. Несчастный отец, спасите меня, если можете, — и мы бежим из этого города. Даже в темницах епископа лучше, чем среди этой вавилонской свободы!

По знаку пророка, подошли вооруженные топорами драбанты Книппердоллинга, чтобы увести молодого человека. Они вырвали его из рук объятого горестью отца и повлекли к ратуше, чтобы бросить в тюрьму. Ян хотел удалиться быстрыми шагами, потому что яростный гнев закипал в нем. Но тут кинулся навстречу ему Петер Блуст, охваченный ужасом, и закричал:

— Филистимляне на тебя, Самсон! Ад побеждает, наступают последние дни!

За спиной фанатика слышны были шаги толпы вооруженных людей, шедших по лестнице и коридору.

Иоганн Молленгеке, кузнец и бывший ратман, тот самый, против которого Ян отрядил своих воинов неожиданно появился перед глазами пророка с толпой своих вооруженных приверженцев.

Заговорщики, убедившись, что их открыли, порешили произвести внезапное нападение и одним ударом истребить начало всех бед. Бешенство, жажда мести и боязливая торопливость предупредить собственную гибель сверкали в их взорах, чувствовались в словах, вылетавших из их уст.

— Так это ты, злодей, который губит наш родной город и хочет его превратить в Гоммору распутства? — завопил Молленгеке, как бесноватый, бросая пророка на землю. Другой бюргер, по прозванию Длинный повар, связал ему руки веревкой. Не лучше пришлось Дузентшуеру и Блусту.

— Пойдемте, пойдемте, Турки, пойдемте, посланники Сатаны, рыцари многоженства! Пойдемте, мы посадим вас в прохладное место, пока епископ не положит вас на костер, — насмехались бунтовщики и гнали своих пленников ударами и пинками в ту самую тюрьму при ратуше, где уже сидел Ротгер, но не один, а в обществе нескольких проповедников и старейшин. Причиной было то, что весть о новом возмутительном законе, а также слух об открытии заговора Молленгеке, быстро разнеслись по всем улицам и вызвали сильное волнение.

Все граждане вооружились; многие женщины, которым надоели их мужья, вмешались в спор и языком, и кулаками. Именно женщины-то первые и задержали в узких проулках сторонников Молленгеке, в то время как в другом месте Герлах фон Вулен и Ламберт Леодиус были сильно стеснены заговорщиками. Эти самые женщины, несмотря на пули и стрелы, летавшие по улицам, первые притащили несколько тяжелых орудий на рынок, чтобы обстрелять ратушу, где засели Молленгеке и его сторонники. Последние, вместе с противниками многоженства, одержали на некоторых площадях верх и льстили себя надеждой на скорую окончательную победу, потому что разум, нравственность и порядок были, казалось, на их стороне. Они решились очистить рынок от бунтующей черни и, действительно, оттеснили ее назад; со всех сторон вели они предводителей противной партии в тюрьму. Вулен и Леодиус должны были положить оружие и разделили участь своих товарищей.

В то время, когда на улицах кипел бой, в тюрьме ратуши, среди заключенных, царило горе и отчаяние. Но вот скорбящий Дузентшуер возвысил голос:

— Так за нечестие одного только человека судит Бог весь свой народ и поражает его мором! Горе, горе нам! Скорбите и кайтесь! Склоняйтесь во прахе перед Господом!

Ротгер подполз к отцу и просил:

— Не предавайтесь неумеренному отчаянию и сохраните рассудок. Разве этот день — не день искупления?

— Да, да, хвалите Господа с надеждой! — воскликнул вдруг Ян Бокельсон, который, прислушиваясь к происходившему вдали, уловил признаки спасения. — Истинно говорю вам: не пройдет и часа, как мы будем свободны. Молитесь и славословьте!..

Большая часть пленных затянула песни и молитвы.

Вдруг несколько пушечных выстрелов потрясли тюремное здание. Град пуль из мушкетов осыпал его. Минутное затишье — беспорядочная толпа сражавшихся бросилась в ратушу и заперлась там. До заключенных глухо долетали слова: «Мы погибли; мы должны защищаться до последней капли крови или сдаться!»

Молленгеке был отбит.

Громовой пушечный выстрел, — и ворота ратуши разбились вдребезги. С криками ужаса заговорщики бросились бежать по лестницам. Но по их пятам следовала жаждавшая крови толпа, и во главе ее Книппердоллинг и Редекер, собравший вокруг себя всех тех, кому был мил новый закон о многоженстве. Пока эти люди на лестнице убивали преследуемых, другая толпа жаждущих крови женщин взломала запоры тюрьмы и освободила заключенных, которые с радостью вышли на свет Божий. Они увенчали пророка цветами, целовали ему руки и ноги, пели ему «Осанна».

Гордо взглянул Ян Бокельсон на старого Дузентшуера, убитого участью сына, снова томившегося в руках драбантов.

— Что думаешь ты теперь о моем предсказании и о звезде, ведущей меня? — спросил Ян молчавшего старика.

Между тем восставшие бесчинствовали в залах ратуши и искали спрятавшихся.

Книппердоллинг привел к пророку шестьдесят шесть скованных и связанных заговорщиков.

— Возьми их! — сказал тот, отворачиваясь от них. Затем он спросил Дузентшуера еще раз:

— Слышишь ты мое последнее слово? Будешь ты говорить, наконец? Или ты еще противишься, несмотря на мое превосходство? Хочешь ли ты стать последним в своем племени?

Эта угроза побудила старика громко возгласить:

— Да, да, так сказано! Да, да, я снимаю печать со своих уст. Народ израильский, сыновья и дочери Сиона! Так говорит Господь: «Я владыка Иерусалима, и только коронованный царь должен быть моим наместником. Раб Божий, пророк Ян Бокельсон, вот царь! Господь открыл мне это. Приветствуйте его как царя всей земли, поставленного над всеми государями, князьями и сильными всех земель и морей. Никто не будет выше его, царящего на троне своего отца Давида, пока Господь опять не отнимет от него царство. Восхваляйте в нем царя справедливости!»

Народ в восторге повиновался. Ян Бокельсон, только что освобожденный любимец большинства, стоял как победитель, а от венца победителя до царской короны — один только шаг.

— Да здравствует наш царь Иоанн Лейденский! — кричали женщины и мужчины, опьяненные новым законом. В городе повторялись те же крики.

Долго Яну не давали сказать слова. Наконец, когда крики улеглись, он промолвил:

— Знайте, израильтяне, Господь давно открыл мне то, что сказал почтенный Самуил. Но я молчал из смирения и послушно ждал часа откровения. Я не заботился о том, буду ли я в состоянии нести бремя, порученное мне Небом. Милость Бога со мной, и Его помощь делает меня сильным. Я вознагражу добрых и укрощу злых. Горе тому, кто восставал против решений Провидения! Воистину, если вы все, и с вами многие на земле, восстанете против меня одного — вы будете побеждены; так сказано от начала времен. Взгляните на этих преступников, дрожащих в своих оковах. Кто не признает меня, тот будет казнен! Книппердоллинг! Их казнь будет последним твоим действием в настоящей должности. Храбрый Ниланд займет твое место, а ты будешь моим наместником в Сионе: когда же Господь призовет меня завоевать другие царства, ты будешь моим наместником в немецких землях. Ваша власть, старейшины израильские, окончилась; но как мои помощники вы будете еще более почтены и не уступите самым знатным на земле.

Старейшины, немного успокоенные этой речью, послушно отдали свои мечи в руки Дузентшуера, воскликнувшего:

— Все эти мечи превратились в один меч власти в руках царя Сиона. Будь же справедлив, имея в руках этот меч справедливости!

Ян гордо поклонился. Послышалась музыка, и под игру флейт и струнных инструментов приблизилось несколько городских девушек. Во главе их находилась Анна Книппердоллинг и Маргарита Модерсон. Они подвели красивую Дивару к ее новому мужу. Гилла, эта сумасбродная перекрещенка, держала сосуд, наполненный драгоценным маслом.

— Не благословишь ли ты царя, как это сделал Самуил? — спросила она старого Дузентшуера.

Старик, почти помешанный от ужаса грозившей ему смерти и охватившего его волнения, отрывисто сказал:

— Да, да, благословлю; подай сюда драгоценный елей.

Затем он вылил елей на голову коленопреклоненного Бокельсона со словами:

— Помазую тебя на царство во имя Бога и по Его приказанию и перед всем народом называю тебя властителем Сиона!

В ту же минуту на соборной площади пали головы Молленгеке и его друзей.

Тогда царь благосклонно обратился к Диваре:

— Хочешь ли ты сейчас обменяться со мной золотыми кольцами, и не соединить ли Роттману наши руки во имя Господа?

Дивара отвечала:

— Милый, да, поспешим! Я боюсь, что этот сладкий сон пройдет, — сон, напоминающий мне мою юность: ведь тебя в короне и со скипетром старая Мерта показала мне в зеркале.

— А моя мать! — воскликнул царь. — Разве она говорила неправду? Кто еще смеет сомневаться в пророчестве?

Он снял с головы Дивары вдовий покров и обратился к народу:

— Смотрите, вот ваша первая царица!

— Затем он обратился к Анне Книппердоллинг и Маргарите Модерсон и сказал:

— Чем мне достойнее вознаградить заслуги ваших отцов, благородные девушки, как не возвышением вас в мои царские жены?

В это время подошли Книппердоллинг, еще разгоряченный своей работой на соборной площади, и Модерсон, простодушный мясник. Они воскликнули:

— Царь! Мы недостойны, чтобы твои взоры падали на нас; да исполнится воля твоя!

Дивара стояла, как окаменелая и прикованная к месту. Девушки, краснея, опустились на колени и наклонили свои головы, целуя одежды царя. Он целовал их в голову со словами:

— Мы, царственный род в Сионе, докажем теперь свету, как мы повинуемся законам. Как патриархи заключали брак под открытым небом, так и мы заключили его здесь. Роттман, глашатай царя, исполни твою обязанность! Молитесь, сыновья и дочери настоящих христиан!

Книга третья. Царь в новом Сионе 1535

Глава I. Вестфальская Юдифь

о времена реформации всякого рода сношения между различными немецкими землями совершались с большими трудностями. Вследствие этого слухи, распространявшиеся и прокрадывавшиеся так сказать, из-под руки, принимали невероятные, сказочные размеры, как только происходило что-нибудь необыкновенное в той или другой местности общего отечества. Как бы строго ни хранили гонцы, посылаемые князьями и епископами, данные им поручения, как бы ни были крепко запечатаны доверенные им письма, казалось, будто ветер или невидимый дух разносил повсюду их тайну. Вдруг сотни языков заговаривали о происшедшем, и каждый рассказывал по-своему. Народное воображение не могло довольствоваться сухой истиной, оно требовало чудес и страшных приключений.

Оно представляло себе бурю в виде безумной прекрасной кудесницы, а жалобные крики филина превращало в голоса привидений; оно считало упрямого Лютера за дьявольское наваждение и представляло грозного папу каким-то чудовищным Молохом; о живых князьях сочиняли сказки, а о мертвых королях и герцогах — разные предания. Так и тут воображение толпы вспыхнуло, как пламя, когда как с неба упала весть, что в Мюнстере воцарился на золотом троне новый король; что он называет себя правителем мира и пророчествует о подчинении своему скипетру всех земных царств.

Новый властелин говорил о своем Божественном призвании, и это придавало обману возвышенный характер в глазах далеких народов. Немцы любят идти в бой за Бога и истинную веру. Поэтому грамоты и сказания, исходившие из Мюнстера, потрясли вдоль и поперек тевтонскую землю. Казалось, будто связанный великан неистово ворочался, стараясь освободиться из гроба. Правда, цепи все крепче стягивали со всех сторон могучие члены исполина, но взоры всех немцев были устремлены на маленький Мюнстер как на внезапно открывшийся рай или волшебную страну. Кто утвердил там свой трон — Спаситель или Сатана? Что скрывалось за стенами Мюнстера — победа или гибель? Это покажет будущее. Но дни проходили без всякого решения. Избранный город, защищаемый горстью храбрых людей, стоял неприкосновенно, окруженный могучими военными силами, боявшимися подойти к его стенам. Порох и орудия доставлялись осаждающим сверху и снизу по Рейну. Наемные солдаты постоянно являлись в подкрепление войску, но пушки были как бы заколдованы: порох воспламенялся зря и бомбы не попадали в цель. В епископском лагере число малодушных людей все увеличивалось.

И когда нельзя было более скрывать бессилие осаждающих и геройский дух перекрещенцев, тогда не только в хижины поселян и в ратуши имперских городов, но и во многие придворные канцелярии и княжеские опочивальни стала закрадываться вера или опасение, что, пожалуй, и вправду Небо покровительствует новому Сиону и трубы тысячелетнего царства — не ложь.

Казалось, это убеждение овладело даже теми, чье влияние и счастье были затронуты более всего печальными смутами, вызванными перекрещенцами. В одном из выступов замка Вольбек находилась башня, отделенная от остальных покоев длинными сводчатыми коридорами; а в ней была тихая каморка, обставленная только самой скудной мебелью, без всяких лишних украшений. Эта пустая комната стала местопребыванием епископа. Вытянувшись на жесткой постели простого монаха, он лежал, как живое воплощение ужаснейшего горя. Безучастный ко всему, что происходило за стенами замка, почти не произнося ни слова, лежал он с утра до вечера, отдаваясь своему горю, устремив неподвижный взор в полутьму комнаты, куда даже не заглядывал веселый луч солнца.

Братья приходили утешать его, но он просил их уходить. Врач пришел испытать на страждущем свое искусство, епископ качал головой, отвергая всякую помощь.

Капитул собирался у него для совета, но его участие выразилось только словами: «Управляйте за меня, я одобряю заранее все ваши действия».

Когда приходили к нему войсковые начальники с докладом, тоскующий лев поднимался с надеждой во взоре, но вскоре он, горько улыбаясь, опускался снова на свое ложе. Начальники не приносили ни одной хорошей вести. Это мрачное настроение лишило графа Вальдека доверия со стороны его подчиненных и союзников. Многие из последних покинули его, но они плохо знали епископа. Дух такого сильного человека, хотя и подавленный страданиями, не мог сломиться, не попытавшись еще раз потрясти с новой силой небо и землю для достижения своей цели.

Неопровержимым доказательством того огня, какой горел в его груди, была жажда кровавых, бессердечных расправ над еретиками, которые попадались ему в руки.

Редко раздавался в пользу заблудших голос милосердия, достаточно сильный для того, чтобы проникнуть в сердце епископа. Однако же в одно прекрасное утро такой защитник стоял перед креслом Вальдека и спорил с его мрачным канцлером за жизнь одного из осужденных. Зибинг, человек миролюбивый, говорил:

— Милостивый господин, я могу подтвердить своим священническим словом, что осужденный вернулся в лоно церкви.

— Уже не раз случалось, — возражал канцлер, — что еретики, доведенные до крайности или изнуренные пытками, заточением и плохой пищей, отказывались от своего заблуждения для спасения своей жизни. Но дурные наклонности берут все-таки верх в конце концов. И разве не общее правило, что каждый приговоренный к смертной казни должен быть напутствуем, дабы он примирился с Богом прежде, чем исполнится над ним казнь? А ведь осужденного, если он раскаялся, ожидают, после минутного страдания, вечный мир и небесная радость.

— Вы забываете чистилище, господин доктор, — заметил Зибинг с насмешкой и обратился к епископу с последней просьбой о помиловании бедного Германа Рамерса.

Вальдек покачал головой и прибавил:

— Fiat justitia! Да исполнится приговор!

— Мой долг сказать вам, — возразил кротко священник, — что костры, на которых сжигают еретиков, поддерживают пламя восстания. Смерть синдика Вика, которого повесили только за то, что он любил шахматную игру, вызвала во многих местах горесть и отвращение. Не следует забывать, что бешеная собака опаснее всего, когда ее бьют.

Презрительно взглянув на говорившего, епископ пожал плечами. Канцлер воспользовался случаем, чтобы оборвать Зибинга.

— Сапожник, — сказал он, — должен знать свои колодки: попы не управляют государством.

— А разве в нашей именно стране епископ и правитель не совмещаются в одном и том же лице? — спросил Зибинг сухо. — Священник у нас — дерево, из которого духовенство вытачивает своего князя. И не всегда даже старые дворянские роды удерживали за собой трон Мюнстера: Людгер, знаменитый святой, и его мудрый преемник Эрпо были плебеями…

Вальдек прервал его с насмешкой:

— Князья имеют, однако, то преимущество, что они перескакивают через чистилище, которое прошли уже на земле. У вас чистые намерения, Зибинг: благодарю вас. А вы, мой верный канцлер, позаботьтесь, чтобы Рамерс как шпион был казнен еще до вечера.

Канцлер поклонился. Но Зибинг, простирая руки к епископу, проговорил, задыхаясь:

— У него жена и дети в этом зачумленном городе!

— Ну, что ж! Он был преданным слугой своего царя-портного: пусть его величество обеспечит вдову и сирот своего верного подданного.

— Мне удалось раскрыть ему глаза на все заблуждения, государь. Он понял, что Бокельсон злоупотреблял его доверчивостью, так как послал его в лагерь с письмом, предательским для Маттисена. Лжепророк рассчитывал на смерть Рамерса, выдавая этого человека.

Зибинг вдруг остановился: он заметил, как мрачно стало лицо епископа. Князь подал ему знак удалиться. Но так как на лестнице в это время послышался звук оружия, то канцлер тоже вышел. То был час, когда войсковые начальники собирались на совет. Они медленно входили. Лицо епископа, по обыкновению, прояснилось при виде своих полководцев, но также, по обыкновению, стало еще мрачнее, когда он ничего не прочитал на их лицах, кроме несчастья.

— Скорей только, ради Бога, скорей говорите! — сказал нетерпеливо князь с закрытыми глазами.

Суровый Штединк начал громко и резко:

— Дела под городом Мюнстером все в том же положении, государь. Враги зарылись в своих норах, мы преградили все выходы. План инженера Оферкампа подойти к городу подкопами потерпел неудачу, вследствие чего я приказал ему бросить все эти заграничные штуки. Между прочим, враги употребляют часто и небезуспешно проклятый турецкий способ — зажигать закопанный в землю порох, который, воспламеняясь, взрывает все, что находится вблизи. Взрывы анабаптистов всегда убивали много людей, подходящих близко к стенам города.

— Мои пушкари ничего не понимают, — сердился епископ. — Они давно могли бы взорвать этих еретиков так же, как и те уничтожают наши войска.

Штединк, сердито дергая себя за бороду, возразил:

— Вы, государь, вероятно, не знаете, что лучшие пушкари погибли на поле брани. У мюнстерцев стрелки промаха не дают. Нам слишком известны имена одноглазого Тилана да дерзкого Бернгарда Буксторпа, который ежедневно делает вылазки и не возвращается, пока не уложит нескольких наших и других солдат. Наш солдат уверен — если мне позволено будет говорить все — что нечистая сила помогает еретикам. Он не хочет больше идти в бой, так как не видит своего повелителя и не может рассчитывать на добычу: ведь его ждет веревка, если бедняга вздумает украсть поросенка, чтобы не умереть с голоду.

— Речь ваша, Штединк, принимает странный оборот, — гневно сказал епископ. — Лучше бы вы рубили без церемоний врага, иначе мне придется обратиться к другим. Где храбрый Альбрехт Бельц и опытный Гергард Мюнстер?

— Вы, ваше преосвященство, называете меня трусом, а восхваляете двух изменников, — отвечал мужественно Штединк. — Но трус этот еще подле вас, между тем как те бежали вчера вечером в восставший город.

Епископ, сильно покраснев, взглянул на остальных начальников. Лицо и движение головы каждого подтверждали сказанное Штединком.

— Клятвопреступники! — воскликнул Вальдек. — Какое-то проклятие, тяготеющее на моем правом деле, помутило умы даже тех, кому я более всего вверял защиту своего достоинства. Горсть еретиков насмехается надо мною в моей же столице! Я разоряюсь для того, чтобы их одолеть, но все мое золото не в состоянии сохранить мне верность моих полководцев! Я не могу даже найти пару сыщиков, чтобы поймать дерзкого поджигателя, который вот уже несколько дней взрывает пороховые погреба даже здесь, в Вольбеке. Этот безумец — ни кто иной, как гражданин города Мюнстера, трубочист Вильгельм Баст, подосланный еретиками, стар и млад его знает, все его видели, но ни одна рука из тех, которые поднимались для присяги в верности мне, не решилась схватить поджигателя. Предательство, ложь и трусость окружают меня, и мне часто думается, не остается ли и мне стать перекрещенцем, чтобы заслужить милость Неба. В истории были примеры, что Провидение посылало неожиданную помощь странам, находившимся на краю гибели: Францию спасло мужество пастушки. А здесь чудеса совершаются только для сектантов. В эту минуту вошел воевода Теодор фон Мерфельд и, к удивлению всех присутствующих, с веселым лицом отвечал на последние слова епископа.

— Ваша светлость не должны терять веры во Всевышнего: чудесная помощь не заставит себя ждать. Я принес необычайную весть, которую должен немедленно и без свидетелей сообщить моему всемилостивейшему господину.

Военачальники обрадовались случаю освободиться от тягостной аудиенции, епископ с таким же удовольствием избавлялся от их неприятного присутствия. Он отпустил их с приказанием ждать его дальнейших распоряжений и обратился к воеводе, впрочем, без особого любопытства: Мерфельд был ему известен как человек, делающий из мухи слона.

— Какие известия принес мне верный комендант? — спросил епископ.

— Вы недаром помянули Орлеанскую Деву. Позвольте привести сюда избранницу небес. Это — красивая, молодая, безоружная женщина, ваша милость.

Воевода улыбнулся про себя, заметив, как прояснилось лицо епископа, который спросил:

— Откуда она?

— Из Мюнстера. Она бежала оттуда и добровольно отдалась в руки наших часовых. Она хочет говорить с вами, ваша милость.

— Может быть, сумасбродная еретичка, которая надеется совратить и меня?

— Нет, милостивый господин, она — верующая христианка. Я велел ей прослушать раннюю обедню в вашей замковой часовне и причаститься, прежде чем подал ей надежду, что представлю ее вам.

— Вы говорите, она безоружна?

— Жена и сестра кастеллана, обыскивавшие ее одежду, ручаются, что у нее нет другого оружия, кроме личного обаяния.

С первого же мгновения царственная красота женщины, которую Мерфельд ввел в комнату, поразила епископа. От стройной, роскошной фигуры ее, от ее ослепительного лица, такого чистого и скромного, обрамленного прекрасными, длинными локонами, от ее лучезарного взгляда, с которым не мог сравниться блеск ее драгоценных камней, цепочек и колец, исходило сияние, залившее бедную монашескую келью и лишившее князя его благоразумия. Вальдек бессознательно поднялся и сделал несколько шагов навстречу входившей. Воевода почтительно остановился у двери. Красавица бесстрашно подошла к повелителю, поцеловала его руку и край его одежды и посмотрела на него светлыми глазами, полными мечтательности и вдохновения.

— Кто ты такая и чего хочешь от меня? — милостиво спросил епископ.

— Имя мое ничего не скажет, — ответила женщина. — Я малого требую, о господин! Я не более как слабая женщина, но послана предсказать и принести тебе счастье.

— Твои губы действительно кажутся созданными лишь для того, чтобы возвещать радость. Говори же: я согласен тебя выслушать.

Гостья озабоченно оглянулась на воеводу и тихо сказала:

— Только твои уши должны слышать, что я буду говорить. Не будь недоверчив, мой господин и князь! В короткое время можно многое сказать.

— Выйдите, Мерфельд! Воевода повиновался.

Красавица преклонила перед епископом колени и промолвила:

— Будь благословен и правь долго! Верь мне и моему призванию — и в короткое время Мюнстер преклонится перед твоими знаменами. На моих щеках, может быть, еще цветет молодость, но я уже замужем и отправилась из Нидерландов около двух месяцев тому назад в Мюнстер с моим мужем, так как ложные пророки совратили тысячи народа и в том числе моего мужа своими предсказаниями о свободе и благоденствии. Но как мы были обмануты! Мы попали в адское царство, и в страшных бурях нашим якорем спасения была лишь молитва, скрытая, тихая молитва в уединенной каморке. Несколько дней тому назад голос с неба остановил меня среди покаяния и молитв. Он повелел мне пробудить совесть моего мужа и с его помощью возвратить несчастный город законному господину, епископу. Святой дух просветил сердце моего мужа при первых словах моих. Я умолчу сегодня об его имени: скажу только, что он состоит в близких отношениях со многими уважаемыми гражданами Мюнстера, и все они нетерпеливо несут иго, возложенное на них злым духом. Я пришла, милостивый господин, выпросить у тебя надежное прикрытие для моего мужа, сама же останусь заложницей, пока он сам не переговорит с тобой и не предложит своих планов на твое усмотрение. В надежде на защиту Неба и великодушие твоих воинов, которые пощадят слабую женщину, я отбросила робость моего пола и взяла на себя роль разведчика.

Граф Вальдек с удовольствием слушал эту речь, звучавшую для него как музыка, и не мог оторвать глаз от красивой посланницы. Тем не менее он сказал, колеблясь:

— То, что ты говоришь, кажется странным, загадочным; тайна, которой ты себя окружаешь… Чем подтвердишь ты свое посланничество, неизвестная утешительница?

Она показала на небо и прибавила:

— Я еще не все сказала.

— Расскажи мне про положение города и его граждан. Как обстоят там дела?

— Царь, сковавший себе скипетр из своей иглы, да толпа нищих рабов; обоих охраняет горсть вооруженных мошенников. Таков Мюнстер!

— Не слышала ли ты чего об одном паже, взятом в плен? Его зовут Христофом, и…

— Ты говоришь о своем сыне? Он шлет тебе поклон, и вот этот дар — залог его жизни и его полного доверия.

Она подала епископу прядь волос.

— О, я спасу его, клянусь честью! — воскликнул Вальдек. — Ты даешь мне новую надежду, новую жизнь, неизвестный друг. И если ты ведешь к победе, я постараюсь щедро наградить тебя.

— Я знаю только одну награду, к которой стремлюсь, — твое благоволение, — ответила она, и брошенный ею при этом полный глубокого значения взгляд зажег взволнованное сердце князя.

Он, в свою очередь, глазами, казалось, спрашивал ее: «Понимаю ли я тебя?» и в то же время в задумчивости проговорил:

— Требуй всего от твоего господина. Он будет тебе другом.

Женщина смотрела на него с удивительным волнением. Она беспокойно дышала, цвет ее лица менялся.

— Как тебя зовут? — спросил епископ с участием.

— Зови меня Марией, — ответила она, не спуская с него глаз.

Этот взгляд приводил графа в смущение, и он покорно спросил:

— Что ты хочешь прочесть у меня на лице, Мария?

— Я хотела бы знать, склонен ли ты принять незначительный подарок от незначительнейшей из своих подданных?

— Подарок? Что ты хочешь этим сказать? Твое появление уже само по себе манна небесная.

— Когда владетельный князь на охоте чувствует жажду, он милостиво принимает заржавленный кубок угольщика. Нет такого малого перышка, которое не нашло бы места в подушечке королевы. Прими же снисходительно драгоценнейшее из того, что я получила в наследство от отца.

Она вынула из-за пазухи пару мужских перчаток тонкой работы, с золотыми швами и с отворотами, украшенными жемчужными крестами. Исходившее от них благовоние наполнило всю комнату.

— Много лет тому назад, — продолжала Мария, — один рейнский епископ преподнес их в дар моим предкам. — Это — произведение рук знаменитого волшебника Альбертуса, сработавшего его под покровительством святых созвездий. Кожа этих перчаток взята от ягнят, родившихся и освященных в счастливый час. Нити взяты из покрывала святой Гильдегарды, золото — из плаща храброго Роланда, жемчуг — из Галилейского моря. Этот дар благословен: он приносит счастье и должен покрывать руки, в которых находится пастырский посох. Прими его, о господин, и не бойся оскверниться: воистину, с этого часа твоя звезда будет расти, и радость за радостью будет посещать твой дом!

Епископ, посмеиваясь про себя над суеверием красивой мечтательницы, принял перчатки и, пряча их за пояс, ответил:

— Да сбудется твое предсказание!

Затем, взяв Марию за руку, он воскликнул:

— Что же тебе останется, если ты отдашь мне свой талисман? Ты как будто несметно богата, — богата сердцем, красотой; я умалчиваю о драгоценностях, украшающих тебя. Но как могла ты ускользнуть из разбойничьего города, сохранив на себе эти драгоценности?

— Я знала, что не возвращусь туда, а потому ночью достала мои зарытые драгоценности, спрятала между другими вещами и унесла. Только здесь я надела на себя эти женские украшения.

— Для чего, Мария? Разве эти камни и цепочки могут лучше убедить меня, чем твои слова? И разве твоя красота нуждается в этих украшениях?

Мария сделала шаг назад, опустила, краснея, голову и промолвила:

— Разве мы не украшаем себя в дни празднования святых, а также тогда, когда хотим почтить тех, кого мы любим?

Епископ, потрясенный этими словами, видел уже в незнакомке розу, обещавшую целый клад радостей, хотя и скрытый в эту минуту.

— О, Мария! Каким небесным языком говоришь ты! — воскликнул он…

Тут воевода осторожно постучался в дверь три раза. Вальдек сделал досадное движение, но сдержался и приказал ему войти.

— Что вас побудило прервать наш разговор? Разве я звал вас, почтенный Мерфельд? — резко спросил повелитель.

— Простите, милостивый князь, если мое усердие помешало вам, но я не могу умолчать о том, что мне передал гонец: поджигатель Вильгельм Баст пойман, и его ведут сюда. Но еще важнее другое известие. Знайте, что…

Веселые трубные звуки прервали речь воеводы. Между этими звуками прорывались грубые мужские голоса, певшие песни; иногда глухо звучал барабан.

— Это — ведут мейссенцев! — радостно воскликнул воевода. — Теодор фон Рекке, храбрый воин, преследовал их и убедил бунтовщиков смириться, хотя кровь лилась у него из десяти ран. Полковник Штединк и военный суд ожидают ваших приказаний, милостивый господин.

Радость озарила лицо Вальдека.

— Не говорила ли я, государь, — горячо воскликнула Мария, — что счастье вернется к тебе?

— Да, — отвечал епископ задумчиво. — Все так, как ты говоришь. Как только ты вошла, мое сердце успокоилось, и теперь снова первые лучи моей звезды пробиваются сквозь мрачные тучи… Да, месть и кара — то же, что победа. Я хочу насладиться этим. Снимите завесы и ставни с окон! Да будет светло вокруг! У меня опять есть ангел-хранитель.

Камергеры живо отодвинули занавески и отворили дверь, выходившую на деревянную галерею над воротами замка. Вальдек вышел, сопровождаемый пророчицей Марией, и ожил в веянии теплого ветерка, в сознании вернувшегося счастья. Под его ногами сгоняли несчастных, замученных мейссенцев, связанных веревками; каждая полдюжина их была доверена произволу конного воина, широким клинком обрабатывавшего их спины. Знамена и оружие изменивших воинов везли сзади на телегах. Толпа народа провожала пристыженных и пела насмешливые песни. Епископ не находил между согрешившими только главного зачинщика, храброго Альбрехта Бельца: пользуясь темнотой, он бежал вместе со своими оруженосцами.

— Прикажите палачу сжечь знамена и переломить оружие над головами клятвопреступников! — гласил приговор строгого властителя. — Каждого десятого человека обезглавить, остальным отрубить пальцы, поднятые ими, когда приносили присягу, обрить головы в знак бесчестия и в этом виде выгнать их вон.

Когда приговор был объявлен, при барабанном бое, бедные солдаты подняли неистовый крик, слышный далеко за стенами Вольбека, упали на колени и, простирая руки, молили о пощаде. Главнейшие из вождей епископского войска, потрясенные до глубины души, в лице выборных из своей среды, просили графа Вальдека внять мольбам и пощадить виновных. Но все было напрасно. Покачивая головами, возвратились военачальники от епископа и говорили между собой:

— Никто не может помочь несчастным, кроме разве только благородного Менгерсгейма.

Штединк послал за ним своего доверенного слугу и приказал по возможности медлить с приготовлениями к исполнению страшного приговора.

Гражданский суд был быстрее. Не прошло и получаса, как из принесенных связок дров составился большой костер, и Вильгель Баст, поджигатель, с суровым презрением к жизни, как настоящий фанатик, шел навстречу смерти. Он смеялся над епископом, пел песню анабаптистов и пророчил гибель всем властителям и духовенству. Граф Вальдек презрительно смотрел ему вслед, опершись на перила балкона, в то время, как тот проходил мимо. Мария повернулась к осужденному спиной.

— Позволь мне, государь, — сказала она беспокойно своему покровителю, — удалиться и ждать твоих приказаний в одном из внутренних покоев этого замка. Я недостаточно сильна для тех зрелищ, какие происходят здесь. Кроме того, моя честь страдает от злых речей народа и дворян, которых, по-видимому, удивляет мое присутствие возле моего милостивого господина.

Епископ сурово нахмурил лоб и проворчал:

— Приказываю тебе остаться! Если мне нравится твое присутствие, мне кажется, ты также могла бы быть довольной моим обществом.

Между тем явился старый рыцарь Менгерсгейм. Без доклада, как это ему было издавна дозволено, приблизился он к своему повелителю. Он держался почтительно, хотя не скрывал своей печали, молча бросил он только один удивленный, пытливый взгляд на красавицу, стоявшую возле епископа.

— Что имеет сказать мне почтенный Менгерсгейм, мудрейший из моих советников? — приветливо спросил его епископ.

Рыцарь сделал вид, будто хочет говорить, затем взглянул на беглянку из Мюнстера, обменялся с епископом вопросительным взглядом и молча поклонился.

— Что это значит, Менгерсгейм? Вы не потеряли надеюсь, дара слова?

— Нет, государь, но я не могу здесь сейчас откровенно высказаться пред вами.

— Так выберите более удобный час и приходите снова Я всегда с удовольствием вас выслушаю.

— Я бы и рад был сделать так, но если не теперь, то дело проиграно. И все-таки я не могу говорить, пока вы не один.

— Не один? Вы боитесь этой женщины? Но могу вас успокоить: это небесная посланница, которой я обязан утешением и надеждой, а стало быть, и жизнью. И эта женщина знает больше о моих делах, чем вы и даже я сам.

Менгерсгейм снова бросил на Марию несколько взглядов, заставивших ее опустить глаза.

Затем он сказал с особенным ударением:

— Про эту девицу ходит много слухов в замке и городе. И, простите, я чудес не признаю. Я придерживаюсь событий, которых был свидетелем и которые признаю большим несчастьем. Милостивый господин! Вы приказали обесчестить и превратить в трупы так много сотен храбрых, несчастных солдат: это ужасная жестокость!.. Что сделали эти бедные ослепленные воины? Ведь они только исполняли приказания своих начальников. Смерть этих осужденных не поведет к ускорению победы. Напротив: если палач переломит много мечей на этой площади, то столько же обратится их против вас, между тем как одно милостивое слово пошлет их в бой за вас. И вы противитесь милосердию, — вы, князь церкви! Я не могу надивиться этому, а еще больше тому, как может женщина присутствовать при этом и не присоединиться к моей просьбе?

— Я только женщина и не вмешиваюсь в дела и решения нашего повелителя, — возразила мрачно беглянка.

— В самом деле, не вмешиваетесь? — возразил Менгерсгейм, и глаза его сверкнули. — Позвольте усомниться в этом и еще позвольте мне вмешаться в ваши дела.

Мария побледнела. Епископ с решительным видом сделал шаг вперед по направлению к старому рыцарю и воскликнул:

— Молчите!.. Как смеете вы обращаться с дерзкой речью к женщине и тем более к этой женщине? Ни слова более! Удалитесь!

— Я иду созвать капитул и рыцарство на совещание, — ответил спокойно Менгерсгейм.

Эти слова охладили епископа и заставили его вновь заговорить:

— К чему это? И кто здесь властитель, я или вы?

— Над вами, государь, стоит капитул, который вас избрал, а рыцарство — родной брат капитула. Мы все сколько ни есть нас на скамьях капитула и дворянства, мы клялись быть верными слугами родины, прежде чем присягали вам. Мы выбрали вас потому, что видели в вас качества, необходимые для властителя Мюнстера в такое тяжелое и смутное время. Мы видели в вас человека мужественного и твердого, воинственного и кроткого, смотря по обстоятельствам, строгого в своих велениях, но в то же время милостивого, не колеблющегося в исполнении долга, но сознающего при этом свою нравственную ответственность. Ответьте же сами, государь, как вы оправдали выбор капитула и доверие рыцарства? Вы жалуетесь, что вас все оставили? Немилосердный к другим, вы не можете иметь друзей, государь. Только тот, кто сам любит, вправе ждать любви от других. Кто упрям, ваша светлость, у того нет советников: у того только рабы, бегущие от него, когда разразятся бедствия… Вас возмущает моя откровенность, государь? Но я повторю все это капитулу и рыцарям: я скажу, как вы обидели меня, потребую охраны и спасения родины, если уже нельзя помочь самому епископу.

— Вы позволяете себе неслыханное оскорбление! — воскликнул Вальдек. — Эти слова заслуживают казни.

— Удали его, государь! — прошептала Мария с растерянным и настойчивым видом.

Менгерсгейм спокойно поклонился в ответ на восклицание епископа, потом провел рукой по своим седым волосам и сказал:

— Велите бросить эту голову в одну кучу с головами других осужденных вами воинов! Епископ Мюнстера вправе сделать и это. Но и мертвые уста мои будут также громко свидетельствовать, что вы погибли, если не умерите жестокости, запечатленной с некоторых пор на всех ваших действиях. Вы погибли, если не откажетесь от суеверий, если не сойдете с ложного и опасного пути, на который так быстро увлекла вас эта обманщица своими чарами.

— О горе! Я — обманщица? О, какую горькую чашу заставляет меня испить этот безумный старик! — воскликнула Мария.

— Уйдите прочь! — закричал Вальдек, не в силах более сдерживать свой гнев.

Но Менгерсгейм, как бы не слыша этого приказания, продолжал с возрастающей твердостью:

— Да, я зову тебя обманщицей: ты — исчадие тьмы! Я не знаю, что напророчила ты нашему господину, но, клянусь душой, твои обещания лживы… Кто ручается за тебя и твою правдивость? Воевода Мерфельд, этот легковернейший на свете человек, которого может провести ребенок? Твоя красота? Но нечистый дух не впервые принимает вид неземной красоты. Но не роскошь ли наряда этой шпионки, не эти ли драгоценные камни должны привлечь меня? Все это украдено — да, государь, украдено: привозите сюда декана, каноника, шталмейстера — и я отдам мою жизнь, если каждый из них не узнает этих сокровищ. Молодая женщина, по-видимому, начала терять самообладание. Сам епископ, при этом неожиданном, решительном обвинении, мог только прошептать, бросив грозный взгляд на нее:

— Возможно ли это?

В эту минуту как раз по улице шел осужденный на виселицу, вслед за погибшим на костре Бастом, Герман Рамерс.

Стражники вели несчастного мимо замка, рядом с ним шел кустос Зибинг, напутствуя его и утешая верой в загробную жизнь. Мысль о переходе в другой мир заставила осужденного обратить глаза к небу — и он увидел обращенное к нему с балкона, точно с неба, строгое, но хорошо знакомое ему лицо. Присутствие этой прекрасной женщины в роскошном наряде рядом с епископом, от которого зависела его жизнь и смерть, вызвало в нем чутье самосохранения. Он громко воскликнул, обращаясь к ним с мольбой:

— О, Гилла, Гилла, дочь Фрикена, я вижу тебя в сиянии славы, избранницей властителя Мюнстера! Проси же его за меня, проси пощадить жизнь твоего земляка: ведь ты хорошо меня знаешь. Ты обратилась, прекрасная Гилла, ты вернулась в искреннюю веру; но и я также ушел от греха, оставил ложное ученье. Проси же оставить мне жизнь: ведь тяжело умирать, когда только что наступило выздоровление.

Гилла до этой минуты стояла неподвижная как статуя; но при этом обращении к ней, она вышла из оцепенения и сделала движение, пытаясь укрыться от Рамерса. Менгерсгейм удержал ее за руки, а епископ обратился к ней с суровым вопросом:

— Что значит это, Гилла? Почему этот человек знает тебя?

Между тем шествие внизу остановилось. Осужденный продолжал свои мольбы; и кустос поддерживал его просьбу.

Епископ отдал приказание привести несчастного. Последняя надежда разоблаченной лазутчицы исчезла.

— Клянусь спасением души! — воскликнул кустос. — Ведь это в самом деле Гилла, дочь плотника Фрикена, безумнейшая из фантазерок и еретичек в Мюнстерс.

Изобличенная молчала и не сопротивлялась, когда с нее стали снимать, одно за другим, драгоценные украшения, признанные их настоящими собственниками.

— Несчастная! — обратился к ней Вальдек. — Чего хотела ты? Что таилось в твоей душе?

Гилла продолжала упрямо молчать, опустив глаза вниз.

— Сознайся, гнусная предательница, что ты замышляла погубить нашего повелителя! — воскликнул Менгерсгейм.

Воевода фон Мерфельд, пытаясь оправдать свою неосмотрительность, заметил: — Она явилась сюда безоружная.

— Правда, — подтвердил епископ в некотором смущении. — Она предстала предо мной в глубоком смирении и принесла мне в дар предмет, обладающий, по ее уверению, чудодейственной силой.

С этими словами он вынул из-за пояса драгоценные перчатки.

Менгерсгейм мгновенно вырвал их из рук епископа и швырнул на землю, воскликнув предостерегающим голосом:

— Вспомните императора Оттона, которого женщина отравила таким же залогом любви![43]

Граф Вальдек молчал, пораженный этим сопоставлением, а Гилла, отбросив теперь всякое притворство, заговорила настойчиво и с воодушевлением:

— Пусть так! Отец Небесный не хочет, чтобы моими руками было сделано то, что некогда совершила героиня из Бетулио над ассирийцем. Не отрицаю, что искала твоей смерти, ненавистный тиран и убийца! Языческий бог, которому ты молишься, спас тебя от моей руки; но не надейся, что жизнь твоя еще долго продлится. Что не совершилось сегодня, совершится завтра: так возвещено в книге судеб. Король в Мюнстере, царь справедливости в целом мире, так пророчествует: и апостолы, стоящие у трона его, благословили меня, когда он возложил на меня руки и украсил драгоценностями, отпуская сюда. Вы не испытаете радости видеть меня страдающей от мучительной казни: рука царя сделала меня сильной и неуязвимой; пламя костра будет для меня прохладой, как веяние лилий и пальмовых листьев, ваши мечи разобьются как стекло на моем нежном теле.

Лицо сумасбродки пламенело, и на нем, казалось, лежала печать какого-то демонического величия. С презрением сорвала она последние украшения со своей одежды и обвела неустрашимым взглядом своих судей. Епископ смотрел на нее некоторое время в задумчивости и, наконец, молча, дал знак увести ее.

И только, когда она удалилась в сопровождении стражи, он вздохнул свободнее, как после сильного волнения, и с суровым видом сказал воеводе.

— Я даю вам час времени, чтобы вы могли уничтожить следы легкомыслия, грозившего опасностью моей жизни.

Затем он обратился к старому рыцарю, обнял его дружески и, указывая на него окружающим, промолвил:

— Этот бесстрашный человек спас жизнь вашему епископу. Требуйте, Менгерсгейм, чего хотите, от вашего епископа. Я прошу вас об этом, и пусть это будет не столько наградой для вас, сколько удовлетворением для меня самого за мое неудовольствие против вас.

С площади в это время донеслись глухие звуки барабанного боя. Исполнители приговора над осужденными воинами, по-видимому, не хотели больше ждать.

— Подарите жизнь этим несчастным людям, жалким наемникам! — просил Менгерсгейм; не требуя ничего для себя.

— Пусть так! — ответил великодушно Вальдек.

Менгерсгейм поцеловал руку епископа в знак благодарности. Вскоре радостные возгласы, музыка и крики «ура!» стали раздаваться там, где перед тем слышны были стоны и жалобный плач.

Еще один несчастный человек оставался перед лицом епископа, борясь в страхе между надеждой и сомнением Кустос, став на колени, молил епископа:

— Окажи пощаду, светлейший князь, этому несчастному: ведь и он принимал участие в раскрытии заговора покушения на вашу безопасность.

— Я отменю для него смертную казнь, — ответил епископ, — но пусть он останется пока в заключении. Если он действительно будет благодарен мне и, вместе с тем, захочет заслужить мою благодарность, он, может быть, послужит орудием, при помощи которого я верну власть над возмутившимся городом. Я намерен потом еще обстоятельнее переговорить об этом с тобой, Герман Рамерс, — прибавил он.

Помилованный воскликнул, обнимая колени епископа:

— Я жду ваших приказаний, государь, и готов все исполнить в надежде, только спасти, при покорении города, свою жену, детей и то немногое, что мне принадлежит. Умоляю, государь, лишь об одном — не выдать меня нынешним хозяевам города, какой бы выкуп не предлагали за меня.

— Не бойся ничего! — отвечал епископ, занятый весь мыслью о мести и строя в уме тонкий план. — Ты вернешься в Мюнстер неузнаваемый и невидимый, как сама воплощенная ночь, и я дам тебе верную охрану.

В тот же час собрался в замке тайный военный совет, и лишь после долгих обсуждений собравшиеся разошлись по домам. Одни из вождей вернулись в лагерь с тем, чтобы втихомолку подготовить все нужное для нового приступа и поднять упавший дух солдат, обещая им золотые горы. Другие, и во главе их смелый Менгерсгейм, взяли на себя поручение отправиться в качестве послов для переговоров в осажденный город.

— Вы берете на себя нелегкую задачу, — говорил епископ старику-рыцарю. — Вы подвергаете опасности свою свободу и жизнь. Но небывалая на земле месть ждет того, кто осмелился бы тронуть вас. Зато вас ждет высшая награда, благоговение Германии, если вам удастся склонить мятежников на предложения, которые я еще раз делаю им, забывая мое тяжкое оскорбление.

В это время вошел Мерфельд.

— Ваше приказание исполнено, господин епископ! — доложил он. — И наши мечи не разбились как стекло о шею пререкрещенки. Последним словом было проклятие, которое принесет вам, светлейший князь, благословение Небес.

Глава II. Царь и его двор

Едва только наступило утро, душное и предвещавшее грозу, как уже вся окрестность города Мюнстера, вдоль границ лагеря епископа, была занята усердно работающими людьми, которые сооружали укрепления и соединяли их между собой с помощью глубоких рвов, свай и плетней. Все жители общин, находившихся вокруг города, должны были принять участие в этой барщине. Три тысячи человек должны были постоянно быть на месте, чтобы окончить обложение осажденного города. Они работали на таком расстоянии от стен, что находились вне выстрелов анабаптистов. Равнина между ними и городскими воротами, отчасти голая и песчаная, отчасти же покрытая зеленеющей травой и прозванная в насмешку Царством, оставалась незанятой противниками. Кони защитников нового Сиона паслись в тени бастионов; задорные парни преспокойно пасли тут же свои стада, словно издеваясь над осаждающими. Пушки, как со стороны лагеря, так и со стороны городских стен, бездействовали уже довольно долго: война, казалось, приостановилась.

Солнце стояло уже высоко на небе, когда Герман фон Менгерсгейм, с епископскими советниками, прибыл верхом к границе Царства. Один из сопровождавших его трубачей держал высоко белое знамя, видимое на большом расстоянии. Гонец из города, в красном сюртуке с синими рукавами, на одном из которых была вышита держава с двумя пронзающими ее крест-накрест мечами, ожидал послов на границе и держал навстречу им развернутый пропускной лист.

— Ваше желание, господа, исполнено, — сказал он с выражением благочестия на лице. — Сион для вас открыт, и вам дано три часа для того, чтобы вы могли передать ваши поручения, получить ответ и отправиться обратно в лагерь. Извольте следовать за мной к Золотым Воротам.

Каноник фон Бюрен, находившийся в числе послов и неохотно сдерживавший свой язык, выкрикнул запальчиво, обращаясь к гонцу, которого он раньше знал сторожем на хорах в старом соборе:

— Желал бы я знать, кого это ты собой представляешь в этом странном наряде, Каспар Воншенек, и что означают эти вздорные слова? Да не простит мне Бог грехов в мой последний час, если я понимаю, что ты разумеешь под словами Золотые Ворота.

Воншенек с сокрушением покачал головой и грубо ответил:

— Во времена язычества эти ворота назывались Юдефельдскими, но это скверное название не годится для ворот Сиона, заметьте это себе, — вы, люди из Эдома[44].

— Негодяи! — пробормотал фон Бюрен, покраснев от гнева, но тотчас сдержал себя, так как старый рыцарь знаком напомнил ему необходимость молчать.

Перед всадниками уже были окрещенные заново Золотые Ворота; они были отворены и защищены только простым шлагбаумом, медленно поднявшимся при приближении послов. Смешанные крики, раздавшиеся из-за ворот, поразили советников епископа. Они остановили коней. В эту минуту из ворот выбежала женщина с распущенными волосами. Толпа вооруженных людей быстро гналась за ней с криком: «Держите, держите отступницу!»

Женщина бросилась к ногам лошадей и, охватив их руками, воскликнула:

— О, вы, посланники Божий! Пусть лучше ваши лошади растопчут меня, если вы выдадите меня этим палачам! Сжальтесь над несчастной, жаждущей лучше смерти вместо жизни полной мук и позора!

— Мы не в состоянии помочь тебе, несчастная! — ответил ей тронутый Менгерсгейм. — Мы сами не уверены в нашей безопасности, вступая в Мюнстер. Успокойся, уйди от ставших на дыбы лошадей, не заставляй нас переступить через труп твой при въезде в этот ослепленный город.

Но преследователи уже были тут. Они схватили женщину с ругательствами, относившимися как к беглянке, так и к прибывшим. Один из них, весь красный от гнева и быстрого бега, кричал, с пеной у рта:

— Наконец-то ты в наших руках, непокорная ведьма! Берите ее, братцы, и тащите к престолу царя! Пускай он ее приговорит к смерти.

Потерявшую сознание беднягу потащили прочь. Медленно и в раздумьи следовали за дикой толпой посланники. Когда они проехали ворота, их встретили начальники войска перекрещенцев верхами.

Обе стороны приветствовали друг друга коротко. Большинство этих господ с обеих сторон знали друг друга, но, казалось, не были расположены возобновить знакомство. Только фон Бюрен не мог удержаться, чтобы не сказать первому прапорщику:

— Эй, Инфанс фон Альденцель! Ты был когда-то рыбачьим старостой у моего двоюродного брата-декана. Кто дал тебе этот воинственный наряд, в котором ты торчишь, точно карп в серебряной чешуе?

— Да будут прокляты все язычники! — отвечал Альденцель с дикой злобой. — Сам-то ты кто такой, сонная тетеря с павлиньим пером, что смеешь так ко мне обращаться? Я тебя не знаю. А пожалуй, ты — ворон, выпавший из герба твоего тирана[45].

Каноник посмотрел на говорившего, как хищная птица, но не ответил; за его спиной кто-то прошептал:

— Господин фон Менгерсгейм, напомните вашим друзьям, чтобы они в городе не произносили ни одного невежественного слова. Вам будет гораздо труднее выйти из Мюнстера, чем войти в него, если они не сумеют отвечать молчанием на оскорбления.

Тот, кто обратился к старому рыцарю с этими словами, был Ринальд Фолькмар. Менгерсгейм его не знал, но ответил ему благодарным наклонением головы и постарался запомнить черты благородного лица молодого человека.

— Этому юноше, кажется, тоже не по душе совершающееся здесь, — вздрогнув, подумал старик в то время, как фон Бюрен бормотал сквозь зубы школьную поговорку: Westphalus est sine pi, sine pu, sine con, sine veri[46].

— Укажите нам место, где мы могли бы обратиться к народу: мы должны передать наши поручения всем гражданам или цеховым старшинам, — сказал Менгерсгейм, обращаясь к военачальнику, Герлаху фон Вулену.

— Следуй за мной в мой дом, — сухо ответил тот. — Мне приказано принять тебя и твоих спутников у себя, пока наступит пора тебе исполнить поручение. Ты увидишь только представителей народа, так как цехов и старшин гильдий больше нет в новом Израиле.

Герлах вел посольство по самым отдаленным и безлюдным улицам к центру города, к Рынку. Гостей поспешно ввели в дом; их лошади были сданы на руки конюхам и отведены на соборную площадь. После того, как Герлах попотчевал своих гостей вином и всевозможными печеньями, он разрешил им поместиться у окон, откуда они могли видеть все, происходящее на рыночной площади.

— Там собралась, может быть, тысяча человек всякого возраста и пола. Они стояли спиной к квартире Вулена и, молча, не шевелясь, смотрели в другую сторону, где у арки был воздвигнут престол, к которому вели несколько ступеней. Над золотым креслом был протянут пурпурный намет; ступени были покрыты шелковыми тканями. На кресле сидел царь, окруженный придворными и сверкающими копьями. Возле престола была устроена простая кафедра, с высоты которой в ту самую минуту человек в черной мантии проповедовал что-то, горячо и сильно размахивая руками.

То был Бернгард Роттман, царский проповедник, назначенный на эту должность Лейденским пророком. У открытых окон одного большого дома сидели, прислонившись к подушкам и коврам, несколько блестящих женщин и слушали, так же как царь и народ, горячую проповедь.

— Это царицы! — объяснил фон Вулен, не моргнув глазом, старому Менгерсгейму, в ответ на вопрос его.

Каждый раз, когда во время разговора произносилось имя царя, анабаптистские начальники наклоняли голову, и все их обхождение при этом было проникнуто такой глубокой уверенностью в своей правоте, как будто этот новый порядок был освящен веками. Несколько отличался от других поведением своим один только Ринальд. Он держался в стороне: заметно было, что только необходимость связывала его с товарищами по оружию и что он был бы рад, если бы его освободили от обязанности принимать здесь гостей. Вулен, бросавший иногда на него злобные взгляды, в свою очередь, с явным неудовольствием выносил его присутствие. Мятежному рыцарю не нравилось его обращение с гостями: Ринальд говорил с ними хотя и сурово, и отрывисто, но все-таки более умеренным и вежливым тоном, чем хотелось военачальникам. Оттого-то Вулен вдруг подошел к прапорщику и приказал ему пойти доложить немедленно гофмаршалу и церемониймейстеру Тильбеку о прибытии послов. Не говоря ни слова и не меняя выражения лица, Ринальд вышел, вздохнув свободнее, когда почувствовал себя избавленным от необходимости встречаться взорами со своим соперником.

Маршал, или обер-гофмейстер, находился поблизости, благодаря своей должности, приковывавшей его к царю, но Ринальд медленно пробирался сквозь постоянно возраставшую толпу. Проповедь кончилась, и начался торжественный королевский суд, установленный три раза в неделю. Глашатай вызвал стороны:

— Августин Торрентин! Елизавета Вандтшерер, его жена! Вандтшерер, отец!

Эти имена привлекли внимание Ринальда и побудили его, забывая поручение, протиснуться до телохранителей, замкнувших круг перед престолом.

Появился безобразный старик, с развратным видом и злым лицом. Рядом с ним Торрентин, еще красный от гнева и возбуждения. Напротив мужчин находилась Елизавета, которую дергали вооруженные секирами воины Ниланда; она дрожала в изнеможении от неудавшегося бегства.

— Вот уже второй раз она со злым намерением убегает от меня! — жаловался Торрентин. — Учини над ней расправу, царь, в новом храме!

— Она неисправима и часто злобствовала против своего первого мужа, как волчица, — поддерживал жалобу противный старик.

— Что ты можешь ответить на жалобы и требования твоего отца и мужа? — спросил царь обвиняемую.

Она ответила с силой, противоречившей видимой слабости ее тела:

— Стать более несчастной, чем я теперь, уже нельзя! Довольно быть дочерью такого отца, вдовой изверга, женой тирана, за которого я вышла не по любви, а из-за гнева и упрямства.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил царь.

— Торрентин помог мне освободиться от Гардервика. Я ему была обязана благодарностью. Но я вышла замуж потому только, что была озлоблена на свою судьбу, осудившую меня любить человека, осчастливившего своей любовью другую женщину. Я считаю грехом лишать себя жизни: я хотела испить до дна чашу, наказать себя, хотела сама растерзать свою жизнь, едва только освобожденную. И я нашла превосходного мучителя в лице Торрентина. Однако я не могла без конца бороться с моим отвращением и решилась убежать от него. Вели лишить меня жизни, царь Ян: я буду тебе благодарна.

Царь смотрел на нее испытующим взглядом, обдумывая что-то. Ниланд, меченосец, приблизился к прекрасной Елизавете, как караулящая добычу кровожадная кошка. Вдруг Ян простер свой скипетр.

— Вместо казни, я помилую ее, — сказал он. — Твой брак, молодая женщина, я расторгаю, но выбери себе немедленно другого мужа, которому отныне будешь принадлежать и которого ты, оставив упрямство, будешь слушаться.

Елизавета ответила, не задумываясь:

— Тот, кого я любила, для меня потерян, а кроме него нет человека в этом городе, которому я бы желала повиноваться. Благодарю тебя за твою милость, царь Ян!

— Однако ты много о себе воображаешь, тщеславная женщина! — воскликнул Ян. — Ты много позволяешь себе в надежде на свою красоту. Кто же, по-твоему, был бы достоин владеть тобой?

— Так как сердце мое не вправе говорить, и любовь для меня умерла, то я хочу быть прислужницей того, кто выше всех по власти и сану.

Тут царь встал и сказал Крехтингу, своему советнику и казначею:

— Уведи ее в покои наших цариц, и да будет так, как уста ее гласят. Елизавета Вандтшерер! Первый на земле по силе, могуществу и почету берет тебя в число своих жен.

С этими словами он надел ей кольцо на палец, благословил ее и, видя ее изумление, спросил:

— Довольна ли ты теперь своей судьбой?

— Я не могу стать более несчастной, чем была, — ответила она. — Господь поможет мне.

Ян сделал вид, что не слышал последних слов. Крехтинг увел Елизавету. Старый Зандтшерер и Торрентин ушли, в свою очередь, недовольные и качая головами. Но Дивара, недовольная больше всех, шумно поднялась с места и быстро направилась со своей свитой в дом цариц, чтобы встретить вновь принятую с приветствием на лице и со скрытой ненавистью в сердце.

Взволнованный, потрясенный тем, что произошло на его глазах и странной судьбой Елизаветы, Ринальд передал обер-гофмейстеру свое поручение и поспешно ушел отыскивать художника с Колъца.

Тильбек между тем, выслушав приказания своего повелителя, отправился принимать послов и представить их царю. На нем был наряд придворного щеголя — долгополый камчатный камзол с золотым шитьем, желтые шаровары с многочисленными складками и раздутые до смешного башмаки с широкими носками, напоминавшими подковы. Этот странный наряд вызвал невольную улыбку на сумрачных лицах послов, хотя им было вовсе не до смеха. Тильбек нисколько этим не смутился и постарался еще усилить впечатление, приняв важный вид, надвинув набекрень плоскую бархатную шапочку и подняв высоко жезл из слоновой кости, служивший знаком его достоинства. Епископские советники не знали сами, как им держать себя с этим человеком, с которым когда-то они находились в близких отношениях как добрые друзья. Тильбек не дал им много времени раздумывать.

— В прежнее время, — заговорил он, — мы стояли близко друг к другу, — вы, мужи из страны Исава[47]. Но волею Небесного Отца времена меняются: и мы теперь не те, и мне остается только молиться за вас. Наш царь милостиво приказывает вам явиться к нему, он примет вас в своем дворце. Мне приказано отвести вас туда.

— Мы очень признательны царю! — воскликнул каноник фон Бюрен. — Но мы имеем поручение говорить не с царем, а с народом. С этой целью мы просили дать нам охранную грамоту, и с этой целью нам разрешен пропуск в Мюнстер.

Тильбек засмеялся иронически и сказал, подкрепляя свои слова выразительным движением руки:

— Но царь и есть народ. В Израильском царстве нет человека, который бы думал не так, как царь. Вы увидите его, окруженного сановниками, высшими представителями народа и правителями всех его земель. Следуйте же за мной без промедления: минуты быстро уходят, и три часа, которые вам разрешено пребывать здесь, — очень короткий срок.

— Вы ставите нам преграду, — сказал Менгерсгейм. — Наше посольство имело другую цель, но мы должны попытаться сделать то, что можно.

С этими словами он пошел за Тильбеком, товарищам его оставалось только последовать его примеру.

Послы мало обращали внимания на насмешливые замечания, которыми сопровождала их толпа, когда они проходили по улице, почти не замечали ни дерзких взглядов врагов, ни опечаленных лиц старавшихся укрыться прежних друзей или единомышленников. Но печаль овладела им, когда они достигли соборной площади и увидели разрушение церковных зданий — сорванные крыши, разбитые окна, разбросанную утварь. Стоило им повернуть головы от этой печальной картины, как взорам их представились некогда мирные жилища каноников, их собственность, поделенная теперь бунтовщиками. Не миновало их также и зрелище расхищенного епископского дворца, во дворе которого паслись теперь быки и бараны, предназначенные для стола царя и его слуг.

Даже старые деревья, служившие украшением соборной площади, изменили совершенно свой вид. Ветви их частью висели, перебитые ядрами перекрещенцев, частью обрызганные кровью казненных жертв. Среди этих следов разрушения находилась в движении толпа неузнаваемых людей. Дворцовые служители всякого рода и драбанты шныряли там и сям, обнаруживая близость жилища царя. Многие из них красовались в причудливых, но роскошных нарядах, щеголяя золотыми галунами и кисточками, или хвастливо бряцали сверкающим на солнце оружием. Эта челядь скоплялась все больше, по мере, того, как посольство приближалось к прекрасному зданию, составлявшему некогда собственность Мельхиора фон Бюрена. Здесь, у входа, стояли на страже люди в красных и синих мундирах, в панцырях и шишаках. Слуги и комнатные мальчики, в зеленых и серых куртках, сновали взад и вперед: то была дворцовая челядь.

Послы поднялись по широкой лестнице и прошли через коридор, наполненный праздными людьми, принадлежавшими к домашнему штату царя. Длинный Тилан, в бархатной одежде, скроенной из епископского облачения, стоял на страже у двери аудиенц-зала. В правой руке он держал огромную секиру, на золотой перевязи через плечо висело кремневое ружье — страшное оружие в его руках. Все члены посольства должны были передать свое вооружение в руки одноглазого великана, прежде чем были допущены ко входу в залу.

Огромная зала, с четырьмя широкими окнами, пропускавшими много света, отличалась странным убранством. Все картины, собранные здесь прежним владельцем, не щадившим на это издержек, были выброшены. Взамен их на голых стенах прибиты были в разных местах гербы нового царства, изображавшие землю в виде круглого голубого шара с красным крестом между двумя скрещенными мечами, из которых один был золотой, другой серебряный. Эти грубые изображения чередовались с не менее грубо намалеванными изречениями, например: «Ян Лейденский — царь справедливости в новом храме!», «Начало премудрости — страх Божий», «Сила моя в Божьем могуществе». Над самым же входом было начертано золотыми буквами: «Слово стало плотью и в нас воплотилось». С потолка свешивались многочисленные паникадила различных видов и форм, ставшие добычей анабаптистов при расхищении церквей и замков, среди них, на цветных лентах, висели страусовые яйца, а на тяжелой медной цепи — слоновый клык. В самой зале не было мебели и никакой почти утвари. Только в одном конце ее находился небольшой орган со многими трубами, а в середине — нечто вроде аналоя, покрытого ковром, и на нем Библия в бархатном переплете. У стены, на высокой подставке, находились песочные часы. Единственное сиденье в зале представлял собой трон. Он помещался напротив органа, на другом конце залы, и украшен был золотой парчой и перьями. Вошедшие были немало удивлены, обратив глаза к этому трону и найдя его уже кем-то занятым. На почетном седалище расположился и спокойно дремал какой-то человек в одежде с черными, желтыми и зелеными полосами, тесно облегавшей его тело. Послы с трудом могли удержаться от смеха: колпак с длинными ушами и колокольчиками, тихо позванивавшими при каждом наклонении головы спящего, достаточно ясно давал понять, кто именно находился в эту минуту на престоле.

— Царский шут! — воскликнул с гневом Тильбек, бросаясь будить его и не очень нежно толкнув своим жезлом дерзкого подданного царя. — Встанешь ли ты, сонное брюхо? Твое ли это место в этом мире, негодяй?

Шут вскочил, наконец, на ноги, почесал за ухом, потом съежился и заговорил плаксиво:

— Тильбек, Тильбек, брат мой в Израиле, оставь свои наставления! С какой стати ты вздумал колотить меня по спине? Разве я виноват, что волею Господа сегодня так жарко, а здесь, в зале, прохладно и хорошо отдыхать? Зачем кормят бывшего шута так плохо, что его тянет ко сну? Не говорит ли вестфальская пословица: «Скудная пища, плохое пиво, далекий путь»…

Тильбек сердито перебил его:

— Молчи, бродяга, язычник! Не видишь ты этих гостей? Перестань позорить Сион с его прекрасными вратами и медовыми реками!

— Ворот у нас много, друг мой маршал ну, а насчет меда…

Шут состроил насмешливую гримасу и, не окончив своего возражения, обошел гостей, бесцеремонно оглядывая их.

— Знаю я вас всех, еретики! — сказал он с иронией. — Берегите ваши головы, светские и духовные без различия. Зачем пожаловали сюда? Старые люди, а где у вас ум? Я подарю вам, пожалуй, мой колпак.

Так как послы продолжали хранить молчание, шут схватил за рукав каноника фон Бюрена и сказал:

— А ведь этот сюртук моей работы, поп. Ты был одним из лучших моих заказчиков и дольше всех держался бедного мастера Гелькюпера.

Каноник с негодованием повернулся к нему спиной.

Между тем Тильбек, переговорив с караулившим у двери Тиланом и отдав ему соответствующие приказания, сказал, обращаясь к посольству:

— Иду приготовить все для выхода царя. Вы останетесь пока здесь и не должны оставлять залы. А ты, шут, постарайся занять гостей, чтобы они, соскучившись, не стали зевать и не осквернили бы тем жилища царя. Оставляю вас, господа, на очень непродолжительное время, но Господь да поможет вам пока оставить ваши заблуждения.

Менгерсгейм тревожно посмотрел на песочные часы. Каноник и другие советники обменялись шепотом словами:

— Они продержат нас здесь, пока истечет срок охранной грамоты, и тогда горе нам!

— Мой кум, царь, мудр и справедлив, — проговорил Гелькюпер с двусмысленной улыбкой. — Мы лицемерим, только когда это нам нужно.

— Весьма утешительно, — проговорили послы, между тем как Менгерсгейм обратился к Гелькюперу:

— Ты был известен в Мюнстере всегда как плут, и в твоих словах никто не мог отделить правду от лжи — даже, кажется, ты сам…

— Совершенно верно, сударь! — отвечал портной с убеждением. — Я обманывал себя самого еще больше, чем других. Можно видеть это теперь по моему наряду.

И, однако, мой кум — король, а я его шут; он первый здесь, а я последний. Да, сударь, я сам себе наставил длинный нос.

— Быть может, найдутся в Мюнстере еще люди, которые смотрят на вещи так же, как ты? — тихо спросил Менгерсгейм.

— Не знаю.

— Если ты меня не хочешь понять, ты тем самым отталкиваешь от себя счастье снова:

Шут отвечал также тихо:

— Если ты не хочешь понять, что означает мое «не знаю», то ты еще больший глупец, чем был, когда вступил в этот город и попался, как мышь в когти кота… Ты, по-видимому, не знаешь, что в стенах этого дома больше ушей, чем в павлиньем хвосте глаз.

Гелькюпер сильно потряс своими бубенчиками и в то же время склонил ухо, внимательно прислушиваясь к словам старого рыцаря, который продолжал убедительно:

— Тот день, когда епископ вступит снова в этот город, будет началом твоего благополучия, если…

— Говорите скорей! Что я должен сделать, чтобы достигнуть этого благополучия?

— Ведь ты находишься всегда вблизи этого портного, который именует себя царем? Обещай мне только дать знать, если обманщик обнаружит намерение бежать тайно из города, и постарайся в таком случае его задержать.

— Постараюсь. Он, надеюсь, мой добрый хозяин, не уйдет от меня. К тому же…

Шут не успел договорить: в залу вошли два прапорщика во главе отряда стрелков, вооруженных ружьями и самострелами. Они разместили солдат двойными рядами вдоль всей залы до самого престола. В то же время с улицы донеслись звуки приближавшейся музыки, такой же странной, как все, что встретили послы в городе.

— Не хотите ли взглянуть на великолепие, окружающее нашего царя? — спросил Гелькюпер, открывая одно из огромных окон.

Военачальники Сиона шли впереди, покрытые панцирями, но вместо мечей, праздно висевших сбоку, они держали в руках флейты и другие духовые инструменты и извлекали звуки, напоминавшие отчасти духовный псалом, отчасти же пастушескую песнь. Двое из них, замыкавшие отряд, держали в руках струнные инструменты, вроде Давыдовой арфы. За этими воинами-музыкантами следовали четыре советника царя, в одеждах из пурпурной ткани и украшенные тяжелыми цепями в знак почести.

— Слышите, как ржет конь? — воскликнул шут. — В целом Сионе нет другой клячи, более достойной нести на спине царя справедливости.

Царь нового Иерусалима шествовал гордо на смирном коне, которого вели двое конюхов на длинных, красных поводьях. Конь был весь покрыт коврами и украшениями. Ян сидел на нем с гордой осанкой, опираясь левой рукой на сверкающий меч, а в правой держал драгоценный скипетр, обвитый золотыми цепочками. На нем был ярко-красный камзол, на голубой подкладке, с бархатными отворотами. Верхнее одеяние, скроенное из епископского парадного облачения, падало широкими складами. Царские пальцы издали казались одетыми в золотые перчатки, вблизи же можно было видеть множество колец, производивших этот обман. На груди Яна висела золотая цепь, и на ней — искусное изображение герба Нового Сиона, составленное из драгоценных камней. Голова его увенчана была короной из золота с жемчугами, с такими же зубчиками и дугами. Бархатные башмаки царя перекрещенцев были украшены еще драгоценными шпорами.

У самых стремян его, сверкавших драгоценными камнями, шли мерным шагом двое юношей необыкновенной красоты, в шелковой одежде. Один из них нес обнаженный, поднятый вверх меч, другой, грустный и задумчивый, — раскрытую Библию.

— Этот юноша с золотистыми волосами, что идет, опустив глаза в землю… Святой Михаил!.. Разве это не…

Слова замерли на устах каноника. Менгерсгейм, также взволнованный, спросил за него, угадывая его мысль:

— Этот юноша — Христоф Вальдек, не правда ли? Гелькюпер подтвердил догадку и прибавил:

— Можете убедиться теперь, как велико милосердие нашего царя. Юноша этот был на краю могилы, его должны были казнить. Но кум взял его к себе в качестве оруженосца и церковного служки.

Возле царя ехали также верхами Книппердоллинг, комендант города и ближайший апостол пророка, и Крехтинг, казначей. Оба они были на вороных конях, покрытых серебряной сбруей. По обеим сторонам царя и его ближайших спутников шли четырнадцать блестяще наряженных телохранителей, с огромными копьями. Личный секретарь короля и Роттман, оратор его, открывали прикрытие. За ними следовал меченосец Ниланд, в зеленом, шитом золотом одеянии, окруженный своими людьми в красном, вооруженными топорами. Целая толпа дворцовых слуг, скороходов и прочих замыкала шествие.

На горе Сионе — так называлась теперь соборная площадь — процессия еще разрослась. Двенадцать человек, имевших наполовину воинский вид, встретили царя глубокими поклонами. Двенадцать других лиц жалкого вида, в разодранных одеждах, босых, с непокрытыми головами, с развевающимися длинными волосами и бородами, стояли перед царем и принялись производить какие-то знаки и странные движения.

— Вы видите перед собой старейшин израильского народа, — пояснял Гелькюпер. — Это будущие правители всех стран земли. Во главе их двое — Дузентшуер и Петер Блуст. На их обязанности лежит благословлять царя, когда он выходит творить всенародный суд и когда возвращается к себе во дворец, и при этом пророчествовать то, что им внушит Дух… У вас чересчур разборчивый вкус, господа языческие посланники. Если вам неприятно лицезреть эти почтенные лица, то сейчас увидите кое-что получше. Потрудитесь взглянуть на те ворота, что отворяются на площадь. В этом доме некогда жил управитель епископского дворца. Да поможет ему Господь на том свете с легкостью переносить адское пламя! Он был, для еретика, довольно-таки честный человек, а мне приходился, увы, тестем… Ах, если бы он видел, что творится теперь в его доме! Там живут царицы.

В эту минуту шестнадцать прекрасных женских фигур, в роскошных нарядах, оставили свои внутренние покои для встречи царя. Дивара, шедшая впереди, и последняя, Елизавета Вандтшерер, вдова Гардервика, затмевали всех спутниц красотой и осанкой. Сопровождаемые телохранителями в зеленых и коричневых одеждах, а также своими прислужницами (первая царица имела свой собственный штат), они окружили сошедшего с коня царя и повели его во дворец, точно в балетной картине. В то же время на ступенях лестницы зазвучали трубы и арфы. Затем скороходы поспешили раскрыть все двери — и царь вступил в залу со всей своей свитой. Словно опасаясь чьего-либо нападения здесь, в среде охраняющих его людей, он с необыкновенной поспешностью проследовал к престолу.

На несколько мгновений произошло замешательство в толпе, наполнившей залу. Потом, по приказанию Тильбека и фон Вулена, толпа раздвинулась, стрелки очистили проход и сопровождавшие пророка солдаты удалились. На престоле между тем все было устроено, как на сцене. Ян находился теперь на своем месте, имея величественный вид. По правую руку от него стояли высшие лица и военачальники, по левую — царицы. Позади него сверкали копья стражи и выделялись бледные лица пророков. На ступенях трона сидели юноши с мечами и Библией. Второй из них имел грустный, подавленный вид, и лицо его покрылось краской стыда, когда он увидел перед собой отцовских послов.

— Чего хотят эти люди, которым мы разрешили пропуск, хотя они не заслуживают милостивого расположения? — спросил царь, и глаза его выразили тревогу и ожидание, а лицо оставалось бледным и вытянутым.

Тильбек подвел старого рыцаря к престолу. Все прочие послы оставались в ожидании на своих местах, окруженные придворными чинами и слугами, следившими за каждым их движением. Менгерсгейм выпрямился и спокойно проговорил:

— Наш повелитель, епископ, послал нас к гражданам города Мюнстера; мы не ждали, что нам придется вести переговоры с тем, кто здесь теперь перед нами. Мы протестуем против такого нарушения нашего права, которое оговорено в пропускном листе.

Царь ответил, с минуту помолчав:

— Кто держит в руках власть, тот создает сам право. Кто не в состоянии защитить своих прав, тот имеет их только в воображении. В нашем царском сане и в лице наших советников и сановников вы имеете перед собой сенат Сиона. Передайте нам ваше поручение или отряхните прах от ног ваших. Мы не можем допустить вас произносить еретические речи на площади и возбуждать народ.

Менгерсгейм бросил вопросительный взгляд на своих спутников.

— Perge! — воскликнул нетерпеливый каноник. Царь, желая показать свою ученость, произнес, смеясь:

— Perge, mi pater, et in fide persiste salvus![48] Льстецы Нового Иерусалима склонили головы и стали шептаться, стараясь выразить удивление перед познаниями своего царя. Старый рыцарь, с трудом сдерживавший свое негодование, продолжал:

— Наш государь-епископ, как ни жестоко оскорблен в своем княжеском достоинстве, однако все еще не перешел границ милосердия. Он добр, как настоящий духовный пастырь. Не требуя жизни заблудшего, он с растерзанным сердцем отца простирает снова и в последний раз руку для примирения. В ваших старинных преданиях говорится, что основатели цветущего некогда Мюнстера назвали его сначала Миланом, в воспоминание о богатых равнинах Ломбардии, откуда они пришли. Точно также будущие поколения будут передавать из уст в уста о грозном разрушении Мюнстера, — города, который и начал, и кончил, как Милан: ведь император Фридрих велел сравнять Милан с землей, засыпать ее солью и взборонить. Не допустите этим ужасам совершиться, откажитесь от ваших заблуждений! Епископ дарует вам жизнь, прощает все и готов все забыть, если вы сами распустите весь собранный здесь военный сброд и без оружия оставите город, передав его в руки законного властителя. Все вы получите свободный пропуск; а кто искренне раскается и захочет остаться, тот будет принят как блудный сын. Не забудьте, что предложение наше имеет еще большую цену в настоящую минуту, когда вами только что была подослана женщина, покушавшаяся на жизнь епископа. Вам дается день для восстановления порядка в этих стенах, — ни часа более. Если же вы откажетесь принять предложение и пощаду епископа, то знайте, что он огнем и мечом проложит себе путь в Мюнстер: и тогда ни один из тех, кто окажет сопротивление, не останется в живых, а зачинщики смут будут преданы мучительнейшей казни.

Ни разу речь Менгерсгейма не была прервана никем. У многих из находившихся здесь сильно билось сердце при этих словах. Многие удивлялись смелости посла. Напротив, вожди Нового Сиона, в раздражении от этих слов, не отрывали глаз от сомкнутых уст царя, лицо которого несколько раз менялось во время этой речи, то краснея, то бледнея. Ян не заставил послов долго ждать и с гневом ответил:

— Potentia Die robur meum в могуществе Господа моя сила! Этот один ответ мог бы убедить вас. В Священном Писании есть много указаний, оправдывающих настоящее состояние избранного Господом города Мюнстера, но недостойно было бы возражать словами пророков и Евангелия еретикам, глухим к проповеди Слова Божия. Знайте только, вы, предрекающие нам строгое наказание, что сами находитесь на краю гибели! Господь возвестил день, когда ангел его сокрушит вас. Вот почему я и мой народ не нуждаемся в милосердии врага, и он лишь совершает преступление перед Господом, предлагая нам пощаду, тогда как сам должен молить о милосердии. Епископ нарушил союз и перешел все границы в своих несправедливых поступках. Пусть он рассказывает детям сказки о том, будто мы замышляли покушение на его жизнь: скорее могли бы мы вывести на свет подобного рода тайные его злодеяния. Нам незачем искать его смерти: живой он уже находится во власти Сатаны, а его сын у нас в руках и служит в новой церкви. И пусть пребывание ваше здесь научит его помнить, кто такой царь, избранный Богом, пророками и Новым Сионом! Я не атаман какой-нибудь шайки: я — царь, помазанник Христа, а епископ — не более, как бессильный похититель власти. Для того, чтобы занять место на троне, никакого княжеского рода не надо: Давид был простой пастух, Ромул — воин неизвестного происхождения. Мудрые законодатели и храбрые воины — вот истинные родоначальники королевских династий! А может ли быть назначение священнее моего? Ведь сам Небесный Отец призвал меня и повелел овладеть всей землей, воздвигнуть престол и хранить его, пока не сойдет Спаситель сам и не примет от меня власть. И потому мой скипетр подобен мирному пастушескому посоху, и все здесь совершается только по воле Господа. Мои воины, одетые в броню, играют на свирели и арфе; слабому юноше у ног моих я доверил меч, слабые женщины с прялкой одни охраняют стены Сиона, несмотря на то, что войска епископа, как саранча, окружают город в огромном числе. Я не нуждаюсь в грубой обороне, так как за меня Святое Писание. Но если я беру меч, то он в моих руках служит орудием, которым я возделываю землю в вертограде Господнем. Оттого Господь соединил во мне царя и первосвященника: подобно тому, как брат мой, Генрих Английский, и любезный кум ландграф Липе Гессенский, я ношу соединенную корону светскую и духовную. Берегитесь касаться ее, если не хотите быть наказанными смертью. Наше дело Господа; а потому оно свято, победоносно и непоколебимо, как Он сам.

Ян произнес эту речь, как настоящий талантливый актер, вполне вошедший в роль, и кончил ее, возводя глаза к небу. И еще более уничтожающим взором взглянул он на послов, когда все в зале стали кричать:

«Слава нашему царю, Иоанну Лейденскому! Слава Новому Сиону! Победа справедливым! Смерть и ад врагам!»

Когда крики утихли, Бокельсон продолжал с презрением:

— Уйдите же с глаз моих и склоните головы перед моей справедливостью! Идите и, краснея от стыда, расскажите всему свету, как держит свое слово царь Сиона, даже давая его прислужникам тирана. Обер-гофмаршал! Накорми этих людей пищей из наших обильных запасами кладовых и дай им вина из наших переполненных погребов. Крехтинг, казначей Сиона, награди их, по обычаю нашему, каждого двумя червонцами из богатых сокровищниц Сиона!

Крехтинг выступил вперед и, вынув из красного бархатного кошелька червонцы с поясным изображением царя и с надписью «Слово стало плотью и живет в нас», бросил по две монеты к ногам каждого из членов посольства.

— Примите милость и подарок царя в Новом Храме! — воскликнул он. — Обратитесь и уверуйте, ибо не войдет тот в Царствие Небесное, кто не от духа и не от воды.

Послы молчали, пораженные этими словами и странной формой царской милости. Менгерсгейм, однако, нагнулся и молча поднял червонцы. Остальные последовали его примеру, за исключением каноника, который не дотронулся до денег и едва удержался, чтобы не отбросить их носком своего сапога.

Менгерсгейм, протянув вперед руку, в которой держал поднятые монеты, сурово произнес, обращаясь к самому царю:

— Мы унесем с собой эти монеты: пусть они послужат нам вещественным доказательством того, что мы были в городе Мюнстере и исполнили поручение нашего господина. Поистине, только это злосчастное золото может убедить епископа, что мы не лжем и что мы, действительно, собственными ушами слышали в нашем родном городе, в его собственном владении, возмутительные слова, которыми ответило упрямство мятежников на наше мирное предложение. Горе вам, граждане Мюнстера! Придет время, когда вы со слезами захотите искупить сегодняшний день, но будет уже поздно!

И, отвернувшись от трона, не прощаясь и не кланяясь, посланники удалились в сопровождении Тильбека. Только мимоходом взоры Менгерсгейма и Гелькюпера встретились. Шут чуть заметно кивнул рыцарю головой.

Мрачные мысли толпились в голове царя. В тяжелом раздумьи он оперся на спинку трона. Горячие слезы катились по щекам Христофа.

Напрасно придворные ждали, пока им позволят удалиться. Дузентшуер стоял с минуту, закрыв лицо руками, затем отвел от изборожденного морщинами лба худощавые пальцы и воскликнул пророческим голосом:

— Пресветлый государь! Ты сказал: писание свершается. Пусть же апостолы распространяют царство твое и завоюют землю! Прикажи устроить вечерю на горе Сиона, в воспоминание о Христе. Дух Господен укажет мне имена этих избранных. Земля содрогнется, и народы, населяющие ее, последуют за проповедниками к освобождению и прославлению веры нашей!

— Аминь! — проговорил мрачно царь. — Завтра вечером да будет общая трапеза. Пусть повара наши позаботятся о пище и угощении народа, а глашатаи созовут израильтян при звуках барабана! И строгое наказание постигнет того, кто не захочет принять участие в этой вечере.

Царь подал знак придворным удалиться: с языческим коленопреклонением все вышли. Книппердоллинг, Крехтинг, Герлах фон Вулен и Гелькюпер одни только остались у царя, между тем как Дузентшуер и Петер Блуст ушли вместе с прочими.

— Что скажете вы о бесстыдстве врагов, позоривших только что нашу святыню? — спросил с беспокойством Ян.

— Мне кажется, мы должны с удвоенным вниманием следить за тем, что предпримут осаждающие, и быть настороже, — ответил Герлах. — За этим посольством, без сомнения, вскоре последует с их стороны какой-либо решительный шаг.

— Жаль, что, несмотря на ум и осторожность Гиллы, замысел не удался, — заметил угрюмо Крехтинг. — Кто однако, мог предать ее? Она умела молчать и действовать и воодушевление ее не имело границ.

— Я тоже думаю, — сказал царь и с бешенством крикнул:

— О, будь он теперь в моих руках, этот негодяй! Он поплатился бы так, как никто еще!

Тилан, охранявший вход в залу, подал записку. Ян распечатал ее и прочел про себя.

Книппердоллинг сердито покосился на него и обратился к собеседникам:

— Все несчастья от этих проклятых козней! — сказал он. — Обман, ложь, коварство, измена — вот что господствует у нас. Не то мы имели в виду при перемене правления! Мы говорили искренне, по-вестфальски, от сердца. Маттисен пошел бы лучше сам и убил епископа. К черту все эти кукольные комедии! Они годятся только трусливым голландцам, а не…

— Ты забываешься, брат! — прервал его Крехтинг, указывая на царя, который сделал вид, будто не слышал мятежной речи регента. Он, наоборот, встал и, с радостной усмешкой на лице, сказал:

— Как, однако ж, Господь споспешествует слуге своему! Герхард Мюнстер, что на посту у Серебряных ворот, сообщает, что один датчанин из войска епископа явился перебежчиком в город и принес известие, кто предал несчастную, благочестивую Гиллу. Это — Герман Рамерс.

— Герман Рамерс? — воскликнули пораженные слушатели в один голос.

— А ведь он был твоим рабом, собакой и обезьяной, Бокельсон, — заметил насмешливо Книппердоллинг.

В глазах царя сверкнул зловещий огонь, тем не менее он холодно ответил:

— Да, тот самый Рамерс, брат мой. Иди же к нему в дом и поспеши захватить его семью — жену и детей.

— Это — дело Ниланда, Ян Бокельсон, — возразил довольно бесцеремонно регент.

— Ты прав, любезный брат; но потрудись, однако, на этот раз передать Ниладу, как подчиненному тебе, приказ исполнить это поручение… Оставьте меня одного, — в заключение сказал царь любезным тоном, хотя тяжелые тучи омрачили его лицо.

Они удалились, обмениваясь выражениями неудовольствия. Гелькюпер один не последовал за другими и дернул Яна за рукав, шепнув ему на ухо:

— Знаешь ли, что скажу тебе?… Не хотел бы я быть на месте Книппердоллинга… Ты был так любезен с ним, несмотря на его грубость. Это не предвещает ничего хорошего.

— Убирайся прочь, жалкий шут!

— Но разве ты не разрешишь мне поздравить тебя с новым браком?

— Прочь с моих глаз!

— Но разве ты не разрешишь мне поздравить тебя с новым браком?

— Прочь с моих глаз!

За приказанием последовал грубый удар кулаком. Гелькюпер отпрянул и ядовито уставился на взбешенного царя, но через минуту разразился смехом.

— Ты сам позовешь меня скоро опять, мастер, — сказал он. Где же тебе вынести без меня полночь, Бокельсон!

С этими словами шут исчез.

Венценосный портной поспешно скрылся под наметом: им овладели судороги, вызванные бешенством и припадками болезни, которая проявлялась каждый раз после сильных душевных потрясений. Целых четверть часа он корчился в мучительных судорогах, затем его охватила мрачная задумчивость, и лишь мало-помалу он стал приходить в себя. Временное затмение исчезло после того, как он несколько минут бессознательно играл, как слабое дитя, своим царским венцом и тронными украшениями. Улыбающееся, как у расслабленного ребенка, выражение лица сменилось озабоченным видом. Тяжелые вздохи вздымали его грудь.

— Подлец Гелькюпер знает, что мне не обойтись без него ночью! Разве он один знает, как несчастен Лейденский пророк. Разве кривлянье этого шута да воспоминания ранней молодости не составляют единственного моего утешения?

Он стал ходить взад и вперед, потом, остановившись перед песочными часами, продолжал:

— Царство на пороховой бочке! Кипучая кровь в жилах, сокровища, лакомства, роскошь и могущество, красивые женщины, весь город — все мое! Но сколько горечи в этом непрочном наслаждении, когда знаешь, что каждую минуту может постигнуть смерть? Разве не изменчива преданность народа? А наш грозный епископ… А помощь где? Ищи ее в поле! Если привидения меня не беспокоят ночью, то все же в тяжелых снах мне мерещатся или кровавая виселица с тысячью мук, или последняя осада города; не то я вижу себя схваченным изменниками. И ужас не позволяет мне даже кричать, звать на помощь.

Мысль об измене напомнила царю дерзость Книппердоллинга и предательство Рамерса.

Книппердоллинга и всю родню Гиллы, мужскую и женскую.

— Мне доносят, — сказал царь, — что эти женщины глумились над смирением Гиллы. Они, может быть, участвовали в предательстве, ни одна из них не избежит кары!

В то время, как скороход бежал исполнить свое поручение, Ян рассеянно смотрел в окно; вдруг он стремительно открыл его, увидев проходящего мимо поручика Ринальда Фолькмара. Он сделал ему знак войти с довольным видом прошептал:

— Вот подходящее орудие! Он поможет мне привести в исполнение мой мастерски задуманный план.

Царь облокотился в раздумьи на аналой, где лежала Библия, и, открыв ее, торжественно читал вслух, при входе Ринальда, песню пророка Иеремии: «На душе у меня грусть; сердце сильно бьется в груди; нет мне покоя».

— Привет тебе, сын мой! — обратился к нему ласково Ян, прерывая чтение.

— Что прикажет царь Сиона? — спросил Ринальд тихо и серьезно.

— Я жажду поделиться чувствами своими с другом. Твой грустный вид воскресил во мне все заботы, гнетущие меня с давних пор. Ты несчастен, сын мой. Лицо твое изнурено и бледно. В твоей походке, в твоих движениях я не вижу прежней живости. Если не ошибаюсь, война — ремесло тебе не по душе, и мне самому думается, что ты призван к лучшему, более достойному тебя!

Ринальд устремил пытливый взор на царя, но, увидев в его глазах одно лишь благоволение, отвечал с грустью:

— Знание человеческого сердца не обмануло тебя, Иоанн Лейденский. Я — разбитый сосуд. Я ощущаю в самом себе двойственность, и она грозит разрушением души. Я связан клятвой, но не могу дать сам себе отчета, правому ли делу я поклялся служить. В городе все приняло такой оборот, что я сомневаюсь в том, во что прежде горячо верил. Я охотно спросил бы твоего совета, но и тебя захватил поток событий и смут. Говорю с тобой откровенно, потому что уважаю тебя: твои последние поступки заставили меня болеть душой. Скажи, Ян, что сделал ты с народом, который тебе доверился? Христианин, исповедующий чистое учение, владеющий всеми дарами пророка, что делаешь ты, и как не боишься подпасть под власть Сатаны? Напомню тебе лишь три вещи. Твое высокомерие и роскошь со времени твоего возвышения, затем многоженство, отвратительный пример которого ты даешь, не смущаясь, всему народу, наконец, коварное покушение подосланной тобою Гиллы… Куда ведут такие дела, если не к погибели? Сердись на меня, но выслушай правду. Возненавидь меня, но отступи, ради себя, ради народа, ради доброго дела!..

Ринальд замолчал, глубоко взволнованный. Царь не только не дал воли своему гневу, но, тяжело вздохнув, ответил со смиренным видом:

— Дух еще не покинул меня, а он — мой возлюбленный; Сатана не имеет никакой власти надо мной. Не время открывать тебе причины, заставившие меня действовать так, а не иначе. Когда-нибудь я сумею это сделать и восторжествую над всеми сомнениями. А пока довольно тебе знать, что я страдаю сам неизмеримо в мучительной борьбе; я с трудом ношу железное иго, которое возложил на меня Небесный Отец, желая испытать мои силы. Что же касается многоженства, я мог бы сослаться на патриархов; но в основе того, что тебя так ужасает, лежат еще более глубокие, мировые задачи; и закон этот создан не моим желанием, а решением старшин. Блеск и роскошь я только перед тобой готов защищать, и всего одним словом, которое приблизит меня в то же время к источнику моих страданий.

Да, несчастен тот, на кого возложен венец земной власти! Змеи зависти ползают под золотыми подошвами помазанного. О, если б я был только апостолом! В низменном прахе я нашел бы свое счастье. Правда, я избран Отцом Небесным, и Он повелел мне стать апостолом народа против бурных врагов Его; но среди этих неблагодарных людей нет ни одного, кто не считал бы себя столько же достойным царства, как смиренный Ян Лейденский, призванный на то пророками. Что я говорю достойными! Да они считают себя гораздо способнее и достойнее меня, ибо «народ мой безумен и не верит мне». Вот почему необходимо, чтобы между земной властью и стоящими ниже по духу существовала целая бездна: против грубой силы, которая дерзко забирается на ослепительный, но незавидный пир власти, единственным мягким противодействием является роскошь, богоподобный блеск, показывающий черни господина ее в недоступном сиянии.

Царь приумолк, наблюдая и стараясь угадать, могут ли его объяснения убедить студента. Ринальд спокойно и внимательно слушал. Бокельсон продолжал с тяжелым вздохом и со слезами на глазах:

— Если голос мой походит на жалобный стон на реках вавилонских, то прости, сын мой возлюбленный; поверь, что и Ян Лейденский находится в печальном плену, и что бури пустыни грозят свалить его с ног. Но больнее всего для меня твой упрек в коварном покушении на жизнь епископа при помощи Гиллы. Многое на земле кажется чистой правдой, а на деле оказывается беспощадной ложью. Слишком часто должен отвечать царь за то или другое действие, хотя он их не совершал.

Царь зарыдал и, протягивая потрясенному Ринальду свои длинные белые руки, продолжал:

— Представь себе, что эти руки изранены оковами, что на лоб мой из-под тернового венца стекают капли крови. Тебе лишь доверяюсь я: меня связала чернь, я измучен своими же прислужниками. Я молю еженощно об освобождении; но Небо до сих пор не вняло моим мольбам; испытание не прекращается. Упрямство Книппердоллинга, который не прочь захватить скипетр в свои руки, заносчивость прежних патрициев и кровожадный фанатизм казначея и всех советников, страсть старшин к убийствам и казням, — все это заглушило мой голос, когда я поднял его в защиту епископа. Да, я был его защитником, когда решили убить его, как Олоферна. И я принужден уступать со стоном этим изуверам, так как время еще не наступило, когда я один одержу победу над моими врагами и врагами тысячелетнего царства… Наконец, добрый Ринальд, я не бессмертен. Что станется с Сионом, с христианской республикой, если я умру от ножа убийцы прежде, чем все будет окончено?

Ринальд печально покачал головой и сказал:

— Один Бог решает победу. Но что замышляешь ты? Нет, нет! Мы не имеем права побеждать с оружием несправедливости в руках. Жаль мне тебя, Ян Бокельсон. Но если даже ты невиновен и, как агнец, несешь грехи заблудших грешников, твое царство все же назовется владычеством жестокости и преступления.

— Может быть, ты прав, — смиренно ответил царь. — Отец Небесный все же откроет когда-нибудь невинность мою. Останься на моей стороне, Ринальд! Разве Христофор, сын епископа, не жив? Разве я не одеваю и не кормлю его по-царски? Разве я не простил коварному Ротгеру его вину и не терплю присутствия его в Израиле?

Но я не довольствуюсь прощением и сожалением о виновных: я хочу еще оказать им благодеяния втихомолку. И ты будешь моим посланником, носителем милости. Я начну с того, кто меньше всего ожидает от меня добра, — с того же Христофора. В доказательство того, что я непричастен к покушению Гиллы, верну епископу сына. Этим я умиротворю его; и, быть может, это побудит его обратиться к истинной вере. Он увидит мое бескорыстие, если я удовлетворюсь освобождением несчастного Германа Рамерса, взамен его сына. Вместе с тем мы сделаем доброе дело, верну этого бравого израильтянина, моего брата и друга, из жестокого плена.

— Ты — благородный человек, истинный царь, исполненный кротости и сострадания! — воскликнул Ринальд, увлеченный доверием Яна. — Такие дела вернут мне веру в тебя. Ведь в руках у таких диких вепрей, как Книппердоллинг и Ниланд, невинный мальчик всегда в опасности.

— Как я рад, что угодил тебе, сын мой! — ответил с улыбкой Ян. — Но, в таком случае, ты можешь быть посредником между мной и епископом. Мне не хотелось бы доверить эту тайну никому, кроме тебя: иначе поборники Сиона могут помешать моему намерению.

— Ты прав, царь Иоанн. Я с радостью, как всегда, готов послужить честному делу. Но как я проберусь в лагерь? Говорят, после отважной Гиллы всех, даже перебежчиков, бросают в темницу и подвергают ужасным пыткам. Если меня узнает кто-нибудь из епископских вождей, меня ожидает смерть, тем более, что я однажды уже избежал темницы, благодаря тому же Вальдеку, замолвившему за меня слово… Но не укоряй меня в малодушии и трусости: я дорожу жизнью не для себя, а для моей невесты, любимой девушки. Я могу лишь тогда счесть себя достойным ее, когда Христофор Вальдек будет в объятиях отца своего: я поручился за мальчика моей невесте и не осмеливаюсь взглянуть ей теперь в прелестные глаза.

— Я тебя совсем не понимаю, сын мой, — заметил холодно царь.

Ринальд продолжал с еще большим жаром:

— Теперь не время излагать тебе все дело, царь Иоанн; но спешу дать свое согласие. Я вспоминаю, кстати, что мой опекун Зибинг находится вблизи епископа. Вели дать мне монашеское одеяние, и я надеюсь, что проберусь к опекуну. Если я его найду, нет сомнения, что он поможет мне. Я пробуду там два дня. На третий день пошли мальчика мне навстречу до середины Царства. Зибинг отведет его к отцу, а я приведу в город Рамерса.

— Будь покоен. Пошли стрелу с запиской в город и обозначь час обмена. Я сам провожу мальчика. Что ты хочешь еще сказать, сын мой? — спросил царь, заметив возрастающее смущение студента.

— Позволь мне молвить слово: хотя мне трудно решиться, так это важно для меня, — начал Ринальд, дрожа и тяжело вздыхая. — Я прошу тебя об одном обещании, но, царь, пусть оно будет свято! Повелевай тогда — и я готов слепо отдать тебе все мои силы.

— Говори, сын мой! Милость царя, что роса на траве. Твой царь любит тебя, говори!

— Герлах фон Вулен будет говорить с тобой о женщине, на которой он хочет жениться. Он станет взывать к твоей власти и просить тебя найти эту женщину, скрывающуюся от него. О, не слушай его! Ведь это — моя невеста! Мы обручились и повенчаемся, как только водворится мир в этой стране.

— Скоро наступит это время, — пророчески сказал Бокельсон, устремив глаза к небу. — Дух открыл мне, что луч мира осветит Рождество Христово.

Затем, покосившись на Ринальда, царь лукаво прибавил:

— Теперь я догадываюсь, отчего полковник Герлах не благоволит к тебе. Ах, если бы ты знал, как они меня мучают! Лучших друзей моих хотят оторвать от сердца моего. Но я тверд. Нет, посмотри, до чего доходит дерзость разорившегося дворянина! Он недоволен своею должностью и хотел отомстить мне, отняв у меня любовь твою, любимый сын мой. Но это ему не удастся, клянусь тебе царствием Господним!

Ринальд поцеловал руку царя, чего он раньше никогда не делал, и воскликнул, торжествуя:

— Клянусь царствием Божиим, я верю в тебя! Только с этим доверием к тебе я решаюсь оставить невесту на несколько дней. Грубый Герлах уже хотел увести ее силой, хотел оскорбить ее отца. Но теперь убежище девушки ему неизвестно, а твой приказ принудит его прекратить свои преследования.

— Ручаюсь тебе моей коронованной главой, что заставлю этого повесу оставить девушку в покое, — торжественно обещал царь. Затем, обращаясь более приятельским тоном к Ринальду, он спросил: — Кто невеста и ее отец? Где она находится? Чтобы позаботиться о безопасности их всех, я должен знать твою тайну.

— Анжела с Кольца, дочь художника, дом «Розы» на улице Эгидия.

— На улице Царицы, — поправил Бокельсон, который переменил названия всех главных улиц и ворот.

— На улице Царицы, — повторил Ринальд послушно. — Бедная девушка томится в погребе, выходящем на двор. Кроме отца, бабушки ее и меня, никто не знает ее убежища.

— Запомню, — сказал Бокельсон равнодушно. — У меня хорошая память вообще, но в особенности там, где дело идет о благодарности. Сделай же у епископа все возможное; ты ведь умеешь убеждать. Я же сумею отблагодарить тебя лучше всех царей земных. Ты будешь ближайшим орудием моих тайных добрых дел, перед всем светом займешь ближайшее место у престола. Будущее твое в моих руках: уже теперь я думаю о нем, давая тебе обещание защищать овечку твою от жадно воющего волка.

Ринальд едва успел удалиться в восторге с тем, чтобы сделать нужные приготовления к отъезду, как появился гофмаршал Тильбек со своей свитой. Он осведомился, не дозволит ли царь трубачам подать знак к запоздавшему обеду Царь отвернулся с презрительной усмешкой и сказал:

— Ешьте и пейте, ибо повелитель рад, когда слуги его сыты. Мне же Отец Небесный приказал поститься, приготовиться к великому дню, ибо завтра, во время вечери, снизойдет Дух на меня.

С этими словами Бокельсон прошел через потайной ход и пробитую недавно дверь в соседнюю постройку, в покои цариц, чтобы отдохнуть от забот и треволнений дня.

Глава III. Вечеря на горе Сион

Небесный свод не облачился в праздничный наряд к великому празднику Тучи мрачно нависли в туманной высоте; царила томительная, расслабляющая летняя жара. Молния дремала еще на своем мрачном ложе, и дыхание ветра, казалось, замерло в воздухе. Пророк Дузентшуер бродил с девяти часов утра по улицам, посвистывая в свою дудочку и созывая этими незатейливыми звуками и заунывным причитанием гостей к вечере.

Граждане, покинув дома свои, устремились толпой, с женами и детьми, на соборную площадь. Разодетые по-воскресному, благодаря всеобщему разграблению имущества патрициев, и кто во что горазд, перекрещенцы, или новые израильтяне, направились к тому месту, где было приготовлено царское угощение. Под тенистыми деревьями, на площади были расставлены длинные столы, покрытые тонкими скатертями из утвари капитула и епископского дворца. Между столами возвышались бочки с вином, пивом и медом, и в изобилии лежали пасхальные лепешки, напоминавшие опресноки евреев. Все эти запасы, охраняемые слугами, позволяли предвкушать удовольствие предстоящей трапезы.

На лицах приглашенных, однако, в большинстве, не выражалось радости; чаще, напротив, в них сквозило неудовольствие. Нужда, делавшаяся все более заметной, давала себя чувствовать. Лишь те, которым приходилось уж очень плохо, кто питался пищей из общественных кладовых, радовались случаю наесться досыта с царского стола. Здесь всего было в изобилии для удовлетворения потребностей многочисленного придворного штата: было отобрано и заперто в царских кладовых все лучшее в значительном запасе.

Откормленность царских слуг резко бросалась в глаза рядом с худобой населения, измученного от лишений, от дежурств и работ на укреплениях. Надменность придворной челяди не имела границ, и особенно сегодня: слуги с досадой смотрели на угощение сограждан, наносившее им ущерб; да еще их заставляли прислуживать народу. Берндт фон Цволлен оберегал свой стол с крайней бесцеремонностью, отстраняя голодную толпу. Виночерпий Вальтер Шеммтринк охранял свои бочки с такой же грубостью. Слуги, разносившие блюда, награждали пинками тех, кто спешил настойчиво пробираться к столам. Гости должны были потерпеть до прибытия царя, который, однако, очень запаздывал. Один только из кухонных слуг, стольник Рейменшнейдер, печально всматривался в прибывающую толпу, разговаривая с каким-то бледным человеком, предпочитавшим прятаться за дубовым столом.

— Взгляните, милейший мастер Людгер, как присмирели эти грубые ребята! — сказал с состраданием Рейменшнейдер своему соседу. — Я не узнаю более народа, смело вступившего в борьбу с епископом: теперь это — жалкие трусы. Они дрожат перед каким-нибудь откормленным дворцовым петухом. А что еще, Господи, ждет нас, пожалуй, впереди!..

Когда стольник заметил, что мастер Людгер, вместо ответа произнес только «гм… гм…» и слегка пожал плечами, он продолжал в более дружеском тоне:

— Не относитесь ко мне с таким недоверием, любезный мастер, и не оглядывайтесь так боязливо вокруг. Если вас удивляет, что человек, одетый в царские цвета, ведет такие смелые речи, знайте, что несколько дней тому назад на этом самом, обагренном кровью месте пала невинная голова моего лучшего друга, пономаря Матвея Эша.

У живописца навернулись слезы на глазах.

— Что сталось с вашей дочерью?

— Я, право, не знаю, куда она делась. Она исчезла как-то внезапно…

Эта наивная ложь не обманула стольника; но он ограничился словами:

— Не стану больше настаивать; но благо девушке, если ей удастся избегнуть влияния язычески распутных нравов нашего времени. В Содоме, говорю я вам, не было хуже. Я не напрасно торчу в этом вертепе. В львиной пасти чувствуешь себя иногда всего безопаснее: здесь легко заметить, когда и почему зарычит чудовище.

Людгер навострил уши и спросил:

— Что вы подразумеваете под подобным сравнением?

— А то, что я мог бы рассказать вам историю, которая взбунтовала бы весь дворец, если б царь не был так предусмотрителен. Но говорю вам наперед: сегодня Ян Бокельсон будет страшно злиться и бушевать, подобно льву в африканской пустыне. Сегодня не особенно приятно было бы иметь с ним дело. Ах, я только что заметил, что на царском столе недостает одного бокала; сейчас иду за ним. Хотя новая королева Елизавета и выпила уже большую часть вина, которое ей полагалось, но приличие требует, чтобы ее не лишали сегодня ее бокала. Я вернусь еще, мой друг.

Людгер ждал, стоя в тени, прислонившись к толстому стволу дерева, оставаясь незамеченным в этой массе людей, толпившихся на церковной площади. Два солдата прошли мимо него, оживленно и озабоченно разговаривая между собой. Один из них, остановившись под ближайшим деревом перевести дух, сказал своему спутнику:

— Бедный мой отец окончательно рехнулся; он приписывает себе все бедствия, которые случились в городе.

— Оставь его, Ротгер, — возразил товарищ. — Быть может ты снова обретешь его, когда мы выберемся из этого проклятого логовища.

Ротгер, сын Дузентшуера, печально ответил:

— Увы, любезный друг брауншвейгец, никогда еще наш побег не был столь опасен, как в настоящее время.

— Ну, будем надеяться на лучшее будущее.

И оба товарища удалились с язвительным смехом.

— Брр… Головы этих молодцов были бы в моих руках, если бы я только хотел на них донести, — пробормотал Людгер. Однако почему бы в городе не набралось с тысячу таких молодцов? Наши бедствия скоро бы окончились.

Дикий, резкий голос раздался над ухом живописца: Книппердоллинг с Керкерингом важно проходили по площади.

— Погоди, ты, царишка! — грозил он. — Покажу я тебе, как сажать в тюрьму мою жену!

— Побереги свою голову! — заметил «патриций». — Не раздражай полоумного портного. Уж не знаю, к чему это поведет, но эта сволочь должна убраться. Чтоб они очумели все, дурни! Пойдем!..

Людгер печально посмотрел вслед им обоим. Ему пришло в голову, что подруги его тещи также внезапно арестованы и что, быть может, в конце концов не пощадят и старой хозяйки «Роз». А Анжела? Его родительское сердце затрепетало тем сильнее, что ему недоставало теперь помощи Ринальда, который, накануне вечером, отпросился у него в отпуск на короткое время.

Стольник вернулся как раз вовремя, чтобы усыпить мучительную тревогу живописца. Он заговорил свободно, не опасаясь быть подслушанным среди шума и гула, царивших на площади:

— Ну-с, дело вот в чем. Елизавета Вандшерер, называемая также Гардервик и Торрентин, одна из нынешних цариц, заявила царю, что если только он осмелится хоть раз поцеловать ее, она убьет его собственноручно. К вящему посрамлению Бокельсона, как раз в это время подошла Дивара и, конечно, восторжествовала. Эта честолюбивая женщина, не терпящая соперниц, готова была вызвать сильный скандал. Царь смирился и замял дело…

Как вам нравится милая семейка? Скоро уличные мальчишки будут распевать о подобной срамоте.

В это время показался царь. Он облекся в одеяние из черной дамасской ткани. Кольца, цепочки и сверкающий меч были единственным украшением его наряда. Царя окружали высшие сановники; за ними следовали царицы в пышных одеяниях; наряднее всех была Дивара, шедшая во главе, в фантастическом одеянии из великолепнейших церковных риз. Ее мантию окаймлял двойной ряд затканных золотом и серебром ликов Богоматери и благочестивых епископов, основавших христианскую церковь в Мюнстере и прославивших ее своим подвижничеством.

Чтобы придать больше великолепия своему наряду, Дивара надела корону из драгоценных камней, снятую с одного святого и оставленную в неизменном виде. Она выступала преисполненная своего достоинства; сама ее здоровая, мощная красота придавала какое-то величие ее гордой осанке. Не будь она так хороша, она была бы смешна. Ее спутницы старались подражать ей, но это им очень плохо удавалось. Елизавета шла скромно и спокойно самой последней. Все ее движения носили отпечаток благородства и достоинства, которыми наделила ее природа.

Дивара шла с улыбкой на лице; радость светилась в ее глазах. Время от времени она взглядывала на царя, с заметным сознанием своего превосходства. Царь был мрачен и задумчив. Он избегал ее взоров и упорно обращал испытующие взгляды на народ, беспорядочно теснившийся у домов. Бокельсон, которому возвышение, где он сидел, позволяло обозревать все и вся, царил здесь, подобно Сарданапалу[49].

Маршалы-распорядители праздника на Сионской горе насчитали две тысячи мужчин, способных носить оружие, четыреста стариков и мальчиков и пять тысяч женщин. Так многочисленно было население, не считая больных и стражей, оставшихся на стенах города.

— Где же Книппердоллинг, городской староста? — спросил Бокельсон, поднимаясь для совершения молитвы.

Никто не осмелился ответить. Царь отдал строгий приказ отыскать правителя государства, во что бы то ни стало, и доставить на место. Затем он прочел обычную молитву, благословил кушанья и напитки и приказал народу без церемонии принять участие в трапезе. Ужин был незатейливый. Первое блюдо состояло из свежего мяса с овощами под крепким соусом, на второе была ветчина и грудинка; на третье — жареная говядина и баранина. Но почет, выпавший на долю сионского населения, с избытком вознаграждал за скромное угощение. Сам царь, со своим штатом, обходил столы, раздавал кушанья и обращался то к тому, то к другому из приглашенных с приветливым словом.

Пиршество еще не окончилось; принесли корзину с пресными хлебами. Царь как верховный жрец разломил их и раздал, при помощи Роттмана и его левитов[50], по куску каждому из присутствующих со словами: «Примите, ядите и тем возвещайте смерть Господа!» Царица Дивара следовала за ним по пятам, с тяжелой золотой чашей, приговаривая: «Пейте из нее все и возвещайте смерть Господа!» Прочие жены царя помогали своей повелительнице, которой было очень неудобно в ее парадном облачении. Она лишь с трудом могла шевелить руками, сплошь унизанными тяжелыми кольцами, голова ее сгибалась под тяжестью короны святого. А когда все присутствующие получили свою долю, она запела «Слава в вышних Богу» Пение продолжалось до наступления сумерек. При приближении же сумерек, когда воображение работает всего сильнее, царь велел народу собраться в кружок и спросил громким голосом:

— Хотите ли вы слушаться Божественного слова?

Многотысячное «да, да» было ему ответом.

Пророк Дузентшуер взошел на кафедру, находившуюся возле царского стола, и прочел вслух имена двадцати семи апостолов, которые должны были немедленно отправиться из Сиона во все страны мира поведать о новом Союзе. Варендорфец крикнул яростно:

— Огненными языками и словами приглашайте все народы земные содействовать нашему освобождению! Господь нам поможет; где же не послушают слова Божьего, призовите проклятие на тот город, чтобы ангел-истребитель знал его, когда придет туда в своем гневе! Где же вы, которых я назвал? Не бойтесь ни опасностей, ни мучений. Я пойду вперед и обещаю вам победу.

Двадцать семь поименованных лиц, большинство которых состояло из подозреваемых царем в опасном для него религиозном рвении, безропотно выступили вперед и заявили, что они готовы немедленно отправиться, куда им прикажут, если только царь обещает заботиться об их женах, которых было не более и не менее как сто двадцать четыре. Обещание было дано. Придворные служители зажгли фонари и торжественно проводили апостолов до ворот, откуда они должны были отправиться в Варендорф, Оснабрюк, Цесфельд и другие места. Во время суматохи и суеты, при прощании, Дузентшуер обратился к царю и сказал ему серьезно и сухо:

— Ты освобожден теперь от тех, что решили восстать против тебя со словом Божиим на устах. Я сам, раскаиваясь за то зло, которое учинил, помазав тебя на царство, ухожу и не приду больше тревожить твою подозрительность. Я иду проповедовать истинное Царство Христово и не поручаю тебе своих жен: у меня их нет. Поручаю тебе только своего сына.

— Он будет моим сыном, — сухо ответил Бокельсон. — Да вразумит тебя Господь, добрый Иеремия!

— Если бы я всегда был им, я не был бы Самуилом, — сказал со вздохом Дузентшуер. — Но скажу тебе еще последнее слово. Возвратись на путь истины, как Соломон, принеси покаяние, как Давид, воистину, не избежать тебе Страшного Суда.

Царь взошел на кафедру, чтобы укрыться от непрошеного проповедника покаяния, и воскликнул, обращаясь к апостолам:

— Идите, апостолы, и уготовьте нам место: мы последуем за вами. Мы придем с целым войском, в блестящем вооружении. И горе тем, кто не послушает вашего учения! Мы снова окрестим его кровью и благословим мечами.

Апостолы, в сопровождении факельщиков, отправились в путь, разойдясь во все четыре стороны. Все же прочие остались еще на своих местах, так как царь изъявил желание продолжать свою речь.

— Любезные братья! — сказал он. — Не смею скрыть от вас того, что открыл мне Святой Дух. Вам предстоит еще много тяжких испытаний. Кто знает, не предназначена ли для этого как раз эта самая ночь? Вполне ли искренне, от всего ли сердца готовы вы, народ Израиля, всеми силами отразить беды и опасности, грозящие нам от вражеских рук, и если понадобится, пасть мужественно и доблестно?

— Готовы, готовы на все во Имя Христа! — раздался со всех сторон ответный клик народа.

— Хорошо! — сказал царь. — Так примите теперь благодарственный напиток[51]и ступайте, но не спать, а вооружаться.

«Иоанново благословение» был предательский мед. Его особые свойства ударять в голову и приводить человека в буйное состояние были хорошо известны виночерпиям. Поэтому они старались давать его понемногу. Наконец, царь распустил всех присутствующих по домам, и очередная смена караула отправилась на городскую стену. Тут только начался самый царский праздник на Сионской горе: придворные уселись за приготовленные столы. Теперь только кухни открыли свои богатые сокровища. Столы ломились под дорогими яствами, и испанские вина полились ручьями в кубки избранных гостей. Царь, снедаемый в глубине души сильнейшим гневом и не менее того страхом, принуждал себя казаться веселым и осушал кубок за кубком.

Пример царя заражал гостей. Они проглатывали бывшие у них на языке библейские изречения и предавались грубому веселью тогдашних вестфальских пиров. И чем громче поднимался шум, тем больше это нравилось царю. Ему нужен был шум, чтобы заглушить свой страх; он слышал из уст одного перебежчика о намерении неприятеля в эту же ночь предпринять решительный приступ; и хотя Герлах Вулен с товарищами, в самом строгом секрете, выработали план защиты, он все-таки опасался за исход дела.

Дивара, госпожи Модерсон и Книппердоллинг подавали царю вино и старались всячески угодить и польстить ему. Вдруг он увидел неподалеку от себя высокую, грозную фигуру: лицо городского старосты показалось над восковыми свечами, освещавшими стол.

— Откуда Бог дает тебя, поздний гость? — спросил Бокельсон с принужденной любезностью. — Ты уже прозевал обед, брат Книппердоллинг.

— Так я еще могу насытиться крошками от пира этих храбрецов! — возразил правитель, указывая на шестьсот солдат, которые, сменившись с караула на стенах, шли принять участие в царском пиру.

Городской староста имел столь необычный вид, движения его были столь странны, черты лица так искажены и изменчивы, что это многих могло бы ввести в заблуждение. Но царь слишком хорошо знал своего приближенного, чтобы не угадать, что под маской воодушевления или безумия Книппердоллинг скрывал всегда какой-нибудь дикий план, за выполнение которого он хотя и принимался искусно и энергично, но которого тем не менее ему обыкновенно не удавалось осуществить, вследствие беспорядочности сумасбродной и самолюбивой натуры. Оттого царь не хотел сперва мешать его веселью и сказал:

— Твои глаза блестят, а твой рот улыбается. Не хочешь ли поплясать? Открой танцы с первой царицей. Эй, вы, флейтисты, камвальщики, дудочники, пошевеливайтесь! Сегодня мы разрешаем достойным образом поплясать, наподобие язычников.

Послышалась бешеная, разгульная цестская песня и заглушила собой слабый раскат прогремевшего в отдалении грома. Книппердоллинг обнял за талию Дивару и госпожу Модерсон, начал шутовски раскачиваться с ними перед царем и крикнул ему с вызывающим видом:

— Мне часто приходилось на ярмарках и церковных празднествах плясать с разным бабьим сбродом. Сегодня Отец желает, чтобы я проплясал свои непристойные танцы перед бубновым королем.

Царицы, в испуге, убежали от него. Но городской староста подбегал то к той, то к другой из шестнадцати дам, выкрикивая какие-то непонятные слова. Затем он прибежал к гофмаршалу, дунул на него и закричал:

— Я вдуваю в тебя дух! Дай сюда твое лицо!

Он фыркнул в совиные глаза Крехтинга и провел указательным пальцем по его ресницам. Глупостям его, казалось, не будет конца. Присутствующие и придворная челядь нерешительно смотрели на это зрелище: со времени проповеди анабаптистов каждый безумный считался в городе за пророка, особого избранника Божьего. Царь гневно поднялся со своего места, чтобы отойти в сторону. Книппердоллинг с быстротой молнии бросился на золоченое кресло, вырвал у одного из пажей храма меч, у другого — Библию и запел, точно бесноватый:

— Теперь на троне царя Давида восседает избранник, отмеченный самим Богом. Ян Бокельсон — царь по плоти; я же — царь по духу. Бокельсон, приказываю тебе идти вслед за апостолами, которых ты послал в языческие страны! Ступай туда, чтобы обратить на путь истинный саксонского князя, который грозит нам враждой, и брось твой распутный образ жизни. Откажись от роскоши, пышности, важности и высокомерия, прогони от себя бесстыдных распутниц и освободи мою жену, которая по твоему приказанию закована в цепи. Она должна стать отныне царицей, подобно тому, как я стал твоим господином и повелителем. Если ты будешь медлить, заморское голландское чучело, то трепещи меча, который я взял в руки! Ну, идите же вы, прочие, я подарю вам все царство мира.

Городской староста так искусно представлял помешанного, так страшно неистовствовал, что присутствовавшие глядели на него, точно на бешеного волка, и не двинули ни одним пальцем, чтобы стащить его с престола. Воины даже зароптали на Бокельсона, который приказывал им схватить бесноватого. Время от времени с разных сторон слышались крики: «Да здравствует Книппердоллинг! Да здравствует Бернгард, наш царь!»

Ян в нерешительности между злобой и боязнью закричал воинам:

— Если вы не уважаете и не цените славы Господа вашего, и чести, и достоинства вашего царя, то неужели же вас не заставляет взяться за оружие хотя бы ненависть к этому несчастному? Разве нет среди вас таких, отцы, братья, друзья которых пали от меча этого зверя? Неужели ни у кого из вас не хватит мужества, чтобы отомстить этому противному убийце?

— Умри ты сам, злодейский мальчишка!

С этими словами Книппердоллинг бросился с обнаженным мечом на царя, который, ловко уклонившись от удара, вырвал у него меч. В то же время несколько граждан, задетых последними ласковыми словами Бокельсона, схватили городского старосту, испускавшего пену изо рта, и связали его. Комедия была окончена: началась трагедия.

Один из воинов, равнодушно сидевший у стола, протянул вверх руку и сказал с горькой насмешкой:

— Дайте этим шутам подраться из-за комедиантской короны, чтобы мы по крайней мере избавились от обоих!

К несчастью, Бокельсон услыхал эту шутку, произнесенную голосом, который ему очень не понравился. Он быстро повернулся на каблуках и очутился, как грозный ангел смерти, лицом к лицу с неосторожным болтуном.

— Что ты там городишь, Ротгер? — спросил он. — И почему ты не в свадебном наряде?

— О, горе мне! — простонал сын Дузентшуера, вспоминая слышанную им в трактире, в Лейдене, угрозу.

Тут вся цепь воспоминаний его молодой жизни была прервана. Царь, вспомнив как раз в ту минуту об уроке в Лейдене мастера Штрубба, одним взмахом меча отсек юноше голову. Эта казнь произвела среди присутствующих сильное смятение и навела страх. Сам буйный Книппердоллинг сделался вдруг тихим и кротким, отказавшись от принятой было на себя роли; он жалобно молил о прощении. Царь показал на Ротгера и промолвил:

— Разве вы не знаете, маловерные, что благословение Божие почиет на главе праведного и наказание постигает уста нечестивца? Пусть эта казнь послужит вам уроком! Отведите городского старосту в темницу, чтобы он опомнился.

Воины увели непокорного. Царь, чтобы отдохнуть немного, обратился к Христофору Вальдеку:

— Чего же ты дрожишь, мальчишка? Разве и ты боишься за свою голову?

Несчастный юноша поднял голову и отвечал:

— Я в твоих руках, но не думай, что я боюсь тебя. Это тюрьма и рабство сделали меня таким слабым. Я силен только на свободе.

Царь только усмехнулся и сказал:

— Кто может знать, насколько недалеко от тебя свобода?

На площади появился Герлах фон Вулен, закованный в латы. Он глазами искал царя. Последний сделал ему знак приблизиться и приказал остальным гостям продолжать танцы. Пока царицы, несмотря на то, что сердечки их еще сильно колотились, покорные приказу своего грозного повелителя, кружились в танцах с придворными кавалерами, Герлах тихонько сказал Бокельсону:

— Мне начинает казаться, что все россказни датского перебежчика — одни пустяки. Вокруг все спокойно; ничто и никто не шевелится в окрестности лагеря. Только кое-где мерцают огоньки. Есть основание надеяться, что всем апостолам удалось выбраться благополучно.

Царь сурово нахмурил лоб: он надеялся, что непокорные священнослужители погибнут во время приступа под неприятельскими ударами.

— Повесить перебежчика за то, что он соврал! — строгим голосом отдал он приказ Герлаху, а сам слегка вздохнул, так как отдаленная опасность казалась ему менее страшной, чем та, что грозила открытой местью. Он снова схватил кубок, милостиво протянул его фон Вулену и вкрадчиво-ласково сказал:

— Выпей, мой верный слуга! Мне хотелось бы видеть уже дубовый венок на твоей голове.

Герлах поспешно ответил:

— О, государь! От тебя всецело зависит увенчать меня розами. Я люблю дочь живописца с Кольца, Анжелу; но вероломный отец ее и этот соперник, мальчишка-забияка, скрывают ее от меня. Царь Иоанн, пусть закон твой не бездействует! Прикажи, — и они послушают тебя. Если же нет, то смерть вероломному предателю, смерть гордячке, отвергнувшей предложение доблестного мужа!

— Это верно, — ответил царь. — Сватовства доблестного воина не должно отвергать. Я готов вперед вознаградить тебя за славные подвиги, которые должны спасти Сион. Я сам буду твоим сватом, и нам придется добывать невесту силой. Царь все знает, мой друг!

— Итак, да здравствует царь! — воскликнул Герлах с дикой радостью, поднимая свой кубок.

— Да здравствует царь! — гаркнули его воины. Это восклицание сопровождалось сильным ударом грома, прокатившегося далеко по окрестности.

— Слышишь, братец, как ангелы на небе бьют в честь тебя в бубны? — сказал шут Гелькюпер, сам весь бледный от страха, при виде бесчисленных молний, наподобие огненных языков, пронизывавших облака.

У царя также вытянулось лицо. Царицы и придворные в испуге столпились около своего повелителя, точно у подножия алтаря. «Господь Отец наш разгневался?» — спрашивали друг друга многие из народа, так как ветер загасил факелы, удары грома раздавались с новой силой, бесчисленные молнии освещали землю, залитую кровью Ротгера.

— Слышите? Вот голоса с Геброна и Синая! — воскликнул Петер Блуст, появившийся внезапно среди перепуганной праздной толпы, одетый в белую рубаху покаянника, с распущенными волосами. Вдруг среди ночной тьмы по всей линии горизонта показалась яркая огненная полоса, словно сама земля разверзлась, чтобы метать свои огни против небесных молний.

— Илья пророк едет на своих огненных конях! — снова воскликнул Петер Блуст и бросился ниц на землю, так как вся земля вдруг содрогнулась, и страшный грохот потряс воздух. За первым ударом последовали продолжительные раскаты, которые то приближались, то отдалялись. Затем на короткое время все сразу стихло.

— Что это? — спросил изумленный царь.

— Что это? — повторили за ним придворные. Барабанный бой был им ответом. На городских стенах били тревогу; звонили в набат; страшный треск снова заглушал раскаты грома.

— Граждане Сиона, вперед, на стену! Враги наступают! Сюда все, кто только может носить оружие! — кричали сновавшие во все стороны гонцы, и в третий раз разверзлась огненная пасть в лагере осаждающих.

— Они идут на приступ! Они сдержали свое слово! — воскликнул Герлах и поспешил вперед стать во главе сбегающихся отовсюду защитников города.

В то время, как в городе раздавались вопли и крики страха и отчаяния, перед городскими стенами, у осаждающих, слышались торжествующие, радостные крики, звуки военной музыки и барабанный бой. После того, как так называемая «Чертова пушка», присланная ландграфом гессенским, троекратно разверзла свой страшный зев и все стоящие вокруг города пушки ответили ей дружным залпом, епископские войска тесно сомкнутыми рядами, с развевающимися знаменами, бодро выступили из лагеря. Конница ехала впереди с факелами в руках. Пехота двигалась за нею по освещенной дороге. Приступ последовал одновременно с шести разных сторон; каждая нападающая колонна состояла из тысячи испытанных храбрых воинов. С обнаженными мечами в зубах, с короткими веревочными лестницами на плечах, со связками травы и водорослей на головах воины бросались в наполненные водой рвы и переплывали их на пучках травы и водорослей. Между тем пушки также делали свое дело: снаряды пролетали над головами осаждающих, ударяли в городские укрепления, разрушали в прах стены, выбивали ворота из петель. Это было смелое, решительное нападение, так хорошо рассчитанное и обдуманное, словно дело происходило при дневном свете: вспышки от пушечных выстрелов, свет от нескольких горевших построек и зданий, беспрестанно сверкавшие молнии прекрасно освещали поле битвы. Часть нападающих схватилась у городских ворот врукопашную с защитниками города; остальные прилаживали веревочные лестницы и взбирались на городскую стену. Уже несколько неприятельских флагов развевались на городском валу и несколько топоров прорубалось в густой колючей изгороди, составлявшей последний оплот защитников города.

— Победа! Город взят! — слышалось уже из тысячи солдатских уст.

Вдруг флаги снова упали, топоры опустились, опьяненные близкой победой солдаты умолкли. В ту минуту, когда опасность достигла высшего предела, осажденные также проявили высшую степень энергии.

Здесь были налицо все, от мала до велика, без различия пола и возраста. Все явились на защиту своего города. Целые толпы совсем молодых еще юношей, вооруженных самострелами, под предводительством одного взрослого мужчины, который старался ободрять их и поддерживать в них мужество, прятались за пчелиными ульями, птичьими клетками, ящиками, служившими им подвижными прикрытиями, и спокойно пускали свои стрелы в нападающих. На столь близком расстоянии стрелы, пущенные даже мальчиком, наносили смертельные удары. Другие карабкались по стене до крючков, на которых были подвешены веревочные лестницы, вытаскивали их и сбрасывали, вместе с солдатами, обратно в ров. Старики прилаживали канаты к подававшимся воротам, перевязывали створки с задней стороны, цепями крест-накрест, таскали бравым стрелкам порох, фитили и ядра. Шестидесятилетние старцы находили в себе достаточно сил, чтобы поднять тяжелую дедовскую секиру и, под защитой корзины, наполненной землей, с размаху опускать свое оружие на головы карабкавшихся на стены врагов с такой силой, что те падали вниз с раздробленными черепами, окрашивая стену кровью, смешанной с мозгами. Робкие трусы, сидевшие обыкновенно за печкой, опьяненные бешенством и чудодейственным «благодарственным напитком» царя, неустанно скатывали со стен на головы неприятелей тяжелые бревна, выбивая из строя сплошные ряды врагов разом.

Женщины не уступали мужчинам в борьбе с епископскими войсками и даже превосходили их в ожесточении. Замужние и девушки, матери и дочери готовили врагам страшное угощение. На городских стенах, в огромных котлах, кипели известь и смола. Кто только решался приблизиться к месту, где стояли женщины, тот получал огненное крещение и падал вниз. Сотни епископских воинов были увенчаны пылающими смоляными венками, которых уже невозможно было снять. Ни панцирь, ни ливший время от времени дождь, ни болото на дне рва — ничто не спасало обожженных от ужасной смерти; десятками валились они со стены на дно рва, где и умирали в ужаснейших мучениях. Кто пытался прыгнуть в ров, чтобы помочь им, загорался сам и погибал вместе с ними. В том месте, где сваливались горевшие тела, вся земля была на следующий день выжжена и растрескалась. Счастлив был тот, кому удавалось упасть так, что его закрывал своим телом упавший на него собрат по оружию; счастлив был тот, кто тонул в воде под тяжестью своего вооружения или кого засасывала тина! Первые лучи утреннего солнца осветили множество человеческих тел, обуглившихся вплоть до самых костей, но обнаруживавших еще слабые признаки жизни.

Между тем, как бы назло колеблющемуся боевому счастью, осаждающие, благодаря своему необычайному упорству и жажде мести, начали одолевать в одном, весьма важном месте. С помощью огромных ядер, которые извергала клевская картауна[52], удалось наконец пробить в городской стене широкий пролом. Сюда устремилась разом масса пехотинцев, предвкушающих торжество близкой победы. Выдержав первую кровопролитную схватку, они уже почти беспрепятственно ринулись далее вперед, крича и делая знаки остальным следовать за ними. «Город, мол, взят!». Лишь иногда раздавался еще в темноте навстречу им один-другой выстрел; слабые стрелы отскакивали от их шлемов и панцирей. Так победоносно прошли они несколько сот шагов вдоль стен, рвов и ручьев, которых они вовсе не знали.

Вдруг земля задрожала у них под ногами. Находившимся в задних рядах внезапно ударили в лицо беловатый пар и красное пламя, исходившее от взорванной мины. Торжественное шествие победителей обратилось в постыдное бегство. Они нашли все выходы уже занятыми противниками, которые появились внезапно, точно слетели с облаков, и теперь разряжали свои винтовки, стреляя прямо в сердце и лоб ошеломленным неприятелям, прежде чем пустить в дело холодное оружие, чтобы покончить с ними. Циклоп Тилан под проливным дождем неутомимо скашивал неприятелей, как колосья. Мясник Модерсон изрубил в куски своей секирой многих негодных сынков достойнейших родительниц. Страшный Килиан, крестьянин из Фрисландии, медленно размахивая огромной дубиной, наподобие ленивого, но сильного молотильщика, укладывал жертву за жертвой. Перекрещенцы продолжали избиение, не зная устали. Конница была расположена на другом конце рва. Часть всадников уже спешилась. Услыхав жалобные, раздирающие душу крики своих собратьев, они вскочили на коней и полетели попытать счастья. Но со стен города загрохотали тяжелые орудия, и целый град ядер, бомб, камней, картечи посыпался на всадников. Многие из них, стараясь защитить свою грудь, погибли, пораженные в спину, позорной смертью беглецов. Те же, которым удалось избегнуть гибели, принесли в лагерь печальное известие, а вместе с этим ужас и смятение. Епископ возвратился в Вольбек, ропща на Бога и на свою судьбу. Военачальники велели трубить отступление, так как в рядах их ратников осталось уже очень немного в живых.

Когда наконец рассеялась ночная тьма, уступая место кровавому солнечному шару, пораженному человеческому взору представилось впервые целиком страшное зрелище поля битвы и опустошения. Взад и вперед по Царству носилось множество лошадей без всадников. Равнина была усеяна оружием, трупами и разными обломками. Трава на окопах была покрыта кровавой росой, рвы наполнены кровью, смешанной с дождевой водой. Стены и ворота города были разбиты, сожжены, изломаны. На зубцах городских стен виднелись бледные, измученные жители; но свирепая радость и ликование светились на их лицах. Обагренными кровью мечами своими они делали угрожающие движения вслед неприятелю. А в лагере врага было так тихо, пустынно, что он казался вымершим. Вокруг города валялось более двух тысяч убитых, не считая раненых, из которых многие, благодаря темноте ночи, были унесены своими. Перекрещенцы же потеряли убитыми всего шестнадцать человек.

Глава IV. Царственный сват

Царь Иоанн провел всю эту ужасную ночь на площади, окруженный телохранителями и избранной кучкой молодых, слепо преданных ему ремесленников. Роттман все время читал молитвы, Петер Блуст возносил к небу свои жалобные мольбы, полные жажды мщения. Царицы, стоя на коленях перед Бокельсоном, били себя в грудь, рвали на себе волосы и пели псалмы, насколько это им позволяли их заплетающиеся от страха языки. Все находились под гнетом одной ужасной мысли: все были убеждены, что наступил их последний час. Молодые воины сидели в злобном молчании, скрежеща зубами от досады и гнева, что царь не разрешал им броситься вперед и принять участие в самом разгаре битвы. Ян понимал и разделял их отчаяние, но неспособен был разделить их мужество и презрение к смерти. Когда исход битвы был еще не определен и победа, как легкомысленная кокетка, склонялась то на ту, то на другую сторону, царем вдруг овладели такой страх и раскаяние, что будь он в открытом поле, он обратился бы в постыдное бегство. Но здесь, на Сионской площади, на глазах народа, который мысленно покончил уже все земные счеты, царь был вынужден сохранять спокойное выражение лица и казаться вполне уверенным в победе. Улучив удобную минуту, он протянул стоявшему у его лошади шуту Гелькюперу отточенный кинжал и сказал:

— Брат мой, как только неприятели возьмут город и проникнут на эту площадь, заколи меня этим кинжалом!

Вслед за такой робкой просьбой, он громким голосом отдал приказание:

— Братья! Если злой дух победит, без всякого сострадания убейте всех царских жен, дабы они не попали в нечестивые руки!

Услышав такое варварское распоряжение, царицы потеряли всякое самообладание, полумертвые от страха лежали они на полу, ожидая дальнейших событий.

Когда же, с наступлением зари, приступ прекратился, доносившийся с поля битвы шум утих и один за другим являлись гонцы с известием о победе, повелителю Сиона все дела представились совершенно в другом свете. Он уже не думал об опасности, не чувствовал епископских мечей у себя в груди: он снова вдохновенно говорил о своих пророчествах и о предсказанной им защите, ниспосланной самим Господом: он хвастался своим спокойствием в часы ужасного испытания. Стража и телохранители, освободившись от мучительной неизвестности и ожидания, отвечали ему громкими кликами:

— Да здравствует победоносный Иоанн Лейденский! Да здравствует наш храбрый царь!

Женщины, не чувствуя более холодных лезвий голландских топоров у своих голов, радостно возглашали хвалу, честь и благодарение своему повелителю. Только Елизавета и Дивара таили в глубине сердца тяжкую скорбь. Насколько Елизавета презирала тирана за его трусость, настолько же ненавидела его Дивара с того часа, как он, с такой жестокостью и легкомыслием, сделал ее жизнь игрой простого случая.

Царь сел на трон, чтобы пред лицом всего народа выслушать донесения возвращавшихся воинов и принять заслуженные им, по его мнению, приветствия и поздравления своих храбрых воинов.

Его окружала варварская свита — бледные женщины с распустившимися волосами, в роскошных нарядах, поблекших до неузнаваемости от ночной передряги и непогоды; слуги палача в красной одежде, с грязными топорами; заспанные рейтеры с развевающимися султанами, в промокших куртках, верхом на клячах с взъерошенной гривой, которые ржали, соскучившись по стойлу. Христофор Вальдек едва держался на ногах от голода и усталости; лишенный последней надежды, он со страхом ожидал, что Ян выместит на его жизни неудавшуюся попытку епископа. Жалкие лица членов думы и канцелярии, их растерзанная одежда и всклокоченная борода свидетельствовали о страхах мучительной ночи. Все это составляло жалкую, но удивительную картину.

Подобно тому, как после маскарада толпа переряженных разбегается, услышав великопостный звон, усталая от распутства и танцев и облитая вином из трактиров и водой из желобов высочайших домов, бродит по негостеприимным улицам, покуда ее внезапно не застает рассвет и не обнаруживает в ее дурацких лохмотьях всю наготу ее глупости — так сошлась толпа придворных и бойцов на площади. Но оборванный народ кричал: «Победа»! Изможденные лица пели торжественные гимны. Пестрая толпа ликовала так неистово, как будто Сион уже покорил весь земной шар; возвращавшиеся наездники размахивали зелеными ветвями как победители. Правда, храбрецы были ранены и окровавлены; но они смеялись над своими ранами; их одежда висела лохмотьями; но их зазубренное оружие изрубило в куски неприятельский череп. Они не чувствовали голода; они насытились битвой; они не чувствовали жажды; они напились крови епископских солдат. И когда царь хвалил и поздравлял их своими восхищенными устами, они отвечали ему победными песнями и восторженными кликами с таким хвастовством и обожанием, величанием и раболепством, как некогда римские преторианцы, кричавшие своему солдатскому императору: «Царствуй долго и сделай нас, наконец, свободными! Победа была неизбежна, но ты обязан ею нам! Бог был с тобою и явил свидетельство твоего посланничества! Будь почитаем и счастлив, но пусть настанут дни золотого царства, а то мы не будем тебе верить!» Таковы были возгласы героев. Царь ласково раскланивался перед ранеными, перед иступленным оружием и развевающимися ветвями, перед гордым приветствием храбрецов.

Тем временем к трону приближались носилки с трупами шестнадцати воинов, несомые друзьями, знакомыми и верными слугами покойных. Вероотступник Гергард Мюнстер поплатился жизнью за свою измену; труп его несли в первой очереди. Далее следовало тело хромого Нохлеуса. Неприятельская бомба разнесла вдребезги как самого несчастного стрелка, так и дерево, на котором он искал спасение. Кроме них пали в битве еще Шлипперт фон Бекем, труп которого нашли посреди тринадцати трупов, сраженных им неприятелей, Августин Торрентин и старый Вандшенерер, павший рядом под ударами неприятельских секир.

Елизавета пристально и спокойно смотрела на это зрелище, молча, со взором полным упрека. Остальные одиннадцать убитых были неизвестные пришельцы, которых не помнил никто из граждан. Тем не менее, царь благословил, вместе с другими, и эти трупы неизвестных бойцов, называя их воинами Христа Спасителя. Затем Бокельсон приказал привести из темницы Книппердоллинга.

Народ, буквально сгорая от любопытства узнать, что царь решил предпринять против непокорного бунтовщика, шумно толпился по улицам, оживленно споря, кто за Бокельсона, кто за городского старосту. И никто не замечал кучки пленных, которых как раз в это время воины, под предводительством Редекера, вели в город, чтобы представить их царю. Бывший цеховой староста Редекер во главе конного отряда предпринял смелую вылазку и со шпагой в руке преследовал епископские войска вплоть до их лагеря. Ему удалось захватить даже часть палаток. В хижине одного из профосов[53] несколько связанных женщин и детей молили о пощаде. Редекер взял их с собой в город как наглядное доказательство своего геройского подвига.

Царь окинул беглым взглядом пленников, и вдруг на лице его отразилось удивление, смешанное с какой-то дикой радостью. Несколько пленных, которые выдавали себя за уроженцев соседних городов, велено было заключить в темницу впредь до получения подробных сведений об их происхождении. Трое последних, на которых остановил свой взгляд Бокельсон, молча стояли против него. То были двое мужчин и одна женщина. Младший боязливо, но не без упования, взглядывал на царя. Бокельсон обратился к нему ласково:

— Чего же ты боишься, Веньямин, подойти ко мне? Разве я не Иосиф, благословенный от Господа? Можешь смело поцеловать мою руку. Ты ведь не принимал участия в измене моих кровных друзей, которые хотели погубить меня.

Юноша пал на землю и обвил руками колени царя. Ян обнял его, показал на него народу и сказал:

— Глядите, вот мой любезный брат Яков! Что привело тебя сюда? И как очутился ты в плену у епископа?

— Слава о твоем величии прошла по всей земле, — ответил Яков, бывший сапожный подмастерье и любимый брат Яна. — Вот я и решил, в качестве слуги Союза, насладиться созерцанием твоего величия. Вместе с несколькими другими перекрещенцами отправился я в новый Иерусалим. Днем мы лежали, запрятавшись где-нибудь, а ночью, подобно трусливым ворам, крались в темноте. По дороге я встретил эту всеми отвергнутую нищую. Это — дочь нашей матери. Смилуйся над ней, Ян: прими ее, как милосердный Иосиф, раз мы уже освобождены столь чудесным образом, после того, как провели в цепях целых двадцать четыре часа, ожидая страшной смерти на костре.

Ян бросил строгий взгляд на невзрачную женщину, одетую в жалкие лохмотья, которая стояла перед ним.

— А вот и госпожа бургомистерша Лейдена! — произнес он со злорадной насмешкой. — Итак, вы решили удостоить этот бедный город своим присутствием? Но как скромен сегодня ваш наряд, почтеннейшая госпожа фон Бергем! Куда же вы дели драгоценнейшую вашу шубу, которую приобрели от вашего поставщика Ванье? Где же дорогой бархатный шлейф, купленный вами у лионского купца Франца Грената? Кто из смертных осмелился отнять у вас ваши английские жемчуга, ваши кордовские башмачки с острыми носками, ваш знаменитый португальский алмаз? Почему сегодня я вижу босыми те самые нежные ножки, на украшение которых ваш почтенный супруг тратил весь годовой оброк со своих брабантских имений? Отвечайте же, Маргитта, любимица моей матери!

Глаза Маргитты, уже в ранние годы утратившие свой блеск от горя и бедствия, наполнились горючими слезами. Быстро отбросив рукой свесившиеся на лоб волосы, в которых просвечивала ранняя седина, она отвечала:

— Раз ты спрашиваешь меня, кто отнял у меня богатство, которым я некогда владела, смело и прямо отвечу тебе: ты! Благодаря твоему странному счастью, жена твоя погибла на эшафоте в Лейдене, и твое дитя умерло с горя. Они погибли, ибо имели несчастье послушаться тебя. Мой муж отрекся от меня, потому что я твоя сестра. Уже я собиралась идти просить милостыню на чужбину. Случай, обморочение Якова, наконец твоя победа отдали мою участь в твои руки. Теперь ты можешь отомстить твоей обидчице, предав ее смерти или лишив свободы, но, по крайней мере, избавить меня от твоих насмешек.

— Надо сознаться, — заметил царь не без удовольствия, — ты ведешь довольно смелые речи. Твое упрямство еще не сломлено. Жаба останется жабой, будь она перепачкана в грязи или вся покрыта золотом. Замолчи, Маргитта! Я поступлю более человеколюбиво, чем ты… Кто этот ваш спутник, тот старик в цепях? Знаете вы его, Яков, Маргитта?

Брат и сестра отвечали отрицательно. Незадолго до приступа, старик, по подозрению в шпионстве, был отведен к профосу; с тех пор он и его товарищи по несчастью не обменялись ни единым словом. Только уже очутившись среди всадников Редекера, он несколько раз усиленно просил их лучше убить его, только не вести к царю перекрещенцев.

Бокельсон смерил глазами бедно одетого человека, стоявшего перед ним с опущенными глазами и с каким-то особенным выражением на лице, хранившего упорное молчание. Он сказал ему по-голландски:

— Что же ты дрожишь и трусишь? Решение судьбы должно исполниться.

На это старик горячо, по-актерски ответил, так же по-голландски, стихами:

О, Андроник, мрачная безжалостная душа!

Возьми у меня и последнее, раз ты отнял все мое имущество.

Раздраженный царь отвернулся и обратил взор в ту сторону, откуда доносились яростные крики народа, возвещавшего приближение Книппердоллинга.

— Что это Израиль рычит, точно разъяренный лев, и воет, как пестрая лисица в пустыне? — крикнул он. — Разве не знают, что тишину и молчание должно соблюдать перед лицом господина? Мы не должны терять наше достоинство и радоваться при виде чужого несчастья Мы — слуги Христовы и должны быть исполнены духа кротости и всепрощающей любви.

С этими словами он подошел к сценическому оратору и сказал дружески, вполголоса:

— Следуй за своим господином, куда он поведет тебя. Это будет ко благу твоему.

Чрезмерное напряжение энергии сменилось у Книппердоллинга на следующий день полным упадком сил и угнетенным состоянием духа. Лицо его носило выражение стыда и раскаяния. При первом знаке царя он пал к его ногам и робко взглядывал на палача, который обменивался с Бокельсоном подозрительными взглядами. Наконец, после раздававшихся долгое время из народа криков: «Отпусти нам Варраву!» или «Убей Варраву!» снова восстановилось спокойствие: толпа, усиленно напрягая зрение и слух, ожидала дальнейших событий.

— Я согрешил, отец. Прости! — взмолился Книппердоллинг, повторяя вслед за Роттманом слова, которые тот нашептывал ему на ухо.

Насладившись вдоволь унижениями безрассудного гордеца, царь промолвил жалобно:

— Что значит весь мед во всех лесах по сравнению с горечью, наполняющей мою душу?… Да, есть ли алмаз столь чистой воды, чтобы в нем не было ни песчинки? Есть ли на свете хоть один человек, который был бы безгрешен? У каждого героя есть свои слабости и недостатки. Вечно только то, что исходит от Отца Небесного, и прежде всего Царствие Сына Божия. Заблудший брат мой, Книппердоллинг, каким прекрасным уроком должна послужить тебе прошедшая ночь! Ты думал явиться Иисусом нового храма, но мы восторжествовали: и вот ты очутился в темнице. Ты наказан уже более жестоко, чем если бы я предал тебя казни. Оставайся же на свободе и сохрани за собой свое высокое звание! В неизреченной милости нашей мы прощаем, как Христос простил отрекшегося маловерного Петра. Дух святой говорил мне за тебя, что впредь ты не будешь грешить.

Книппердоллинг был потрясен последними словами царя. Он хотел схватить руку Яна и осыпать их поцелуями, но царь не допустил этого и сам прижал Книппердоллинга к своей груди. Многие из сограждан были тронуты до слез. А Бокельсон снова обратился к Книппердоллингу и с важностью продолжал свою речь:

— Пойми же теперь, что значит царь, поставленный самим Господом. Смотри, и смотрите все вы, израильтяне, смотрите на эту женщину, Маргитту! Она погрязала в богатстве и наслаждениях этой тленной жизни и презирала своих братьев во Христе. Ныне она из праха и пыли взывает ко мне о помиловании. Но я не возвеличу ее ради того, что она единокровна мне: она должна потерпеть унижение и наказание за грехи свои. Возьмите ее, мои царицы: да будет она отныне служанкой вашей! А тебя, Веньямин, принимаю в число моих придворных. Прими это золотое кольцо, в знак принадлежности к числу верных слуг моих.

Затем Бокельсон указал гордым мановением руки на бывшего городского старосту и сказал:

— Гляди, народ сионский! Вот для тебя наглядный пример того, как по Господнему повелению бывают унижены гордость и высокомерие. Особливо ты, Книппердоллинг, слушай меня внимательно. Знаешь ты этого человека? Я знаю его, ибо Дух святой показал мне его. Это, брат, — тот самый, войсками которого ты пытался запугать меня вчера. Народ израильский, ты видишь перед собой Фридриха, князя саксонского, друга и защитника Лютера. Лишенный, вследствие неблагодарности своего народа и козней испанского короля, своих владений и всех слуг своих, он бежал сюда, под мои знамена, и молит Богом ниспосланного царя спасти его и наставить его в вере истинной.

Какую же пользу должны вы извлечь из этого нового проявления Божественного Промысла? Глядя раньше на этого человека, думали ли вы, что под этой бедной одеждой скрывается один из великих мира сего? Нет, ибо черты его лица те же, что и у каждого из вас. А кто из вас не видел меня босым, с непокрытой головой, одетого в жалкие лохмотья? Однако вы возвеличили меня из праха и единогласно назвали вашим царем. Так вот, разница между владыкой по телу и царем по духу! Божественное посланничество мое было написано на моем лице. Подобным же образом признают впредь и все царства земные мое божественное посланничество. И тогда тираны, подобные этому человеку, Фридриху, герцогу саксонскому, будут рассеяны по земле, как прах, разносимый ветром.

Как ни старался недавний узник, столь неожиданно возведенный в княжеский сан, принять осанку и вид, соответствующие последним словам царя перекрещенцев, это ему плохо удавалось. Толпа легковерной черни теснилась около него с жалобным любопытством. Но дальше стояла кучка купцов, которым приходилось достаточно поездить по свету и лично видеть Фридриха саксонского.

— Какая неслыханная, бесстыдная ложь! До какого позора довели нас наша глупость и легковерие! — восклицали они.

Хотя царь и не мог слышать этих смутных толков, но ему нетрудно было угадать приблизительное их содержание. Он поднялся со своего места, снова принял величаво-грозный вид и крикнул:

— Тише! Молчать! Суд начинается.

По его знаку Ниланд привел нескольких связанных женщин — госпож Дрейер, Тунекен. Михельсен и супругу городского старосты.

— Они согрешили, они должны умереть, после того как видели славу Израиля! — воскликнул царь, но, после некоторого раздумья, прибавил: — Однако ради любезного моего брата Книппердоллинга я помилую его жену. Но, дабы она научилась соблюдать заповеди Господа своего и исполнять веления своего царя, пусть простоит час на ступенях ратуши, держа в руках меч, который должен был отсечь ей голову.

— Ты — милостивейший из всех царей! — сказал Книппердоллинг с выражением собачьей преданности и лести Жену его, впавшую в полубесчувственное состояние, снова потащили к позорному столбу. Родственницы же и подруги ее, выкрикивая проклятия и ругательства, призывая небесную кару на голову Яна, шли к Сионской горе навстречу ожидавшей их казни. Остальные из присутствующих разошлись по домам.

Затем Бокельсон решил устроить всеобщий благодарственный пир и пригласил граждан, наравне с придворными, принять в нем участие. Поручив гофмаршалу Тильбеку особенно позаботиться о своем высоком саксонском госте, он сошел с трона и обратился к Герлаху фон Вулену, который осмелился напомнить его величеству о необходимости безотлагательно принять меры к исправлению поврежденных городских стен, а также быть настороже:

— Судьба Сиона не может быть в лучших руках. Как пристал тебе твой узорчатый панцирь! Не ты ли говорил вчера о розах? Я постараюсь перевить розы войны и битв, что цветут на твоем панцире, миртами любви и мира. Стой на страже с огненным мечом, будь ангелом-хранителем наших ворот! Я же исполню свое слово, буду твоим сватом. Книппердоллинг, проводи меня в жилище Людгера… Ну что ж ты? Бери же под уздцы мою лошадь, говорят тебе, чтобы весь град Господен явился свидетелем нашего примирения! А ты, любезный брат мой, городской старшина, иди бодрее, подними свое чело и позови сюда моих драбантов. Кроме тебя и их мне не надобно никакой свиты. Милостивый и сильный государь не должен бояться никакой опасности среди своего народа.

Медленное шествие Бокельсона по городским улицам привлекло к окнам лишь немногих любопытных. Измученные страхом и тревогой минувшей ночи, жители сидели, запершись по домам, и во всем городе царило мертвое молчание. Двери «Роз» также были заперты на засов.

— Царь! Отворите царю правды и справедливости! — неистово кричали драбанты, стуча в двери, пока, наконец, Штальговен, робко озираясь, не отодвинула засов.

Бокельсон вошел в дом один, оставив городского старосту со спутниками стеречь своего коня. Штальговен едва не упала без чувств со страха, увидев перед собой грозное, чудесное видение. Бокельсон величавой поступью взошел на лестницу и приказал привести к нему мастера Людгера.

Несчастный живописец, всего не более часа тому назад возвратившийся домой и едва успевший немного оправиться от всех виденных им ужасов битвы, в крайне жалком беспорядочном виде предстал перед своим повелителем, который уже второй раз столь неожиданно удостаивал его своим посещением.

— Чему обязана моя скромная хижина высокой чести видеть в своих стенах могущественнейшего из властителей? — растерянно пробормотал Людгер, между тем как Бокельсон спокойно расположился в его комнате.

— Я пришел сюда возобновить старое знакомство, любезный брат мой во Христе, — величаво ответил царь. — Я вспомнил, что еще в Лейдене видел тебя и даже потчевал.

— Это было на свадебном пиру вашего величества, — ответил Людгер не без содрогания: взор грозного гостя скользил по всей комнате, останавливаясь то на самом хозяине, то перебегая с одного предмета на другой.

— В то время я был счастливым женихом, любезный и верный друг мой. Теперь я стал скорбным вдовцом, — промолвил царь печально.

Людгер вспомнил о шестнадцати царицах и не знал, шутит ли с ним его величество или он действительно огорчен. Художник только молча наклонил голову, а король продолжал свою речь:

— Вознаграждают ли меня теперь все тяготы престола за утраченное тихое счастье? Скажи сам: художники и поэты знают кое-что о скорбях и заботах царей… Однако вот что: я пришел сюда, чтобы заплатить свои долги и потребовать у тебя то, что мне следует.

— Не знаю, — робко заметил Людгер, — как я должен понимать ваше величество?

— Я должен тебе свое лицо, а ты должен дать мне мой портрет. Полагаю, что за последние годы голова моя повысилась в цене. А, как ты думаешь? Не сказал ли ты на моем свадебном пире, что никогда не видел головы, подобной моей? Не сказал ли ты, что мое лицо имеет вид, будто в нем соединились лев, тигр и обезьяна, и будто они спорят между собой за первенство, и что оно носит печать чего-то рокового? Эй, живописец! Где же твой холст, твои кисти и краски?

Оробевший живописец пал на колени с жалобной мольбой:

— О, справедливейший из царей! Не вспоминай хмельных речей, сказанных в беспамятстве. Я был слишком слеп, чтобы распознать на твоем челе печать величия, которая теперь, подобно звезде, подобно солнцу подобно молнии.

Людгер окончательно сбился и не мог продолжать своей речи, тем более, что Бокельсон сухо и серьезно перебил его словами:

— Ладно, но ты должен нарисовать мой портрет. Я не шучу!

Живописец поднялся и, робко теребя руками свою шапку, сказал:

— Вашему величеству известно, что писание картин запрещается пророками и уставом Нового Сиона…

Художник начал было длинный текст из книги премудрости Соломона, но опять сбился и стал отирать со лба крупный пот. Бокельсон докончил за него и прибавил:

— Писание говорит здесь не столько об изображениях людей и животных, сколько о проклятых идолах, которыми нечестивые язычники оскверняют учение Христово. Но оно не запрещает оставлять портреты славных государей в назидание потомству. Нарисуй же мой портрет, друг мой Людгер: я приказываю тебе. Ты никогда не дождешься лучшего случая, чтобы написать мой портрет: сегодня, пожалуй, лев победил на моем лице обезьяну… Не смущайся же! Ведь я без твоего ведома давно уже взял тебя под свое покровительство, любезнейший. Я знаю, что ты стащил из собора несколько богохульных картин и скрыл их в своем доме. Но царь столь милостив к тебе, что не хочет и знать этого… Впрочем, не хочу принуждать тебя ни к чему. Успокойся, приди в себя и завтра явись во дворец писать мой портрет. Я заплачу тебе за твое тленное произведение моим нетленным золотым изображением.

Щедрый царь выложил несколько золотых монет на пустой стол живописца.

— А пока, — прибавил царь, вставая, — мне хочется пить. Дай-ка чего-нибудь холодненького промочить горло.

Живописец усердно тер себе глаза, точно ему страшно хотелось спать; в ушах у него звенело. Дрожащими губами он пролепетал:

— В моем погребе ничего нет; все мои бочки пусты.

— Так есть же у тебя колодезь, мой друг! Вода, почерпнутая для меня рукой твоей дочери, покажется мне вкуснее рейнвейна.

— Ах, дочь моя… Ваше величество разумеет, верно, Анжелу?… Великодушный повелитель Сиона, ты снова растравляешь мои старые раны. Какой ангел может сказать мне жива ли еще моя дочка?

Царь взглянул живописцу прямо в лицо и погрозил пальцем.

— Ты забрал что-то скверное в свою башку. Неужели ты серьезно думаешь обмануть меня, царя, властителя нового храма, который так же хорошо знает будущее, как ты вчерашнее? Ты скрываешь в погребе драгоценную вещь, которая действует благодетельнее и сильнее, чем вино. Напрасно пытаешься скрыть от меня твою дочь. Приведи ее сюда! Я хочу ее видеть.

— Но если я тысячу раз клянусь тебе! — воскликнул Людгер с неестественной живостью.

— Изменник! — загремел Бокельсон. — Так ты смеешь еще притворяться и издеваться надо мною? Язычник, сын Ваалов, так ты хочешь, чтобы я сам показал тебе твою дочь, раньше чем отрубить тебе твою нечестивую голову!

Он бросился на живописца и потащил его к дверям, на которые Людгер давно уже бросал украдкой робкие взоры.

Вдруг раздался жалобный женский вопль, молящий о помощи, и Анжела ворвалась в комнату с криком:

— Отец! Спасайся скорей! Спасай свою жизнь! Царь сейчас же оставил живописца и направился к вошедшей. Девушка, обезумев от страха, вновь убежала в соседнюю комнату, кинулась на колени перед старой своей бабкой Вернеке, которая с беспомощным видом сидела там на своем стуле, и спрятала лицо в складках ее платья.

Бокельсон, из памяти которого не изгладился еще нежный облик почти девочки, виденной им в Лейдене, стоял молчаливо, неподвижно, как прикованный к месту, пожирая жадным взором эту красавицу в полном расцвете женственных сил.

Живописец рвал на себе волосы, восклицая отчаянным голосом:

— Я пропал, погиб! Мы все погибли! О, отчего нет с нами Ринальда?… Прости мне, царь, мои прегрешения. Не заставляй дочь отвечать за грех отца, хотевшего обмануть своего царя. О, не отдавай ее руки жестокому Герлаху, которого она ненавидит!

— Брак установлен самим Господом, — важно сказал царь. — И древняя сионская пословица гласит: «Жена, отвергнувшая сватовство христианина, смертию да умрет!»

— Я уже невеста! — воскликнула Анжела, вскакивая на ноги. — Я помолвлена с Ринальдом: он мой нареченный!

— Так, значит, ты уже вдова, — холодно ответил царь. — Ринальд уже не вернется больше.

Анжела с криком отскочила в угол комнаты.

— Ради самого Господа! — взмолился Людгер, протягивая с умоляющим видом руки к царю.

— В силу закона, ты должна или стать женой фон Вулена, или пасть под мечом, — спокойно продолжал царь. — Один я могу избавить тебя от этого. Но и у меня есть для этого только одно средство. Я готов употребить его тебе на пользу, если ты заслужишь своей покорностью и благочестием.

— Прими же нашу благодарность! — воскликнули одновременно Людгер и Анжела.

Вернеке подняла кверху руки с таким видом, будто она хотела благословить коронованного дракона за то, что из грозных уст его вылилось слово прощения и утешения.

Вдруг царь, простившись со всеми, величавым движением вышел из комнаты, оставив присутствовавших в глубоком недоумении. Но соседи заметили, что по дороге было оставлено несколько солдат из царской стражи, которые внимательно следили за дверями гостиницы «Роз».

Сидя на пиру, окруженный своими женами, сановниками и мнимым курфюрстом, царь внезапно пришел в веселое расположение духа, поднял бокал и воскликнул:

— Сильный, всемогущий Господь, покори окончательно врага Своего, повергни его во прах, дабы он был затоптан конями и раздавлен колесницами, и снова воздвигни Свой Сион! Аминь!

Все присутствовавшие от глубины сердца повторили «Аминь!» Зазвенели кимвалы, запели флейты. Царь в третий раз поднял бокал и промолвил:

— Сердце мое радуется и преисполнено хвалы Господу. Одного только недостает мне до полного счастья. Где моя невеста с Ливана? Она замешкалась на вершинах Сенира и Гермона, — на горах, где обитают леопарды и львы. У меня шестнадцать королев, но лишь одна у меня благочестивая голубка. Где же она, голубка моя?

Елизавета недовольно отвернулась. Дивара, с нахмуренным челом, беспокойным взором искала царя. Но он обводил ласковым, приветливым взором своих гостей и не удостаивал ее ни одним взглядом. Прочие царицы молча слушали царя. Одна из них немного наклонилась вперед и, положив руку на грудь, казалось, спрашивала: «Не я ли это, о, мой повелитель?» Царь между тем воскликнул:

— Встань Родеус, обер-гофмейстер моих цариц! Возьми лучшего коня из моей конюшни, покрой его попоной скакуна, на котором ездит возлюбленная наша Дивара. Собери царицыных драбантов и приведи сюда торжественно, с сиянием и музыкой, мою невесту Анжелу, дочь живописца Людгера! Головой своей ты отвечаешь за мою голубку.

Обер-гофмейстер встал со своего места и, не сказав ни слова, поспешно вышел. Елизавета, услышав имя Анжелы, приняла обиженный вид. Дивара до крови прикусила себе губы и с трудом удерживалась, чтобы не убежать из-за стола. Остальные жены Бокельсона сидели неподвижно, как истуканы. Вдруг на конце стола поднялась мрачная фигура и приблизилась к царю, как раз в то время, как он, пресыщенный пиром, встал с престола.

— Так ли я слышал, царь Иоанн? — раздался грозный голос Герлаха фон Вулена. — Анжела… О, мой государь и повелитель!.. Девушка, которую ты обещал мне. Ведь это было бы…

Ян дружески ударил его по плечу и сказал:

— Герлах. Герлах! Страшись меня. Подумай, что мне известны все твои проделки. Ведь я могу, когда угодно, предать тебя в руки правосудия. Лучше возьми награду, чем принять смерть. Я тебя осыплю золотом. И, чтобы сейчас же тебя удовлетворить, я предам в твои руки твоего заклятого врага. Когда прапорщик Фолькмар, возвращаясь из Вольбека, завтра или послезавтра явится сюда и будет просить о впуске, я его тебе выдаю головой. Если ты застрелишь и его, и Рамерса-изменника, который придет вместе с ним, то этим исполнишь заповедь Господню и желание царя. Еще скажу тебе на ухо: этот Ринальд — злейшее существо в мире и вполне заслуживает смерти… Молчи и действуй! Окажись достойным моей милости.

Недовольный дворянин и царь углубились в тихий разговор, а музыка призывала к танцам. И ликование царило вокруг: полные забот люди легкомысленно предались веселью.

Глава V. Княжеское слово

Положение епископа мюнстерского казалось более без выходным, чем когда-либо. Наконец оправдалось мнение, что судьба безжалостна только к малодушным; но мужественным борцам она время от времени улыбается, хотя и не дает им воспользоваться плодами победы. В бессильном гневе на проклятие, по-видимому, тяготевшее над его оружием, граф фон Вальдек едва успел удалиться в свой замок, как к нему явились посланные, приглашавшие его от имени всех князей и владетельных особ Рейна на дружественное и важное совещание в Кобленц для заключения нового союза, чтобы окончательно поработить восставшую столицу Мюнстерской области. Герцог Грубенгаген сам явился с посланными, чтобы сломить сопротивление или нерешительность епископа в случае, если бы он отказался принять предложение владетельных особ, уже ранее состоявших в союзе с ним, но затем отпавших от него. Однако последняя ночь послужила хорошим уроком гордому графу и настолько сломила его обычную неуступчивость, что он немедленно согласился на предложение рейнских князей и без всяких проволочек отдал приказ готовиться к путешествию в Кобленц. Среди этих спешных приготовлений ему вдруг доложили, что какой-то босоногий монах, в сопровождении кустоса Зибинга, настоятельно желает его видеть.

В сапогах со шпорами, как он вернулся из сражения и как собирался отправиться на Рейн, разгоряченный и возбужденный, епископ согласился, однако, уступить настоятельным требованиям неизвестного монаха.

— Только живее, брат mendicans (нищенствующий!), — крикнул он закрытому капюшоном Ринальду. — Время не ждет, кони мои от нетерпения уже бьют копытами о землю. Ты выбрал неудачный день для своей просьбы. Только наивному монаху, не имеющему никакого жизненного опыта, и может придти в голову явиться с просьбой к цезарю после проигранной битвы. Ну, выкладывай же свой молебен, раз уже мне как епископу волей-неволей приходится выслушивать болтовню всякого недостойного монаха. Откуда? Почему? Что тебе надо?

Говоря это, граф в сильном волнении ходил взад и вперед по комнате; мысли его были очень далеко от мнимого босоногого монаха.

Вдруг он услышал голос, отнюдь не похожий на монастырский звон, и он с удивлением увидел перед собой лицо, скорее напоминавшее гусита, чем капуцина. Голос этот говорил о его сыне и поэтому стократ отозвался в его душе. Когда длиннобородый оратор окончил, епископ, схватившись обеими руками за голову, воскликнул:

— Но кто поручится мне за то, что это не пустой обман? Как картина смерти, вот уже пятнадцать часов стоящая перед моими глазами, и стоны раненых, неустанно раздающиеся в ушах, вдруг сменятся обещанием счастья? И эту весть присылает мне мой злейший враг! Нет, нет, я не верю тебе. Презренный портной победил, он не настолько честен, чтобы выступать с мягкими предложениями!

Граф быстро подошел к Ринальду, грубо схватил его за руку и сказал:

— Ты хочешь меня убить? Сознайся, злодей, что ты пришел убить меня. Усыпив мою осторожность обращением к отцовскому сердцу, ты, переодетый убийца, думаешь совершить то, что еще недавно не удалось кокетству женщины?

Ринальд спокойно отстранил епископа и указал ему на кустоса Зибинга:

— Спросите этого старика, господин епископ, похож ли я на мошенника и убийцу?

С грустным видом и тяжелым вздохом обратился Зибинг к епископу:

— Ваше святейшество! Этот человек заблуждается, но он не злодей. Я ручаюсь за него головой.

— Вы его знаете, Герман Зибинг? — спросил епископ. Подняв свои полные слез глаза к небу, кустос кивнул головой:

— Я знаю его как самого себя.

— Повтори свое поручение! — приказал граф фон Вальдек.

Ринальд еще раз изложил все, что поручил ему царь Мюнстера, и закончил речь следующими словами:

— Так как я сознаю, что не заслуживаю доверия, то бесстрашно жду решения, которое вы, господин епископ, разгневанные понесенной вами потерей, соблаговолите принять относительно меня и данного мне поручения. Я ручаюсь за человечность намерений, которыми руководствовался при этом наш Бокельсон. Правда, я был послан прежде, чем был начат и отбит последний штурм. Как охотно сражался бы я рядом со своими братьями и как ужасно было мне почти целый день ожидать вашего прибытия здесь, в Вольбеке, когда среди ночной тишины до меня издали долетали пушечные выстрелы! В пылу сражения, господин епископ, я сумел бы показать вам свое искусство владеть мечом; кинжала убийцы я гнушаюсь.

— Ты говоришь очень свободно, — мрачно заметил Вальдек. — Кто ты такой, что позволяешь себе грозить мне в лицо?

Ринальд бросил взгляд на кустоса. Не привыкший ко лжи, последний робко ответил:

— Его зовут Антон Кизевельт, он сын гражданина города Мюнстера и получил от меня первое причастие; хороший мальчик, но страшно упрям, легко воодушевляется и нескоро приходит в себя от опьянения.

— Зачем ты упрямо держишься этого мракобесия еретиков, если ты заслуживаешь похвалы со стороны этого добродетельного священника, — сказал Вальдек.

— В этом виноваты мои родные, господин епископ, — в волнении ответил Ринальд. — У меня есть невеста в Мюнстере… Я не могу ее оставить, хотя бы от этого зависели моя жизнь и спасение моей души. Недаром же бьется у меня сердце в груди.

Слова эти тронули епископа, и он уже гораздо мягче сказал:

— Любовь к бедному мальчику побуждает меня выслушать тебя и предложить тебе один вопрос, на который ты должен ответите по совести: этот портной, ваш… ваш пророк, как вы его величаете, честный он человек?

Ринальд положил руку на сердце и торжественно произнес:

— Я убежден, что он честный человек, и уверяю, что даже теперь, одержав победу, он не возьмет назад своего слова. Ум его светел, нрав кроток и мягок; своим человеколюбием он резко выделяется из толпы окружающих его безжалостных орд, с которыми ему с трудом удается совладать.

— Яблоко от яблони недалеко падает, — с грустью ответил епископ.

— И вы говорите так о человеке, который готов возвратить вам самое дорогое для вас на свете? — сказал, вспыхнув, Ринальд; он, однако, сдержал себя, заметив безмолвный взгляд Зибинга.

Граф смерил молодого человека орлиным взором, не предвещавшим ничего доброго. Однако страстное желание поскорее обнять своего мальчика умерило возраставший гнев графа, и он ограничился тем, что сердито прибавил:

— Отчаявшись в возможности провести свой замысел, портной рассчитывает, может быть, таким путем приобрести право на мою благодарность и добиться смягчения предстоящего ему в будущем наказания? Пусть он не обманывает себя напрасными надеждами. Мой княжеский долг не имеет ничего общего с отцовской любовью.

— Как может закрасться страх в стойкую душу нашего Бокельсона, — холодно отвечал Ринальд, — после тех событий, в которых ясно сказался перст Божий? Небесный Отец не покинет своего орудия.

— Замолчи! Мне противны эти высокопарные слова в устах зазнавшейся черни! — гневно крикнул епископ и снова быстро зашагал по комнате.

Несколько успокоившись, он остановился перед Ринальдом и равнодушным тоном спросил:

— Итак, цена? Ты сказал?…

Лицо кустоса выразило напряженное ожидание и опасение.

— Отпущение на волю и возвращение в родной город гражданина Германа Рамерса. Бокельсон не требует ничего другого, кроме освобождения благочестивого христианина, — ответил Ринальд.

— Хорошо, я согласен, — решил Вальдек, не задумываясь, и хлопнул в ладоши. — Немедленно вывести из темницы еретика Рамерса и привести его под охраной ко мне! — приказал он камерарию, почтительно появившемуся и скрывшемуся, чтобы исполнить приказание. — Один из моих полковников будет присутствовать при обмене пленных. Я сам буду ожидать юнкера Христофора на границе моего лагеря и потому откладываю свою поездку на один день. Но горе тебе, посол лживого проходимца, горе вам, господин Зибинг, ибо вы поручились за этого человека, если вы ведете со мной нечестную игру! Вы оба ответите мне за это!

Ринальд спокойно кивнул головой в знак согласия; но Зибинг сказал умоляющим голосом:

— Не угрозы ваши страшат меня, всемилостивый государь. Я так доверяю этому юноше, что сам могу поручиться за то, что он скорее положит свою голову, чем выступит посредником в нечестном деле. Но меня заставляет говорить более высокий долг, и я должен вас просить не соглашаться на предложение этого посла.

— Как? — воскликнул пораженный епископ. Ринальд, широко раскрыв глаза, с удивлением взглянул на своего опекуна, который из покровителя вдруг обращался в противника. Но Зибинг, не смущаясь, продолжал:

— Дело очень просто, всемилостивый государь. Вы не имеете права выдать Рамерса.

— Как! Я не имею права? Повторите-ка, что вы сказали. Я не имею права! Но, клянусь Богом и его святыми ангелами, кто же осмелится указывать владетельному князю, что ему делать?

— Ваше княжеское слово, господин епископ, сдержать которое обязывает вас ваш княжеский долг; вы сами сказали, что он не имеет ничего общего с отцовской любовью и отцовским сердцем.

Спокойный и смиренный тон кустоса нисколько не обезоружил гнева епископа.

— Кто осмеливается напоминать мне о моем слове как неисправному должнику? — воскликнул он. — Я помиловал еретика и, отпуская его на свободу, делаю для него больше, чем обещал.

— Вы делаете гораздо меньше, чем обещали, всемилостивый государь. Вы торжественно обещали ему никогда и ни за какую цену не выдавать его.

— Это говорит дьявол, сударь.

— Я это говорю, ваше святейшество, ибо я был свидетелем вашего княжеского слова.

— А если бы и так?… Необдуманное слово, слово, данное еретику…

— Милостивый государь, вы один из представителей нашей всепрощающей матери христианской церкви! Вспомните, что несчастный вернулся в лоно церкви, что он проклял свою ересь и отказался от нее. Усерднейшие инквизиторы потребовали бы от вас не нарушать слова!..

— Черт возьми! Но разве у меня есть выбор, разве я могу иначе спасти мальчика? Разве не естественно, что ребенок мне дороже? Если я позволю Рамерсу вернуться домой, к жене и детям, разве я обреку его этим на несчастье?

— На смерть, всемилостивейший государь.

— Пустяки! Это ваше воображение.

— На смерть, повторяю я, господин епископ. Неужели вы думаете, что обагренный кровью вождь перекрещенцев простит ему его измену и его показания против Гиллы? Нет, о нет! Что бы ни возразил на это этот посол, который еще верит в мечты своей юности, я утверждаю, что вождь перекрещенцев не прощает и знает только одно наказание — смерть.

Епископ в смущении опустил голову: перед ним словно разверзлась пропасть. Сложив руки, глубоко потрясенный, он наконец воскликнул:

— Неужели я должен пожертвовать своим бедным ребенком, чтобы спасти от воображаемой опасности восставшего подданного, десять раз заслужившего смерть?

Скорбь графа настолько тронула студента, что он не смел ничего возразить. Зибинг же только сказал:

— У вас есть советник, который умеет свято чтить долг и обязанности честного человека. Спросите господина фон Менгерсгейма, ваше святейшество!

Эти обдуманные слова достигли цели. Вальдек вздрогнул, перед глазами его вдруг предстал образ строгого маршала, не привыкшего входить в сделки с вопросами рыцарской чести. Опустив глаза, он, однако, промолвил:

— А что ты скажешь, если, не принуждая Рамерса вернуться в родной город, я только позволю ему воспользоваться своей свободой? Он сам лучше всякого другого может судить о том, что ждет его на родине.

— Вашими устами говорит мудрость, государь, — отвечал вполне удовлетворенный Зибинг. — Если Рамерс сам освободит вас от данного ему обещания, то вы со спокойной совестью можете прижать к сердцу вашего сына.

В эту минуту в соседней комнате раздалось бряцание цепей. Рамерса ввели к епископу. Он имел смущенный и расстроенный вид и старался в глазах князя прочесть свою участь. Надетые на него оковы и усиленная стража, казалось, предвещали невеселую перемену в его судьбе.

Вальдек взглянул на него нетвердым взглядом; происходившая в нем борьба мешала ему сразу найти подходящие слова. Мучимый тяжелыми предчувствиями и неизвестностью, пленник наконец бросился на колени перед графом и взмолился:

— Вы, верно, хотите отдать приказ убить меня, ваше святейшество? Что я сделал, что вы хотите лишить меня жизни, после того, как даровали мне помилование?

Все утешения кустоса были тщетны. Только что поднятый со сна Рамерс не понимал или не хотел понимать того, что говорил Зибинг. Желая положить конец этой тягостной сцене, епископ приказал наконец всем замолчать и тоном, в котором как-то странно перемешивались деланное добродушие и естественная резкость, обратился к пленнику со словами:

— Заткни свою глотку и утри слезы, трус. Я не беру назад раз сделанного подарка; не возьму я и твоей жизни, которою ты обязан мне. Не считаешь ли ты меня кровопийцей, Калигулой? Ободрись же наконец. Дело идет о твоей свободе. Из любви к тебе, желая почтить тебя перед твоими согражданами, Бокельсон хочет поменяться со мной пленниками, выдав за тебя моего сына. Ты вернешься домой, к жене и детям, а я получу своего сына. Ты будешь состоять под моим особым покровительством, даже если бы нам пришлось при взятии города перерезать всех его жителей. Ну? Ты не радуешься? Ты еще раздумываешь?

— Вы поклялись мне, ваше святейшество… — тихо начал Рамерс.

— Клятвы даются только Богу и его святым; людям достаточно простого обещания. Да, я хорошо помню то, что обещал тебе. Но ты можешь понять, какую радость доставит мне возвращение моего сына, и я надеюсь, что, послушный моему желанию, ты не будешь настаивать на этом обещании.

Вне себя от страха. Рамерс беспомощно оглянулся кругом, пристально взглянул на Ринальда и вполголоса пробормотал:

— Этого человека я, кажется, знаю…

— Это не относится к делу! — резким голосом прервал его Ринальд и спрятался в тени колонны. — Решайся скорее и следуй за мной. Пророк жаждет твоего присутствия и дружбы.

— Он жаждет моей крови! — воскликнул Рамерс, закрывая лицо руками, словно чувствуя уже приближение сионского полководца. — Я трижды ловил его: он боится, что я проболтаюсь! Прикажите повесить меня, господин епископ. Если я должен принести в жертву свою жизнь, я охотнее умру здесь, чем в Мюнстере! Я слабый, связанный человек; я не могу помешать вам нарушить данное слово. Но помните, что есть Бог в небесах!

Он замолчал в изнеможении.

— Чудовище! — с горечью воскликнул епископ. — Мой сын погибает из-за твоего отказа, и это тебя не трогает?

Медленно поднявшись с полу, как человек, покончивший все счеты с жизнью и желающий только воспользоваться последним правом умирающего, правом свободно высказать свои мысли, Рамерс тихо ответил:

— Что мне за дело до вашего сына, господин! Разве он плоть от плоти моей и кровь от крови моей? И у меня есть дети, и я оставляю их во власти злодея — нет, во власти Бога. Какая польза была бы им от того, что я умер бы вместе с ними? Не имея возможности их спасти, я хочу по крайней мере отомстить за их смерть, господин, если вы мне это позволите.

Лицо этого человека, не имевшего мужества умереть среди своих, но сгоравшего желанием отомстить за них, горело высоким восторженным фанатизмом.

Наступила томительная тишина. Вальдек, с уст которого уже готов был сорваться строгий и необдуманный приговор, собрал все свои силы, которыми обладает мужчина, и пробормотал сквозь зубы:

— Покойной ночи, бедный Христоф! Прощай, мой бедный мальчик! — и затем резко обратился к послу царя Сиона: — Расскажи своему повелителю о том, что ты видел здесь. Расскажи ему, как свято чтит свое слово немецкий князь. Этот человек остается под моей защитой. Юношу же Христофа я ставлю под защиту всех жителей Мюнстера. Горе тому, кто осмелится прикоснуться к нему! Будь он чист, как снег, но провинись он перед этим невинным ребенком, ему не уйти от злых пыток! Горе и тебе, — прибавил епископ, пристально вглядываясь в Ринальда, — если ты еще раз попадешься в мои руки. Я знаю тебя, меня не обманула святая ложь этого священника. Если ты не Ринальд-отступник, которого некогда красивые уста поручили моей защите и который своим отпадением показал себя недостойным моих милостей, то я готов отказаться от митры, посоха и кольца. Прочь с моих глаз. Идите и вы, господин кустос. Я не расположен больше переносить ваше присутствие.

Пристыженные этими словами, Зибинг и Ринальд молча удалились. Дрожа всем телом, Рамерс в тяжелом раздумьи стоял посреди комнаты. Занятый планом, внезапно созревшим в его голове, епископ еще несколько раз быстро прошелся взад и вперед, крикнул в окно, чтобы поторопились с приготовлением к его отъезду, затем остановился перед пленником и заговорил с ним угрожающим голосом:

— Я свято сдержал свое слово; теперь напоминаю тебе о твоем. В сопровождении смелого и надежного товарища ты проникнешь в Мюнстер и там втайне будешь исполнять мои приказания. Заметь себе хорошенько: город должен пасть, хотя бы мне пришлось привести под его стены все императорские войска. Но величайшее несчастье будет только детской забавой в сравнении с той участью, которая ждет тебя и всю родню, если бы ты вздумал обмануть и продать мое правое дело!

— Я вдвойне предан вам теперь, господин, — спокойно ответил Рамерс. — Скажите, что мне делать? Как ни трудно мне будет замаскировать мое хорошо знакомое во всем Мюнстере лицо, я решусь на это. Я скорее готов хитростью и уловками выведать слабые стороны неприятеля и скрываться от него как убийца, чем беззащитно подставить свою шею в поставленную им ловушку.

Вальдек приказал увести его и позвать предводителя мейсенцев.

— Каково настроение ваших людей? — спросил он верного Вестергольта, поставленного им на место бежавшего Бельца.

— Они жалеют, что запрещение вашего святейшества принять участие в приступе лишило их возможности загладить свой тяжелый проступок и доказать свою благодарность перед лицом всего света.

— Что сталось с тем из них, который так смело вызвался лазутчиком пробраться в город и добиться его сдачи?

— Мне пришлось отправить его на гауптвахту из-за драки, которую он затеял во время игры. По военному уставу он должен быть выгнан из строя.

— Пошлите его ко мне сейчас же, я хочу его видеть. Стединг и Менгерсгейм пусть присутствуют при нашем разговоре. Только скорее, прошу вас. Через полчаса я сажусь на коня.

Приказание князя было тотчас же исполнено. К нему явились главнокомандующий и маршал. Минуту спустя Вестергольт ввел туда же забияку-солдата: его смелое лицо, густо обросшее волосами, было украшено широкими рубцами, покрывавшими лоб и щеки целой сетью белых и красных швов. Фигура пехотинца была крепкая и мускулистая, походка его напоминала скорее кавалериста.

— Как тебя зовут? — строго спросил его епископ.

— Товарищи зовут меня Гензель Эк, — так же смело отвечал солдат. — Считая, однако, господина епископа и моих начальников людьми не болтливыми, я не утаю от них, что настоящее мое имя — Гендрик Риддер. Место рождения — Лейден. Возраст — тридцать два или тридцать три года. По ремеслу я кузнец и служил года два у клевских рейтеров.

— Как ты попал в мейсенскую пехоту?

— По собственному выбору и желанию, ваше святейшество. Полковник. Бельц не раз говорил в таком духе, словно собирался позавтракать жителями Мюнстера целиком, с кожей и волосами. Поэтому я поступил к нему В пехоте мне скорее удастся провести то, что у меня на уме, чем в кавалерии.

— Ты получил бы большее жалованье в кавалерии, а довольствуешься меньшим?

— Я служу не ради жалованья.

— Что же у тебя на уме, как ты сказал?

— Ваше святейшество уже знаете это, но отложили попечение обо мне, и я устроился иначе.

— Как так?

— Я уже не надеялся удостоиться доверия вашего святейшества и быть посланным в город. Мне во всем не везло. Прежде всего Бельц не взял города. Это меня рассердило; но тут стали поговаривать о том, чтобы перейти на сторону неприятеля. Это было мне по нутру. Город, может быть, теперь был бы уже в ваших руках. К сожалению, замысел наш не удался. Я был так раздосадован, что охотно пошел бы даже на смерть. Но тут господин епископ оказал нам милость. Я предложил ему свои услуги: господин епископ не сказал ни да, ни нет. После полученного помилования мне не хотелось бежать, но не хотелось и сидеть сложа руки. Поэтому-то я и побил Мартина Ауриха во время игры: по военному закону я должен быть выгнан, и тогда уже свободной птицей я проберусь в город. Правда, удобнее было бы бежать по высочайшему приказу, не пришлось бы, по крайней мере, бояться пуль форпостов.

Члены военного совета епископа с удивлением переглянулись, пораженные странной речью солдата, так откровенно говорившего с епископом. Но Вальдек, хотя и хмурил по временам брови при непочтительном слове солдата, слушал его с некоторым удовольствием и снисходительно сказал:

— Ну, а если бы я дал тебе приказ?…

— То Мюнстер был бы в вашей власти до истечения месяца, даже если бы я не имел ни одного помощника, хорошо знакомого с городом. Если же вы мне дадите надежного проводника или разведчика, то я смастерю все дело гораздо раньше.

— Ты, по-видимому, возлагаешь на этот подвиг всю веру и надежду своей жизни? И, однако, ты еще ни слова не сказал о награде.

Лицо Гендрика приняло страшно грозное выражение; задыхающимся от затаенной ярости или скорби голосом он ответил:

— Будь я вечно проклят, если делаю это ради награды. Если вы по окончании дела захотите вознаградить меня, хорошо, я согласен. Как бедный, идущий на смерть солдат я заранее завещаю свою награду товарищам по оружию Нет, господин епископ, нет, мои мужественные начальники! На эту борьбу я иду не как наемник, но как властелин. Это — моя личная война, и я ни мало не забочусь о судьбе города и еретиков-перекрещенцев. Я хочу сорвать корону и голову самого царя и разорить его гнездо вопреки всем дьяволам, пронзив его своим мечом. У меня с ним старые, кровавые счеты, и я не могу дать вам лучшей поруки своего усердия, как мою непримиримую ненависть к нему.

После этого страшного признания в комнате воцарилось глубокое молчание; наконец Менгерсгейм добродушно спросил:

— Как же ты думаешь добраться до Бокельсона, как можешь ты рассчитывать, что он не узнает тебя.

Гендрик указал на свое, изрезанное шрамами лицо.

— Я усердно подставлял свой нос и лоб в каждом сражении и сам теперь не узнаю себя, когда вижу свое лицо в зеркале. Правда, я был бы уже мертв, если бы этот мошеннический король пронюхал во мне клевского рейтера; но я твердо уверен, что он услышит обо мне только под моим ножом.

При этих словах епископ погрозил ему пальцем и сказал:

— Слушай! Требуй всего, чего хочешь за свою услугу, которая сбережет мне деньги и людей; но не смей трогать портного. Это моя добыча.

— Это расстраивает мои планы, — возразил нерешительно, почесывая затылок, Гендрик. — Я поклялся моему отцу и моей возлюбленной, что…

— Не беспокойся! — прервал его Стединг со злой усмешкой. — Наказание, которое постигнет негодяя за государственную измену, будет ужаснее и мучительнее, чем смерть от руки солдата.

— Если вы мне это обещаете, я, пожалуй, доставлю его вам живым! — ответил Гендрик.

— Пожар! Пожар! Горит в Мюнстере! — крикнул в окно замка примчавшийся из лагеря всадник.

Это известие прервало переговоры епископа: он бросился на самую высокую башню, с которой можно было лучше видеть зарево пожара. На горизонте виднелась только узкая красная полоса. Ринальд и Зибинг, поспешно шедшие по дороге из Вольбека в Мюнстер — замок уже давно остался у них позади, — услышали эту весть от посла раньше, чем епископ.

— Анжела! Моя невеста среди пламени! Несчастные, вероятно, подожгли город, чтобы бежать из Мюнстера, пользуясь последней победой, или же это изменники думают предать в руки епископа горящий Сион!

С этими словами студент еще быстрее зашагал среди ночной тьмы!

— Остановись, остановись, безумец! — молил Зибинг, с трудом поспевая за юношей.

Тот взглянул на него блуждающим взором и спросил:

— Зачем следуете вы за мной по пятам? Вы для меня тормоз. Отстаньте, я более не нуждаюсь в вашем двусмысленном покровительстве. Вы были мне врагом, а не другом, вы никогда не были для меня ничем другим, как другом. Я не обязан вам даже своим освобождением из Нимвегена! О, Анжела! Ты мой истинный ангел спасения и кроткого молчания!

С силой, удвоенной обстоятельствами, Зибинг остановил бешено мчавшегося вперед Ринальда и сказал ему:

— Поноси, бей меня, но выслушай. И меня, опытного старца, одаренного способностью предугадывать будущее, томят ужасные предчувствия. Послушай меня, предоставь этот город его судьбе! Спасай себя, себя самого. Я вижу, как сотни смертоносных ружей направлены на твою грудь. Останься, вернись со мной! Я скрою тебя от епископа, пока все не успокоится. Он смилуется потом. Но бойся его гнева, если тебя возьмут в плен на развалинах города. Ты слышал его угрозы. Он пощадит тебя ради своего сына, но…

— Замолчи, безумный старик! Кто говорит о разгроме города? Если Небу угодно будет допустить его, то я, наверное, не дамся в руки епископу! Но прочь с моей дороги; меня влечет судьба Анжелы. Она моя невеста, ты слышишь, старик? О, ты не знаешь любви, упрямый священник. Ты не знаешь моей Анжелы!

— Я знаю ее, но ты мне дороже. Вернись, Ринальд. Не отдавайся во власть кровожадного человека, которого они называют царем. Твое поручение окончилось неудачей: вождь перекрещенцев не простит тебе этого. Смотри кровавая полоса уже погасла Ты ничего уже не спасешь, если там случилось несчастье. Беги же от тех ужасов, которые вызовет переход Мюнстера в руки епископа. Не смейся! Не издевайся надо мной! Рамерс поклялся епископу выдать ему город. Этой ценой он купил свою жизнь — и через несколько дней…

— Измена? Рамерс? — воскликнул Ринальд. — Пусти же меня, я должен предупредить царя. Твоя болтливость спасает Сион; О, спасибо тебе, болтливый язык, не умеющий ничего держать в тайне.

— О, что я наделал? — простонал кустос и еще сильнее обняв колени Ринальда, решительно прибавил. — Тем более ты не уйдешь отсюда.

Издали донесся до них конский топот; Ганс фон Текленбург во главе отряда всадников спешил в лагерь Ринальд слышал стук копыт. Еще раз он обратился к кустосу:

— Перестань, пусти меня, лживый старик! Если тебе нет дела до моих обязанностей, до священных прав моей невесты, то подумай, по крайней мере, об участи сына епископа. Любимец твоего господина, льстивый слуга, незаконный сын твоего всемилостивейшего повелителя погибнет, если я не вернусь. Итак, прочь с дороги.

— Горе мне! Что мне за дело до Христофа! Господь поручил мне тебя!

Кустос не двигался с места; разгневанный Ринальд с такой силой толкнул его от себя, что он растянулся на земле. Смущенный падением старца, Ринальд, однако, готовился уже бежать, но в эту минуту его окружили всадники и кони, протянутые пики преградили ему дорогу, и несколько рук схватили его за шиворот.

— Кто ты такой, забытый Богом монах, что осмеливаешься топтать ногами почтенного священника? — спросил его Текленбург, быстро соскакивая с лошади и помогая кустосу подняться на ноги.

— Это безумец, которому место в среде сумасшедших, — ответил за Ринальда Зибинг. — Во имя человечества я предлагаю княжеским всадникам арестовать этого человека. Свяжите его хорошенько и отведите под мою ответственность в лагерь графа Уберштейна. Я не замедлю явиться вслед за вами и дам за него ответ благородному графу.

— Зибинг! И это еще? Вы должны быть мне отцом, а вы бросаете меня в тюрьму? Да падут на вашу совесть моя кровь и отчаяние Анжелы!

Ветер заглушил жалобы и упреки Ринальда, и быстрый рысак далеко умчал связанного пленника.

Опустившись на колени перед стоявшим на дороге крестом, Зибинг стал горячо молиться:

— Спаси его, небесный Отец. Сохрани мне его. Матерь всех скорбящих. Проведи его сквозь мрак темницы к свету свободы, о Искупитель!

Глава VI. Хозяйство цариц

Тревога, вызванная пожаром в Мюнстере, понемногу стихла. Народное волнение мало-помалу улеглось, так как пламя, уничтожившее несколько амбаров, вскоре было потушено. Никто не доискивался, было ли это несчастье следствием поджога или небрежности. Городской старшина воспользовался этим случаем, чтобы бросить в темницу нескольких своих врагов, чтобы выдать их народу как виновников, достойных возмездия. Встревоженная толпа успокоилась, и глухая тишина вскоре сменила шум и всеобщее смятение, царившее в городе во время пожара. При наступлении ночи, царь, которого глаза всего Израиля тщетно искали на месте опасности, отправился скрытыми переходами из своего дворца в дом цариц. Однако вопреки установившемуся обычаю, ему не предшествовали факельщики, свита не сопровождала его. Он шел один, в том самом платье, в котором присутствовал на победном пиру, шел неверными шагами, нахмурив брови и боязливо озираясь кругом.

Первая из комнат, расположенных по длинному коридору, который вел во внутренние покои царских жен, служила лазаретом. На пороге ее сидела сестра царя Маргитта в грубой одежде прислужницы, сохраняя, однако, на своем благородном лице гордое самосознание, которого не могли уничтожить никакие унижения.

Остановившись перед нею, Ян вопросительно указал на дверь лазарета.

— Ступай дальше! — язвительно ответила ему Маргитта. — Ян, ступай дальше. Сегодня ты не найдешь здесь брачного ложа: или тебе хочется обнять смерть?

Царь вздрогнул. В эту минуту навстречу ему вышел обер-гофмейстер Родеус со свечами и с почтительным видом стал докладывать:

— Я исполнил твое приказание, царь и повелитель. Я ручался тебе головой за то, что доставлю во дворец цариц избранную тобой невесту, дочь художника Людгера. Я так и сделал. Но увы! Невеста обратилась в мраморную статую. Испуг привел ее в такое состояние оцепенения, которое, по словам врача, может окончиться смертью.

Ян молча выслушал обер-гофмейстера и с недоверием взглянул в лицо придворного врача Ганса Винольда, только что вышедшего из комнаты больной и вполне подтвердившего доклад гофмейстера Царя, казалось, беспокоили, однако, совсем другие опасения, чем боязнь за здоровье невесты: он то рассеянно смотрел по сторонам, то внезапно вздрагивал или же в испуге озирался назад, на дверь, через которую пришел.

— Пусть хорошенько запрут эту дверь! — приказал он вполголоса, с легкой дрожью. — Пусть обыщут мои покои. Я хочу знать, не укрылся ли там какой-нибудь злоумышленник!

Придворные с любопытством взглянули на своего повелителя. Он не счел, однако, нужным давать им какие бы то ни было объяснения, и по его знаку они почтительно отступили в сторону, пропустив его вперед. В эту минуту из комнаты больной донесся безутешный голос Людгера, который, рыдая, обращался к дочери:

— О, дитя мое, дитя мое! Твое несчастье в одну ночь превратит меня в седого, лысого старика! О, возьми меня с собой, я не могу долее выносить эти мучения. Что предстоит мне, если они заставят меня среди ночи покинуть тебя, моя бедная овечка? Здесь я целую умирающую, дома я найду труп, потому что она не переживет этого удара, твоя бедная бабушка!

В эту минуту послышались стоны, о которых говорил обер-гофмейстер: они походили сперва на дрожащие неясные звуки колокола, потом, все, усиливаясь и усиливаясь, обратились в душераздирающую жалобу и вдруг перешли в глухой протяжный вой. Насмешливо глядя на брата, Маргитта с удовольствием прислушивалась к этим ужасным звукам. Мужчины заткнули себе уши. Царь, словно темная тень, бросился вон, в большую залу, в которой собирались царицы, когда не хотели оставаться в своих кельях. Совсем иное зрелище ожидало здесь повелителя Сиона.

Огромная комната походила на лавку старьевщика и на столовую, на портняжную мастерскую и на беспорядочную танцевальную залу. Обвешанная мишурой и всевозможными украшениями, она тем не менее производила жалкое впечатление; тысячи благоуханий наполняли воздух, но при всем том он был отвратителен. Во всем проглядывала случайная роскошь, прикрывавшая самый ужасный беспорядок; ценность украшений и высокомерие обитательниц составляли резкую противоположность с сутолокой будничных занятий и ребяческого времяпрепровождения. Зала во всякую минуту была разубрана и готова к неожиданному посещению неограниченного властелина; но властелин, очевидно, не внушал женщинам ни почтения, ни уважения; это был развратный тиран, требовавший, правда, повиновения, но не скромности, достоинства, порядка.

Так, подобно тому, как послы епископа застали на царском троне заснувшего шута, теперь на парадном кресле первой царицы лежала пестрая кошка с котятами. Легкомысленная Анна Книппердоллинг, сидя на своем месте, любовалась своими украшениями и драгоценными камнями. Мария Гекер с несколькими девушками кроила придворное платье; Елизавета Бюшодус со своей прислужницей шила тонкие рубашки из распоротых престольных покровов. Две сестры, Анна и Катерина Авервет, одна легкомысленнее другой, играли в карты и при каждом проигрыше мазали друг друга сажей. Марта Гангесбеке, Катарина Милинг и Елизавета Дреггер, неприлично подняв юбки, танцевали под звуки небольшого скрипевшего органа, за которым, напоминая странствующего музыканта, сидел Александр Бушодук, истопник и скороход царских жен. Одинокая и необщительная Маргарита Гроль, заснув над веретеном, храпела теперь на своем стуле. Анна Киппенбройк, уже в ночном туалете, расчесывала перед зеркалом свои темные волосы, напевая мелодию танца, которую играл Бушодук; тут же на полу беспорядочно валялось ее придворное платье. Анна Лауренц, Анжела Керкеринг и Христина Роден с бутербродами и стаканами в руках, украшенных бесчисленными кольцами, стояли вокруг старой сводни и знахарки Кнуппер, занятой в эту минуту вырезанием мозолей у неповоротливой Модерсон. Кнуппер без умолку болтала, предсказывала кому счастье, кому деньги, и многим рождение принцев и принцесс, рассказывала сказки и истории о привидениях, но не забывала о пиве и ветчине, стоявших тут же на столе, рядом с лютней, которой мастерски владела дочь мясника, а также чаркой, которую накануне разносила Дивара.

В зале не было ни Дивары, ни Елизаветы Вандтшерер Тем непринужденнее веселились остальные, не стесняемые в эту минуту серьезностью и красотой этих двух женщин Все канделябры в зале были зажжены круглые лампы стоявшие перед высокими резными стульями царских жен, распространяли ровный и мягкий свет и только по временам вспыхивали от дуновения вечернего ветерка, проникавшего в комнату сквозь решетки и занавесы открытых окон. Развешанные по стенам платья и вуали развевались, словно военные знамена, над этим соломоновским гаремом; ветер время от времени приподнимал зеленые венки украшавшие стоявшую посреди залы колонну. Венки эти обрамляли повешенную на колонне доску, на которой стояли имена всех царских жен. Привешенный тут же на шелковом шнурке грифель служил для того, чтобы отмечать ту из женщин, на долю которой выпадало счастье служить царю сейчас…

Внезапное появление в зале Яна положило конец танцам, но не прервало всех остальных занятий. Танцевавшие женщины, тяжело дыша, окружили царя и, кто с любопытством, кто с глубоким равнодушием, закидали его вопросами об исходе пожара и о приказах своего повелителя.

Не удостаивая их ответом, Ян мрачно спросил:

— Где Дивара, где Вандтшерер?

На это Модерсон с усмешкой ответила: — Одна устала, другая нездорова. Они удалились в свои кельи. С Елизаветой что-то неладно, — прибавила Кнуппер, искривляя свое лицо в ужасную гримасу. — Я уже говорила, что необходимо пустить ей кровь. Она замышляет недоброе.

Царь схватил лампу и направился к двери, которая вела к кельям. Взоры всех обратились за ним, одни со злорадством, другие с ревностью. На многих лицах появилось выражение затаенной злобы, иные тихонько перешептывались между собой. Вдруг Ян остановился перед колонной с привешенной к ней таблицей: все замолчали, улыбки мгновенно исчезли со всех лиц. Пожав плечами, Бокельсон пошел дальше, и все лица вновь просветлели. У дверей царь обернулся назад.

— Бросьте музыку и свои шумные танцы! — сказал он со злобой. — Сложите карты… Мало вам того, что вы играете и танцуете, между тем как всем детям Израиля запрещены хороводы и пляски? Не злоупотребляйте своей свободой, когда в доме лежит умирающая. Погасите огни, я требую, чтобы водворилась строжайшая тишина.

С этими словами он вышел из комнаты, а женщины с удивлением переглянулись между собой.

— Умирающая? Анжела? Дело зашло уже так далеко? Дешево отделались обе! — шептали они друг другу и тотчас же послали Бушодука справиться о состоянии больной.

— Она не проживет больше двух дней, говорит врач! — шепотом доложил скороход, на цыпочках вернувшись в залу.

После этого царские жены весело погасили свечи и разошлись по своим кельям.

Бокельсон между тем стоял уже в келье Елизаветы. Скрестив на груди руки, сидела она за своим столом и неподвижно смотрела на пламя свечи. Бокельсон подошел к ней с угрожающим видом и гневно спросил:

— Ты все еще не опомнилась, безумная женщина? Ты продолжаешь настаивать на своем неповиновении.

Молча, с холодным презрением, взглянула на него Елизавета. Теряя самообладание, он продолжал:

— Твое каменное сердце не знает даже ревности? Ты спокойно смотришь на то, как в этот дом вступает другая, более молодая и более красивая невеста, — а между тем тебе стоило сказать только одно слово, чтобы удалить соперницу.

— Ты говоришь о невесте смерти, жестокий, — гордо ответила Елизавета. — Ангел скорее умрет, чем отдастся в объятия дьявола. Анжела не может быть моей соперницей в этом доме, и я никогда не произнесу того слова, которое могло бы ее удалить. Она сумеет умереть, и меня тоже не испугает смерть!..

Легкая дрожь пробежала по всему телу царя. Наполовину отвернувшись от Елизаветы, задыхаясь от ярости, он тихо сказал:

— Ты будешь мне сопротивляться до тех пор, пока… пока не лопнет мое терпение? Твое упрямство противоестественно. Тебя не сломили даже смерть твоего отца, смерть твоего мужа, однако в их бледных лицах ты могла прочесть свою участь. Заметь же себе: ты умрешь, как только выздоровеет Анжела, если по-прежнему будешь упорствовать в своем сопротивлении. Если же Анжела умрет, то час ее смерти будет и твоим последним часом, если ты не согласишься заменить мне покойную. Пожав плечами, Елизавета коротко ответила:

— Позови Ниланда.

— А если, не говоря уже о том оскорблении, которое ты наносишь мне, отвергая мою любовь, — если я уже теперь имею право позвать палача? Сбрось с себя маску лицемерия, несчастная! Ты думаешь, я не видел, как ты болтала сегодня на победном пиру с юнкером Шейфортом, как он увивался за тобой, нашептывал тебе на ухо и пожирал тебя глазами, когда ты говорила с другими?

— Ты ошибаешься. Ян Бокельсон! — с едкой усмешкой ответила Елизавета. Болтовня юнкера не имеет ничего общего с тем отвращением, которое я питаю к тебе. Притом же он говорил обо всем, кроме любви! — прибавила хитрая женщина. — Со вчерашнего дня ему известно, как ты поступаешь со своими соперниками… Прочь, прочь с твоими окровавленными руками, коронованный палач, — воскликнула Елизавета, защищаясь от наступавшего на нее Яна.

Шорох у дверей кельи заставил Яна обернуться. На него смотрели горевшие гневом глаза первой царицы, подслушавшей весь разговор. В следующую же минуту она исчезла. Сделав угрожающий жест по отношению к Елизавете, Ян немедленно последовал за первой царицей.

Дивара бросилась в свою комнату, и Ян застал ее там у колыбели ребенка. Словно разъяренная львица, набросилась она на него:

— Чего тебе надо, несчастный? Тебя отвергнет всякая женщина, у которой в груди бьется честное сердце. Чего ты ищешь у этого невинного ребенка, — ты, раб своих страстей? Отчего ты не устраиваешь факельного шествия, как подобает царю, который женится? Почему ты не приказал мне явиться на твой свадебный пир? Твоя невеста могла бы омыться в моих слезах, ты мог бы упиться моими вздохами! Но — не правда ли? Ты помнишь, что благословением этому новому богопротивному союзу послужит мое мщение? Ты замечаешь, что мое проклятие превращает твое брачное ложе в одр смерти?… Вот тебе награда за твои грехи!

Ян, которого подобные речи обыкновенно приводили в неистовую ярость — чего и добивалась Дивара, — теперь спокойно выслушал упреки и, потрясенный, опустился, как бледное привидение, на лежавшие рядом с колыбелью подушки и склонил голову на грудь.

Слабость, овладевшая диким тираном, несколько утишила злобу Дивары, и она, борясь со слезами, продолжала:

— Что обещал ты мне и что исполнил! На твоей совести лежит погибель моей души. Я была верной женой, ты соблазнил меня; я была религиозна, ты отнял у меня мою веру; в моем сердце было место для сострадания, ты сделал меня жестокой и высокомерной. Я продала свою душу за твою любовь, и как ты обманул меня! Ты, обманывающий всех, ты не был откровенен даже со своей женой! О, небесный Отец пошлет нам тяжкое наказание, и это наказание согласно словам писания падет и на голову этого невинного существа, которое спит здесь, как ангел, среди порока и греха.

— Оно спит, потому что не должно быть свидетелем твоей несправедливости, — ответил Ян, с трудом собирая свои мысли, принимавшие совсем иное направление. — Разве мы не служим лишь орудием в руке всемогущего Отца? Разве не руководит Он всеми нашими действиями так же, как направляет полет всякой бабочки? О, Дивара, это дитя может служить нам залогом предстоящего счастья и спокойствия. Как я люблю ее, эту маленькую девочку! Разве не назвал я ее Авералью? Подумай: эта дочь для меня дороже всего на свете. И я мог обидеть, оскорбить, обмануть ее мать? Замолчи и будь кротка по-прежнему. Все еще изменится к лучшему.

Только теперь Дивара заметила, что Ян казался совсем иным человеком. Он тянул слова, в выражении его лица было что-то боязливое, глаза его блестели, пальцы дрожали, он прислонился головой к колыбели и тяжело вздыхал.

— Ты уже тысячу раз повторял одно и тоже мне и всему народу, — начала Дивара, вновь овладевая собой. — Ты предсказывал, что нашим страданиям наступит конец к Пасхе, затем к Троице, наконец, к Рождеству. Я больше не верю тебе; я была бы рада, если бы только я одна сомневалась в тебе. Что ты хочешь сказать своим новым предсказанием?

Ян нетерпеливо щелкнул языком.

— Я говорю только, что все кончится лучше, чем ты думаешь, и что я по-прежнему твердо уповаю на Небесного Отца, хотя…

— Хотя?

— Хотя подозрительные знамения портят мне мои лучшие дни и недобрые предзнаменования омрачают мои гимны во славу Господа.

Царь нетерпеливо потер себе лоб.

— Что с тобой случилось? Что за знамения, что за предзнаменования? — спросила суеверная Дивара.

— Сядь ко мне, Дивара. Дай, я положу свою усталую голову на твои колени, — робко начал он. — Ты опять прежняя. К тебе вернулись былые кротость и ласковость. Я люблю тебя, Дивара, люблю тебя одну, хотя государственные соображения…

Он заметил набежавшие уже на лоб Дивары морщины, на минуту остановился и затем продолжал ласкающим голосом:

— Ты одна пользуешься моим доверием. Дай, я расскажу тебе, что со мной случилось. Твое разумное участие поможет мне прогнать пустые призраки, от которых еще теперь — сознаюсь — кровь стынет в моих жилах.

Глубоко вздохнув, он продолжал:

— События последней ночи сильно потрясли меня, и победа только на время подняла мои упавшие силы. Радостное возбуждение тоже подкашивает деятельность сердца и всех чувств. Присутствуя сегодня на парадном обеде, я с трудом исполнял обязанности гостеприимного хозяина. Сон, словно свинцовыми гирями, закрывал мне глаза. Я удалился в свою комнату, ища там отдохновения и покоя. Издали до меня доносились звуки веселого пира, но усилием воли я оторвал свои мысли от этой жалкой мирской суеты и, направив их на книгу из книг, заснул, охраняемый, как я думал, бдительным оком всевидящего Отца. Не знаю, долго ли продолжался этот сон; не знаю было ли то, что его прервало, сновидением или действительностью. Для сновидения оно было слишком ясно; впрочем, и в сновидениях отражается счастье или несчастье спящего.

— Да, это верно, — подтвердила Дивара.

— Я лежал, как мне кажется, с открытыми глазами, и лучи заходящего солнца, врываясь в мою комнату, окрашивали мои серые занавесы в красноватый цвет… Вдруг на постель ко мне вскочило какое-то черное животное, напоминавшее рака, но с необыкновенно длинными ногами и клешнями; я уже готовился согнать его, но за ним последовали второе, третье, и вскоре целые тысячи этих бесшумно двигавшихся чудовищ окружили меня со всех сторон, появляясь то из стен, то из пола, то из потолка, и принялись ползать по моему телу, лицу и рукам. Хуже всего было то, что они своими клешнями сдавили мне горло и зажали рот. Я не мог кричать. Я лежал, как связанный, с выкатившимися глазами, и видел, как чья-то сухая, желтая рука протянулась ко мне и стала трясти меня за плечо, слышал, как звенящий голос кричал над самой моей подушкой: «Клятвопреступник, неверный сын! Почему ты не собрал моих костей!» Вдруг картина изменилась: мать сидела рядом со мной, качала меня, как в колыбели, склонялась ко мне и, дыша холодом, шептала мне: «Я говорила тебе, где похоронить меня, в башне Ламберти тепло, а в песках под открытым небом мне так холодно». И каждый раз, когда качая головой и стуча челюстями, старуха повторяла эти слова, она сопровождала их таким воем, что…

Царь вздрогнул, словно подстреленная дичь, и в ужасе прошептал:

— Святой Боже, повелитель небес и земли! Слышишь, Дивара, ты слышишь далекую жалобу? Слышишь? Может быть, ты и видишь? — Вытянув руку, он указал на темный угол комнаты.

— Помоги нам, Боже! — простонала Дивара. — Но мне кажется, что эти звуки идут из комнаты больной.

— Да, Анжела! — сказал Ян, опомнясь. — Ее убивает радость. Перед ней слишком неожиданно развернулась картина царской судьбы…

— Не говори о ней, или я уйду! — резко перебила его Дивара.

Он схватил ее руки и, прибегая к своему обычному средству, ко лжи, продолжал:

— Не сердись. Ты видишь, какой ужас нагнал на меня этот проклятый сон… Как я могу теперь думать о свадебном пире? Притом же ты ошибаешься. Я хотел только сохранить это сокровище для Ринальда Фолькмара, чтобы Герлах фон Вулен, воспользовавшись законами Сиона, не…

— Для Ринальда, убить которого ты поручил Вулену? — строго спросила Дивара.

Ян закусил себе губу, а она продолжала:

— Не удивляйся, что я знаю об этом злодеянии. Вы говорили о нем недостаточно осторожно, а ухо ревнивой женщины…

— Представляет цель, в которую попадают как далекие, так и близкие стрелы, — не без злобы докончил Ян. — Ты не поняла меня. Я говорил о Рамерсе, который может продать меня и тебя, так же как он продал Гиллу.

— Ты сам готов был выдать мою голову за очень ничтожную плату в эту последнюю ночь, — мрачно заметила Дивара. — Ян, я не могу тебе этого простить. Ты был готов пожертвовать моей жизнью из-за пустяка, из-за нелепой лжи. Не пытайся переубеждать меня. Я знаю, что я слышала, но я не выдам твоей тайны. Успокойся: но подумай, не даешь ли ты слишком дорогую цену за ничтожного болтуна, Рамерса? В случае крайней нужды Христофор мог бы спасти твою жизнь, если он и не спасет этого ребенка, судьба которого тебя не очень беспокоит.

— Неблагодарная! Ты больше не веришь в мою звезду? — спросил Ян с колким упреком. — Господь силен. Господь одержит победу, но Он мстителен, и гнев Его ужасен. Рамерс оскорбил Его; Рамерс должен поплатиться за это жизнью. Но так повелел мне Святой Дух, — и Христофор будет жить только до той минуты, пока отец не прижмет его к своему сердцу. С часа на час жду я известий от Ринальда. Тогда я отпущу мальчика, угостив его кое-чем на дорогу…

— Изверг! — воскликнула Дивара. — И это повелел тебе Святой Дух? Цветущего Ротгера ты угостил мечом, а бедного Христофора наградишь ядом.

— Но разве жизнь здорового человека не висит часто на волоске, Дивара? Разве молодость представляет ручательство против смерти? И если может умереть здоровый юноша, почему же не погибнуть и тому, кто носит на себе пятно язычества? Не вмешивайся в государственные дела, в заботы об улучшении мира! Качай свое дитя, Дивара. Не думаешь ли ты, что я люблю престол и корону? О, нисколько. Но слова Писания должны были исполниться. И, однако, если бы я мог теперь отказаться от престола…

— Дай-то Боже! — заметила Дивара. — К чему нам этот блеск, который вначале ослепил меня? Престол в опустевшем и обедневшем городе, корона, на которой тяготеет проклятие заточенного в темницу народа! Разве мы не пленники! Ты видишь, что, несмотря на наши победы, неприятель не отступает, над нами висит уже неминуемая беда, нам грозит неумолимый голод Нужда разрывает все узы. Твои лучшие друзья выдадут тебя епископу, чтобы раз наесться досыта. Весь Сион погибнет из-за кусочка хлеба!..

— Твои опасения отзываются хлебопекарней, Дивара, — с принужденной усмешкой ответил Ян. — Где же твоя обычная гордость, дорогая? Величайшая героиня все-таки остается женщиной. Ты выказывала неустрашимое мужество на поле битвы; почему же тебя пугает теперь возможность нужды? Что ты сделаешь, если я скажу тебе, что сегодняшний пожар значительно способствует близкому осуществлению твоих опасений? Мы и двор обеспечены еще надолго, но два амбара, принадлежащие народу, сгорели дотла. Испорчено большое количество муки и мяса. Я буду принужден выгнать из города лишние рты.

— Боже, какая будущность! Отправимся же и мы с тобой сейчас же в далекий путь навстречу беде и несчастьям!

— Вот как! Ты забываешь, что царствующий не вправе располагать своей жизнью. Зачем отчаиваться? Разве мы не разослали апостолов, чтобы вооружить на борьбу за наше дело весь земной шар?

Дивара недоверчиво покачала головой.

— В Голландии готовится новое восстание перекрещенцев. Пророки не лгут. Германия не устоит перед примером саксонского курфюрста, который бросился в мои объятия.

— Остановись, обманщик и шут! Неужели ты надеялся обмануть меня, его землячку? Неужели ты серьезно мог думать, что я не узнаю мнимого курфюрста? Давно ли я видела честного Гаценброкера на лейденской сцене?

Царь смущенно засмеялся.

— У тебя хорошая память, Дивара, — сказал он. — Не забудь только, что не одному Гаценброкеру грозит смерть, если бы он вздумал проболтаться, но и всем тем, которым пришло бы в голову просвещать на этот счет народ.

— Ты так холодно говоришь о смерти людей, которые тебе почему-либо неудобны, а между тем сам так боишься смерти, — обиженно ответила Дивара. — Нет, Ян Бокельсон, судьбе угодно было связать меня с тобой, и я никогда не изменю тебе. Я никогда не покину тебя, хотя и раскаиваюсь в том, что так слепо повиновалась тебе. Я презираю твою кровожадность, твое сладострастие: я дрожу перед твоим коварством и не верю ни в твою любовь, ни в твое мужество: но… Я чувствую, что не могу отказаться от тебя, и, когда наступит день мщения и гнева и все покинут тебя, я и тогда останусь подле тебя, чтобы умереть вместе с тобой.

Непостижимая сила, увлекающая страстных женщин и заставляющая их делить с возлюбленным даже лежащее на нем проклятие, одержала верх над всеми враждебными намерениями Дивары. Со слезами на глазах подала она руку царю Сиона. Эта преданность вынудила у него настоящее признание. Обняв Дивару, он с несвойственной ему откровенностью тихо прошептал:

— Успокойся, мы еще будем счастливы. Что нам за дело до гнева епископа, до проклятия императора? Сокровища этого города находятся в моих руках, и если бы над нами действительно разразилась беда, у меня все еще есть выход; тайное бегство. Мы вернемся на родину, к берегу моря, и там сядем на корабль, который увезет нас в Португалию, — страну, не знающую снега и зимних бурь, страну, где никто не знает нашей судьбы. Мы будем богаты и скоро забудем о нашем кратковременном царстве. Я снова вернусь там к своему ремеслу и открою в Лиссабоне суконную лавку. Твоя красота и мое золото приобретут нам друзей. Мы вновь помолодеем под лучами горячего южного солнца, а хороший климат сохранит нам жизнь до глубокой старости. Радуйся же, Дивара! Недалеко то время, когда ты будешь единственной царицей моего сердца.

Дивара напряженно и боязливо всматривалась в лицо Бокельсона и наконец ответила:

— Как охотно поверила бы я тебе, как легко забыла бы все, что теснит мою грудь, но ты легкомыслен: не обманываешь ли сам себя? Дорого дала бы я за то, чтобы видеть тебя вне всякой опасности, вдали от всех этих кровавых событий. Я рада была бы забыть все твои недостатки и преступления и не считала бы даже гибель целого города слишком дорогой ценой за наше счастье. Но сумеешь ли ты в минуту крайней нужды исполнить то, о чем говоришь? О, поверь мне: и за тобой следят шпионы. Ревнивый, упавший духом народ тщательно следит за каждым твоим шагом. Где те ворота, которые откроются перед нами? Где сторожа, бдительность которых можно будет усыпить? Где те преданные, верные люди, которые не знают измены?

— Слушай же, — по-прежнему тихо и таинственно сказал Ян. — Я не легкомыслен, как ты думаешь. Я никогда не забывал о будущем. Ты, наверное, слышала о священнике, которому была известна тайна подземного выхода. Мне выдали его, этого монаха; и теперь весь народ, без единого исключения, думает, что этот ход засыпан, а священник убит. В действительности же оно, однако, не так. Он живет в заточении, в одном из неприступных погребов собора, и получает от меня пищу. Распространенное в народе поверье о том, что в разоренном храме Ваала бродят языческие привидения, ручается мне за то, что ни один любопытный не осмелится приблизиться к пленнику не только ночью, но даже днем. В соборе нет больше никаких сокровищ, к тому же там стоят тяжелые орудия, не поместившиеся на городских стенах, и поэтому ключ от собора хранится у меня. Еще не так давно о пище для священника Норберта заботился один мой верный слуга. Но он умер, и с тех пор я собственной рукой доставляю пищу презренному монаху; и если сторожа и видели когда-нибудь, как я в полночь вхожу в собор, то люди думают, что я отправляюсь туда затем, чтобы благословить орудия и очистить их от того проклятия, которое, быть может, наложил на них неприятель.

— Что за чудесная тайна! Но к чему все это? Ведь одно твое слово или даже — страшно выговорить — твоя собственная рука могла бы устранить этого монаха, который может разболтать нашу тайну.

Бокельсон пожал плечами и недовольно нахмурил брови.

— В том-то и дело, — пробормотал он, — что он унес бы в могилу свою тайну. Упрямый грешник все еще не выдал ее, несмотря на мой гнев и всевозможные обещания. Однако он становится уступчивее, сырой погреб оказывает свое действие; его белые волосы уже покрылись зеленой плесенью, голова его день ото дня слабеет. Так или иначе, но я выведаю от него то, что мне нужно. И тогда мы спасены, Дивара.

— Спасены? Мне мерещатся новые беды. А что, если неприятель вдруг проникнет через этот ход в город?

— Ход этот ведет в мой дворец: это я знаю от Изельмуда: коварный шпион сказал мне это на ухо на пытке. Правда, ход этот так искусно спрятан, что все мои поиски не привели ни к чему. Но горе врагам, которые осмелились бы проникнуть в мой дом! Они были бы немедленно открыты, мы изрубили бы одну часть, отбросили бы другую и навсегда засыпали бы потайной ход.

— Безумный! Мы спим на вулкане. Наше отступление не обеспечено. Мы каждую минуту можем попасть в руки осаждающих, которые…

Царь вновь усмехнулся, нисколько не пугаясь этих мрачных предсказаний.

— К счастью, — сказал он, — и епископ, подобно мне, не знает потайного хода, а разыскивать его при помощи волшебного жезла мешают ему наши пушки. В силу старого обычая, только двум старейшим каноникам, одному из братства Вальпургия, другому из общества апостола Павла, могла быть известна тайна подземного выхода. На смертном одре умирающий с глазу на глаз, без всяких свидетелей, передавал свою тайну другому канонику того же общества или же доверял ее епископу. Последний князь, знавший эту тайну, был Эрих. Он умер внезапно; вслед за ним, вскоре после возвышения Вальдека, умер и старый декан, не успев никому передать свою тайну. Это я знаю от Гергарда Мюнстера, на которого вполне можно положиться; и не подлежит никакому сомнению, что из всех, знавших тайну, в живых остался только старый священник Норберт и что подагра, принудившая его остаться в городе у бывшей игуменьи Юбервассерского монастыря…

— Я готова благословить подагру, если она доставила нам спасителя, — быстро ответила Дивара. — Но развяжет ли Господь язык упрямца? Не доверит ли он кому-нибудь другому того, что должны знать мы одни?…

— К нему не может проникнуть ни одна живая душа Он лежит, как мертвый в могиле.

— А что, если он вдруг умрет? — продолжала Дивара с жаром. — Что, если болезнь заставит тебя оставаться дома, а он между тем умрет с голоду? Тысячи опасений рождаются в моей голове, Ян! Голова моей матери не была мне так дорога, как седой череп, несговорчивый язык и упрямые уста этого заживо погребенного священника, которого я не знаю, которого я никогда не видела, но который представляет для меня единственную надежду на твое, на наше спасение!

— Голова матери! — коченея в ее объятиях, промолвил Ян. — Видишь, как она носится в воздухе? Так преследовала она меня, когда я соскочил со своей постели! Видишь, как она обнимает своими длинными руками всю комнату? Света, Дивара! Где твоя лампа? Ах, она закрывает ее своим саваном; все мрачнее становятся тени. Смилуйся, гневная! Я соберу твои кости… Княжеские похороны… Ах!

Он упал наземь. Грудь его тяжело вздымалась. Дивара в отчаянии ломала руки, не зная, как успокоить ужасный припадок. Несколько минут спустя Ян пришел в себя и медленно открыл глаза.

— Это ужасно, Дивара! — в изнеможении сказал он. — Я с трудом могу двигаться. Что ты сказала под конец? Ты говорила о болезни, и она, как вихрь, налетела на меня. И все-таки я должен спуститься в склеп, к священнику. Я уже вчера позабыл о нем. Буря, опасность… понятно… Но я не могу идти один; я слаб, я боюсь. Пойдем со мной, Дивара. Я чувствую, что моя хворость не пройдет так скоро; и я хочу приучить тебя сторожить во время моей болезни старого язычника.

— Я заслуживаю твое доверие, — гордо ответила Дивара. — Я не коварна, не боязлива, если только мною не руководит ревность. Я иду с тобой. Лесть женщины, может быть, скорее сломит непокорного упрямца, чем строгость царя. Я накину плащ. Мы спустимся по черной лестнице. Надо соблюдать осторожность. Ах, если бы мы могли бежать тоже совершенно одни! Но если мы покинем город с нашими сокровищами, мы не в силах будем их нести.

— Не бойся измены! — утешал Ян, опираясь на руку Дивары. — Мы начнем вербовать друзей только в последнюю минуту. Быстрота, с которой придется действовать, послужит нам порукой в том, что они останутся нам верны: они просто не успеют нарушить данной клятвы.

С этими словами они вышли из дворца.

Глава VII. Высшая жертва

Прошла неделя; скорбь и безмолвие тяготели над осажденным городом. Гордые мечты о прошлом, вновь пробудившиеся было после последней победы перекрещенцев, теперь разлетелись как дым, рассеянные горькой действительностью, все яснее и яснее выступавшей во всей своей ужасной наготе перед глазами ослепленных граждан. Голод, этот неумолимый учитель, провел несчастных сквозь свою суровую школу; нужда вновь научила их трезво смотреть на вещи. Большинство раскаивалось в содеянном; но, не надеясь ни на прощение разгневанного епископа, ни на милосердие царя, оно молча и безропотно покорилось своей участи. Казалось, весь народ готовился к заслуженной гибели. Даже сравнение между собственной нуждой и изобилием, в котором утопал двор, не могло вызвать в нем возмущения против истинных виновников его несчастья. К тому же во дворце царила такая тишина, как и во всем городе, и царь уже целую неделю не показывался своим голодающим подданным. Одни уверяли, что он проводит время в посте и молитве и, наверное, вымолит у Отца Небесного чудо спасения; другие шепотом передавали друг другу слухи об опасной болезни, постигшей властелина. Некоторые доходили даже до того, что утверждали, будто какой-то злоумышленник покушался на жизнь Бокельсона и ранил его; но Господь де в своей благости спас его.

Однако никто не хотел быть источником подобных слухов, ибо для неосторожного болтуна, как и для предателя, существовала только одна кара; а лица правителей, становившиеся день ото дня все мрачнее, не обещали ничего хорошего.

В то время, как весь город боролся, так сказать, со смертью, она удивительным образом щадила молодой, незапятнанный цветок, томившийся в доме цариц. Анжела, бывшая, казалось, на краю могилы, стала поправляться, и врач, хотя и соболезнуя о будущности бедняжки, уже произнес слова: «Она будет жить».

Сильное горе не всегда убивает. Молодые силы часто спасают организм от гибели в то время, когда несчастный страдалец смотрит на это спасение как на жестокость и с радостью приветствовал бы смерть.

Анжела теперь чувствовала свое горе, сознавала всю глубину своего отчаяния и была в десять раз несчастнее нежели прежде, когда, погруженная в столбняк, она забывала об ударах судьбы, вызвавших это состояние, и до нее лишь издалека едва доносились жалобы, в которых ее безутешный отец изливался у ее ног.

Ужасное сознание, с каким она отнеслась к своему несчастью — теперь около нее не было даже ее утешителя, ибо Людгер силой был оторван от своей дочери, — побудило ее вызвать в себе искусственно прежнюю бесчувственность, в которой она находилась во время болезни. Она не жаловалась, не проливала слез; молча и безучастно лежала она на своем ложе, но перед ее закрытыми глазами беспрестанно одна за другой проносились картины страстного желания, ужаса и смерти. Надежды не было среди тех образов, которые вели с Анжелой немой разговор.

Иногда подле нее раздавались голоса: равнодушные речи служителей, перешептывание женщин, у которых хватало мужества и любопытства, чтобы навещать ее в ее келье; изредка слово сожаления из уст хирурга, который еще не отказался вполне от человечности. Анжела безучастно внимала всем этим голосам, не отвечая, не открывая глаз. Она больше не надеялась на появление друга; она боялась только одного голоса — царя. Но этот страх был напрасен. Царь в течение семи дней тоже не являлся в доме своих жен.

Иногда Анжеле казалось, что она забыта всеми, как друзьями, так и врагом. Эта мысль давала ей успокоение на короткое время. В такие дни она могла часами мысленно молить Бога взять ее к себе вопреки сопротивлению ее молодого, сильного организма, или каким-нибудь образом дать ей знать, что ей позволено самой освободиться от жизни.

В один из таких часов, после обеда, когда ей казалось, что она совсем одна, слуха ее вдруг коснулся чей-то кроткий голос. «Анжела»! — прошептали чьи-то уста.

Анжела затаила дыхание, легкая дрожь пробежала по ее телу. Мягкий голос продолжал:

— Анжела, ты не умрешь, ты выздоровеешь. Не убивай сама себя ядом немого отчаяния. Открой глаза и губы. Неужели в речи человеческой нет никакого талисмана, который бы пробудил твое сердце? Имя твоего отца? Ринальда, жениха твоего?…

Утешительница умолкла, вздох вылетел из ее уст. Но она коснулась струны, не переставшей еще звучать в душе страдалицы; слова сострадания пали благодатной росой на застывшее сердце, и оно растаяло; статуя ожила и зашевелила своими мраморными членами; мертвая воскресала к жизни.

Открыв глаза, Анжела увидала у своей постели прекрасную Елизавету и, забыв, что ей угрожало, бросилась на шею своей посетительнице и стала покрывать ее лицо поцелуями. Она не говорила, она только рыдала; но эти потоки слез были облегчением для ее души, которая в эту минуту исцелилась и вновь стала понимать, что значит на земле любовь и дружба.

— Мой нежный, чистый ангел! — говорила Елизавета. — Да, надежда не обманула меня. Мне удалось вернуть тебя к жизни. В эту торжественную минуту я прошу тебя лишь об одном: собрать все свое мужество и храбро бороться против твоей участи.

— Моя участь! — повторила Анжела, снова падая на подушки и ломая руки. — О, как могла я забыть о ней! Значит, не для счастья я проснулась здесь, на твоей груди, в твоих объятиях с именем Ринальда на устах! Ах, Елизавета, как ужасна моя участь! Быть в руках этого человека, добычей этого чудовища, при виде которого я с первой же минуты почувствовала ужас, словно меня обдало ядовитым дыханием чумы! Господи Иисусе! Дай мне быстродействующий яд, дай мне острый нож… я хочу, я должна последовать в вечность за своим Ринальдом.

— Безумная! Ринальд жив, а ты хочешь покончить с собой? — проговорила Елизавета с упреком.

Анжела посмотрела на нее с удивлением; заставив ее повторить еще раз, что Ринальд жив, она сказала:

— Значит, бесчестный портняжка солгал? Но в таком случае, не является ли смерть вдвойне моим долгом? Могу ли я снести мысль, что Ринальд жив и подозревает, что я изменила ему, чтобы броситься в объятия этого чудовища? Дай мне кинжал, Елизавета! Дай мне умереть на твоих руках.

— Ты возбуждена, Анжела, а между тем тебе нужна теперь вся твоя рассудительность, — начала Елизавета убедительным тоном. — Зачем я пришла сюда? Если бы я не могла тебе помочь, ты никогда не видала бы меня здесь, ибо этот дом есть дом проклятия, и я должна сама умереть, чтобы проклятие не запятнало моей чистой одежды.

— Мне помочь! Ты, слабая женщина? Если бы Ринальд был рядом с тобою, я бы этому поверила, но…

— О, молчи о нем, когда говоришь со мною! — прервала ее Елизавета с влажными глазами. — Если бы он стоял рядом с нами — мне было бы не так легко сделать то, что я намереваюсь сделать Я скажу тебе только, что он всюду находится в большой безопасности нежели был бы здесь, и что само Провидение держит его вдали от Мюнстера. Здесь его ждет погибель, я не думаю, чтобы он добровольно оставался там, где находится теперь, когда прошло уже столько времени; но необходимо, чтобы и ты последовала за ним, для того, чтобы он, желая защитить тебя, не вздумал убежать от своих друзей и, ничего не подозревая, подставить грудь врагу. Ты не понимаешь всего, что я говорю, но время не терпит.

Несколько дней тому назад царь был ранен стрелой. Рана была легка; стрела, направленная в его нечистое сердце, попала мимо; виновник покушения не пойман. Завтра, однако, Бокельсон снова появится перед народом, свирепее и бесстыднее, чем когда бы то ни было. Вопреки всему миру, этот тиран, полный злобы и безумной жажды мести, хочет довести до конца то, что начал. Завтра же он собирается отпраздновать свою свадьбу с тобой.

— Никогда! Никогда! — воскликнула Анжела решительно и страстно. Возмущение придало ей силы; она стояла перед Елизаветой, вытянувшись во весь рост и протянув руку, как бы для клятвы.

— Нет, моя овечка, этого не будет, — продолжала Елизавета. — Но ты должна вооружиться всем своим мужеством и, прежде всего, хитростью. Когда обер-гофмейстер явится объявить тебе приказание царя, ты должна уверить его в своей покорности. Подарки, которые он принесет, ты должна принять…

— Этого я не могу! — ответила гневно молодая девушка.

— В таком случае позволь мне действовать от твоего имени, потому что я начинаю сомневаться в твоей рассудительности. Не противоречь, по крайней мере, не делай необдуманных шагов. К ночи жди меня здесь, в твоей комнате. Раньше, чем утренняя заря покажется на небе, ты будешь на свободе. Я передам тебя верному человеку. Но ты должна мне поклясться, что не скажешь ему ни одного слова громко и не откроешь ему лица, пока не будешь в пределах епископского лагеря. Тогда вели себя отвести к кустосу Зибингу; это все равно, что в объятия Ринальда.

Она вздохнула, порывисто обняла Анжелу и прошептала:

— Я любила твоего жениха… Это был единственный человек, которого мне дано было любить… Близость его во время осады города была для меня мучением, отравившим совершенно мое жалкое существование. Видеть его и быть ему чужой; любить его и не быть любимой им! Все земные страдания кажутся благодеянием в сравнении с этой мукой! Я поборола это в себе, я все поборола! Ты его любишь, ты должна быть счастлива с ним.

— Ты его любила так, как я люблю? — спросила пораженная Анжела.

Опустив голову, бедняжка долго молчала, соображая что-то. Но вдруг она подняла голову и, посмотрев прямо в глаза своему другу, сказала:

— Ты никогда не лгала, Елизавета. Ты никогда не знала, что такое ложь. Не правда ли, ты меня и сегодня не обманываешь? Ах, в доме злобы человек и сам становится злым и дурным; в этой атмосфере неверия я сама никому не доверяю!

— Анжела! — воскликнула Елизавета с огорчением. — Если бы ты знала, чем я рискую, ты не оскорбляла бы меня так! — Она сделала над собою усилие и, прижимая молодую девушку к груди, прошептала: — Тем, что я делаю для тебя, я хочу искупить все свои грехи; следуй только за мной, повинуйся мне, собери все свои силы и не спрашивай ни о чем.

— Теперь я слепо верю тебе. Если даже твой план не удастся…

— Тогда тебе все еще останется один выход — смерть, и я сама подам тебе оружие, в котором отказываю тебе сегодня. Но мы не можем потерпеть и не потерпим неудачи.

— Елизавета! Ты спасаешь мою честь и мою жизнь в это кровавое время, когда даже храбрые мужи не находят спасения! Отчего ты не пользуешься для себя возможностью спасения, вместо того, чтобы великодушно предоставлять ее мне?

— Я последую за тобой… завтра же, — проговорила Елизавета с усилием.

Внезапная мысль, молнией пронизавшая мозг Анжелы, заставила ее вздрогнуть.

— Мой отец! Боже, что будет с ним? — спросила она, хватая дрожащими руками руку Елизаветы.

— Он также последует за тобой, я позабочусь о нем, — ответила Елизавета с лицом, озаренным радостью.

— Но бабушка, бедная, добрая, старая бабушка? Кто сжалится над ней, если и отец оставит этот город? Для бабушки бегство невозможно!

— Обрати взор к небу, Анжела. Старушка первая покинула вас. Ей больше не грозят никакие опасности.

Анжела поняла смысл этих слов. Ноги у нее задрожали и подкосились. Елизавета поддержала ее, говоря:

— Не плачь теперь, ты будешь проливать слезы над ее могилой позже, когда ты, когда Ринальд, когда Мюнстер вновь будут свободны. Ангелы видят твое немое горе и заносят его в книгу любви как чудную жертву за упокой ее души. Постарайся овладеть собою; я слышу приближение врага. Молчи и не удивляйся тому, что я буду говорить и делать.

Родеус, гофмаршал цариц, с шумом открыл дверь и с неуклюжей важностью вошел к женщинам.

— Царь благосклонен к тебе, Анжела с Кольца, — проговорил он хвастливо. — Отец Небесный еще раз дал ему доказательство своей великой милости, и первый же день, когда Иоанн Лейденский вновь покажется своему народу, будет днем радости и торжества. Царь, радуясь твоему выздоровлению, хочет завтра исполнить твое горячее желание и принять тебя в число своих жен. Какими словами возвестить мне властителю Сиона твою покорность?

Анжела с тревогой посмотрела на Елизавету, ища ответа в ее глазах. Елизавета с равнодушно-презрительным видом обратилась к гофмаршалу:

— Можешь не сомневаться в покорности этой женщины. Разве ты не видишь, что она онемела от восхищения? Можешь смело сказать своему господину, что его преданная раба с покорностью примет его благосклонность. — Она презрительно рассмеялась и прибавила тоном ревнивой соперницы: — Скажи ему также, что я ему желаю счастья, всякого счастья, какого он только заслуживает.

Родеус многозначительно усмехнулся.

— Хотя ты несерьезно говоришь, прекрасная царица, все равно, я передам твои слова моему господину. Я уже подумал было, что ты опередила меня для того, чтобы посеять плевелы среди пшеницы, и мне очень приятно услышать как раз из твоих уст, что царская нива растет пышнее и прекраснее, чем когда бы то ни было.

Елизавета, как бы глубоко возмущенная, повернулась к нему спиной. С насмешливой улыбкой Родеус подмигнул глазами Анжеле, желая этим сказать, что ему понятна раздражительность отвергнутой соперницы. Затем, повернувшись к дочери живописца, он проговорил:

— Мне велено разложить перед тобой царские подарки; царь хочет, чтобы ты завтра надела эти украшения.

Анжела молча поклонилась.

— Можно мне видеть эти подарки? — спросила Елизавета быстро.

— Отчего же нет, если это доставляет тебе удовольствие? — улыбнулся хитрый Родеус. По данному им знаку, двое служителей разложили на столе перед Анжелой значительное количество разных тканей, одежд и драгоценностей.

Тут были покрывала и шелковые ткани, дорогое полотно и пурпурные пояса; богатые, украшенные драгоценными камнями пряжки, золотые шнуры для вплетения в косы, богатые ожерелья и браслеты, усыпанные рубинами и гранатами; бесчисленное множество сверкающих колец, которые должны были украсить пальцы невесты, как это любила Дивара; туфли из красного бархата; верхнее платье из серебряной парчи и юбки из тяжелого шелка. Поверх всего этого Родеус положил художественно сделанную корону, обвитую зеленью миртового венка.

— Я спешу передать царю твои слова и обрадовать его сердце! — произнес гофмаршал с нескрываемой радостью, позволявшей догадываться, что он не надеялся так легко справиться с данным ему поручением и избавиться от подарков.

Когда он удалился в сопровождении служителей, Елизавета, указывая на богатые дары, прошептала:

— Видно, что царь в свое время хорошо изучил свое ремесло. Эти вещи выбраны с большим вкусом; Дивара была бы вне себя, если бы увидала тебя в этих нарядах. Парчевые одежды Бокельсон, наверное, изготовил собственноручно, как и некоторые из своих собственных одеяний, он же сплел и миртовый венок. Этот плащ принадлежал когда-то жене городского судьи; я его видела на ней. Но драгоценные камни на нем говорят о щедрости царя. Они некогда украшали дароносицу церкви святой Марии.

— О, что за ужас! Что за гнусное святотатство против Бога и людей! — сказала возмущенная Анжела.

Елизавета испуганно велела ей замолчать, напомнив, что надо остерегаться шпионов, которые, может быть, подслушивают за стеной. Однако Анжела, хотя и понизив голос, продолжала выражать возмущение, перебирая подарки вещь за вещью, едва касаясь их пальцами, как кровавой добычи:

— Как отвратительно все это краденое великолепие! — говорила она. — Выбор цветов и драгоценных камней свидетельствует о диком нраве и распущенном воображении развратного царя. Карбункул, гранат, сердолик, эти пурпурные полосы, — не море ли это крови? А отвратительный кошачий глаз на поясе, не напоминает ли он своим холодным блеском зрачки коронованного нечестивца? Ах, сколько глубокого значения в этом миртовом венке, который он обвил железом: слезы, в которых тонет надежда Мне делается страшно при виде этих богатств!

Винольд, врач, просунул голову сквозь полуоткрытую дверь.

— Я, право, не могу вас дольше оставить вместе. Простите, госпожа Гардервик: я весь к вашим услугам, но я не могу отказать женщинам, прибежавшим посмотреть царские подарки.

— Мужество, мужество и притворство! — напомнила Елизавета еще раз молодой девушке. — Необходимо усыпить их недоверие.

Царские жены, среди которых не хватало только Дивары, считавшей себя оскорбленной и дувшейся поэтому, лениво входили или нахально проталкивались в комнату. Зависть, страсть к нарядам, злорадство, глупость составляли их свиту. Их появление вызвало внезапно резкую перемену в поведении Анжелы. Молодая девушка поняла, что от ее поведения главным образом зависит спасение; в ней поднялась упрямая решительность, преодолевшая робость.

Она рылась в подарках, как дитя, которое не может досыта наглядеться на них; она охотно и весело отвечала окружавшим ее лживым, навязчивым женщинам. Она не смутилась перед гофмаршалом, явившимся вторично, чтобы передать ей привет и благодарность от царя. Она нашла в себе силу ответить ему:

— Я — покорная раба моего господина, и да будет так, как господин мой прикажет!

Эти слова удивили всех присутствовавших: в уме их промелькнула мысль, высказанная шепотом:

— Притворщица весьма хитро подняла себе цену, и она будет первой среди нас, как уже теперь стала самой богатой.

Завистливые наложницы охотно отравили бы счастливицу, обратили бы в пепел царские подарки. Послушный приказаниям царя, Родеус между тем направлял свои ядовитые стрелы в Елизавету, стоявшую с разгневанным видом, но в душе чрезвычайно довольную. С коварной усмешкой он обратился к ней:

— Его величество хочет вознаградить тебя подобающим образом за твое поздравление, явившееся первым. Ты поведешь — такова воля монарха — прелестную царицу Анжелу с Кольца к венцу. Твоя обязанность поэтому не покидать ее, посетить с ней с наступлением ночи бани цариц, а завтра, нарядив ее, как приказано, привести ее к трону царя Преклонитесь все перед волей властителя Сиона, который сегодня еще скрывается в своем дворце, но завтра, подобно солнцу мира, появится во всем своем блеске из мрака уединения и молитвы!

Елизавета задрожала от радости, видя в коварном расположении царя, приказывающем ей не отлучаться от Анжелы, значительное облегчение собственным планам. И в то время, как ее подруги с поклонами бормотали свои поздравления, она ответила гофмаршалу, стараясь вложить в свой голос как можно больше злобы:

— Как глубоко я почитаю его величество, да будет видно из того, что я с радостью в сердце, с улыбкой на устах покоряюсь его воле и беру на себя обязанность приготовить к венцу прекраснейшую из невест.

Родеус взмахнул своим жезлом и пригласил цариц к вечерней трапезе.

— Соблаговоли царить на сегодняшнем празднестве, как ты царишь в сердце нашего повелителя, Анжела с Кольца, — проговорил он льстиво, обращаясь к молодой девушке. — Если уста твои, едва обратившиеся из белых в алые розы, еще отвергают пищу и отталкивают кубок, то освяти, по крайней мере, своим присутствием праздничную трапезу. Кресло первой из цариц будет твоим местом, и все уста будут тебя славить, как это делают теперь мои!

Толпа женщин, беспорядочно шумя, потащила едва вставшую с одра болезни Анжелу в залу, где столы, уставленные напитками и яствами, сверкали дорогими сосудами и великолепными скатертями. Каково было на душе у бедной Анжелы, когда, окинув со своего места взглядом все эти драгоценности, она узнала среди них столько знакомых предметов! Драгоценные блюда дельфтской гончарной работы, антверпенские кубки черного дерева и слоновой кости, венецианские бокалы с золочеными шлемами и грифовыми когтями! Казалось, будто какой-то злой дух, чтобы подразнить Анжелу, собрал здесь перед нею все похищенное наследство ее бабушки. Подступающие рыдания готовы были вырваться из ее груди. «Мужайся, мужайся!» — беспрестанно шептала ей Елизавета. Усилием воли молодая девушка овладела собой и сдержала слезы, подступившие уже к ресницам. То, что было выражением ее жгучей боли, было сочтено равнодушными зрителями за проявление радости.

— Посмотрите, как от восторга покрылись влагой ее глаза, как они блестят высокомерием! — говорили женщины друг другу, в одно и то же время смеясь и скрежеща зубами.

Несчастье, надевающее перед толпой маску довольства, не может долго играть такую мучительную комедию; с другой стороны и счастье, хотя бы и мнимое, все же представляет зрелище, которое завистливые люди с трудом переносят. Поэтому вечерняя трапеза в доме цариц недолго затянулась. Анжела вынесла нечеловеческие муки, скрывая свое горе и выражая на лице своем радость; ей пришлось дотронуться своими руками до нечистых рук развратных женщин, подставить им свою щеку для лицемерных поцелуев. Но опасность, которую готовил ей следующий день!.. Дрожь охватывала ее при этой ужасной мысли! Она вдруг почувствовала, что с наступлением утра она должна находиться вне города или же проститься с жизнью! И перед этим чувством рассеялись все ее колебания, вся нерешительность.

— Когда и как? — сказала она решительно своей подруге. — Делай со мной, что хочешь, я на все готова.

— Я иду приказать, чтобы бани цариц были приготовлены. Теперь как раз время, когда мне надо поговорить с невольным покровителем твоего бегства. Жди меня терпеливо и не уходи из своей кельи.

Глубоко опечаленная Анжела долго молилась за свою умершую бабушку и за отца, который оставался среди угрожающей опасности. Она молилась и за дорогого Ринальда, с которым надеялась еще увидеться. Бесконечно долго тянулось для нее время при слабом свете ночника Дом мало-помалу погружался в покой. Прислужницы разошлись. Врач и телохранители также удалились. Движение заметно было еще только в расположенной во дворце купальне. При малейшем шорохе, однако, Анжела вздрагивала, как осиновый лист.

— Что, если это царь? — спрашивала она себя с ужасом. — Что, если нам изменили? Что, если низкий развратник вздумает осквернить меня своим посещением? О, горе! Мне останется тогда только выброситься из окна.

Она подошла к маленькому окну и невольно стала измерять взором пространство от окна до земли. В эту минуту она услышала невдалеке пение. Среди летней ночи до нее ясно долетели слова песни:

— Я когда-то жаждал любви, которая должна вознаградить мою верность. Ради любви я подверг опасности свою жизнь, желая спасти ее от позора. О, ложный сон, о, слепое желание! Любовь сказала мне: «Прости». Но я все же остаюсь в ее цепях и в то же время в цепях моих врагов.

Певец рыдал вместе с песнью. Анжеле казалось, что она слышит звон его цепей. Это, по-видимому, не был мужчина, голос которого окреп в бою. В голосе певца звучала нежность юности. Только в заключительных звуках строфы слышалось больше твердости и мужественности.

В то время, как певец начал второй куплет, Елизавета вошла в келью.

— Готова ли ты и решилась ли на все? — спросила она и надела ей на голову длинное, густое покрывало Анжела удержала ее руку.

— Слушай, — проговорила она. Песня продолжалась:

«Дьявол вводит моего ангелочка в свою запятнанную камору. Прости, прощай, о, падший ангел мой, прощай, моя мечта и мое горе! Я не дорожу своею жизнью. Я буду покоен и безмолвен, как мертвец. С улыбкой буду я встречать тебя и провожать, и молчание будет моим уделом в любви и в страданиях».

— Чей это голос? — спросила Анжела.

— Это несчастный Христоф Вальдек, которого царь приказал бросить в одну из башен дворца, потому что Ринальд еще не вернулся, — объяснила Елизавета и продолжала: — Бокельсон притворяется, будто беспокоится за участь твоего жениха и грозит епископу смертью златокудрого юноши, если твоему жениху будет нанесена хоть тень оскорбления.

Анжела проговорила в глубоком раздумьи:

— Он пришел тогда освободить меня из этого ада. Зачем мы не послушались его? Мы были бы теперь все — я, Ринальд и отец, и он сам — свободны и счастливы! О, мой отец, как болит мое сердце, когда думаю о тебе! Неужели я должна бежать, не обняв его, Елизавета? Почему он не пришел?

— Ему запретили. Боятся его жалоб. Старый Рейменшнейдер осторожно удалил его для того, чтобы он в горести, проклиная царя, не навлек на себя погибели. Но не бойся и не мучь себя. Клянусь тебе спасением души, что завтра же он догонит тебя, прежде чем твой побег станет известным?

— Я надеюсь на тебя, Елизавета. И ты придешь с ним, не правда ли? Ты последуешь также за мной на свободу.

— Да, и я — проговорила Елизавета после минутного молчания, сердечно обнимая подругу. Затем, мужаясь, она сказала: — Пойдем, сердце мое!

Они тихонько прошли по обширному дому и вышли во двор. Все население дома было погружено в сон, и только в бане возились прислужницы.

— Вы все устали, — сказала им Елизавета, — поберегите ваши силы на завтра. Погасите огонь и уходите спать. Вы не нужны мне, я и одна могу прислуживать этой красавице. Идите себе с Богом!

Усталые женщины с радостью повиновались желанному приказанию. Когда шаги затихли, Елизавета сказала Анжеле:

— Мы не должны оставаться здесь ни одной минуты долее, чем сколько нужно для того, чтобы произвести здесь полный беспорядок и таким образом отвести глаза прислуге завтра утром, чтобы в городе как можно позже стало известным твое исчезновение.

Они раскидали простыни и шайки так, чтобы с первого взгляда можно было подумать, что в бане мылись. Затем Елизавета поцеловала Анжелу и сказала ей шепотом:

— Теперь пора, мой ангелочек! Что бы ни случилось с тобой, не может быть хуже того, что ждет тебя здесь. Не страшись ничего и смело следуй за твоим проводником. Не произноси ни слова иначе, как шепотом, чтоб он не слышал твоего голоса, покуда вы не будете за чертой города, потому что ты должна знать, что этот человек не думает о тебе и не подозревает, кто ты. Он будет думать, что уводит меня, так как он меня любит.

— Как? О, Боже!

— Этот человек горячо любит меня и решил со мной вместе бежать отсюда, прежде чем Сион падет в развалинах.

— И ты?… Ты платишь ему такой неблагодарностью и обманом?

— Это благочестивейший из всех обманов, которые так давно уже разыгрываем мы здесь, в Мюнстере. Я не люблю его, я не могу отвечать ему на его любовь взаимностью. Для того только, чтоб спасти тебя, я эти дни притворялась расположенной к нему и обещала ему руку за мое спасение. Ты же не отвечаешь за данное мною обещание. Идем, идем теперь скорее и не спрашивай меня более… Твой рыцарь ждет тебя… Не заставляй его напрасно ждать, так как он поторопился ради меня. Он рассчитывал лишь завтра ночью бежать отсюда. Идем, идем! Я оставила открытой заднюю калитку. Скорее.

Они шли без огня, ощупью, в полной темноте, и Анжела тесно прижалась к своей спасительнице.

— Меня беспокоит, что будет с тобой, пока ты останешься здесь, — прошептала она.

— Ты дурочка! — возразила Елизавета, также не повышая голоса. — Завтра я приду с твоим отцом. Подожди нас на дороге к Вальдеку.

Они пробрались через соборную площадь. В царском дворце все окна в зале были освещены, и слышен был громкий разговор.

— Там собрался военный совет, — сказала Елизавета. — Но сторожа спят.

Вдруг невдалеке от них мелькнул огонек за одним из выступов хоров старого собора. Они спрятались, бессознательно опустившись на колени за огромной статуей Самсона, опрокинутой и прислоненной у стены. Огонек приближался, и они увидели Дивару. Переодетая в простое платье, она несла в руках корзинку и фонарь и осторожно высматривала, все ли спокойно и благополучно кругом.

Подруги затаили дыхание.

Наконец Дивара задула огонь и поспешно перешла площадь с ее мрачными тенями.

— Она не хочет, чтоб ее кто-нибудь заметил, — проговорила Елизавета. — Слава Богу, что она нас не видела. Все равно, что влечет ее на тайные пути, но хорошо, что ты не попалась ей навстречу и избегла ее любопытства. Она, конечно, будет рада твоему исчезновению, но еще приятнее было бы ей обвинить тебя в преступлении, в бегстве и видеть тебя не только отвергнутой, но и наказанной.

Обе женщины продолжали путь. Возле часовни, находившейся у ворот соборной площади, Елизавета остановилась и, трижды перекрестив Анжеле лоб, рот и грудь, проговорила сдавленным голосом:

— Видишь ли там, за тем балконом, развевающийся султан? Это тот самый человек. Иди спокойно к нему, но в последний раз советую тебе — молчи, и да благословит тебя Небо, дитя мое!

С тяжелым предчувствием в душе она прибавила:

— Вспоминай обо мне в твоих молитвах, улыбнись мне, когда будешь счастлива.

Елизавета толкнула колебавшуюся Анжелу вперед и исчезла.

Незнакомец сделал ей навстречу несколько шагов и схватил ее поспешно за руку.

— Уже поздно! — сказал он коротко. — Мы должны торопиться.

Они быстро пустились по направлению к Боспинкским воротам. Они спешили дойти до земляного вала за городской стеной. Незнакомый воин носил под байковым плащом кожаную куртку. С суровой нежностью он сказал своей спутнице:

— Если я когда-нибудь забуду, Елизавета, что вы сделали сегодня для меня, пусть меня повесят между двумя собаками. Мы будем жить как в раю и пусть дьявол возьмет меня прямо в ад если я хоть раз поцелую вас прежде чем нас обвенчают. Я обворожен вами, это моя первая истинная любовь, как я ни стар и ни неуклюж. Клянусь моим мечом и щитом…

— Стой! Кто идет? — спросил какой-то человек.

Столкнувшись лицом к лицу с воином Анжела, в смертельной тоске, узнала ненавистного фон Вулена который точно вор приближался к ним.

— Гроза и молния! Это ты, Герлах в эту непроглядно-темную ночь? — спросил несколько смущенный беглец.

Фон Вулен ответил совершенно миролюбиво.

— Здравствуйте, Вернер! Я обходил дозором город и спешу теперь на совет к царю. А ты поздненько возвращаешься к твоим воротам. Кто с тобою, плут? Мужчина или женщина?

С этими словами он коснулся покрывала. Анжела отстранилась.

— Женщина! — проговорил фон Вулен не то с удивлением, не то шутя. — Кто же эта красавица? Пойдем-ка туда там посветлее: покажи твою милую девчоночку!

— Не смей ее трогать! — сказал Вернер строго.

— Но я хочу, — ответил упрямо фон Вулен.

— Ад и смерть! — Ты не посмеешь, — продолжал Вернер и оттолкнул фон Вулена.

— Как! Я — твой начальник, твой полководец?

— Но — разве ты не дворянин? — спросил Вернер.

— Кто смеет в этом сомневаться, черт возьми?

— Ну, так слушай и молчи как добрый товарищ по оружию! — проговорил Вернер быстро и решительно. Он отвел Вулена немного в сторону и сказал ему несколько слов по доверию.

Анжела ожидала, превратившись в статую, чем все это кончится.

Тогда Герлах расхохотался, как насмешливый критик, и сказал:

— Даю тебе пропуск, Вернер, с твоей душенькой. Но торопись вовремя вернуть ее домой, чтобы там не подняли шума. Я допускаю это оскорбление коронованного козла! Он отнял у меня Анжелу: теперь мне с ней не обвенчаться! Ладно же! Молодец, Вернер, не проспи своего часа и спокойной ночи!

Полковник удалился, а Вернер, ускоряя шаги, сказал, обращаясь к Анжеле:

— Счастье, если мы все обделаем в полчаса. Кто знает, какой дьявол овладеет болтливым языком Вулена.

Невдалеке от ворот, ведущих к валу, крался, как кошка, какой-то человек.

— Все в порядке, господин юнкер, — сказал он с чужеземным выговором. — Я обозначил местность, и мы не должны теперь оставаться ни минуты. Мой бердыш я воткнул в землю возле сторожевой будки — все равно, как бы я сам стоял там. Ночь темна, и голодные стражи спят — с бурчаньем в желудке.

— Идем, Гензель! — ответил Вернер, и они осторожно подняли закутанную Анжелу и перенесли ее через изгородь на валу.

— Я только еще раз обойду укрепление и потом быстро нагоню вас. Побереги пока мне эту женщину как зеницу ока.

С этими словами Вернер пошел опять немного назад, а Анжела при помощи Гензеля спустилась по склону земляной насыпи.

Солдат перенес ее через сырой ров на холм; потом они прошли вдоль ряда натыканных кольев и перебрались через крайние окопы земляных укреплений. Внизу они спустились на землю и стали ждать. Но Вернер не давал о себе знать. Вокруг царила полная тишина. Не слышно было ничьих шагов. Только наверху перекликались часовые. Впереди беглецов, на равнине, расстилавшейся от края рва, иногда слышалось ржанье и топот копыт. Это были немногие лошади, оставшиеся еще у мюнстерцев и ожидавшие на пастбище своей очереди попасть на бойню.

Прошли мучительные четверть часа в глубоком молчании, так как Гензель ни словом не обменялся с женщиной, оставленной на его попечении. Он всматривался в темноту, насторожив уши, и нюхал воздух. Наконец, соскучившись ожидать, он пробормотал про себя:

— Наверное, что-нибудь недоброе случилось с ним. Не знаю, что нам делать?

Анжела умоляюще подняла руки и проговорила:

— Пойдемте скорее дальше, ради Бога пойдемте скорее!

— Положим, это было бы всего благоразумнее; но куда я вас потом дену? Я не знаю даже, кто вы такая, и не могу ручаться, что вас хорошо там примут.

Анжела со вздохом опустила голову.

— Черт побери! Я не намерен подвергать опасности свою жизнь из-за наивности юнкера, оставаясь здесь долее! — бормотал Гензель. — А все-таки мне бы не хотелось оставить здесь женщину одну, без всякой защиты! Кто даст мне совет? Вокруг нас только лягушки квакают, да из города доносится хриплый лай собаки.

Вдруг поблизости плеснуло что-то в воде; через узкий ров переплывало темное тело.

— Что там такое? — проговорил тихо Гензель. — Там кто-то торопится больше нас.

— Гензель, Гензель! — окликнул его голос.

— Это наш господин, — отвечал Гензель себе в бороду и подняв Анжелу на плечи, поспешил вслед за тенью.

— Откуда? Почему так поздно?

— Идем, идем!.. Я счастлив, что еще нашел вас здесь.

Господин и слуга обменялись этими словами и поспешили пробежать последний откос и достигнуть равнины. Там они остановились с бьющимся сердцем. Они находились теперь в так называемом Царстве.

Но и здесь нельзя было долго оставаться. За ними на городских стенах происходило какое-то движение. Пронесся громкий крик, потом снова наступила глубокая тишина.

Беглецы, не заботясь о своем теле, пробирались сквозь колючие кустарники. Мимо них по временам пробегали белые жеребята; летучие мыши шуршали над их головами. Крик на валу снова повторился и пронесся с поста на пост.

Между тем Анжела и ее таинственные друзья находились уже по ту сторону ограды, окружавшей Царство, где начинались земляные окопы осаждавших.

— Левее, левее! — увещевал Гензель и пробрался через ограду в более редком месте. В каменистой земле были следы выбитых ступеней, облегчавших перелезание. Гензель и его спутники уже достигли почти вершины лагерных окопов, когда над стенами города пронесся выстрел из мушкета, и в ответ последовали выстрелы вдоль всей цепи часовых.

Анжела не в силах была двигаться далее. Она опустилась на землю в одном из углублений окопов. Вернер также лег подле нее, между тем как Гензель, ползая стал высматривать лагерь.

В отдалении еще видны были огни, но воины епископа не тревожились. Они не придавали значения шуму на городских стенах как явлению привычному, повторявшемуся каждую ночь.

— Как поздно теперь? — спросил Гензель, оборачиваясь к юнкеру.

— Я думаю, что полночь давно миновала, — ответил тот.

— В таком случае нам лучше всего дождаться здесь утра, — снова заговорил солдат, спускаясь опять ползком вниз. — Правда, у меня есть мой значок и сигнал: платок при мне. Но леший знает, обратят ли еще на это внимание сонные тетери и не угостят ли нас железным горохом, вместо подкрепляющего напитка?

— Я не в силах идти дальше, — прошептала Анжела в ответ на вопрос Вернера, что она думает о предложении спутника.

— Ну, так поспите немного, венец моей жизни, и положитесь на ваших стражей. Хотя я промок и разбит, но моя рука еще тверда, и я храбро буду отстаивать и ограждать счастье, которое я еще недавно сомневался завоевать снова.

Анжела ничего не ответила и тихо лежала, закрывшись покрывалом.

Гензель еще более понизил голос и спросил господина:

— Что же случилось с вами, сударь? Я уже не надеялся вас больше видеть и не знал, что делать с женщиной.

— Я обошел, — ответил Вернер, — как предполагал два раза вокруг башни и ворот. Внизу двое солдат еще беседовали между собой, прочие храпели В это время мне показалось, будто я слышу шум у окна каморки где, по мнению часовых, я должен был в это время дремать. Там, как тебе известно, находятся развалины старых зданий. Я пошел на этот шум и очутился таким образом опять в том месте, где начинается вал. Но тут я понял, что шум был только в моих ушах, и хотел, смеясь над своей робостью, повернуть назад. Но в темноте я запутался, попал в густой кустарник колючек и терний. Вдруг камень оборвался у меня под ногами, и я стремглав полетел вниз, причем очутился в глубоком, мрачном пространстве. Несколько камней скатилось за мной, я взглянул вверх, — и там уже царила ночь, земля и мелкие камни, посыпавшиеся вслед за мною, совершенно засыпали отверстие, через которое я совершил это адское путешествие. В голове у меня шумело, по щекам и рукам у меня струилась кровь; колени мои были сильно поцарапаны. Дрожа от боли и нетерпения, я наткнулся ногой на что-то звонкое; нагибаюсь, поднимаю ящичек, по всей вероятности, с золотом. Я спрятал клад в мою куртку он и теперь со мной. Но в ту минуту к чему могло мне послужить обогащение? Я стал вертеться, как овца в падучей болезни; бился головой об острые углы и запутывался ногами в камнях и тине. Наконец я закрыл глаза и успокоился, чтобы собраться с мыслями; я хотел, во что бы то ни стало, освободиться из моего положения.

— Фу!.. Если бы вы на беду вздумали кричать! — заметил Гензель.

— Э, нет! Это значило бы самому звать палачей. Нет, это мне не взбрело на ум: я еще не совсем потерял рассудок; да и покровитель всех воинов, Святой Вельтен, не оставил меня. И вот, когда я открыл глаза, решившись лучше умереть голодной смертью, чем выдать себя и вас, — я попробовал сделать шаг вперед и увидел слабое мерцание. Подвигаюсь дальше, оно исчезает, потом является; я крадусь, сгорбившись, местами ползу на коленях. Наконец, наконец — я никогда не молился так горячо — дорога становится гладкой и показывается выход. И вот — темное небо, которое показалось мне лучезарным сравнительно с подземным мраком. Затем я попал в болото с тростником, и опоздавший опередил вас.

— Благодарение Богу! — сказал солдат и, приложив палец к носу, прибавил. — Я готов душу прозакладывать что вы напали случайно на тот самый подземный ход, который так долго и тщетно искали епископские полководцы. О, если бы только эти перекрещенцы его не засыпали сверху…

— Ха! — сказал Вернер. — Об этом нечего беспокоиться. Они еще не нашли его и, конечно, убили единственного человека, знавшего об этом. Я уверен, что снова найду вход снаружи. Вот-то будет смелая штука — с оружием в руках выйти из чрева земли в середине города, в то время, как другие ворвутся в Крестовые ворота!

— Крестовые ворота: это так! — возразил Гензель. — Я расшатал один из кольев в окопах и пометил его крестом. Стоит его вынуть, и мы будем на верной дороге. Тогда…

— Шш! Шш! Кажется, трубят! — прервал его рыцарь.

— Ей Богу! Это походная музыка клевских рейтеров, — сказал Гензель, радостно вслушиваясь. — Однако посмотрите, господин юнкер, пока мы болтали, заря уже занялась на небе. Поблагодарим Спасителя за то, что он помог нам счастливо перебраться сюда. Дай Бог нам также счастливо вернуться обратно, чтобы пожать плоды наших трудов. — Вдруг Гензель прервал свою благочестивую речь грубой бранью. — Пусть я буду проклят, если не воспользуюсь частью в этой жатве! — прорычал он, показывая городу кулак. — Натя, Натя, молись за меня, чтобы я мог отомстить за тебя!

И, вытерев слезу, скатившуюся из его дикого глаза, он вскочил и, вытащив белую ленту, сказал:

— Я иду теперь на передовые посты.

Вы с вашей невестой оставайтесь спокойно здесь, на месте, пока я разыщу вашего двоюродного брата, полковника Зиттарда. Его охрана откроет вам скорее доступ в лагерь. На удачу нельзя теперь полагаться перебежчикам.

И, размахивая высоко над головой своим белым шарфом, Гензель побежал по направлению потухающих огней и окрашенных розовым светом зари палаток. Вернер, послав ему вслед «счастливого пути», пробормотал про себя:

— Что выиграл я от безумия, загнавшего меня в сумасшедший дом перекрещенцев? Стыд, позор, мучительное сознание, что я должен как чужой, как презренный нищий сидеть на границе лагеря, где мои старые друзья и родственники честно служат и командуют другими… Но что же я болтаю? Разве не нашел я жемчужину красоты в этих анабаптистских болотах? А чтоб красавица не пришла с пустыми руками, благодетельная фея послала мне еще и приданое для нее. Поистине я неблагодарный плут…

Он осмотрел со всех сторон ящичек и, позвонив его содержимым, проговорил с удовольствием:

— Да, я порядочный негодяй, если мог подумать о маммоне, не пожелав доброго утра моей прекрасной невесте. А она спит, как беззаботное дитя, возле меня. Противное, черное покрывало — густое, как мешок. Если бы я не питал к красавице такого благоговения и не поклялся, что не буду настойчив в моих желаниях, я разбудил бы ее поцелуем. Она, по крайней мере, не вправе сердиться, если я открою ее лицо навстречу утреннему воздуху и, кстати, полюбуюсь розами и лилиями на ее щеках.

Он осторожно поднял покрывало и вскрикнул от удивления.

Проснувшаяся Анжела увидела перед собой своего спасителя с открытым ртом, с безумными глазами, — в таком положении, точно он собирался бежать.

— Ради всех святых… — бормотал он, и голос его оборвался.

Анжела, быстро вспомнив все происшедшее, сложила молитвенно руки и с кроткой грустью проговорила:

— Простите, господин Шейфорт; вас обманули, но вы спасли невиннейшую девушку от ужасной, смертельной опасности. Если не любовь Елизаветы, то пусть моя благодарность с тысячью благословений и пожеланий вознаградят вас за ваш подвиг.

— Это Анжела с Кольца, — проговорил Шейфорт, приходя в себя. — Вы очень бледны, девица; только что перенесли лихорадку. Как вы нашли в себе силу для такого опасного путешествия? А Елизавета! О, змея, обманщица!.. Вот зачем она торопила меня уйти днем раньше… О, какой обман! Теперь-то все стало ясно для меня. Коварной надо было избавиться от опасной соперницы для того, чтобы завладеть всецело милостями портного-царя, а я дурак, со щитом и гербом, должен был для другого таскать каштаны из огня!

Когда Вернер ударил себя с досады в грудь, он попал в ящичек, вынул его, осмотрел и сказал, горько улыбаясь:

— Не прав ли я был, когда обратил свой взор сначала на это сокровище? Золото осталось мне верно, между тем как моя первая, истинная любовь… О, поглядим, заколдованный клад, вылечишь ли действительно золотом мои разбитые члены, или, может быть, и тут какой-нибудь злой дух меня одурачил. Посмотрим: золото тут или уголья?

Он раскрыл шкатулку.

— О, Боже! — воскликнула Анжела, взглянув на содержимое. — Это — золото моего отца, художника Людгера.

Вернер громко и зло засмеялся.

— Превосходно, моя куколка! — воскликнул он. — Мне больше ничего не остается, как поскорее довершить мою глупость и, в дополнение ко всему, отдать тебе и это золото на путевые издержки. Клянусь Господом, которого я опять чту как истинный христианин: это была бы ловкая шутка, если бы я отказался разом и от возлюбленной, и от золота. Ах, я настоящий дурак!

Анжела рассказала ему, как Ринальд зарыл маленькое сокровище под сводом Боспинкских ворот; она сказала число золотых монет и стих, написанный на ящике, чтобы убедить корыстолюбивого юнкера в своих правах. Затем она прибавила с благородным чувством и задушевностью:

— Я хотела только доказать вам, что я не лгу. Что же касается остального, я искренне благодарю Небо, что оно дозволяет мне отблагодарить вас за вашу помощь, хотя вы и жалеете о ней, не одними только молитвами и пожеланиями Оставьте у себя это золото, я вам дарю его, и мой отец охотно подтвердит подарок! Он не пожалел бы никаких сокровищ за жизнь дочери.

Вернер покраснел и нерешительно вертел ящик в своих руках. Он не смел взглянуть в лицо прекрасной девушке. Остаток благородных чувств побуждал его вернуть похищенное, но жадность, сжимавшая его пальцы, не допускала этого.

Между тем из города донеслись глухие звуки барабана. Над окопами в тихом воздухе пронесся дикий крик Это не были простые крики беспокойного народа, но смешанный гул, вой, скрежет, стоны. Анжела стала напряженно всматриваться в Либфрауэнские ворота, которые виднелись недалеко, с левой стороны. Несколько минут спустя был спущен подъемный мост, и пестрая толпа народа выкатилась из этих ворот. Мужчины, женщины, дети — все теснили друг друга. Воины гнали их сзади, размахивая алебардами и дубинами и вынуждая их бежать на равнину Царства. Вскоре вся эта толпа разделилась на отдельные группы, приближавшиеся к тем самым окопам, откуда Вернер и Анжела наблюдали до сих пор все происходившее.

То, что они увидели, могло разорвать самое грубое сердце. Здесь были исхудалые, старые и больные женщины с голодными, кричащими грудными младенцами на иссохших руках; маленькие изголодавшиеся дети с впалыми глазами, которые еле плелись, держась за платье матерей; старики, дрожавшие, как тени, и скорчившиеся от голода и болезней. Все эти несчастные наполнили голую равнину Царства жалобными криками и стонами. Некоторые падали от истощения, и никто не думал помочь им. Другие подползали к изгороди и срывали листья и кору, которыми набивали свой голодный рот. Толпа старых нищих бросилась на хромую лошадь, проковылявшую мимо; но животное все-таки оказалось сильнее этих голодных и убежало, опрокинув копытами своих жадных преследователей, и они лежали беспомощно на земле.

Кто еще сохранил сколько-нибудь физических сил, взбирался на окопы, и таким образом возле лагеря собралась толпа несчастных, старавшихся туда проникнуть. Но на окопах точно из земли вырастали солдаты и крестьяне и сбрасывали назад толпившихся.

В этом нападении на лагерь, разумеется, не было враждебных намерений. Напротив, несчастные бросались на колени и молили о пощаде:

— Хлеба дайте нам, хлеба! Царь изгнал нас из города, потому что нам нечем кормиться. Мы давно уже не получали ни соли, ни муки. Червями питались мы, но и этого не имеем больше в нашем отечестве. Взгляните, как язвы уничтожают наших детей. Епископ не захочет, чтобы невинные погибли. Возьмите нашу кровь, но насытьте детей наших.

Эти жалобные стоны нередко трогали то или другое солдатское сердце, и иной воин со слезами на глазах бросал в толпу свой дневной кусок хлеба из сумки. Но старавшихся пройти в лагерь солдаты неумолимо отстраняли.

— Таков приказ епископа! — кричали толпе начальники и всех, кто приближался к вершине окопов, безжалостно сталкивали вниз.

Когда Вернер и Анжела подошли к лагерю, их окружили воины с расспросами. Вернер ссылался на полковника Зиттарда, и его готовы были пропустить, но те же солдаты ни за что не хотели пропустить Анжелу, несмотря на все заступничество Вернера. На ее просьбы воины отвечали насмешкой и грубыми словами:

— Прочь туда же, к остальным! Что нам от ее слез и смазливенького личика, — говорили они. — Она еретичка, как и другие, ну ее к черту!

Анжела тесно прижалась к Вернеру.

— Отстраните ее! — крикнул снова один из начальников, обращаясь к Вернеру. — Вы сами подозрительный человек, и горе вам, если полковник не поручится за вас. Пусть возьмет чума всех перекрещенцев!

Те же грозные восклицания, та же брань по адресу горожан раздавались по всей линии лагеря. Несчастные видели впереди раздраженного врага, кипевшего страстью, а позади, на стенах города, смеялись им вслед драбанты царя. Друзья и более сострадательные люди вынуждены были беспомощно смотреть на это изгнание.

Так борьба на границе лагеря продолжалась, и только иногда среди угроз копьями и мушкетами раздавалось кое-где ласковое, успокоительное слово духовного лица. Находившиеся в лагере священники среди криков и брани старались внушить несчастным надежду и терпение. Один из этих служителей церкви, особенно почтенного вида, озабоченный и грустный, приблизился к тому месту, где Анжела с последним усилием сопротивлялась солдатам, пытавшимся разлучить ее с Вернером и сбросить вниз, к другим.

Анжела заметила развевающийся плащ священнослужителя.

— О, батюшка, достойнейший господин мой, помогите, помогите! — воскликнула она, в отчаянии кидаясь к его ногам.

— Ты ли это, дочь моя? — спросил Зибинг и, обращаясь к воинам, стал увещевать из кротко и любовно.

Обессилевшая Анжела судорожно прижалась к груди Зибинга, видя в нем последнюю надежду на спасение.

— Спасите меня или дайте умереть на ваших руках! — проговорила она, тяжело дыша.

— Господь милостив. Его святая воля! — сказал священник.

Но разъяренные воины не сдавались на увещания.

— Чего надо попу? — кричали они. — Разве не приказано нам гнать всех, кто придет из города? С какой стати щадить эту тварь. Вот еще одна еретичка пришла искать смерти нашего епископа!

Слабые руки Зибинга не в состоянии были долее защищать молодую женщину. «Милость!» — громко пронеслось по рядам воинов.

Благородный Менгерсгейм ехал на коне вдоль вала и успокаивал расходившихся солдат.

— Это ваши земляки. Они такие же люди, как и вы. Пощадите несчастных голодающих, впустите их и дайте им подкрепиться. Я отвечаю за все. Епископ сам по возвращении одобрит мой поступок.

Ярость толпы утихла, и умиленное рыдание было ответом седовласому вестнику мира.

Зибинг обнял трепещущую девушку.

— Приди и ты, страждущая и обремененная, — проговорил он, — и я успокою тебя! Идем, и сегодня же ты увидишь твоего Ринальда.

— Ринальда?… О, ангел-утешитель! Он жив, он помнит обо мне!

— Он жив, но не пугайся, если я скажу, что ты найдешь его в оковах. Твоя рука разрушит эти узы, любовь твоя освободит его дух из заблуждения и вернет его в семью друзей.

Почтенный кустос повел невесту Ринальда на косогор, где была расположена квартира графа Уберштейна и развевалось знамя епископа.

Глава VIII. Пожалования и мученичество

Несколько часов продолжалось начавшееся с восходом солнца изгнание из Мюнстера голодных старцев, жен и детей. Полицейские вламывались в дома и силой тащили на улицу несчастных, прятавшихся от бесчеловечных гонителей.

— Долой бесполезных дармоедов! — кричали палачи.

Ничто не могло помочь несчастным — ни заступничество, ни поручительство, ни даже подкуп. Многие изгнанники равнодушно шли навстречу своей судьбе. Не все ли было равно им, где найти смерть — в своем ли доме или под открытым небом? Лихорадка свила себе гнездо в жилищах бедняков.

Длинной вереницей потянулись изгнанники к городским воротам, безропотные, покорные, как стадо овец. До шлагбаума, за который запрещено было выходить здоровым и сильным, провожали несчастных родные и друзья, стараясь внушить им надежду и бодрость. Вот почему в этой толпе нищих пестрели иногда и кафтаны царских слуг.

Рейменшнейдер, стольник царя, шел, поддерживая хромую женщину, бессильно опустившую голову вниз.

— Крепись, тетка Варвара, крепись, старуха! — произносил он время от времени громким голосом. — Хлеб приходит к концу, а ртов здесь еще много: что делать. Но не падай духом. Когда Сион одержит победу, всем вам сторицей воздастся за то, что терпите теперь.

Вслед затем, наклоняясь к самому уху хромой нищенки, он прошептал:

— Смелей, мастер, еще не все потеряно! Соберитесь с силами, не щадите по возможности своей больной ноги. Чем скорее вы уйдете отсюда, тем лучше для вас, для меня и для Елизаветы.

В ответ на это мастер с Кольца (это был он в образе старухи) поднял голову и, осторожно высунув немного нос из-под повязки, жалобно пробормотал:

— Мне все кажется, что на спине у меня каждый может прочесть, кто я. И меня удручает мысль, что с моей бедной девочкой? Если бы я только знал, где она. Горе душит меня.

Художник закашлялся, всхлипывая, и неловко подобрал подол платья, стеснявшего его движения. Тут произошло нечто, заставившее всю толпу броситься вперед бегом, кто как мог. Появившийся на площади отряд диких всадников ниспровергал все перед собой. Впереди скакали Книппердоллинг на вороном коне и Крехтинг.

За дикой шайкой на белой лошади следовал сам царь, громко отдавая приказание:

— Гоните их прочь, в страны языческие, гоните мечом! Горе тому, кто замедлит, ибо гнев Небесного Отца настигнет их.

Людгер, забыв и ревматизм, и неудобство одежды, кинулся вперед и оказался почти первым за воротами. Вслед за изгнанниками ворота были крепко заперты на засовы по повелению царя.

Между тем граждане, под звуки труб и рожков, собрались на Рынке. Здесь возвышался царский трон, украшенный на этот раз с большим великолепием. Его окружали стражники в парадном одеянии. Царь восседал на престоле. Но пышность и торжественность обстановки не могли скрыть выражения тупости или слабоумия в его взгляде; на лице его отражалась постоянная смена ощущений; глаза горели, щеки вспыхивали лихорадочным румянцем. Он беспокойно озирался, нетерпеливо постукивая скипетром, как рассеянный музыкант, по двенадцати различным коронам, расположенным перед ним на подставках.

Старейшины и друзья столпились вокруг него. Роттман произнес краткую, но умилительную речь о том, что такое призвание и помазание; он почитал счастливым курфюрста Саксонского, как постигшего заповеди Божий и отказавшегося от власти на земле. Мнимый курфюрст стоял возле царя с кажущимся смирением; он усердно следил за речью, как бы весь превратившись в слух. По окончании проповеди, царь приказал трубить и затем, поражая присутствующих высокопарной запальчивостью, произнес:

— Крест послан Спасителем на землю, и мне определено носить этот крест и терновый венец. Господь, избавь меня от горькой чаши сей! Израиль низко поступил с Господом. Амалекиты[54]честнее, и ковчег завета вернется к ним. Ваш царь умерщвлен: вот он, мертвый, перед вами. Перед этим злодеянием безмолвствует земля, и лучше бы оно было сокрыто в мрачной бездне. Но Отец открыл мне преступника. Слышите ли? Вскоре я назову убийцу и накажу его, но сегодня мне это запрещено.

Бокельсон пришел несколько в себя. Подозрения и ярость заставили его потерять нить речи. Он обратился к Гаценброкеру и сказал:

— Говори ты, наш любезный брат!

Гаценброкер начал свою речь, заученную заранее, а потому не совсем отвечавшую тому, на чем царь остановился.

— Все, сказанное его непобедимым величеством, прекрасно и мудро: золотой плод в серебряной скорлупе! Люди должны покоряться воле Всевышнего: перед ним умолкает всякий голос. А потому…

Тут Герлах фон Вулен с шумом протеснился сквозь толпу, окружавшую трон, и без дальних церемоний прервал речь смиренного курфюрста:

— Измена, царь, измена! Капитан Шейфорт… Будь он проклят… Я же покровительствовал ему, Шейфорту, которому вверена была охрана Биспинкских ворот…

Царь вскочил в ужасе: колени его дрожали. Книппердоллинг сурово принудил его снова сесть, сказав:

— Город еще всецело наш. Только изменник бежал со своим слугой, который выдавал себя за ютландца и лишь на днях был принят на службу. Твои молитвенные упражнения не позволили тебе самому выслушать ютландца: иначе твой острый ум угадал бы в нем коварство. Но что ж из этого? Двумя паршивыми овцами меньше в овчарне: вот и все! Модерсон охраняет теперь ворота, и все в порядке. Не прерывай более заседания царя, Герлах!

Имя Елизаветы готово было слететь с уст злобного дворянина: к счастью, он опомнился и сообразил, что, заговорив о приключении последней ночи, подвергал свою голову смертельной опасности. Кстати, царь сам прервал его.

— Аллилуйя! — воскликнул Ян с притворным воодушевлением. — Трусы покрывают позором свою голову Проклятие Соломона на негодяев, изменяющих родине и знамени! Пусть, как проклятая смоковница, иссохнет мозг костей их! Да вычеркнет их Господь из жизни и книги ангелов! Продолжай, любезный брат. Фриц Саксонский.

Несмотря на ропот недовольных, все стихло, и Гаценброкер начал снова говорить. Но смущение и страх сбили с толку актера. Его речь стала потоком непонятных слов, приходивших ему случайно в голову в виде выдержек из его прежних драматических ролей. Наконец, к большой радости слушателей и к досаде царя, он закончил и, сняв со своей груди княжескую цепь и положив ее к ногам Яна, напыщенно воскликнул словами героя драмы «Герцог Эммануил»:

Твое да будет царство, о греках знать я не хочу.

И жизнь свою я, как пустынник, на высотах Олимпа заключу!

— Что он сказал? — спрашивал народ. — Там, в Саксонии, говорят по-итальянски? Мы лучше понимали нашего попа Фабриция, чем эти загадочные слова герцога… Чу! Царь заговорил! Перестаньте злословить!

Ян разъяснил на понятном толпе языке слова Гаценброкера.

— Наш любезный брат отказывается от саксонских владений и хочет, как пустынник, удалиться в Галлилею. Ладно! Так сейчас же произведем раздел вселенной между истинными израильтянами! Отец повелел мне назначить сегодня двенадцать герцогов. Вот их короны. Слушайте, я назову сейчас достойных носить эти венцы! Из уважения к нашему любезному брату, мы отдаем предпочтение курфюршеству саксонскому. Иоганн Денкер, подойди и прими саксонское курфюршество!

Денкер, в приятном волнении, подошел к царю и преклонил колени. Ян надел корону на его взъерошенную голову, поцеловал его и благосклонно сказал:

— Ян Денкер! Ты скрываешься в земной пыли, как Моисей в тростнике. Ты зарубал на бирке, записывал мелом, мерил сукно, отвешивал перец. Отныне же свет будет исходить от лица твоего в твоих руках скрижали завета. Каждому из подданных твоих ты будешь отмеривать и отвешивать правосудие. Иди и следуй Духу, потому что не нужно никакой учености тому, кто повинуется Отцу.

Денкер отошел в сторону. Трубы прозвучали. Царь продолжал:

— Генрих Ксантус, медник! Вот тебе богатое архиепископство Майнц! И будешь ты канцлером не только империи, но всего мира. Станешь ты писать медным грифелем, и тяжело ляжет рука твоя на лбы врагов Сиона!..

Затем царь Сиона точно также раздал своим друзьям Кельн, Трир, Брауншвейг, Юлих и Клеве, Вестфалию, Гренинчен и Фрисландию, Магдебург и Гильдесгейм, Бремен, Верден и Минден, Гельдерн и Утрехт, Брабант и Голландию.

Вслед за этим дележом поднялся невообразимый шум и гам голосов, звон оружия, звуки военной музыки. Новоявленные герцоги, увенчанные коронами, походили на помешанных людей. Пожалование почетными титулами и ленными владениями возбудило в них ликование, несмотря на то, что осуществление всех этих милостей было еще далеко впереди и в эту минуту представляло не слишком много вероятия. Венценосцы плясали перед царем, как скоморохи, пока он не принялся сам восстанавливать порядок, затопав ногами и закричав, как рассерженный трактирщик на своих гостей, причем некоторых, изругав, поколотил своим скипетром. Когда все угомонилось, Бокельсон воскликнул:

— Внимание, Господь глаголет! На двенадцать частей делится Сион, и над каждой частью поставлен будет герцог с двадцатью четырьмя вооруженными драбантами. И каждому герцогу вверены будут одни из ворот и одна из башен города для наблюдения и защиты. Трое советников будут у каждого герцога, и они будут служить ему в помощь. Одному только царю должны повиноваться герцоги и перед ним отвечать за свои действия; а над каждым провинившимся подданным чинит герцог суд и расправу и за проступок может казнить каждого из народа смертью.

Эти привилегии были приняты с новым порывом радости.

Двенадцать герцогов, не медля ни минуты, принесли царю присягу в верности и тут же, на месте, приступили к избранию советников и драбантов. Дарованные им права предоставляли особую приятность: с ними соединялось увеличение содержания и количество отпускаемых из дворцовых кладовых всякого рода запасов. Но старейшины и должностные лица, а также военачальники и священнослужители новой религии с неудовольствием встретили нововведение. Они видели в этом не без основания ослабление своей власти и своих преимуществ. Ян, очевидно, имел свои цели, назначая герцогами самых непреклонных еретиков: он создавал целую маленькую армию из трехсот человек, в интересе которых было охранять город и его от врагов. У него таким образом оказались теперь триста новых телохранителей. Ни комедиант города Мюнстера, ни Крехтинг не решились, однако, высказать своего неудовольствия. Они молчали, и весь сенат последовал их примеру. Один только Герлах фон Вулен не в силах был сдержать свою досаду.

— Так-то награждаешь ты нас, твоих верных слуг? — сказал он дерзко царю. — Ты забыл, Ян, свои обещания.

— Я обещал вам, что вы будете ближе всех стоять к трону, — возразил Ян спокойно. — И сдержу свое слово. Тебе ли завидовать этим герцогам? Они должны еще завоевать свои владения, а ты и теперь из первых возле царя. Но я хочу дать тебе сейчас еще более блестящее доказательство моего расположения. Не смотри на него ревнивыми глазами, брат Книппердоллинг! Ты уже заранее получил свою награду: ведь тебя я назначил моим наместником в Новом Иерусалиме. Герлах еще ждет милости. Пусть будет он сегодня же обвенчан с моей сестрой Маргиттой, и этот союз да послужит залогом нашей приязни и родственных чувств.

— Но царь, — пробормотал Вулен, весь вспыхнув от прилива стыда и гнева. — Прости меня. Выслушай, что я…

Он оборвался: до такой степени бешенство душило его. Царь между тем злорадно продолжал, не дожидаясь его возражений:

— Понимаю твою скромность, но прошу тебя, не мешай мне совершить этот брак с сестрой. Ты склонен к семейной жизни, а наш закон повелевает каждому иметь жену. Я не могу выказать тебе сильнее мою любовь, как обвенчав тебя с Маргиттой. Я охотно дал бы тебе в жены мою Авераль, но тебе пришлось бы долго ждать: она еще слишком молода… Нет, нет, любезный Герлах, это дело законченное: не хочу ничего слышать. Я уже послал гофмаршала с поручением поторопить моих цариц. Впрочем, если не ошибаюсь, уже приближается шествие. Роттман, приготовься благословить жениха и невесту! На долю Герлаха выпала честь венчаться в один день с самим царем.

Вулен все время бешено вертел рукоятку своего меча, не зная, на что решиться. Не раз мелькнула в голове у него смелая мысль воткнуть клинок в сердце лицемерного комедианта. Но как было знать заранее последствия такого шага? Вулен сделал над собой усилие и, не желая дать врагам право смеяться над собой, постарался принять веселый вид.

Царь не ошибся. К трону приближалось шествие цариц, с гофмаршалом впереди. Но оно имело похоронный вид. Тильбек упорно смотрел под ноги, точно искал какие-то потерянные алмазы; Родеус едва передвигал ноги, опираясь на слуг. Дивара и ее спутницы шли, опустив на лица покрывала, точно в знак траура. Даже Гелькюпер, несмотря на привилегии шута, шел также медленно, имея вид обремененного ношей. Пажи несли факелы, опущенные вниз. Наконец лошадка, на спине которой должна была восседать невеста царя, следовала без этой ноши; и гирлянды зелени и цветов, украшавшие коня, свешивались вниз и волочились по земле.

По мере того, как шествие приближалось, без музыки и пения, в особенности когда оно уже стало ясно видно, всеми овладело беспокойство, а волнение царя достигло крайних пределов. Он вытягивал вперед шею, напрягал зрение, наклонял голову, не веря глазам своим:

— Что там такое? — заговорил он наконец яростно. — Что это за призраки? Откуда эти летучие мыши и совы при белом свете дня? Отвечайте и не шутите с вашим господином и повелителем!

В ответ на эти слова женщины с громким плачем опустились на землю и подняли покрывала, открыв бледные, перепуганные лица. Родеус также опустился на колени; Тильбек не мог произнести ни слова и, кланяясь, делал какие-то движения, ничего не говорившие в ответ на гневные возгласы царя.

— Во имя Спасителя и всех его святых, раскроете ли вы рот, наконец? — воскликнул снова царь, дрожа весь от гнева.

В ответ раздались усиленные рыдания, сопровождаемые движениями рук, выражавшими отчаяние и мольбы о пощаде.

— Кто здесь осмеливается смеяться надо мною? — воскликнул Ян в порыве крайнего раздражения. — Что сделали вы с моей невестой, предатели?…

Гелькюпер, у которого комическое настроение просвечивало сквозь маску горести, ответил, наконец, насмешливо, спрятавшись за спинами царедворцев:

— Как хочешь, кум, но для брачного венчания нужны двое, а когда только один, ничего из этого не может выйти. Да, попробуйте жениться, когда нет невесты! Этого не может сделать даже мой кум, всемогущий царь Сиона.

Бокельсон поднялся, как хищный зверь, готовящийся к нападению. Его глаза горели и налились кровью.

— Анжела убежала? — прохрипел он. — Кто предал, кто изменил мне?

Бокельсон стоял, тяжело дыша, в кругу цариц. Вдруг он указал на Дивару с дикой угрозой.

— Дивара! — закричал он. — Твой последний час настал. Твоя ревность вызвала преступление. Сознайся. Дивара! Сознайся и ты, Родеус, хранитель моих жен! Только раскаянием ты можешь спасти твою ужасную жизнь.

Дивара не замедлила с ответом.

— Ты не сдержал данного мне слова, — сказала она. — Но я все же не замышляла против тебя и не думала помогать бегству других. Верь или не верь, как хочешь. Казни меня. Но тень моя придет к тебе и потребует ответа за твою несправедливость.

Бокельсон с ужасом отступил: хитрая Дивара хорошо рассчитала действие угрозы, зная, как Ян боялся призраков и угрызений совести.

Он потребовал снова объяснений от Родеуса. Полумертвый от страха смотритель жен знал не больше, чем все другие. Комната Анжелы найдена была еще утром пустой, но никто не решался сказать об этом царю до последней минуты. В ответ на расспросы царя, все женщины отвечали одно и то же: никто ничего не знал. Елизавета говорила то же, что другие, хотя царь мрачно сказал ей:

— Ты должна была вести невесту к венцу; на тебе лежала обязанность хранить се. Разве ты не знала этого?

Герлах, пораженный тем, что видит Елизавету здесь, среди других, тогда как Анжела исчезла, забывшись, воскликнул:

— Клянусь честью, это Шейфорт увел дочь художника! Царь пронизал его взглядом и сказал:

— В таком случае ты — его сообщник, злодей! Возьмите этого человека, — обратился он к страже, — обезоружьте его и бросьте в темницу.

Герцог Кантус Майнцский поспешил привести приказ в исполнение, а Книппердоллинг, противник Вулена, повел неосторожного рыцаря в сырое подземелье ратуши.

Царь смотрел некоторое время в упор на Елизавету, чувствуя недоверие к ней и в то же время не в силах освободиться от влияния ее гордой красоты.

Наконец он отвел глаза и приказал Тилану немедленно произвести обыск в домах всех сколько-нибудь подозрительных граждан и захватить, прежде всего, преступную Анжелу и пособников, главным же образом отца.

Ниланд и его кровавые друзья бросились было, как хищные птицы, исполнять приказание. Но в это время Елизавета выступила вперед и, протянув руку, остановила драбантов; другую руку она положила на грудь. Она имела вид святой.

— Вели им остаться! — обратилась она к царю с повелительным видом, смутившим его и заставившим отступить. — Не создавай без надобности несчастных и не губи целое поколение. Ты видишь здесь перед собой виновницу исчезновения Анжелы. Ты называешь это преступлением, чудовище? Ну, что ж, прекрасно! Казни меня, дай мне уйти отсюда в лучший мир.

Царь в припадке бешенства не в состоянии был произнести ни звука и схватился за левый бок, как всегда, когда чувствовал приближение припадка. Елизавета, с твердым намерением довести его гнев до крайних пределов, продолжала смело и презрительно, подняв голову еще выше:

— Почему же ты так поражен? Что делает тебя бессильным, царь на час? Что мне еще сказать, чтобы заслужить смерть от твоей руки? Умри от бешенства и стыда, венчанный шут, и знай: Анжела и Людгер спасены, благодаря мне, и Ринальд предупрежден о твоих кознях. Я, я одна все это сделала и смеюсь над тобой, портной и ярмарочный шут. Я ненавижу, презираю и кляну тебя, как проклинают тебя все вокруг! У меня есть одна только жизнь для того, чтобы заплатить за это наслаждение, и затем одна еще надежда — могила. Вы, мюнстерцы, граждане, похороните меня рядом со старой Вернеке и не проливайте слез. На моей могиле пляшите; ведь я умирающая, счастливее тех, кто остаются жить.

Ужас и сострадание охватили и потрясли сердца присутствующих. Елизавета бесстрашно обратилась снова к царю:

— Ты все еще медлишь, злодей, лжец и развратник? Тогда внезапно прорвалось оцепенение царя, и он прохрипел с яростью:

— На колени, бесстыдная женщина!..

Елизавета радостно опустилась на колени, и губы ее прошептали:

— В руки твои, Господи, предаю…

Все присутствовавшие невольно закрыли глаза, когда сверкнул меч в руках царя. Когда они снова открыли их, то увидели своего царя прыгающим и пляшущим вокруг распростертого на земле трупа, с явными признаками безумия. Его наложницы присоединились к нему, образовав дикий хоровод. Царь пел, как Книппердоллинг в свое время на горе Сион:

— Она всегда была возмутительницей, и потому Небесный Отец приказал мне удалить ее со света. Слава в вышних Богу! Радуйся и торжествуй, Сион!

Несколько минут спустя его болезненному воображению представилось, будто тень казненного Ротгера присутствует здесь и пляшет с убитой Елизаветой. Он упал в судорогах в беспамятстве на землю. Дворцовые слуги потащили его во дворец.

Добрый Рейменшнейдер отважился ночью похоронить Елизавету на том месте, которое она сама избрала в своем последнем слове.

Глава IX. День гнева

В день праздника Иоанна Крестителя разыгралась сильная непогода. Тучи понемногу скоплялись и к солнечному заходу так разрослись, что на горизонте едва светилось одно местечко, где бледно угасал дневной свет. В печальном доме Рамерса был уже сумрачный вечер. Наверху, у разрушающейся лестницы, не в старой жилой комнате с балконом, покоящимся на двух зевающих драконах, а там, где прежде жил Лейденский пророк, четверо маленьких, голодных детей прислушивались, ожидая кого-то, и дрожали от нетерпения и голода. Старший сказал:

— Смотрите, как надвигается ночь! Ах, как страшно нам будет без огня!

— Как долго не приходит крестный, — пробормотал второй. — А ведь мы ничего не ели с самого утра, и я мерзну от холода.

— Мне душно, жарко, милые братцы! — воскликнул третий. — Вы не хотите открыть окно, а я слишком мал, чтобы самому сделать это.

Старший мальчик заговорил опять:

— Тише! Крестный это запретил; а ведь отец еще строже, чем крестный.

Четвертое дитя, крошечная девочка, лепетала и рассказывала свои ночные грезы: она видит во сне отца, он приходит, целует ее. Но потом она пробуждается, и, к огорчению ее, все оказывается сном.

Старшие смотрели на нее с улыбкой и дергали друг друга за курточки, но молчали. Они ожидали прихода крестного безмолвно, хотя боязливо, с сердечным замиранием. Наконец послышалось, как он спотыкается о шатающиеся ступени. Раздался звук ключа в замке. Он вошел с фонарем; на руке висел мешок.

— Крестный Рейменшнейдер! — вскричали дети, танцуя и теребя ручонками мешок, в котором была им пища на целые сутки.

Старик велел им успокоиться, стряхнул свою шапку и плащ, накинутый на плечи, и сказал:

— Ну, детки, сегодня погода, как перед потопом! Радуйтесь, что вам не надо выходить.

Он разделил поровну между детьми хлеб, сыр, кусочки мяса — крохи с царского стола, положил на голову младшему свою руку и продолжал взволнованным голосом:

— Не забудьте, дети, помолиться сегодня вечером. Слышите? Непременно. Лучше уж в другой раз не взыщу, а сегодня не забудьте.

— Если я усердно помолюсь, отец посетит меня во сне, правда? — спросила, улыбаясь, четырехлетняя девочка.

Братья опять подтолкнули друг друга с лукавым выражением лиц.

— Да! — сказал Рейменшнейдер. — Благочестие всегда вознаграждается. Но ваша сегодняшняя молитва может принести более драгоценные плоды. Хотелось бы вам видеть мать?

— Ах, мама, милая мама! — жалобно сказала малютка, а старший сжал кулак.

— Кому ты грозишь? — спросил крестный.

— Злому портному, — ответил с гневом мальчуган. Крестный боязливо зажал ему рот, но как только он отнял руку, мальчик спросил:

— Почему мать сидит в тюрьме и почему так долго ее нет?

— Дети! — начал Рейменшнейдер дружески. — Не грешите перед Божественным Провидением. Если бы ваша мать не сидела в тюрьме, она все-таки не пользовалась бы свободой: тогда она была бы мертва.

Дети тихо всхлипывали, исключая младшую, беззаботно уснувшую на руках крестного. Рейменшнейдер опять шепнул детям:

— Тише, детки! Всему будет конец, — заточению матери, преследованию отца и вашему заключению. Пусть только соседи не слышат вас: вот и забудут вас вместе с вашим отцом. Не то царь велел бы казнить отца, мать, крестного, возможно, что и вас самих. А лучше потерпеть короткое заключение в родном доме. И за то, что вы здесь, а не в темнице, вы должны благодарить только Книппердоллинга, молочного брата вашей матери. Сам царь вполне уверен, что вы разделяете с матерью арест в Розентальском монастыре.

— Слушай! — перебил его маленький Герман и указал на лестницу.

Порывисто дыша, взбежал наверх человек и, прежде чем Рейменшнейдер успел затворить дверь, он уже очутился в комнате.

— Отец! Отец! — воскликнули дети, заботливо понижая голоса.

Он отстранил их от себя, вытащил острый нож и прошептал куму:

— Не пугайся, если я убью здесь сейчас одного человека на твоих глазах.

Тот, на кого намекал Рамерс, заглянул в дверь и сказал шутливо:

— А, накрыл тебя, злая совесть! Какой выкуп предложишь ты мне, изгнанник? Ха, ха, ха… У тебя нож? Нож для меня? О, Рамерс, что он значит против топора Ниланда?

Тут смело вошел Гелькюпер, закутанный в дождевой плащ. Рамерс не на шутку собрался на него напасть, но Рейменшнейдер бросился между ними, водворил мир и закрыл дверь. Затем он сказал Гелькюперу:

— Что тебе здесь надо, царский шут?

Гелькюпер смерил удивленным взглядом стольника и отвечал:

— А если бы я тебе предложил такой же вопрос, царский слуга? Гуляя по улице, я случайно натыкаюсь на след человека, которого знаю. Он бежит, как плут, и не из-за одного дождя. Кто не последовал бы за ним? А ты сам здесь также случайно?

— Какое тебе дело? — спросил сурово Рейменшнейдер. Гелькюпер насмешливо улыбнулся в бороду.

— Не смейся, как обезьяна! — пригрозил Рамерс. — Или я научу тебя молчать.

— Гм!.. Так грубо, милый мастер? — шутил Гелькюпер. — У меня является желание арестовать тебя именем царя Сиона. Твое скрытое пребывание здесь — призрак государственной измены.

— Гелькюпер! И ты способен это сделать? — спросил озабоченно Рейменшнейдер.

— И тебя я так же выдам, как сообщника в государственной измене.

— Живым ты не выйдешь из дому! — вскричал Рамерс, размахивая ножом.

— А я позову всех соседей на помощь. И каждая капля крови вам дорого обойдется, — сказал Гелькюпер, не прекращая своей жестокой шутки.

Тогда Рейменшнейдер решительно ударил его по плечу и холодно сказал:

— Если так, я объявлю не только соседям, но и Бокельсону, кто стрелял в царя Сиона!

Круглое лицо Гелькюпера побледнело, глаза глубоко ввалились.

— Неужели же вы серьезно истолковали в дурном смысле мою шутку?… Это было бы чересчур смешно!.. Я добрый малый и никогда не причиню зла своему товарищу… Но что собственно ты хотел сказать. Рейменшнейдер? Черт меня побери! Пусть стану я язычником, если понимаю…

— Ты уже забыл, что сделал шестнадцать или семнадцать дней тому назад? Была жаркая темная ночь. Я высунул немного нос из окна, чтобы подышать воздухом, и увидел царя: вместе с женщиной он пробирался к церкви. Я заметил и толстого молодца, который шмыгнул за церковь, как кошка, и спрятался за стену. Потом царь и женщина молчаливо возвращались. Вдруг в ночной тиши раздался треск лука, и царь с проклятиями схватился за бок. Женщина осветила его, и я увидел кровь на черном платье Бокельсона. А толстяк тихо скрылся через забор… Хе! Не возобновишь ли ты этого в своей памяти?

— Гм! — пробормотал смущенный Гелькюпер, делая глуповатую гримасу. — Удивляюсь, как торчащий из окна любопытный нос не наделал при этом шума?

— Не до того было: я занят был мыслями о судьбе одного честного человека, которому хотел помочь. Да кроме того, ненавижу доносы. Мы уж от них и так много страдали. Но о чем я больше всего жалел в этом деле…

— Это о том, что выстрел не совсем удался? — добавил тихо Гелькюпер. — Э, стрелок был не хуже выстрела. Он не хотел попасть в сердце. Что бы мы от этого выиграли? Началась бы новая тирания. Нет, человек этот хотел своей ловкой стрелой удержать его величество от побега: царь показался ему в тот день очень странным. Что задумывал он в уединенной церкви? Что он искал там? Стрелок хотел за ним прокрасться, но дверь уже была накрепко затворена, а преследователь слишком толст, чтобы пролезть в замочную скважину. Очевидно, у царя было желание удрать; и царскому разумному дураку не досталось бы яблоко, обещанное в случае побега куницы из голубятни. Кто умен, тот понимает с полуслова…

Рамерс и Рейменшнейдер смотрели в молчании на шута, который умел так ловко выходить из затруднительного положения.

С хитрой усмешкой Гелькюпер схватил руки обоих мужчин и зашептал:

— Не принимайте моего посещения в дурную сторону: я из ваших. Только участие побудило меня бежать за человеком, который довольно-таки необдуманно, легко узнаваемый, шел под градом и дождем.

При этих словах он вынул белую повязку и сказал:

— Знаком ли тебе этот знак, Рамерс? Он должен действовать лучше ладанки: он вызовет у победителей доверие ко мне как к верному католику, а не желание убить меня как одного из анабаптистов.

— У него знак! — воскликнул Рамерс, обращаясь к старику. — Ну, а какое условное слово?

— Вальд…

— Эк![55] — докончил Рамерс, дружески протягивая и пожимая ему руку. — Но кто же сделал тебя доверенным?

— Гензель, так называемый Ютландец, принес мне в мешке письмо от старого Менгерсгейма. Я ответил ему вскоре не словами, а тем выстрелом. И мы расстались друзьями. Я горю нетерпением увидеть его при других обстоятельствах, имея меч в руке. Пора, друзья мои, уверяю вас, пора уже… Голод неумолимо свирепствует. На наших прежде чистых улицах теперь гниют трупы. На городских стенах не люди, а привидения. Даже при дворе порции становятся все меньше; и нам мало поможет то, что в Амстердаме повешено много перекрещенцев. Портной наш совсем помешался от тяжелых предчувствий и подозрений: ему всюду мерещатся убийцы; он носит панцирь под одеждой и забыл, что такое сон. Даже днем он видит везде кругом тени казненных им, без голов. По-видимому, они с Диварой что-то замышляют втайне. И вот вам, что я узнал. Вчера у них был совет: и я был на нем — у замочной скважины, разумеется. Господа герцоги решили, как только кончится весь запас хлеба, сделать вылазку с оружием в руках, сперва предав весь город огню. Кто при этом успеет спастись — пусть спасается, кто упадет — пусть себе лежит, кто хочет сгореть вместе со своим домом — пусть горит. Но врагам ничего не достанется. Царь одобрил этот план, но сам он кажется слишком веселым для такого решения. Не думаю, чтоб его прельщала мысль участвовать в вылазке. По мне, вернее предположить, что он рассчитывает улизнуть под шумок, забрав с собою золото и прочее. Что вы скажете? Рамерс, слушай! Теперь, если можешь, извести обо всем друзей, да не забудь замолвить словечко за меня, удостоверить, как много я сделал. Скажи, что, в крайнем случае, я скорее убью этого беспутного портного, но ни за что не дам ему уйти. Правда, живой он принес бы мне больше выгоды, но… если уж нельзя иначе… Пусть же они поторопятся!

Рамерс посмотрел на него со значительным видом и сказал:

— Кто знает…

Но Рейменшнейдер остановил его, наступив ему на ногу. И Рамерс сделал вид, будто раздумывал о чем-то, и промолвил:

— Если бы я только знал условное боевое слово…

— Могу его сказать тебе, — ответил Гелькюпер. — Виншенек доверил его мне: «Земля».

Рамерс радостно кивнул головой, так как это показание шута подтверждало сообщение одной его знакомой, узнавшей слово от своего возлюбленного. Он еще раз пожал руку Гелькюперу и сказал:

— Кто знает, как скоро мы увидимся? Доверяю особу царя твоему неутомимому наблюдению, а безопасность Христофора Вальдека будет охранять Рейменшнейдер. Ради Бога, кум, не оставляйте его!

— Не беспокойся, Герман. Я буду следить и узнаю, если опасность будет грозить башне, в которой он сидит. Пора уже было бы освободить бедного юношу: он готов уморить себя голодом.

— Я помогу тебе смотреть за ним, — сказал Гелькюпер. — Этот юноша принесет нам больше золота, чем сам весит.

— У тебя только золото и награда на уме, — с укором сказал Рейменшнейдер. Потом он погрозил ему пальцем и воскликнул:

— Однако я буду присматривать за тобой: и помни, если только вздумаешь погубить одного из нас, ты, во всяком случае, разделишь нашу участь.

Гелькюпер уверил их снова в своей приверженности.

— Неужели вы думаете, — заключил он, — что я не хочу расквитаться с Яном за его пинки и все обращение со мною? Кто меня знает, тот не заподозрит этого. Око за око, зуб за зуб. Но пока молчите вы обо всем этом так же, как и я буду молчать.

Они расстались. Рамерс нежно уложил своих дремлющих детей, с отцовской заботливостью поцеловал их и прочел над их головками краткую, но сердечную молитву. Потом он потушил свечу, тщательно запер все двери, повесил на лестнице большой белый лоскут — охраняющий талисман для своих бедных малюток — и поспешил вон, вглубь дождливой и ветреной ночи, осторожно пробираясь вдоль каменных стен домов. Он прокрадывался к Крестовым воротам и начал неслышно распиливать закрепляющий канат у внутренней двери, через которую обыкновенно стража проходила к окопам для смены. В то же время Гелькюпер и Рейменшнейдер достигли соборной площади. Оба они торопились: один — чтобы подавать царский ужин, другой — чтобы проделывать свои штуки перед светлейшим портным для его увеселения.

Шли они, глубоко задумавшись, и не проронили ни слова. Завывание ветра тотчас же заглушало шум их шагов. Их потому не заметила и Дивара, снова шедшая от собора с полускрытым фонарем и в плохой одежде. На этот раз у нее не было корзинки, но рядом с ней шел старик, которого она вела, словно дочь слепого отца Старик этот двигался с большим трудом. Спина его была сильно сгорблена; священническое облачение волочилось ниже пят по земле; его лицо совершенно закрывал капюшон, какие тогда носили, выходя на улицу, сверх белого платья каноники старой церкви или братства святого Павла. Царица и ее спутник скрылись в маленькую дверь дворца. Гелькюпер и стольник, стоявшие все время неподвижно, пока не исчезли ночные путники, теперь толкнули друг друга локтями и первый заметил:

— Внимание! Что-то неладное творится между их величествами. Меня уж не проведешь! Гляди в оба, старина, чтобы ни добыча, ни награды у нас не пропали!

Расставшись, наконец, они пошли каждый по своему делу. Царь и его любимцы пировали. Герцоги лакомились жирными блюдами дворцовой кухни. Дикое веселье оживляло стол, пока, наконец, царь не произнес последнего тоста:

— Отец Всевышний благословил виноградные лозы, чтобы они радовали сердце человеческое и укрепляли руку воина. Слушайте вы, герои и повелители мира сего! Окрыленный вином, я вижу будущее, а вы услышите из уст моих предсказание. Господь совершит чудо в эту ночь: Он даст свободу израильтянам без битвы и крови. Отец наш не хочет истребления Сиона в пламени пожаров. Сам шестьдесят будет урожай зерна; бури будут веять благоуханием роз; дожди обратятся в потоки бальзама. Возвращайтесь в свои дома, вы, сильные мира сего! Ступайте к своим женам, вы, правители государств, и вы, комендант города и казначей! Спите покойно сегодня: пусть спит и весь усталый народ, кроме самой необходимой стражи. Ангел Господен бодрствует над городом и прикрывает его своим белоснежным крылом. Неприятель, напротив, дрожит за своими стенами: Сион, словно панцирем, окружил себя ужасом и страхом. Завтра Господь дозволит мне сообщить вам всю глубину Своей милости к нам.

Герцоги и высшие сановники государства поцеловали руку милостивому царю и разошлись с отяжелевшими головами, готовые сейчас же исполнить приказание — заснуть самым крепким, безмятежным сном. Тем более должен был сон укрепить их, что они давно уже отказывали себе в нем, оставаясь на посту и подбадривая изнуренное войско.

Между тем на валах в тот самый час, подобно привидению на стенах Сиона, о котором рассказывает Иосиф, метался человек и кричал:

— Горе, горе тебе, Иерусалим!

Вооруженные стражники спрашивали, насторожившись:

— О чем кричит этот человек? Что ему нужно?

Но у большинства из них усталость брала верх: они в ту же минуту склоняли головы и засыпали, прислонившись к копьям. Те же немногие, которые не спали, закрывали себе уши, чтобы не слышать: часто, слишком часто за последнее время раздавались подобные крики! Как только прорицатель беды заметил, что проповедует в пустыне, он спустился в город. Но и тут, в опустелых, заваленных обломками и грязных улицах, никто не слушал зловещего ночного крика: лишь ветер, завывая, гнался ему вдогонку. Все, что было еще живого в городе, спало, бессильное и усталое. Так добежал недобрый вестник до царского дворца.

— Горе, горе тебе, Иерусалим! — вознесся его крик в освещенные окна и затем, несмотря на сопротивления Тилана и других стражников, он ворвался прямо в покои царя.

— Что с тобой, Петер Блуст? — встретил его рассерженный царь. — Чего ты воешь так, что даже у меня сердце сжимается в груди? Мало разве того, что мне за каждым столбом чудится тень убийцы?

Лицо царя перекосилось от боли; он схватился за горячий, покрытый красными пятнами лоб. Петер Блуст, стоявший у стола, задул все свечи, оставив лишь стенные, опрокинул все бокалы и прокричал горестным голосом:

— Иоанн, сын человеческий! Ты живешь в непокорном доме, и я хочу сделать тебя чудесным знамением этого непокорного дома.

У Гаценброкера, оставшегося вместе с Гелькюпером при царе, волосы встали дыбом. Шут пробормотал:

— Придворный пророк чует смерть Израиля… Петер Блуст продолжал с возрастающим воплем:

— Бремя будет одинаково тяжело и царю, и всем поколениям израильтян! Монарх их понесет свою ношу во мраке: он выедет через ту стену, которую пробьет неприятель. И я накину на него сеть свою, чтобы он был пойман на моей охоте. Так говорит Господь…

— Ты богохульствуешь! — закричал на него Бокельсон. — Вон отсюда!

— Слушай и примечай, что тебе говорит человек в холщовом одеянии! Кайся, кайся и кайся в своих грехах! Скоро меч пройдет по стране, и он не пощадит тебя.

Пока Петер Блуст восторженно и угрожающе говорил так, Гелькюпер снова пробормотал, догадываясь о намерениях царя:

— Понесет во мраке, проедет сквозь стену!.. Ей Богу, я почти верю, что царь замышляет что-нибудь подобное! Нужно мне быть настороже.

При этом он ловко спрятал у себя большой столовый нож. А Петер Блуст, у которого, по-видимому, благодаря кровавому прошлому, а также и предчувствию ужасного будущего, было расстроено воображение, бросился на колени перед царем и завопил:

— Бокельсон! Я почитал тебя, как Бога, а теперь знаю, какой ты лукавый. Ты питался одними булками, медом да маслом; ты был поразительно прекрасен, и тебе досталось царство. Но слава о тебе разрослась между язычниками, и ты испортился, предался роскоши: ты стал творить такое, чего и твой братец, Содом, никогда не делал. Покайся перед концом своим! Мене, мене, текель…[56]

— Оставь меня! — воскликнул Бокелькон и оттолкнул проповедника.

Блуст поднялся и неистово закричал:

— Не оставляй при себе грехов своих, смой грязь с Имени Господня, которое ты осквернил! Ты хлеб будешь есть в трепете и воду пить в горе, а затем будешь в дыму и пламени! Час настал. Кайся!

Царь схватил притеснителя своего за горло и толкнул его к богатырю Тилану.

— Выбрось собаку из окошка! — приказал он в сильнейшем гневе.

При диком хохоте телохранителей, человек в холщовом одеянии полетел на соборную площадь, где и лег без звука, без движения, словно упавшая с собора статуя. Но на виновников его падения напал такой ужас от совершенного преступления, что они поспешили на свои ложа и с головой спрятались под одеяло. Царь же намеренно выказывал особенно веселое настроение.

— Будьте веселы! — обратился он к бледному Гаценброкеру и к нахмурившемуся придворному шуту. — Ночь еще в самом начале; вино не должно выдыхаться в кувшинах. Шемтринк, виночерпий, и мой стольник в передней готовы наполнить бокалы новым вином. Света у нас еще достаточно, чтобы вообразить себя засидевшимися в трактире весельчаками. Показывай свои шутки, Гелькюпер. Скинь с себя маску, саксонский князь, и расскажи нам что-нибудь веселенькое! Сократим себе часок этой беспокойной, бурной ночи!

— Как же нам пойдут на ум шутки и сказки, когда перед этими самыми окнами придворный пророк борется со смертью? — возразил Гаценброкер.

— О, ты, неискусный комедиант! — воскликнул царь. — Не сотни ли раз ты видел, как по твоему повелению умирали на подмостках целые княжеские поколения? Не говори же, что комедия — нечто иное, чем сама жизнь человеческая! Каждый из нас твердит свой, самой судьбой назначенный урок; каждый красуется в нарядных тряпках, пока смерть не снимет их с него. Что от нас останется, когда всех поглотит могила? И ваша курфиршеская светлость, и мое величество, оба мы истлеем, и те же черви нас будут глодать, которые глодали останки избранных и миропомазанных владык.

— Да, ведь и ты, братец, избран и миропомазан, как все твои сотоварищи на престолах, — лукаво заметил Гелькюпер. — Не будь чересчур скромен, оставь и этим благородным людям их честь. Не буди неверующих!

— Для меня они не существуют, — смеялся Бокельсон. — Час настал, сказал Петер Блуст. Конечно, для него, глупого, он настал, а для нас всех прошел: мы еще поживем, и для нас настанут новые времена.

— Отгадай, отгадай, что это такое? — напевал придворный шут.

Гаценброкер покачал головой, приговаривая:

— Не первую неделю хожу я как в бреду! Нищим бродил я по белу свету, потом стал шпионом, был пойман и отдан во власть епископа: заготовил уж я свое завещание как вдруг попал в твои руки, Ян Бокельсон. И вот ты одарил меня землей, ты дал мне людей, ты стал роскошно одевать меня; лучшей жизни я бы себе не мог пожелать нигде и никогда, несмотря на то, что я — твой пленник!.. Но раз ты меня больно огорчил, Ян, очень больно… Не думал я, что мне придется почитать тебя как благодетеля; и благодеяния твои опасны…

— Старое дитя! — остановил его Бокельсон. — Ты боишься еще будущего? И что это у тебя прошлое, словно колода, висит на ноге? Ты, пожалуй, готов пролить слезу другую за Микю Кампенс? Э, полно, она сладко спит; а тебя бы она только сделала несчастным. Но судьба каждого начертана испокон века и припечатана.

— Портняжное счастье самое верное под небесами! — шутил Гелькюпер, напустивший на себя шаловливость. — Есть ли еще такое благородное ремесло, как портняжество? Сам Господь приказал нашим прародителям в раю сшить себе первые платья.

— Как странно! — заметил Гаценброкеру царь. — Нас опять свела судьба; враги сделались друзьями. Твое здоровье, Бендикс! Выпей и за мое: у меня сердце разрывается от яркого счастья.

— За здоровье царя! — крикнул Бендикс, но выпил, поморщась.

— За длинный, многоаршинный полк! — прибавил Гелькюпер, не без злого намека.

— Царь благодарит, — ответил Ян. — Но оставьте теперь корону! Ненавижу эту золотую покрышку. В моей памяти сохранился луг, усеянный цветами. Этот сад — мое детство, ничего не знавшее ни о Библии, ни о царствах. Вернёмтесь на этот ковер цветов! Да благословит Господь дорогое детство!

— Да будет так! — печально согласился седеющий Геценброкер.

— А ремесло-то! — воскликнул Гелькюпер. — Ремесло ведь воспитывает наиумнейших людей. Портные всегда бывали молодцами. Портные воевали на поле брани, портные играли на арфе, портные проповедовали, пророчествовали, собирали богатства — и снова прокучивали все. Но ты, мастер Бокельсон, увенчал короной портняжное ремесло. Да здравствует и да процветает оно!

— Пожалуй, да, — согласился Ян. — То было славное времечко, когда я стал за рабочим столом с аршином и с ножницами, когда прислушивался к веселой болтовне подмастерьев и потихоньку заучивал их песни…

— Да, да! Песни про девяносто девять портных, про заколдованную иглу, что сама шила, про красавицу-еврейку Лиссабонскую, да еще шутливый стишок про мышку с ножницами… Так, так…

Гелькюпер действительно начинал наслаждаться воспоминаниями. У царя глаза подернулись влагой. Слишком сильно действуют чары юных лет даже из-за могилы, чтобы против них могла устоять хотя бы самая твердая броня высокомерия и грехов. Вот, наконец, Гелькюпер взволнованным голосом запел:

Мышка, мышка, цик, цак, цик!

Помоги ты мне скроить.

То портного пробный камень.

Только бы мне это сшить!

Цик, цак, цик.

Счастья дай мне, мышка!

Бокельсон вдруг сорвался с места и, как сумасшедший, начал бегать взад и вперед:

— Это время должно вернуться! Дивара первая пела мне эту песню… Мы тогда были так молоды, так чисты и целомудренны… Будь он проклят, эта жалкая гусеница, которую зовут человеком! Друзья мои, я бы хотел умереть так, как начал жить! Я властен сделать это. Я и себя, и вас хочу осчастливить… Но кто не сумеет молчать…

Вдруг он остановился. Взоры его метали искры. Он вглядывался то в Гаценброкера, то в Гелькюпера, а рука его судорожно хваталась за кинжал, висевший у его пояса. Сотрапезники царя, неожиданно ставшие его поверенными, словно окаменели и ждали, что будет. В эту минуту дверь отворилась, и Дивара, заглянув, спросила:

— Можно войти? Мужчины эти останутся, или…

— Войдите! Новые гости прибавят нам веселья! — в диком восторге приказал царь.

Его грустное настроение сразу перешло в сильнейшее возбуждение.

Тихими, неслышными шагами приблизилась к столу Дивара, Яков, брат короля, и Рейменшнейдер. Они вели под руки сгорбленного, разбитого параличом попа. Пока его усаживали за стол, Рейменшнейдер робко переглянулся с придворным шутом.

— Что же, батюшка, ты уступил наконец доводам рассудка, своему благополучию и увещеваниям нашей царицы? — насмешливо спросил Бокельсон, предварительно заперев все двери.

Седой как лунь, Норберт, расслабленный старостью, болезнью и тяжелым темничным воздухом, едва владеющий своими пятью чувствами, разглядывал царя стеклянными бессмысленными глазами и презрительно кивал головой. Дивара ответила за него:

— Он наконец признался. Из этой самой комнаты есть дверь в тайный ход. Торопись, Ян! Награди друзей наших. Мучительное предчувствие говорит мне, что нам не следует терять ни минуты.

Царь выступил вперед, взглянул на жадно прислушавшихся гостей, принял геройскую осанку и предложил им бежать вместе с ним, захватив все ценности, чтобы потом поделить их с ними. Он рисовал им тяжелое, безвыходное положение города, предстоящую гибель от пламени и убийств; он обещал им и жене своей райское блаженство и раздолье в далекой Португалии. Затем вдруг закончил дико, с угрозой:

— Вам остается лишь выбор между послушанием и смертью. Яков, обнажи свой меч! Гаценброкер, приготовь свое оружие! Рассчитывайте на меня, друзья, убейте на месте и этого безумца и того холопа, если только они вздумают медлить, если замешкаются хоть на минуту!

Яков и Гаценброкер повиновались; ошеломленные слуги тотчас же дали свое согласие.

— Как бы нам только выиграть время? От одной четверти часа зависит сегодня весь мир! — шепнул Рейменшнейдер Гелькюперу, который ходил, как во сне. Ян между тем открыл соседнюю сокровищницу и приказал опустошить ее. Работа закипела. Все драгоценности раскладывались по мешкам. Корону, меч, шпоры и скипетр царя положили на стол, чтобы вынуть из них драгоценные камни. Удалившийся тем временем с кольцом царя и тайным от его имени поручением Яков вернулся вместе с юношей Христофором в зал, походивший на разбойничий притон в своем беспорядке.

Худой и бледный как смерть, Христофор едва взглянул на груду блестящего золота. Также и Норберт сидел безучастный, рассеянный перед сокровищами.

— Мальчик этот последует за нами как заложник, — сказал Бокельсон. — Поручаю его тебе, Яков. Живо за дело! Возьмите факелы, взвалите себе на плечи вашу ношу. Сион будет изумлен, проснувшись завтра, республикой.

— Что делать с Маргиттой? — покорно, умоляющим голосом спросил Яков.

— Пусть она несет кару за свои грехи в пламени пожара или в свалке епископских воинов.

— Но ведь она сестра наша!

— Пускай умирает, пускай погибнет!

— Она останется! — вмешалась Дивара.

Затем она льстиво обратилась к старому канонику:

— Сдержите теперь ваше слово, батюшка, и исполните ваше обещание.

— Что должен я делать? — спросил старец, словно просыпаясь от сна.

Бокельсон стал трясти его за плечо.

— Где дверь? Скорей! В этом зале, говоришь ты?

— О, Норберт! — плакал Христофор. — Вы когда-то обещали открыть тайну для моего и для епископского благополучия, а теперь продаете ее еретикам.

— Молчи, или тебя убьют! — пригрозил ему Яков.

— Мне все равно! — гордо ответил юноша. А Норберт, качая слабой головой, сказал:

— Хочу умереть под вольным Божьим небом, а не сгнить в тюрьме. Бессилен я против дьявола, когда он побеждает.

— Дверь где? Где дверь? — жадно впивались в старого безумного человека Ян и Дивара.

— В том углу… Ведите меня…

Норберт, тяжело ступая, стал ногой искать одну из досок в полу.

— Еще немного терпения, одну минутку! Проклятый алмаз так крепко держится в дуге короны! — молил Рейменшнейдер, который со щипцами трудился над золотым головным убором. В душе он молил об отсрочке, о промедлении.

— Возьми корону вместе с алмазом! — приказал Бокельсон, рядом с которым, тесно прижавшись к нему, все время ходил Гелькюпер, согнувшись под тяжестью золота и драгоценных камней.

— Должно быть, здесь! — воскликнул Норберт и наступил на одно место, издавшее глухой звук.

— О, позор! — со стоном произнес Христофор, которого Яков заставил взять на спину часть добычи.

— Там, там? Огня, посветите! Да где же, где? — бешено спрашивали царь и царица.

— Стой! Слушай! Что это там? — воскликнули им в ответ слуги.

На мгновение воцарилась мертвая тишина. Прислушивался и Норберт.

— Барабаны? Что означает барабанный бой в такой час? — проговорил Бокельсон, бледнея как смерть. Одних обуял смертельный ужас; у других в груди расцветала надежда.

Барабаны весело гремели вблизи дворца. Множество воинственных голосов кричало:

— Вальдек, Вальдек! Развевайтесь флаги! Победа!.. Все наше!

— Вальдек! — радостно воскликнул и Христофор.

— Вальдек! — повторили дрожащие губы Норберта.

— Неприятель в городе, неприятель! — бормотали остальные.

— Ян! Кто заколдовал тебя? — кричала Дивара, дергая царя.

— Дьявольское наваждение! — закричал вдруг царь. — Пусть хоть десять тысяч врагов будут у наших ворот, мы от них уйдем. Где дверь, поп?

— Вальдек, мой епископ! Ад побежден наконец, — проговорил потрясенный Норберт, упал на колени и при новом натиске царя только мотал головой.

— Язычник! Неужели корабль мой должен погибнуть у самой пристани? — неистовствовал Бокельсон и, схватив юношу, поднял его, словно великан. — Я на твоих глазах убью сына твоего епископа, если ты не откроешь сейчас же путь к спасению!

Сильнее гремели барабаны. Выстрел за выстрелом раздавался на соборной площади, нарушая однообразное завывание ветра и шума деревьев. Издали доносилось: «Сион, выходи!» И несколько раз ударили в набат.

— Не выдавайте, Норберт! Пусть еретики не избегнут своего наказания! — кричал Христофор.

Приверженцы царя сбегались во дворец, стучали в закрытые двери. Они ревели в замочную скважину:

— Царь, помоги! Неприятель здесь, и гнев его ужасен.

— Крепись, Норберт! — повторял Христофор. — Я умру с радостью; умри и ты за епископа и за церковь!

— Ехидна, волчье отродье! — яростно вскипел Бокельсон и, выхватив кинжал, готов был нанести юноше смертельный удар.

Но Рейменшнейдер и Гелькюпер общими усилиями оттолкнули его, Норберт извивался под ударами кулаков бесившейся Дивары. Тилан взломал дверь, прокричал военный клич, и телохранители с шумом и гамом стали требовать царя.

— Иду! — ответил задыхающийся Ян. — Возьмите только этих мошенников и казните их сейчас же, чтобы…

Ужасающий шум в подполье заставил его замолчать. Под сильным напором, срывая замки и петли, взлетела желанная потайная дверь. Из облака пыли и дыма факелов выступали целые роты вооруженных солдат с диким боевым криком:

— Вальдек! Вальдек!

При виде этого нападения, в один миг все обратились в бегство.

Гелькюпер взмахнул белой повязкой и в страхе судорожно обнял вождя избавителей Вернера фон Шейфорта.

— Вот сын епископа! — ликовал Рейменшнейдер. — Теперь уже конец дракону!

— Где мы? — нетерпеливо спросил Вернер.

— Во дворце.

— Где царь?

— Бежал! Вон волнуется бегущий народ.

— Сокровищница? — спросил алчный дворянин.

— Здесь, здесь сокровища!

Коршуном набросился Вернер на корону, шпоры и скипетр, истоптал их ногами, потом сунул обломки себе за панцирь и крикнул своим людям:

— Смело вперед! Царство завоевано! Победа!

Между тем ворвавшиеся в город солдаты под предводительством Штединка и Рамерса вытащили из собора орудия и усиленной пальбой пробили дворцовые ворота. Несмотря на упорное сопротивление перекрещенцев, которые на улицах большими толпами отбивали неприятеля с отчаянной храбростью и не раз делали исход битвы сомнительным, все-таки наемные солдаты епископа ворвались во дворец, жадно хватая всякую добычу, вино и женщин. С ними был и Гендрик. Истекая кровью, с обнаженным мечом, он хриплым голосом крикнул Шейфорту:

— Берите царство! Спешите на помощь вашим притесненным товарищам, которые отступают перед перекрещенцами! Я ищу только царя: где царь?

Гелькюпер повел мстителя на женскую половину, тогда как Шейфорт, словно небесная молния, преследовал перекрещенцев в тыл. Во дворце — мертвая тишина, пустота, разгром; а дальше — ревущие женщины или валяющиеся раненые дворцовые служители.

— Нигде нет его, нигде! Неужели бежал? — задыхаясь, спрашивал Гендрик.

Они вбежали в последнюю комнату, в комнату Дивары. Царицы не было. Какая-то женщина сидела у люльки Аверали. То была Маргитта, холодная, неподвижная как камень.

— Чей ребенок?

— Царя.

Один пехотинец, все время следовавший за Гендриком, бросил ребенка на копья стоявших под окном людей.

— Где царь? — неистовствовал Гендрик. Маргитта не отвечала.

— Где царь? — заревел он еще грознее. — Царь где? Или ты умрешь!

Тогда она молча указала на угол, где за целым ворохом обоев и тряпья, лежал царь.

Так Яна предала та, которую он думал обмануть; через нее он попал во власть неумолимого мстителя за все содеянное им зло.

— Помнишь ли ты меня еще? — закричал Гендрик, наступая ему на горло ногой. — Помнишь жениха Нати, Гендрика?

Бокельсон извивался змеей и хрипел:

— Помилуйте, помилуйте! Не дайте грешнику умереть!

— Об этом не заботься, жалкий человек! — ответил ему Гендрик, скрежеща зубами. — Я убивать тебя не намерен, но ты от этого ничего не выиграешь.

В эту кровавую ночь было стерто с лица земли царство нового Сиона. Войско епископа наконец окончательно одержало победу. Вся его армия ворвалась в город, где начались разбой и грабеж. Кто, изможденный, бледный, исхудалый, попадался навстречу победителям, того они убивали как перекрещенца. Женщин и детей, как стадо, гнали в лагерь. Лишь сотня мужчин удостоилась помилования. Счастливы были те, что погибли в ночном бою, а именно: Роттман в солдатском платье, трус Тильбек, потерявший всякую надежду на спасение, Яков, родной брат царя, показавший большие геройства, чем он, богатырь Тилан, Редекер, Модерсон и многие из их храбрых товарищей. Взятый в плен Вулен сохранил свою жизнь и удостоился помилования: тюрьма оказалась его счастьем. У Книппердоллинга и Крехтинга не хватило мужества умереть в битве: они отдались в руки неприятеля, чтобы быть повешенными. Дивару и всех наложниц царя постигла та же участь.

Жестокая победа окончилась безмерным кровопролитием. Епископ поклялся никому не оказывать милости, и мечи его палачей работали еще усерднее, чем топоры Книппердоллинга и Ниланда.

Глава X. Счастье на развалинах

Прошло полгода в бедствиях и печали. Неистовства мести и правосудия прекратились. Молчаливое, но тяжелое страдание угнетало лишенный всех прав и преимуществ Мюнстер. Царь перекрещенцев со своими приближенными, а также Дивара с подругами за свои деяния удостоились той награды, которой заслуживали. Башня Ламберти стала воздушной могилой Яна: кости его белели в железной клетке, подвешенной к зубцам соборной башни.

Весна снова начала украшать землю цветами, снова убрала она поля своими богатствами. Однажды, в светлый теплый полдень, на могилах госпожи Вернеке и несчастной Елизаветы Гардевик стояли четыре человека, погруженные в молитву. Людгер пожал руку кустосу Зибингу и сказал:

— Благодарение Богу, господин кустос! Господь все сделал к лучшему.

Зибинг с благодарностью воздел руки к небу, с неописанным удовольствием указывая на молодую обнявшуюся чету, стоявшую рядом с ним.

— Да, воистину благодарение Всевышнему! — горячо молилась и Анжела. А Ринальд смиренно сказал:

— Вы сделали из меня другого человека, дорогой попечитель и друг. Простите мне то горе, которое я вам причинил, и да простит мне Господь мое ослепление. Сознаюсь, часто раскаивался я в том, что сделал, но — такова уж натура человеческая. Лишь судьба моей Анжелы да очевидные доказательства всей низости чудовища, которое царствовало над Сионом, смогли окончательно убедить меня.

— Будь непоколебим в добродетели и в объятиях твоей примерной супруги забудь прошлое! — ответил Зибинг.

А Людгер прибавил, краснея:

— Да, мы постараемся забыть, что было, и не будем менять верований.

Ринальд, тем не менее, пожал плечами и тихо заметил:

— Не все, однако, было так худо, о чем я мечтал…

— О, молчи, молчи! — просила Анжела.

Тут к ним наклонилась седая, заслуженная голова. Старый рыцарь Менгерсгейм стоял перед молодой четой и приветливо говорил:

— Господин Фолькмар! Я послан от епископа и могу сообщить вам приятное. Хитрость кустоса, помешавшая вам принять дальнейшее участие в восстании, принесла еще для вас и милость духовного князя. Он не может, правда, сделать вас учителем всех соборных школ, как вы того желали; но он назначает вас управлять всеми благочестивыми учреждениями города, под моим наблюдением. Я не забыл, как дружески вы нас защищали во взбунтовавшемся городе, а потому я за вас поручился.

Ринальд слезами оросил руку рыцаря. Менгерсгейм растроганным голосом продолжал:

— Вам много будет дела в новой должности. Это — картина полного разрушения. Все надо будет построить заново. Много слез придется осушить, многие обиды заставить забыть. Вы должны суметь взрастить доверие там, где были посеяны раздор и дух истребления. Ваше усердие оправдает мою поруку и убедит епископа, что в вас он снова нашел одного из лучших своих подданных.

Ринальд с решимостью прижал руки к груди, Анжела восторженно воскликнула:

— Веришь ли ты теперь, Ринальд, тому, что я так часто повторяла тебе про епископа? Пожалей о своей несправедливости. Поспеши отблагодарить высокого благодетеля.

— И я с тобой, Sand Dieu! — вставил Людгер. — В конце-то концов, пожалуй, ведь это — искусство многоопытного художника с Кольца так великодушно настроило светлейшего епископа. Видишь ли, Ринальд, искусство, дитя небес, и…

Но Менгерсгейм прервал красноречие художника словами:

— Епископ освобождает вас от всякой благодарности. Душа его скорбит; она чуждается веселья. Сын его Христофор отказался от дворянства и от военного звания, чтобы поступить послушником в Оснабрюкский монастырь Необыкновенная тоска овладела юношей и грозит скоро свести его в могилу. Представьте себе горе горячо любящего отца…

Ринальд многозначительно посмотрел на Анжелу.

— Слышишь? Юноша умирает по твоей вине, — шепнул он ей. — А я должен ли страдать оттого, что он оставил глубокий след в твоем сердце?…

Глаза Анжелы подернулись влагой. Она обняла своего мужа и с нежным упреком ответила, показывая на зеленеющий холм могилы:

— Подозрительный ты ревнивец! Не за тебя ли умерла Елизавета? И не шепчет ли из каждой этой травки ее тихая любовь:

— Полюби же меня, наконец!

Примечания

1

Уменьшительная форма он Nathalie, присущая голландскому языку.

2

Монета, употреблявшаяся в Нидерландах 20 штюберов равнялись 1 гульдену.

3

Средневековый конный воин. (От нем. Reiter — всадник).

4

Титул, прибавлявшийся в средние века к имени некоторых лиц, главным образом церковников.

5

Богини мести Они олицетворяли угрызения совести Фурии составляли троицу — Алекта (неугомонная), Тизифона (мстительница за смерть), Мегера (озлобленная).

6

Лучший сорт ликерного вина.

7

Рассказ о Коре приводится в Библии. Под именем слуг Коры теперь вообще обозначают буйную, мятежную толпу.

8

Здесь говорится об английском короле Генрихе VIII (1491–1547), славящемся крайним своенравием.

9

Ганс Гольбейн Младший (1497–1543) считается одним из величайших немецких художников.

10

Пробст (Probst — propst, испорченное латинское praepositus) — поставленный во главе. Так называли в средние века эконома. А затем за этим титулом осталось только значение священника, служащего в кафедральном соборе.

11

Немецкий поэт 16 века.

12

Так в средние века называли лирических поэтов в Германии.

13

Здесь говорится о Луке Кранахе (1472–1553) — придворном живописце курфюрста Фридриха Мудрого. Он пользовался благосклонностью многих курфюрстов.

14

Иисус сын Сирахов или просто Сирах — автор древней еврейской книги поучений.

15

Роланд — любимый герой романского эпоса. Он — пример верности и благородства.

16

Философия брака в средние века была основана главным образом на изречениях Христа. Брак рассматривался как льгота человеку не способному к аскетической жизни.

17

Мифическое животное. Оно рисуется как змейка желтого цвета с белым пятном и тремя небольшими утолщениями на голове, змея эта очень страшна, пугает своим взором людей.

18

Это перевод мастей бывших тогда в употреблении игральных карт.

19

Карл Смелый, последний герцог Бургундии, воплощал в себе беззаветную храбрость, удальство, упорство в достижении цели, отсутствие политического смысла.

20

Зять Карла характером похожий на тестя.

21

Лица, живущие по монашескому уставу в особых капитулах. Каноники появились в период сильного упадка папской власти и крайнего развращения духовенства.

22

Здесь говорится об императоре Максимилиане I.

23

Бумага, возвещающая народу волю правительства. Затем патент означал привилегию — именно исключительное право изобретателя торговать своим изобретением.

24

Здесь непередаваемая игра слов Kammerge-richt (высший суд Немецкой империи) и lammer-gericht (злополучный, плачевный суд).

25

Штатгальтер — наместник, высшая власть в стране.

26

Подсудимый (итал.).

27

Ваал — главный Бог древнего Вавилона. В глазах евреев это было воплощение всякого язычества. Маммон — олицетворение богатства, земных благ.

28

В те времена дома на рынке принадлежали именитейшим горожанам. В нижних этажах были галереи с арками (Bogen). Их обитательниц и называли «Bogenfraulein» и «Bogenjugfern».

29

Синдиком называется всякий уполномоченный какой-либо корпорации для управления ее делами.

30

Тут имеется в виду Гус, сожженный как еретик на Констанском соборе, в 1415 году.

31

Так тогда назывался в тевтонских наречиях эллинский Морфей, бог сна.

32

По немецким народным сказаниям — род эльфов.

33

Марк Регуль — римский полководец 3-го века до рождества Христова. Его ставят в пример верности данному слову и преданности отечеству.

34

В евангелических церквях так называлось духовное лицо, которое должно было следить за деятельностью и поведением клира и за церковной казной.

35

Кровь Бога (фрнц.).

36

Вифездой называлась в древнем Иерусалиме купальня у Овечьих ворот. В нее порой сходил ангел Господен и возмущал воду, и кто первый влезал в купальню по возмущению воды, тот избавлялся от болезней.

37

Темного происхождения слово, встречающееся в Псалтыре. По всей вероятности, оно означало перерыв в пении псалма, наполнявшийся трубными звуками. Села обыкновенно встречается в конце строфы. Оттого это слово употребляется как аминь, конец.

38

Абигейл — жена Набала, жившего на горе Кармеле. Она успокаивала Давида, когда тот грозил ее мужу во время своего изгнания от двора Саула, и так ему понравилась, что он взял ее в жены по смерти ее мужа.

39

Сокращенное от Gaugraf — волостной старшина или воевода.

40

Вильгельм Рейнский или Кельнский — живописец 1350–1370 годов, которого прославляли немецкие летописцы.

41

Черт возьми (фрнц.).

42

Ей-богу (фрнц.).

43

Здесь разумеется сказание, олицетворявшее увлечение Оттона III Италией. Так как неженатый юноша так и умер внезапно, то говорили будто какая-то очаровательная итальянка отравила его.

44

Эдом — древнейшее название южной Палестины и сопредельных с нею стран.

45

Здесь намек на герб Вальдека, где были изображены головы ворон и орлов, а также на его шлем с павлиньими перьями.

46

Без благочестия, без стыда, совести и правды.

47

Исав — брат Иакова, сын Исаака, тот самый, который продал брату свое первенство за чечевичную похлебку и потом хотел убить его.

48

Продолжай, отец мой, и безопасно упорствуй в вере!

49

Ассирийский царь, прославившийся роскошной жизнью. Имя этого царя стало нарицательным для лиц, ведущих богатый и изнеженный образ жизни.

50

Левиты потомки Леви, третьего сына Иакова, не попавшие в первосвященники и священники и занимавшие третье место в священнослужительской иерархии.

51

У древних нижнегерманских племен благодарственным напитком называлась последняя чаша или здравица. Это было введено как общее правило — чтобы гости не забывали поблагодарить хозяев.

52

Пушка большого калибра (24-фунтовая), употреблявшаяся в 16 и 17 столетиях.

53

Профос (от лат. praepositus — высокопоставленный) означал в войсках чиновника, заправлявшего полковой полицией.

54

Первобытные кочевники на юго-западе Палестины.

55

Игра слов Wald — лес, Еск — угол, а вместе — епископ Вальдек.

56

Мене, мене, текель, уфарсин — слова, горевшие на стене чертога царского на пиру Валтасара и объясненные пророком Даниилом как гибель Вавилона.

Content

Карл Шпиндлер
Царь Сиона

Книга первая. Лейденский портной 1530–1532

Глава I. Возвращение домой

Глава II. Горе и преданность матери

Глава III. Свободные художники

Глава IV. Свадьба лейденского портного

Глава V. Домашний рай

Глава VI. Ученик-мастер

Глава VII. Материнское проклятие

Глава VIII. Бургомистр и его жена

Глава IX. Апостолы нового союза

Книга вторая. Мюнстерский пророк 1533-1534

Глава I. Рождество в Мюнстере

Глава II. Коварная война и гнилой мир

Глава III. Торжественное воцарение

Глава IV. Энох и Илья

Глава V. Победа в Израиле

Глава VI. Печальная масленица

Глава VII. Признания и муки любви

Глава VIII. Пророки и партии

Глава IX. Падение Маттисена

Глава X. Возвышение Яна

Книга третья. Царь в новом Сионе 1535

Глава I. Вестфальская Юдифь

Глава II. Царь и его двор

Глава III. Вечеря на горе Сион

Глава IV. Царственный сват

Глава V. Княжеское слово

Глава VI. Хозяйство цариц

Глава VII. Высшая жертва

Глава VIII. Пожалования и мученичество

Глава IX. День гнева

Глава X. Счастье на развалинах

Примечания