Людмила Астахова

Знающий не говорит. Тетралогия.

Книга 1. Наемник Зимы

Глава 1

ОН ВЕРНУЛСЯ

Неожиданные письма с дурными вестями всегда находят адресата, что несправедливо.

Ириен Альс. Эльф. Зима 1694 года

Над перевалом Эрхэ шел снег. Тяжелые тучи повисли так низко, что, казалось, до их темных подбрюший можно достать рукой, немного привстав в седле. Хрупкие снежинки красиво мерцали в стылом воздухе, а затем таяли, едва достигая земли, постепенно превращая и без того разбитую дорогу в сущее наказание для пешего и конного. День клонился к вечеру, быстро темнело, и теплые желтые огни окон постоялого двора манили к себе всякого, кого непогода застала в пути. «Приют охотника» содержала семья почтенного Кампая Соога, старейшины горного орочьего клана. Приземистый дом из тесаных камней был разделен на два широких крыла. Слева располагалась трапезная с гигантским очагом, в котором можно было спокойно зажарить на вертеле целого быка, а по правую руку Кампай выстроил настоящую гостиницу с тремя десятками скромных, но теплых комнат, где всегда можно было найти более-менее чистую постель и кувшин с колодезной водой. Сами хозяева с прислугой жили в отдельном доме, соединенном с кухней крытым переходом. Все постройки были окружены каменным забором высотой по грудь взрослому мужчине, поросшим серым вьюном и дикой вилькой. От Дождевого хребта и до Тоштина «Приют» считался самым приличным заведением на всем Северном тракте. Прямо говоря, для купеческих караванов, идущих в Хэй, постоялый двор господина Соога был тем редким местом, где еще можно лечь спать раздетым, не оставляя часового возле лошадей и товара. Молодой слуга принял у пришельца усталую кобылу забавного пятнистого окраса и пообещал поухаживать за животным как полагается. Юноша-орк даже глаз не поднял на новоприбывшего, как и учил Кампай, а если бы начал разглядывать гостя, то вряд ли на его лице отразилась бы радость.

По всем приметам, в трактире веселье шло полным ходом. В центре двора, у колодца в грязной луже лежал пьяница. Судя по могучему храпу, тело недавно вынесли освежиться. Из распахнутой настежь двери валил густой пар, вонявший потом и пережаренным нутряным жиром. Пришелец презрительно поморщился, прислушиваясь к пьяным крикам, доносящимся из трактира, но решительно двинулся внутрь.

В общем зале было не протолкнуться от постояльцев. Где-то в углу умелец играл на цитре и громко пел что-то похабное, нестройный звон струн несчастного инструмента перемежался гоготом слушателей, отмечающих особо заковыристый куплет. Все столы оказались заняты, люди, орки и тангары ели, пили, ругались, орали песни. Перевал был точкой пересечения множества путей между Ветландом, Северным Минардом и малолюдными землями Доронганского пограничья. В конце осени, после завершения сезона, здесь можно было встретить кого угодно. Охотники, старатели, лесорубы и углежоги, дружинники, мытари с княжескими гербами и просто бродяги, которых грядущая зима согнала со склонов Дождевого хребта. Над головами едоков клубился сизый дым, между столами бегали подавальщики с подносами и кувшинами, под их ногами сновали собаки, а у очага поваренок крутил вертел с бараном. Возле длинной стойки народ попивал пиво. Там и нашлось одно свободное место.

Слуга за стойкой ловко и быстро наполнял кружки пивом из крутобоких бочонков и отработанным движением запускал их по столешнице прямиком в руки измученных жаждой. На еще одного посетителя никто, конечно, внимания не обратил. Тот подошел к стойке и жестом поманил слугу. Тоже, кстати, орка. Людей или тангаров Кампай из принципа на работу никогда не нанимал, доверяя лишь своим ближним и дальним родичам.

– Что желаете? – спросил слуга, не отрывая взгляда от наполняющейся мутной желтой жидкостью очередной кружки.

– Чего-нибудь горячего и мясного, – сказал пришелец и протянул золотую ветландскую монету. На его руках были странные перчатки – из акульей кожи, на левой вообще без пальцев, защищающие лишь ладонь. Особенно бросалось в глаза то, что на трех пальцах правой руки отсутствовали ногти.

– Э-э-э, – выдохнул слуга, и его узкие глаза на миг округлились от удивления.

– Точно, ты угадал, – ухмыльнулся недобро незнакомец.

– Добро пожаловать, господин Альс. Мы уж решили, что вы останетесь зимовать в Хэйе, – торопливо отозвался орк и угодливо переспросил: – Значит, как обычно, жаркое из птицы и суп?

Названный Альсом согласно кивнул и в ожидании заказа лениво осмотрел зал. К чести хозяина, заказ в «Приюте» никогда долго ждать не приходилось.

С неописуемым удовольствием он отпил глоток отличнейшего, несмотря на отвратный внешний вид, бульона. Мясо просто таяло во рту, хотя после трех дней, проведенных на дождевой воде и двух червивых яблоках, там бы растаял и речной песок пополам с опилками. Подливка и овощи заслуживали отдельного вознаграждения. Альс жадно поглощал ужин, совершенно утратив способность смотреть по сторонам. Впрочем, ничего примечательного как раз и не происходило. Тангары играли в тонк, звучно шлепая картами о столешницу, красочно расписывая умственные способности друг друга. Двое здоровенных лесорубов-людей боролись на руках, выясняя, кто сильнее «прямо сейчас». Если закрыть глаза, то невозможно догадаться, в какой из северных стран находишься в настоящий момент. А тем временем его соседи по стойке успели заметить, к какой расе принадлежит их сотрапезник. Тангары озабоченно зашептались, кое-кто из людей придвинул к себе оружие поближе. Ничего удивительного в этом не было. Найдите на севере место, где первому встречному эльфу окажутся рады, и расскажите про это чудо из чудес. Может быть, вам и поверят, но вряд ли.

Эльфы всегда считались существами агрессивными, жестокими и непредсказуемыми. Тем более что большинство из завсегдатаев «Приюта» если и не знали Альса лично, то обязательно о нем слышали. И слава, которой была овеяна пара мечей в ножнах за его спиной, была весьма сомнительная.

Эльф очень скоро закончил ужинать, аккуратно промокнув остатки подливки кусочком хлеба, и только тогда на его мрачном лице появилась тень удовлетворения. Больше всего ему хотелось сейчас опустить голову на столешницу и хоть немножко вздремнуть. Он сдержал рвущийся на волю сладкий зевок, крепко сжав челюсти. Специально усевшись спиной к залу, по быстро вытягивающемуся лицу слуги понял, что сделал это зря.

– Эй, ты! – раздался над ухом хриплый голос.

Эльф даже не пошевелился, но его все равно обдало запахом перегара, чеснока, лука и гниющих зубов.

– Слышь, Альс, или как там тебя?

Медленно, очень-очень медленно эльф встал с табурета, повернулся и молча стал рассматривать живописную группу из четырех человек, из которых только один мог претендовать на справедливое причисление к роду людскому. Самый старший, гнусного вида мужик, заросший по самые поросячьи глазки пегой щетиной, нагло ухмылялся, демонстрируя черные пеньки, оставшиеся от зубов. Вся вонь, к слову, исходила от него. В двоих парнях по обе стороны от сего красавца текла изрядная примесь орочьей крови, четвертый же, несомненно, имел тангарских предков, судя по характерным крупным чертам лица, которое еще не успело превратиться в разбойничью харю. Альс, изрядно поднаторевший в таком деле, как смешение пород, и безошибочно определявший примерное соотношение кровей, решил, что у парня как минимум дедушка был тангаром. Вся компания нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, глумливо скалилась, всем своим видом демонстрируя серьезность намерений.

– Чего надо? – довольно хмуро поинтересовался эльф, медленно переводя взгляд с одной рожи на другую.

– Ты был проводником в караване Онарзона.

Дядька не спрашивал, он констатировал факт. Впрочем, ни для кого это и не являлось секретом. Альс, не снисходя до словесного ответа, лишь пожал плечами.

– Где Онарзон?

– В Хэйе, где же еще.

– Значицца так, братанчик. Поведешь нас в Хэй – останешься с ухами, заартачишься – прощевайся и с ухами, да и с яйцами тоже. Понял, братанчик? – нагло заявил гнилозубый.

В таверне установилась настороженная тишина. Те, кто знал Альса не понаслышке, приготовились к срочной эвакуации, а те, кто видел эльфа впервые, а таких было меньшинство, наблюдали за развитием событий с нарастающим интересом. Поваренок же, наученный горьким опытом, бросил на произвол судьбы недожаренного барана и резво метнулся на поиски хозяина.

Альс нехорошо ухмыльнулся и ответил на неожиданное предложение очень неприличным тангарским ругательством. Не просто похабным, а сильно оскорбительным. Кое-где за такие слова можно было в одночасье схлопотать пол-локтя стали в живот, причем оскорбленный мог не опасаться виселицы за совершенное убийство. Любой судья встал бы на его сторону без долгих раздумий. Для самого эльфа всегда оставалось неразрешимой загадкой, каким образом язык столь богобоязненного народа, как тангары, обогатился набором таких убийственных выражений, граничащих с богохульством. То ли «братанчики» не ожидали столь жесткого ответа, то ли их неправильно информировали о нраве Альса, но тип с вонючим ртом сначала просто-напросто опешил.

– Чего? – промычал он.

И, естественно, Альс не смог удержаться от развития приятнейшей темы, оповестив благодарных слушателей о противоестественном способе зачатия своего непрошеного собеседника, добавив парочку непристойностей. Да и заканчивалась фраза почти ласково – «братанчик». Отвлекшиеся от питья тангары восхищенно прищелкивали языками, не в силах выразить иначе свое преклонение перед великим искусством сквернословия.

Первым пришел в себя тангарский внук-правнук, видимо, кровь предков поспособствовала наилучшему усвоению произнесенного. Малый удался вширь и ввысь, а потому удар его меча должен был рассечь излишне языкастого эльфа на две ровные половинки, но пострадала лишь толстенная столешница. Альс уклонился, отскочил в сторону и, нырнув под руку одному из полукровок, быстро отпрянул в сторону, чтобы как следует размахнуться и с наслаждением врезать окованным носком сапога в пах второму. Суровое плоскогорье Хейт – это не благословенные холмы Лаго-Феа, где можно ходить в мягких сапожках из тонкой замши и безнаказанно получать удовольствие от ношения национальной обуви.

К мечам Альс даже не попытался прикоснуться, а вот стилет очень пригодился, хотя в глазнице у главаря, того самого гнилозубого дядьки, изящная рукоять с традиционным растительным узором смотрелась не лучшим образом. Выведя таким образом из строя самого опытного бойца, Альс решил, что остальных он убивать не станет. Даже тангарского полукровку, невзирая на все его усилия нарваться на серьезные неприятности. Меткий бросок тяжелого табурета по уцелевшим, поставивший последнюю точку в сражении, исторг из глоток зрителей одобрительный вой. Далеко не каждый взрослый мужчина мог с такой легкостью поднять хозяйскую мебель, а уж бросить увесистое произведение неведомого плотника было и вовсе за пределами возможностей. Если посмотреть на эльфа со стороны, никогда не догадаешься, сколько силы таится в его тощем, костлявом теле.

Только одно обстоятельство по-настоящему обрадовало Альса, а именно то, что он успел завершить небольшое сражение до появления Кампая Соога во главе небольшого, но хорошо вооруженного отряда домочадцев. Хозяин сильно не любил драк, и если таковые случались, доставалось всем, кто подвернется под тяжелую руку орка. Оглядев поле недавнего боя, Кампай громко выругался. Справедливо пригрозив расчетом вышибалам, которые во время драки стояли, распахнув рты, вместо того чтобы навести порядок, орк грозно оглядел попритихшую толпу.

– Жрать и пить не перехотелось, гости дорогие? Кому не понравилось – смело может выметаться.

Желающих покинуть гостеприимный «Приют» не сыскалось. Народ вернулся к выпивке и более мирным развлечениям, благо тем для обсуждения прибавилось.

– И чего тебя нелегкая занесла к нам с Хейта? – мрачно спросил у эльфа Кампай. – Кто теперь кровищу будет убирать? А?

Эльф удивленно изогнул бровь. Похоже, зря он надеялся, что его отказ от использования мечей кто-то сумеет оценить по достоинству. Пусти он их в ход, крови было бы не в пример больше.

– И тебе привет, Кампай, – ответствовал Альс.

– Не сильно-то тут соскучились по тебе.

Эльф вздохнул. Ничего не изменилось за последний год: вкус пива, раскрасневшиеся лица, запах перегара, визг терзаемой цитры и неприязнь старикана Кампая Соога. На самом деле орк был совсем еще не так стар. В его пышном хвосте на макушке хватало седых волос, но в плечах он по-прежнему оставался необычайно широк, а в руках его имелось столько мощи, что Кампай мог без всякого видимого усилия гнуть подковы. Темно-коричневое жесткое лицо орка уже прорезали глубокие морщины, но Альс сильно сомневался, что его законная жена и десяток не менее законных наложниц имели основание жаловаться на своего супруга и господина.

– Мы тут все надеялись, что ты останешься зимовать в Хэйе. Чегой-то тебя назад потянуло?

– Дела, – легкомысленно махнул рукой эльф. Ему не хотелось ругаться. – Хочу заночевать в «Приюте». Ты не возражаешь?

– Я распоряжусь насчет комнаты, Ириен Альс, но только до утра. Понял? – проворчал орк. – И держись подальше от моих детей!

– Мы уже говорили на эту тему, – нехотя ответил Ириен. Собственно говоря, ничего иного он и не ожидал.

Разговор сочли состоявшимся только после потасовки, завершившей долгий обмен оскорблениями, когда эльф попытался отдать Кампаю оружие его погибшего сына. Тот бросился на Альса с тесаком, и эльфу стоило немалого труда отбиться и не поранить потерявшего голову орка. Их с трудом разняли, но орк не торопился менять гнев на милость и признавать, что в смерти Дориная Альс ни в коей мере виноват не был и быть не мог.

– С тебя еще кружка, – заявил эльф. – За моральный ущерб.

Не то чтобы он сильно хотел пить, тем более пиво. Просто из вредности захотелось лишний раз поддеть орка. Кампай потрясенно уставился на наглого постояльца.

– Это еще в честь какой радости?

– Мог бы и предупредить. – Альс небрежным жестом указал на выносимые во двор тела. – Они, похоже, тут отирались не один день, поджидая меня.

– А что изменилось бы? – криво ухмыльнулся хозяин «Приюта», но кружку налил доверху и водрузил ее перед носом у эльфа.

Тот в ответ пожал плечами. Действительно, разницы никакой. Ну, может быть, Альс не стал ограничиваться бы только человеком, чья смерть точно никого не опечалила. А с другой стороны, обратись эта незадачливая четверка к эльфу по-хорошему и тем более не настаивай она на немедленном сопровождении в Хэй, то он бы подробно объяснил, и где в городе можно найти Онарзона, и как застать его врасплох. Весть о безвременной кончине старого негодяя действительно порадовала бы несказанно добрую половину населения Ветланда, а вторая половина наверняка сожалела бы громогласно, что не приняла в его упокоении более деятельного участия. Большего выродка, чем Онарзон, даже в Хейте сыскать было сложно. Убийца, работорговец, насильник и растлитель малолетних, Онарзон мог спать спокойно только в окружении десятка телохранителей, но с Альсом он предпочел расплатиться по-честному, без обмана, зная, что в противном случае ему не помогут и двадцать охранников. И уж совсем излишним в беседе с Ириеном употреблялось слово «братанчик», потому что у эльфа никогда братьев-сестер не было. Один он родился у отца с матерью.

– Нет, ну почему стоит тебе переступить порог моего заведения, как сюда слетается шваль со всего Ветланда? Прямо как мухи… на то самое. Можешь мне объяснить сей феномен, Ириен Альс? – рассуждал вслух Кампай. – Мне впору устраивать рядом погост, чтобы хоронить всех убитых тобой в «Приюте» за неполных два года.

– И не так уж много их было, – огрызнулся беззлобно эльф. – По пальцам можно пересчитать.

– Ага. По пальцам рук и ног. Твоих и моих.

– Все потому, что место у тебя здесь беспокойное. Привечаешь всех подряд, без разбора – лишь бы платили серебром. От жадности так всегда и получается. По-ученому сей феномен называется «побочный эффект».

Альс совершенно определенно издевался над почтенным старейшиной благородного рода и делал это сугубо по-эльфийски – хитро и внешне пристойно. Ну не драться же приличному и немолодому орку с наемником, за которым тянется шлейф разномастных мертвецов. Кампай демонстративно сплюнул себе под ноги, выражая тем самым убежденность в бесполезности разговора с неисправимым во всех отношениях типом.

– Ты чокнутый, Альс, – вздохнул орк. – Видят боги, у тебя не все в порядке с головой. Последи за собой. Разве кто-нибудь, кроме тебя, может вести дела с тем же Онарзоном или возвращаться через весь Хейт в одиночку? На тебя же смотреть уже страшно. Даром что эльф, а сам упырь упырем. Весь аж серо-зеленый, глаза ввалились, рожа перекошенная.

– Не твое дело! – вяло огрызнулся эльф. – Чтоб ты знал впредь – эльфы никогда не сходят с ума, равно как и не болеют всякой заразой. Я здоровее всех вас, вместе взятых. Понятно?

Продолжать беседу дальше Кампай посчитал ниже своего достоинства, у него и без болтовни хватало в этот вечер забот. Вот, например, замечательный молодой барашек прожаривается только с одной стороны, а другую олух Вилай, даром что родной племянник, оставляет полусырой. Стоит только отвернуться, и лентяи норовят увильнуть от работы. Ничего-ничего, у Кампая Соога найдется управа на каждого дармоеда.

Проводив взглядом почтенного орка, Альс отставил в сторону пиво. Он не стал возражать, когда кто-то из лесорубов как бы случайно опрокинул в себя бесхозную пенистую влагу. Не пропадать же добру. Редко когда эльф искренне сожалел о том, что для него как для представителя своей расы недоступны радости опьянения, но сейчас выдался именно такой случай.

«Напиться бы сейчас, – думал он. – Напиться до беспамятства, к примеру, как во-о-о-н та грязная харя, почивающая в дальнем углу. Счастливец…»

Может быть, тогда Альс смог бы наконец выспаться. Потому что как ни крути, а в чем-то Кампай совершенно прав. Если эльф и может спятить, то он сейчас в одном шаге от этого знаменательного события. Он давно уже чувствовал, как нарастает внутри болезненное напряжение, прорывающееся наружу приступами едва сдерживаемой ярости. Никто, разумеется, в здравом уме не стал бы лить слезы над теми двумя десятками подонков, которых он только здесь, на перевале, отправил в объятия Двуединого, но с каждым лишним днем, проведенным по эту сторону пролива, контролировать свои чувства становилось все труднее. Особенно в последние дни, когда тоненький листочек письма, нашедшего его не где-нибудь, а в Хэйе, буквально жег до костей через меховую подкладку куртки.

– Чего-нибудь еще прикажете подать? – почтительно поинтересовался на всякий случай слуга.

– Хассар в вашем заведении водится?

– А как же! Немного, но держим. Дорогое удовольствие.

– Сколько?

– Три серебряные венты.

Альс презрительно фыркнул и впечатал в ладонь орка еще одну золотую монету.

– Сделай мне двойную порцию, – распорядился он. – И про сдачу не забудь.

Прислугу как ветром сдуло. Еще бы он не торопился, когда хассар заказывают на Эрхэ в первый раз за полгода. Удовольствие действительно более чем дорогое. Напиток из мелко истолченных листьев заморского дерева, густо-пурпурного цвета и ни с чем не сравнимого терпко-горького вкуса, могли позволить себе далеко не все. Богатые купцы, высокородные нобили и… наемники, охранявшие торговые караваны на пути через Хейт.

«Вот и еще одно проявление приближающегося безумия», – сделал печальный вывод Ириен, потому что транжирить на внезапную прихоть с таким трудом заработанное золото может только ненормальный. Он погладил припрятанное на груди письмо, как болезненную, незаживающую и зудящую рану. За эти дни Ириен успел выучить его наизусть, прочитав по меньшей мере тысячу раз, словно пытаясь разглядеть за изысканно-простым росчерком дорогих лиловых чернил на преступно дорогой фиалковой бумаге то, о чем отправитель умышленно умолчал. Впрочем, Арьятири постарался не оставить места для поисков иного смысла, выражая свои замыслы настолько откровенно, насколько это вообще доступно.

«Драгоценный мой враг. – Самое честное признание, с которым Альс сталкивался за все годы их нелегкого знакомства. – Надеюсь, что тебе не просто неприятно держать в руках это послание, а оно станет для тебя подлинным потрясением. Скажу больше, я намерен причинить тебе настоящие страдания. И не только тебе одному, иначе это было бы слишком банально. Довожу до твоего сведения, что времена, когда в отношении тебя проявлялась известная мера терпимости, бесповоротно закончились. Времена вообще имеют неприятную тенденцию изменяться, и произошедшие перемены, которые, как я уверен, ты в гордыне своей не пожелал замечать, поставили наши взаимоотношения на грань войны. Ты всегда любил ясность. Что ж, изволь. Я, Арьятири Локира-и-Танно, полномочный а'инт-ран Зеленой Ложи, уже не прошу возвращения в Фэйр. Я требую. Я приказываю. И, естественно, я прекрасно понимаю, что ты проигнорируешь и требование и приказ. На то всем сердцем и уповаю. Сделай так, как я предполагаю. Дай мне возможность затравить тебя, как лисицу, выкурить из той норы, в которую ты забился, превратить твою жизнь в невыносимую муку. Потому что я ни перед чем не остановлюсь. И, прежде всего я найду Джасс. Неужели ты думаешь, что твоя подруга сумеет спрятаться от нас? Да я лично переверну весь Игергард, Маргар и остальной континент, обыскивая каждую деревню, каждый хутор, каждую рощу, поднимая каждый камень и перерывая каждую выгребную яму, пока не приволоку женщину за волосы прямиком в Оллаверн. Ею, кстати, тут чрезвычайно заинтересовались вполне известные тебе особы. Очень сожалею, что я раньше не додумался до такого простого решения. Нашлись люди – подсказали. (Согласись, что люди – создания, обладающие незаурядной выдумкой, когда дело доходит до главного.) Знаешь, как они ловят некоторых опасных зверей? Поджигают лес. А я, если надо, подожгу половину мира, чтобы в итоге сомкнуть руки на твоем горле. Беги, Ириен! Беги, если получится. Но помни, что надеяться тебе не на что». И роскошная летящая подпись полным многосложным именем. Без даты. Только в нижнем уголке тушью выведена руна на Истинном языке, чтобы у Альса не оставалось сомнений, где именно написано письмо. Облачный Дом, Оллаверн, обиталище могущественных магов, названий много, а суть одна.

Случилось то, что, как Ириен надеялся, произойдет очень и очень не скоро, лучше всего после его собственной смерти. От старости. Зеленая Ложа и Оллаверн впервые за несколько тысяч лет нашли общий язык, а возможно, и объединились во имя единой цели. Да какие могут быть предположения? Раз Арья почувствовал себя всемогущим, значит, договорился не только с Кругом Избранных, но и с самим Хозяином Сфер. А уж до какой степени эти двое нашли взаимопонимание и во что теперь посвящен полномочный а'инт-ран Зеленой Ложи, Ириен старался даже не представлять. Ему от этих размышлений становилось дурно.

Эльф сдержался, чтоб не заскрипеть зубами от бессилия и злости. И то лишь потому, что почти всю дорогу из Хэйя он только этим и занимался. Ну не мог он позволить себе торчать на краю обитаемого мира всю зиму, зная, что, пока на перевалах не сойдет снег, а в море не вскроется лед, ни о каком возвращении речи быть не может. После письма Арьятири Хэй из укромного уголка превратился в вот-вот готовый захлопнуться капкан. И Ириен бежал оттуда, разрывая более чем выгодную договоренность с квартероном Маармаем, полностью меняя свои планы, а заодно и повергая весь Хэй, от проводников до шлюх, в шок. Ставки на то, что сумасшедший эльф сумеет в одиночку преодолеть плоскогорье, были примерно один к сорока пяти, причем не в его пользу. Но Ириен наплевал и на предостережения, и на реальные опасности, о которых знал совсем не понаслышке. Он рискнул перейти через Одинокую гряду, чтобы срезать существенную часть пути. Если бы он этого не сделал, то ни за что не успел бы до начала сильных снегопадов, на всю зиму закупоривающих единственный пригодный для путников перевал Дождевого хребта, соединяющий плоскогорье с остальным миром.

Словно подслушав Ириеновы мысли, рядом возник молоденький орк. Кохай, младший сын Кампая, явно намеревался сам обслужить гостя.

– Привет, Альс, – дружелюбно улыбнулся юноша. – Давненько тебя было не видно.

– Привет, Кохай.

– Ты ведь из Хейта? Правда? Караван довел?

– Ну если я здесь один, значит, довел, – устало подтвердил Альс и помимо воли тревожно огляделся: – А где твой отец?

Разговаривая с мальчишкой, эльф сильно рисковал нарваться на скандал с его отцом. Дело могло кончиться ночевкой на свежем воздухе. А с другой стороны, так можно хоть ненадолго отвлечься от невеселых размышлений.

– Да кто его знает, может, на кухне, а может, в кладовке, – хмыкнул орк. – Ты ведь будешь ночевать у нас?

– Разумеется, – согласился эльф. – Я твердо намерен провести эту ночь в кровати.

– Почему бы нет? Не думаю, чтобы отец стал возражать.

Альс на мгновение задумался.

– Скажи ему, что я уеду еще до рассвета.

– Скажу, конечно. А ты мне лучше расскажи, что было в Хейте. Мы видели такое зарево!

Золотистые глаза орка сверкали от восторга, как факелы в ночи. Его зависть была почти физически ощутима. Мальчишка локти себе кусал, что где-то произошло нечто захватывающее, а его там не было.

Про зарево Альсу вспоминать не хотелось. В Хейте все время происходило что-нибудь очень странное и страшное. Иногда дневной переход выдавался без всяких напастей – тихо и мирно, но чаще всего за собственную жизнь приходилось драться. В этот раз сначала случился оборотень – черного цвета волчище, который после смерти превратился в жуткую пародию на человеческое существо, с вывернутыми суставами и безносым лицом. Потом стая сверкающих на солнце мошек, от которых пришлось спасаться бегством, потому что иного спасения от них как такового никто еще не придумал, а смерть они несли ужасную, вгрызаясь в кожу жертвы и поедая ее живьем. Ядовитые пауки размером с суповую тарелку, летучие мыши-вампиры, какие-то немыслимых форм каракатицы, норовящие затащить в зловонную жижу, и всякая прочая нечисть, какую молоденький орк себе и вообразить не мог. Мир по ту сторону Дождевого хребта упущением богов был вывернут наизнанку. Почему так было – никто не знал. Зато все знали, что плоскогорье богато золотом.

– Расскажи что-нибудь о Хейте, – попросил Кохай.

Альс попытался припомнить какую-нибудь забавную историю для мальчишки, но быстро понял, насколько тщетны его усилия. Будь на то воля эльфа, то он бы в Хейт носа не сунул.

– Отвратительное место. Там никогда не знаешь, какая напасть поджидает тебя завтра.

– Ух ты! А у нас ничего никогда не происходит! Ну что это за жизнь? Как подумаю, что всю свою жизнь проведу на перевале и никогда не увижу ни Маргара, ни Игергарда, ни даже Минарда…

Альс слегка скривил рот, пряча невольную улыбку. Как и все мальчики на свете, Кохай мечтал о приключениях, дальних странах, огромных городах, где живут прекрасные женщины и золото льется рекой. Ничего удивительного и ничего странного в таком положении вещей Альс не видел.

– Вот Доринай… – начал было Кохай.

– Твой брат сейчас лежит в могиле и никогда не вернется в отчий дом, – резко оборвал его эльф. – А твой отец совершенно искренне ненавидит меня, считая, что это я задурил голову его сыну рассказами о дальних странах. И я даже представить себе не могу, по какой причине твой папаша до сих пор не надумал переломать мне все кости где-нибудь на полдороге к Тоштину. А еще твой отец дней на десять запрет тебя в кладовке, если узнает, что ты говорил со мной. Если тебе суждено увидеть все чудеса этого мира, то так тому и быть, малыш. Поверь мне на слово, Эрхэ не самое плохое место под небесами.

– Альс, ты хоть сам веришь в то, что говоришь? – спросил обиженно Кохай. – Я уже давно не в пеленках лежу, чтоб сказки мне рассказывать. Разве ты сам стал бы дожидаться, пока Файлак, злой бог Судьбы, укажет тебе путь? Нет ведь? Тоже мне, воспитатель выискался! Ты ведь знаешь, что здесь все одно и то же день за днем, год за годом. Кухня, двор, козы, пиво…

– Тебе скучно, засранец малолетний? – Возникший за спиной у парня Соог-старший отвесил отпрыску изрядный подзатыльник. – Марш на кухню, там тебе станет веселее!

Кохай со злостью швырнул ненавистный ему фартук и умчался переваривать разочарование и обиду. Мальчишка верно сказал, но только о том, что касалось отношений эльфа с судьбой. Альс с ней не слишком церемонился.

– Ты совершенно прав, обещая мальцу неприятности от моего имени, – мрачно проворчал Кампай Соог, рассматривая эльфа с таким напряжением, словно намеревался оторвать тому голову голыми руками. – Я еще посажу его на хлеб и воду, чтобы меньше воображал о себе.

Неожиданно орк выпучил глаза и, прошипев под нос ругательство, нырнул под стойку. Рука эльфа сама по себе ухватилась за рукоять меча, но, развернувшись, он решил, что оружие не понадобится. А понадобится исключительно терпение.

Посредине зала, в окружающем его полнейшем молчании, оказался самый отвратительный старикашка, которого Альсу только доводилось видеть в своей жизни, наполненной отвратительными личностями до отказа. Тощий, волосатый дед в грязной хламиде медленно вращался вокруг своей оси, выкрикивая что-то бессвязное, плюясь и подвывая от избытка чувств. От его лохмотьев исходили ядовитые волны зловония. И, к искреннему удивлению эльфа, ни одна живая душа даже не попыталась прервать это оригинальное, но неприятное зрелище. Еще два года назад вышибалы Кампая не дали бы такому созданию и шагу ступить в таверну. Здоровенные орки, замершие у дверей, испуганно пялились на деда, не сделав лишнего шага. А ведь в их прямые обязанности входило следить за порядком. То ли у старикашки голова закружилась, то ли ему просто надоело однообразие, но он внезапно остановился и вперил мутный взгляд прямиком в эльфа, отчего у того появилось предчувствие, что старикашка имеет желание высказаться по его, Альса, адресу.

– Ты умрешь! Э-э-э… Скоро и не скоро! Э-э-э… Один, совсем один умрешь! Солнце скатится в море, охотник, – отчетливо возопил блаженный, тыкая когтистым немытым пальцем в сторону эльфа. – Я вижу смерть твою!

Соседи Альса шарахнулись в стороны, словно предначертанная смерть могла оказаться заразной болезнью. Видимо, дедок пользовался определенным влиянием на умы местных обитателей.

– Ты слышал меня, эльф? – спросил оракул совершенно нормальным голосом, не заметив у жертвы явных признаков ужаса от предсказания скорой погибели.

На самом деле Альсу стало не страшно, а тошно. Он не любил пророков и пророчества, а нынешнее представление существенно теряло в его глазах из-за убожества исполнения и скудости замысла.

– Все рано или поздно умирают, старый пень, – равнодушно сказал эльф и, звучно потянув воздух носом, добавил: – Проваливай, от тебя воняет.

– Я видел твою смерть, – настаивал на своем упрямый дед.

– А ты уверен, что это была моя смерть, а не твоя? – медленно улыбнулся Альс самой мерзкой из крошечного арсенала своих кособоких улыбок.

У пророка глаза едва не вывалились из орбит, когда эльф спокойно подошел прямо к нему и взялся левой рукой за торчащий на шее острый кадык. Рука у эльфа, надо сказать, оказалась тверже стали двух его мечей.

– Молись, чтоб вышло так, как ты болтал, потому что, когда я вернусь сюда в следующий раз, то первым делом выдеру тебе язык, пророк чтоб тебя, – сказал Альс, швыряя деда к ногам вышибал.

Тишина за его спиной застыла в недоумении, как деревенская девка, проснувшаяся утром на сеновале и обнаружившая потерю девичества, когда он со злостью грохнул дверью. По прошествии короткого времени на заднем дворе шлепнулось визжащее тело. Вышибалы Кампая с небольшим опозданием вспомнили о своих обязанностях.

Руку пришлось долго отмывать колодезной водой, потому как на шее у доморощенного пророка застыла грязь трехлетней давности. Эльф ожесточенно тер ладонь, периодически поднося ее к носу, чтобы убедиться, что вонь исчезает. Она исчезала крайне медленно, и Альс успел за это время порядком замерзнуть. Снег к ночи только усилился, грозя перерасти в снежную бурю. Давным-давно сломанные и сросшиеся ребра мучительно ныли, настойчиво напоминая о трех сутках, проведенных безвылазно в седле. По-хорошему, надо было бы еще пару дней отлежаться, но Кампай дал понять, что не желает терпеть его присутствие более одной ночи. А жаль.

Альсу не нужно было оборачиваться, чтобы определить, кому принадлежит звук шагов за спиной.

– Кампай, ты никогда не обращал внимания на то, что людям свойственно какое-то особенное сродство с грязью? – спросил он, продолжая тереть руку об штаны. – Особенно это касается пророков. И вообще, что у вас тут происходит? Сплошное позорище.

Орк смущенно хрюкнул и проворчал:

– С меня бесплатный завтрак.

– Обойдусь, – буркнул эльф, но сменил гнев на милость и развернулся к хозяину «Приюта»: – Этот засранец отобьет охоту есть твою стряпню у кого угодно.

– Да ладно, Альс, не серчай. Самому житья никакого нет в последнее время от кликуш, юродивых, пророков и прочей швали. Вонючка еще не самый худший из этой братии. Тут такое дело… А пойдем-ка лучше в тепло, – предложил орк, видя, что стоять на холоде Альсу совершенно не хочется.

Как и было обещано, Кампай отвел наемнику вполне приличную комнату, к тому же расщедрился на добавочное одеяло из теплой козьей шерсти, памятуя о том, что северного обычая спать на мехах и укрываться мехом эльф не принимал вовсе. Но за подобную любезность Ириен расплатился долгим и обстоятельным рассказом орка о небывалом количестве помешанных, заполонивших за лето весь Ветланд. Каждая деревня теперь обзавелась собственным оракулом, а ежели не оракулом, так ясновидицей или, на худой конец, припадочной вещуньей. Будь пророчества хоть сколь бы то ни было доброжелательными, возможно, никто особенно не стал бы обращать внимание на подобную странность. Но новоявленные пророки словно сговорились возвещать направо и налево о скорой и нежданной кончине, невзирая на то что жертвы предсказаний чинили вещунам тяжелые побои и увечья. Посему реакция эльфа на вонючего предсказателя мало кого из посетителей «Приюта» удивила, а возможно, даже и разочаровала. От наемника, исходившего вдоль и поперек весь Хейт, ожидали чего-нибудь более кровавого.

– Причем на наших эта напасть не действует.

– На кого это «на ваших»? – не понял Альс.

– На орков или, скажем, на тангаров. У них ничего такого нет. А вот стоит добавить немного людской крови, как на тебе, – вздохнул Кампай. – Я думаю, это какая-то заразная болячка, у людей их полным-полно.

Альс демонстративно зевнул. Ему хотелось спать, а не ломать голову над очередной местной напастью.

– Так чего ты хочешь от меня? Чтоб я проредил поголовье местных пророков? – лениво пробурчал он. – Необходимый опыт у меня имеется.

Кампай выкатил на него ошалелые глаза, подозревая эльфа в самых кровожадных желаниях. Видят боги, с такого станется. Он заверил Альса, что хотел только посоветоваться и не более того.

– Гони их всех в шею. И Вонючку на свой порог не пускай. Вот такой тебе мой совет. Чтоб не мешал оставшимся в здравом уме пить спокойно пиво.

Эльф снова понюхал свою ладонь и недовольно поморщился.

– Нет, право слово, еще раз увижу этого Вонючку, обязательно выдеру ему язык! Слушай, Кампай, я спать хочу, – заявил Альс, решительно пресекая все попытки орка продолжить беседу.

Поначалу казалось, что сон придет, едва голова коснется подушки. Но не тут-то было: еще некоторое время эльф вертелся с боку на бок. Да еще, как назло, ветер за окном стучал ставнями с настойчивостью заправского попрошайки. В Ветланд шла зима, истинная королева и владычица этого сурового края, где жизнь теплилась только за счет того, что Дождевой хребет отгораживал его от смертельного дыхания Великого Ледяного океана. Недаром ветландцы в шутку предсказывали, что ежели до месяца верована-спелого снег не стает, то лета не будет. И случались годы, когда мрачная шутка сбывалась дословно. С госпожой Зимой шутки в Ветланде плохи, и каждая разумная и не очень теплокровная тварь торопилась найти место рядом с теплым очагом, чтобы благополучно дожить до весны. А потому о немедленном возвращении в Игергард думать было поздно. И на что бы ни рассчитывал далекий недруг, но Ириена и в более благоприятной обстановке было очень сложно заставить делать что-то против воли. И сколь бы ни подгоняло и требовало немедленного действия злополучное письмо, здравый смысл и опыт нашептывали, что торопиться не стоит, а гораздо умнее будет не пороть горячку, осмотреться, затаиться, а лучше всего дождаться очередного шага Арьятири и сделать надлежащие выводы. Подобная тактика уже приносила добрые плоды в прошлом и не давала оснований сомневаться в своей пригодности. Право же, глупо уподобляться лесному зверю, которого способны выгнать из надежного укрытия звонкие колотушки загонщиков.

Хорошенько поразмыслив, Ириен решил зимовать в Тэвре, у барона Крэнга, давно звавшего его на службу. Хорошо укрепленная крепость и маленький городок при ней. Он частенько останавливался там и даже успел завести знакомых. Можно, конечно, было отправиться прямиком в Лаффон, тем более что Ириен, сопровождая караваны через Хейт, изрядно поднакопил денег и мог провести всю зиму в любой приличной лаффонской гостинице. Но он склонялся все же к тому, чтобы принять предложение Крэнга. Бездельничать всю зиму ему как-то не улыбалось. А Лаффон являл собой тот самый неудобный вариант города, где одновременно много пришлых и все друг у друга на виду. В нынешней ситуации остановка в Лаффоне была равносильна приглашению к совершенно ненужным визитам.

За раздумьями да под теплым одеялом Ириен незаметно скользнул в сон, словно сошел с тропинки в густую высокую траву. Нырнул в сон, как в глубокий омут. Вернее, он сорвался с высокой отвесной скалы и полетел над широкой бескрайней равниной. Серебряные травы колыхал жаркий ветер, и мерцающие волны катились по степи как по морю. Это и было огромное море трав. Великую степь Ириен обозревал с высоты птичьего полета, и зрелище завораживало. Кому хоть раз довелось увидеть эту дикую прекрасную землю, тот никогда не забудет ни терпкого запаха, ни вкуса мельчайшей пыли на губах, ни цепких пальцев горячих ветров в волосах. Ириен тоже не смог забыть степь – край Великой Пестрой Матери.

Сон продолжался. Эльф оказался на земле так же внезапно, как и взлетел. Бело-серебряные ковыли тихонько шелестели под ногами. На теплом камне сидела спиной к нему женщина в платье из домотканого грубого полотна, расшитом пестрыми перышками, бусинками, полированными камушками, какие носят степнячки от мала до велика. Черноволосую голову венчала странная корона из листьев, лент, цветов и веток, пчелы вились над ней золотистым нимбом, а на толстых косах сидели синие и пурпурные бабочки. Женщина повернула голову так, что стал виден ее тонкий прекрасный профиль. Она улыбнулась краешком мягких губ и посмотрела на эльфа, словно испуганный олененок, темно-лиловыми сияющими глазами. Она сказала…

И тут он проснулся. Было раннее утро.

Предрассветный час выдался полупрозрачным и пронзительно хрупким. За ночь выпал неглубокий снег, и двор сиял чистотой. Пахло дымом и сырым деревом. Девушка-прачка вешала белье, спеша воспользоваться относительно ясной погодой. Ее черные косы смешно падали со спины на грудь, когда она наклонялась к корзине. Альс некоторое время смотрел на далекие горы, низкое небо и славную молоденькую орку, словно пытался запомнить этот миг навсегда. Мгновение абсолютного покоя, какое бывает так редко, что стоит замереть на месте, чтобы запечатлеть его в памяти. Многое, слишком многое истирается в сознании, мутится сиюминутными желаниями. Внимание рассеивается на пустяки, а что-то главное исчезает безвозвратно. Об этом Альс старался помнить всегда. Хотя он многое отдал бы, чтобы некоторые из его воспоминаний рассыпались прахом.

Девушка заметила или уловила каким-то женским чутьем, что за ней наблюдают, порозовела от смущения и бросила робкий взгляд на Альса. Он не стал улыбаться в ответ. Да и прачка не сильно возрадовалась тому, что стала объектом внимания эльфа. Она резко опустила глаза и заторопилась с развешиванием белья. Оно и понятно, девушка была прекрасно наслышана о том, чего следует ждать от наемников любой расы. Альс проводил ее одобрительным взглядом и направился прямиком на конюшню. Его лошадь Онита уже порядком соскучилась и радостно фыркнула, когда эльф коснулся ее рукой.

– Привет, милая, – ласково мурлыкнул Альс. – Как спалось моей красавице?

Окрас Ониты делал ее поистине уникальным созданием. Пятна пяти разных цветов – белого, черного, рыжего, серого и желтого, при этом хвост и грива были снежно-белыми. На рынке в Лирзе ее отдали почти даром, за чисто символическую сумму в два полусеребряных скилга. Торговец был счастлив избавиться от «уродки», на которую никак не находился покупатель.

– Какая красивая! – сказал за спиной негромкий мальчишеский голос.

– Почти как дейские кони из Шассфора, – просто ответил Альс, не оборачиваясь. Он прекрасно слышал шаги, пусть даже мальчишка старался не нашуметь.

– А Шассфор – это где?

Ириен посмотрел через плечо на ребенка. Обычный мальчик лет десяти в меховой курточке; скроенной и сшитой по его размеру, и в таких же аккуратных сапожках. Светленькая челочка, падающая на глаза, маленькое треугольное чисто умытое личико.

«Сынишка какого-нибудь небогатого купца», – решил эльф.

– В Фэйре.

– В стране эльфов?! Ух ты! – наивно восхитился ребенок. – А можно лошадку погладить?

– Можно, – буркнул Альс, продолжая седлать Ониту.

Дети любой расы никогда не вызывали в нем умиления, да и избытком чадолюбия эльф похвалиться не мог.

– А лошадь ваша, она тоже волшебная?

– Нет, самая обыкновенная. Простая лошадиная лошадь. Ты пришел вопросами меня изводить? А ну марш! – начал было заводиться Ириен, но, взглянув на мальчика, остановился на полуслове.

Голубые, как весеннее небо, глаза ребенка были затянуты какой-то перламутровой пленкой и ничего не выражали. Лицо оказалось пепельно-серого, мертвенного оттенка, совершенно бескровные губы медленно беззвучно шевелились.

«Припадочный», – лихорадочно подумал Альс и попытался придержать парня, потому что тот готов был упасть.

– Смерть летит по твоим следам, смерть как пес за твоей спиной, вернись в долину, вернись домой… – сиплым сдавленным голосом, принадлежащим взрослому, внезапно и отчетливо сказал мальчик, глядя прямо в глаза Альсу, едва только тот коснулся его рук.

Из носа ребенка побежала струйка крови, глаза закатились, а ноги подкосились. Альс едва успел придержать его голову, бессильно мотнувшуюся назад.

– Демоны! Только этого еще не хватало! Откуда ты взялся, сопляк припадочный? – пробормотал Альс, расстегивая куртку на его груди.

– Светлые небеса! Ларэнн!!!

У появившегося весьма своевременно родителя было такое отчаянное лицо, что нехорошие предчувствия Альса только усилились.

– Что это значит? Он что, больной?!

– Нет, господин Альс, он не больной, – медленно пояснил темноволосый немолодой мужчина, старательно массируя виски сына. – Ларэнн иногда видит будущее. Если сильно переутомится, то с ним случается припадок с ясновидением. Если вы, конечно, понимаете, о чем я говорю.

Альс внимательно посмотрел в лицо паренька. Больше всего ему хотелось длинно и витиевато выругаться на родном ти'эрсоне [1]– языке, богатом сравнительными оборотами. Истинных ясновидцев, способных на самом деле различать будущие события в темных потоках времени, а не просто морочить голову доверчивым обывателям, всегда было очень и очень мало. Целые века проходили, прежде чем рождался такой человек. Целые поколения успевали прожить в гармонии с мирозданием, лишенные такого сомнительного счастья, как возможность заглянуть в будущее. И надо же иметь такое потрясающее везение, чтобы в одном из самых глухих углов мира столкнуться с истинным ясновидцем!

Когда-то на заре своей юности Альсу довелось познакомиться с знаменитой Калейос. Было это давно, но о Калейос помнили до сих пор. Пророчества ее сбывались с пугающей регулярностью, слава ширилась и росла, а после ее кончины, как грибы после дождя, пошли самые невероятные легенды. Относительно Ириена Калейос никогда ничего определенного не высказывала, хотя не раз пыталась и даже имела все основания желать эльфу не самого благоприятного будущего. А вот встреча с пророчицей – Матерью Танян стоила Альсу очень дорого, и своим нынешним положением он был обязан именно ее словам. Прямо скажем, отношения с ясновидцами у эльфа не складывались.

– Что он вам сказал?

– Как обычно в таких случаях. Предсказал скорую смерть. Или нескорую. Какая разница? – устало ответил Альс.

– На вашем месте я бы запомнил и сделал выводы, – укоризненно бросил темноволосый. – У Ларэнна такое случается крайне редко, но если уж произошло, то следует прислушаться к его пророчествам. Ларэнн никогда не ошибается.

Мальчишка тем временем потихоньку приобретал живой вид, хотя в сознание не приходил. Краски возвращались на его лицо, губы розовели, и дышал он уже спокойнее, а не какими-то всхлипами.

«Бедняга, – подумал Альс. – Врагу не пожелаю быть медиумом, какая гадость».

Ларэнн моргнул и приоткрыл глаза.

– П-п-прос-с-тите, – вполне осмысленно прошелестел он. – Я… не хотел.

– Теперь уж ничего не поделаешь, малыш, – успокоил его Альс.

– Вы запомните… – попытался вскрикнуть Ларэнн.

– Не надо, малыш. Не волнуйся. Чему быть, тому и быть. Мы все когда-нибудь умрем. Весь вопрос только в том, дадут ли нам это сделать с достоинством.

Отец и сын ничего не успели ответить, как Альс вскочил в седло заскучавшей Ониты. Видимо, у лошадей свой взгляд на предсказания.

– Прощайте, – сказал он.

Ларэнн бессильно всхлипнул и попытался приподняться.

– Он умрет, папа. Он – Последний.

– Последний кто? – не понял тот.

– Последний Познаватель.

Отец посмотрел на мальчика с недоумением. Кто, демон разбери, эти самые Познаватели?

Ириен встретил рассвет уже за перевалом, на дороге, ведущей в Тоштин. Снег пошел снова, но теперь он был мелкий, противный.

«Нет, ну что за паскудство, – думал эльф. – Два пророчества в течение суток и оба о скорой смерти». Сколько он помнил себя, все время находились желающие предсказать его судьбу, и каждый раз предсказание ничего хорошего не обещало. Десяток таких пророков Ириен с успехом пережил, потому что жизнь у эльфов долгая, а у Ириена еще имелись два острых меча в качестве весомых аргументов, которыми он умело пользовался, каждый раз откладывая исполнение предсказаний на некий неопределенный срок.

На развилке эльф призадумался, с сомнением изучая надписи на путевых столбах. Прямо или направо? И свернул направо. В замок Тэвр.

Глава 2

В ЧУЖОМ ПИРУ ПОХМЕЛЬЕ

Почему места, где разбиваются юношеские мечты, называются по-разному, а выглядят одинаково?

Кенард Эртэ. Человек. Зима 1694 года

Нет, решительно нет ничего горше и тоскливее, чем жизнь в маленькой приграничной крепости на самом краю обитаемого мира, среди мрачных болот и лесов севера, особенно если тебе двадцать лет. Даже жизнью это назвать нельзя, так – унылое прозябание. Раньше Кенарду рыцарю Эртэ казалось, что не существует места хуже, чем замок его родителей. Оказалось, есть. Называется эта преисподняя – Тэвр.

Что такое Тэвр? Это большой неуклюжий замок и примыкающий к нему крошечный городишко, окруженный крепостной стеной. Даже не городишко, а деревня с одной кривой улицей, по которой носятся стаями поросята, гусята, щенки и детишки. Все в одинаковой степени грязные. А если учесть, что в жилах почти у всех местных обитателей течет хоть немного орочьей крови, то беготня одними истошными криками не заканчивается.

Последний форпост закона в родном краю разбойников, прародине всех душегубов и грабителей – вот что такое Тэвр. Дальше только одинокие орочьи хутора, Черный лес да Дождевой хребет, за которым лежит плоскогорье Хейт – проклятие и благословение Ветланда. Прозрачные и быстрые тамошние ручьи полны золотым песком, который нужно не только добыть, но еще и в целости доставить в столицу. А потому дружина у лорда Крэнга – господина Тэвра так многочисленна, как только можно себе позволить содержать за счет княжеской казны. И если бы Тэвр не занимал столь важную стратегическую позицию на Северном тракте, то никогда бы тут не водилось целых пять воинов, облеченных рыцарским званием. Беда лишь в том, что трое из этих пяти глубокие старики, им по сорок, и еще один сам барон, человек, давно вышедший из нежного возраста.

Среди простых воинов полно молодых парней. В дружину принимается всякий желающий, любой деревенский парень, решивший, что меч прокормит его лучше, чем отара овец или куцый отцовский надел. Но водить с ними дружбу разорительно для тощего кошелька молодого рыцаря. В Тэвре не принято платить солдатам денег. Считается, что хватит бесплатной крыши над головой и кормежки. А когда дружинникам удается расправиться с бандой грабителей, то добыча честно делится между всеми и никто не остается в обиде.

Будущность, которая два года назад представлялась в радужном свете, как то: подвиги, победы над разбойниками, восторженное внимание женщин, на деле обернулась однообразной рутиной патрулирования окрестностей, жестокими и кровавыми схватками с созданиями, лишь внешне напоминающими людей или орков. Дородная супруга барона и его дочка от первого брака – вот и все благородное дамское общество.

Даже тяжелое, полное слез, обид и драк время, когда Кенард служил пажом при княжеском дворе в Лаффоне, теперь казалось ему привлекательнее бесконечного и серого нынешнего существования. Старшие рыцари ни во что его, молокососа, не ставили, подчиненные слушались неохотно, девчонки из прислуги донимали неловкими заигрываниями, а баронская дочь Гилгит – Снежинка, вообще в упор не замечала.

Поганая была жизнь у Кенарда Эртэ, бедного рыцаря, прозябающего в этой дыре без всякой надежды на улучшение участи. И лошадь у него была уродливая, рыжая и злобная, все время норовящая куснуть или лягнуть хозяина. А чего еще ждать от животного, купленного на скудное офицерское жалованье у ворот скотобойни? Из Эртэ денег не присылали уже давным-давно. Наоборот, в письмах мать намекала на желательную денежную помощь от делающего карьеру сына. Короче, жилось парню паршиво, и казалось ему, что паршивее не бывает. Но, как выяснилось впоследствии, молодой человек сильно ошибался.

Проведя в разъезде все утро, Кенард промерз до костей и мечтал только о теплом одеяле и куске жареной колбасы. Он так живо представлял себе, как Нойа – Пышка, славная орка-повариха, разжарит на свином жиру кусок ароматной колбаски, что в его желудке громко заурчало, а рот наполнился слюной. Но сначала предстояло доложиться занудному и тугому на левое ухо сэру Гэррику, который будет по три раза переспрашивать одно и то же, делая вид, будто уточняет детали. Перспектива проторчать в одной комнате с сэром Гэрриком заставляла полдюжины его солдат взирать на Кенарда с видимым сочувствием. Да что там сочувствие, они почти его жалели.

Один из дружинников ткнул локтем своего товарища и воскликнул ломким юношеским баском:

– Гляди-ка, Доти, там, кажись, драка.

И показал пальцем в сторону.

– Ага, лупят кого-то.

Услышав разговор, Кенард пригляделся и возле лавчонки булочницы увидел потасовку, затеянную мальчишками-подростками. Кого-то били с твердой целью замордовать насмерть. Рыцарь нахлестнул Руду, торопясь выручить неизвестного бедолагу. Боевая лошадь, да еще с таким скверным нравом, как Руда, внесла в потасовку хаос и смятение, заставив драчунов броситься врассыпную. На промерзшей земле остался лежать мальчик с черными длинными волосами. Одежонка его превратилась в грязное рванье, но Кенарду ничего не стоило узнать в ней расшитую речными камушками курточку и штаны мехом наружу, которые носят обитатели болот. Их еще называют «упырями», но на самом деле они чистокровные люди в отличие от большинства ветландцев. Последние «упырей» считали ужасными колдунами, панически боялись и страстно ненавидели. Но избитому «упыренышу» несказанно повезло, потому что как раз Кенард к таким людям не относился. Он практически вырос среди них и находил их общество приятным.

– Что ты делаешь в городе, ребенок? – спросил он на «упырином» языке, не похожем ни на логри [2], ни на койл [3].

Мальчик поглядел на своего спасителя ярко-зелеными глазищами, вытер кровь с разбитого лица и с удивительным, почти взрослым достоинством поклонился, осторожно прижимая раненую руку к груди.

– Вождь Ттутэ послал меня с вестью к воину-сидхи, – ответил он спокойно.

Кенард поморщился, как от зубной боли. Ему совершенно не хотелось связываться с эльфом-наемником. Уж лучше десять раз побеседовать с сэром Гэрриком, чем один раз обратиться к Альсу. Солдаты шептались за его спиной, с опаской поглядывая то на своего командира, то на «упыреныша».

– Ладно, держись за стремя, я отведу тебя к Альсу, – нехотя согласился Кен.

«Интересно, что за дела могут быть у эльфа и вождя болотных людей?» – подумалось ему.

Впрочем, чему тут можно удивляться с тех пор как лорд Крэнг принял на службу столь редкую в ветландской глуши птицу, как наемник-эльф с двумя мечами за спиной. Барон не без оснований считал себя человеком без предрассудков и сразу же доверил господину Альсу подготовку людей из своей дружины. Эльф знал свое дело, судя по тому, как он доводил до полного изнеможения вчерашних крестьян, привычных к тяжелому труду.

Прослышав, что два меча у эльфов могут носить только истинные мастера клинка, тэврские рыцари радости не испытали. Кто же откровенно признает себя неумехой даже по сравнению с многоопытным эльфом, который по возрасту годился сорокалетнему Гэррику в прадедушки? Сэр Соланг сразу послал эльфа куда подальше, а сэр Донар, будучи совершенно трезв, а потому зол, предложил сначала померяться силами в поединке. Он сильно сомневался, что эльф одолеет трех противников. В ответ на это эльф согласился сразиться сразу со всеми, включая Кенарда, и красиво разделался с ними, расшвыряв здоровых и крепких мужчин в разные стороны, как щенков. Благо обошлось без свидетелей. Альс, заранее все предусмотрев, сделал так, чтобы никто из простых дружинников не дознался о позорном поражении своих командиров. Любви он к себе не завоевал, но рыцари стали относиться к нему с должным уважением, потому что наемник действительно оказался настоящим мастером клинка. Впрочем, кто бы сомневался. Эльф уже несколько лет сопровождал купеческие караваны, причем не только по Северному тракту, но и по Хейту, оставаясь живым, бодрым и здоровым. Лучшего доказательства и не придумаешь.

Отряд во главе с Кенардом въехал во двор замка, и первым, кого увидел рыцарь, был эльф. Господин Альс измывался над вверенным ему отрядом новобранцев – неполной дюжиной парней, набранных из окрестных деревень. Двое из них в толстых защитных куртках неуклюже махали деревянными мечами в учебном поединке. Остальные в сторонке переминались с ноги на ногу, стараясь не встречаться с командиром глазами. Эльфы в Ветланд наведывались редко, а в окрестностях Тэвра их сроду никто не видел, а потому все старались незаметно делать жесты, отваживающие всякую нечисть.

Несмотря на то что с утра мороз усилился, эльф стоял перед строем в легкой кожаной куртке поверх льняной рубашки, а узкие кожаные штаны были заправлены в высокие сапоги. На него и смотреть-то было холодно. Длинные, стального цвета волосы Альса были зачесаны назад и заплетены в толстую косу, перевитую черными шнурками, открывая всеобщему обозрению острые кончики ушей. Будь Ириен Альс человеком, ему на вид можно было дать лет тридцать-тридцать пять. Правая сторона лица эльфа была исполосована старыми белесыми шрамами, и, надо сказать, шрамы его совсем не украшали. На критический взгляд Кенарда, эльф слишком напоминал человека, обычного человека с усталым искалеченным лицом.

Альс заметил избитого «упыренка» и прервал издевательство, исторгнув из надсаженных глоток новобранцев громкий вздох облегчения.

«Ох и припомнит им эльф этот вздох», – подумал Кен, зная злопамятную натуру нелюдя.

– Что случилось, Аррит? – спросил Альс, игнорируя приветственный кивок Кенарда.

Мальчишка виновато хмыкнул, но вдаваться в подробности не стал.

– Здесь не любят болотный народ, господин Альс, – пояснил Кен. – Его могли забить насмерть.

– Лорд спас меня, – охотно признался мальчик.

– Скажи спасибо благородному лорду Эртэ и пойдем посмотрим, чем я могу тебе помочь, – сказал эльф таким тоном, что у Кена скулы свело от злости.

Эльф умел вызывать к себе удивительно стойкую неприязнь одним своим видом. Достаточно было разок пронаблюдать, как он презрительно кривит рот, обозревая своих сотоварищей по службе, чтобы навсегда потерять охоту заводить с эльфом разговоры. Правды ради надо сказать, что за воинское искусство Альса уважали, но водиться с хладноглазым эльфом и люди и орки почитали за ненужное излишество. А кроме всего прочего, эльф не пил – ни самогона, ни вина. И хотя все знали, что это не от гордыни, а по причине полной невосприимчивости к спиртному, свойственной его расе, сия особенность тоже отнюдь не способствовала сближению с эльфом.

Первым делом Ириен вправил мальчику руку несколькими неуловимыми, но сильными и уверенными движениями. Затем прошелся мягкими невесомыми прикосновениями по всем синякам и ссадинам, отчего боль стала стремительно убывать. Досыта накормил хлебом, медом и сметаной и только потом дозволил перейти к делу, которое привело Аррита в Тэвр. Эльф, не ожидая никаких известий от вождя маленького племени, не стал скрывать своего удивления, но мальчика с разговором не торопил. В конце концов, тот исполнял ответственную миссию, за которую его должны были произвести в статус настоящего мужчины. Отправляясь в город, Аррит прекрасно понимал, что рискует жизнью. Понимал это и вождь, а ведь мальчик доводился ему единственным сыном. Для болотного народа честь была не пустым звуком.

– Варо-Зверолов вернулся с Лаффонского торга десять дней назад. Он много рассказывал о том, что видел и слышал в городе. Отец решил, что его новости должны достичь твоих ушей, наемник.

– Что за новости?

– Через пролив по льду перешли два человека из страны Ольявер…

– Наверное, Оллаверн? – уточнил Ириен.

– Да. Так, как ты сказал. Оллаверн. Богатые люди, в дорогой одежде, один со светлыми волосами, второй с черными. Они спрашивали об эльфах. Варо сказал, что они спрашивали о тебе, называли имя Альс. Они были везде: и на базаре, и в трактирах, и в большом доме у князя.

Мальчик говорил медленно и старательно, чувствовалось, что отец заставил его заучить всю фразу наизусть.

– Пигви постилась три дня и три ночи, а потом говорила с духами. Она спрашивала о тебе. Три вопроса задавала Пигви, как велит обычай, но получила четыре ответа, чего раньше не бывало никогда. Пигви обеспокоена, Ттутэ встревожен.

– Что же сказали духи?

– Духи сказали, что у тебя четыре беды. Первая совсем рядом, прячется, как змея в постели. Вторая не так далеко, как ты думаешь, но она пустила корни в твоем сердце, а третья – далеко, но она вылетела из твоего родного дома.

– А четвертая?

– Духи сказали, что четвертая беда – это ты сам для себя.

– Верно, – ухмыльнулся горько Ириен. – Что еще сказала Пигви?

– Она велела тебе опасаться страшного предательства, которое ты никогда не ждал и не ждешь.

Ириен кивнул, но на самом деле он и представить себе не мог, что могли означать эти предостережения от дикарской шаманки. Эльф считал, что все, кто мог его предать, уже это сделали, и не по одному разу. Впрочем, Пигви знала, о чем толковала. Когда полтора года назад Альс, на свою беду, забрался в самую сердцевину толерской трясины, он и думать не думал, что судьба сведет его со странным низкорослым народцем и с замечательной женщиной, похожей на снежную лисицу. Пигви родилась с белыми волосами и красными глазами. В более просвещенных странах, в Маргаре например, ученые мужи объяснили бы этот факт какими-то естественными причинами, порылись бы в толстенных мудреных книгах и непременно нашли бы записи о подобном явлении. А простодушные «упыри» причислили Пигви к существам, отмеченным духами, и отдали в обучение шаманам. И, несмотря на всю невежественность северных дикарей, похоже, их выбор оказался верным. Пигви действительно могла общаться со странными силами, которые она почитала как духов земли, воды, камня и огня. Мучившее Ириена любопытство относительно этих самых духов так и не было удовлетворено, сколько он ни пытался выведать подробности камлания у шаманки. Как говорил Аррит, женщина предварительно несколько дней постилась и затем просто говорила с голосами, звучавшими в ее голове. И, что самое удивительное, ничего общего с магией голоса не имели.

– Плохо у вас тут, в замке.

Эльф вопросительно взглянул на мальчика, но не слишком удивился.

– А разве ты не чувствуешь? – воскликнул Аррит, тревожно осматриваясь вокруг. Они укрылись от посторонних глаз в комнате эльфа, расположенной рядом с покоями хозяев. Барон хотел держать наемника-нелюдя всегда под рукой.

– Что? – осторожно спросил Ириён.

– Здесь полно всякого колдовства. Кто-то из тэврских женщин занимается злыми делами, тут даже тебе небезопасно жить. По-нашему оно называется дарр-ина-йагга – сном мертвых, а по-вашему – некто… некро…

– Некромантия. Я знаю. Я тоже чувствую.

Каждую ночь, начиная со дня последнего двойного новолуния, в замке в звуки сонного дыхания людей, мерных шагов часовых на башнях, шуршания крысиных шажков и воя ветра вплетался колдовской ритм. Тихий-тихий, чуть слышный, как шепот. Обитатели замка, люди и орки, не могли его услышать. Ритм и тихая мелодия, без слов. Тихий-тихий стон или вздох, сменяющийся краткой тишиной, и снова по кругу. Тишина – вздох, тишина – стон. Дрожь рождалась где-то в глубине замка. Будь Тэвр постройкой древней, эльф решил бы, что это какое-то стародавнее колдовство, заложенное в фундамент, жертвоприношение или что-то в этом духе. Но замок вырос буквально за последние три десятка лет, и земля, на которой он был построен, считалась чистой. Строили его люди, никакой волшбы не ведавшие. Ритм же рождался где-то рядом, и был он опасен, как бесцветная струя яда в бокале воды или как отравленная стрела, посланная в ночь. Несколько раз Ириен выходил на ночную охоту, но пока без всякого результата. Это было сложно даже для Познавателя. Ириен чувствовал себя ищейкой, пытающейся уловить один-единственный запах в огромном зале, битком набитом людьми, которые жарят тухлое мясо с перцем. Очень тяжело поймать сложное переплетение ритмов заклинания. Оставалось надеяться, что кто бы ни был этот незнакомый колдун, он себя рано или поздно выдаст. Не словом, так жестом, потому что для того, кто знает, куда смотреть и что видеть, существуют знаки, которые не скроешь.

– Не стану я ночевать в таком месте, – решительно сказал мальчик. – А то Пигви с отцом заставят очищаться несколько дней.

– Я провожу тебя за городские ворота. Думаю, мне стоит самому поговорить с Пигви.

В сопровождении грозного эльфа никто не посмел не то что слово сказать «упыренышу», но и посмотреть в его сторону лишний раз. С высоты седла, куда подсадил его Ириен, мальчишка с нескрываемым любопытством оглядывал городок. Его интересовали и убогие вывески, и домашняя живность, и горожане в домотканой одежде. Особенно теперь, когда они не могли достать его палками и кулаками.

Кенард, сам не зная зачем, подсел к эльфу, который неспешно пришивал новые завязки к рукавам чистой рубашки. Иголка до того ловко порхала в его руках, словно Альс всю жизнь только и делал, что шил. Стежки ложились один к одному, любая девушка позавидовала бы. Во всяком случае, Кенардовы сестрицы без конца распарывали свое неумелое шитье. Молодой рыцарь успел заметить, что наемник владел кучей ремесел, начиная от кузнечного и плотничьего дела и заканчивая вполне приличной стряпней. Даже с теми делами, которые Кен считал сугубо женскими, эльф справлялся ловко и споро. Казалось, оставь Альса с голыми руками в дремучем лесу, он быстро придумает, как себя обиходить и с голоду не помереть.

– Как дела у мальчика? – спросил Кенард.

– С ним все в полном порядке. Я вывез парня из города, а там его уже ждали. Еще раз спасибо, что заступились за него, сэр Кенард.

Он всегда обращался к Кену в уважительной форме, когда они были не одни. Наедине Альс говорил в весьма ироничной манере и всегда только на «ты». Когда Кен поинтересовался этим обстоятельством, эльф, презрительно морщась, объяснил ему, что тем самым поддерживает его, Кенов, авторитет среди подчиненных и не дает ему расслабляться.

– Да не за что. В детстве я дружил с мальчишками болотного народца. Летом одно племя всегда останавливалось невдалеке от нашего замка, и отец никогда их не обижал, – смущенно пояснил рыцарь свое неожиданное великодушие. – «Упыри» хоть и дикие, но совсем не злые.

– Жаль только, люди в Тэвре об этом не знают, – проворчал Альс, откусывая лишнюю нитку. – Всю жизнь живут рядом, а все равно боятся всякого, кто хоть чем-то отличается от них самих.

– Да, у нас тут суеверий полным-полно, – согласился молодой человек. – Может быть, нет на свете никаких упырей. Вот вы, к примеру, бывали в Хейте и видели там всяких чудищ. Упыри там водятся?

Кенард делал вид, что интерес его празден и вызван временным вечерним бездельем, но от Альса не укрылось его жгучее любопытство. Черта, которая, по глубочайшему убеждению эльфа, оправдывала существование всего человеческого рода. Люди хотели знать даже то, что их совершенно не касалось. Люди хотели заглянуть за горизонт, увидеть больше, чем может охватить глаз, постичь и докопаться до сути. Нет, не все люди были такими. Большинство не желало видеть дальше собственного забора. Но те немногие, что были любопытны и небезразличны, изменяли не только собственную жизнь. Порой они заставляли измениться весь мир. Похоже, рыцарь Эртэ входил в число таких людей.

– Дался вам всем этот проклятый Хейт, – хмыкнул эльф неодобрительно. – Там и без упырей хватает разных тварей. Но если тебя так волнует вопрос упырей, то скажу тебе сразу: тех, кого зовут в Ветланде упырями, а в других местах – вампирами, то есть людей с клыками, коими они сосут кровь у всяческих раззяв, в природе нет.

– А какие есть?

– Есть поднятые из могилы мертвецы, весьма неэстетично рвущие свою жертву на куски и тут же ее пожирающие, отчего и набираются силы. Они безмозглые, но опасные. И чтобы сотворить такое чудище, надо быть довольно сильным магом…

И тут Альс увидел, что рыцарь слушает его раскрыв рот. Еще немного, и придется каждый вечер рассказывать всему замку байки. Такая перспектива его совершенно не устраивала.

– Я в другой раз расскажу, – решительно отрезал эльф. – Идите-ка спать, сэр рыцарь. Кыш!

Молодой человек надул губы от обиды и поспешно удалился, бурча под нос какие-то ругательства. Смешное и глупое человеческое дитя. Альс едва сдержался, чтоб не рассмеяться ему вслед и тем самым смертельно оскорбить юношу.

Мысленно Кенард дал себе обещание, что больше по доброй воле с эльфом и словом не перемолвится. Такие обещания он давал с похвальной регулярностью. Чужое превосходство в любой области Кен воспринимал болезненно, и каждый раз ему казалось, что соперник специально пытается унизить и оскорбить его как младшего и неопытного. Так было в начале службы у князя Кириама, когда другие мальчишки-пажи норовили задеть Кена-Из-Глухомани всеми возможными способами, выяснив, что дерется он, как взрослый, а обижается на дразнилки и подколки, как маленький. И в Тэвре ничего не изменилось. По крайней мере, так считал сам Кен.

Холод в его комнате стоял просто смертельный, угли в жаровне остыли, да так основательно, что даже руки согреть было невозможно. А от мысли о том, чтобы раздеться до исподнего, мурашки бесчисленными стадами бежали по спине. Тоска набросилась на Кена, как оголодавший лесной зверь. Тьма за окном, дрожащий огонек масляной лампадки, холод, скука и одиночество – вот из чего состояла его жизнь в Тэвре. И хотя матушка всегда говорила, что греха хуже самоубийства нет, в такие мгновения Кенарду отчаянно хотелось умереть, чтобы все беды-злосчастья разом кончились.

Три года назад, в ночь перед посвящением в рыцарское звание, накануне исполнения самой заветной его мечты, ранее почти недоступной и все же сбывшейся, Кенард тоже не спал. Не полагалось. Но он все равно не смог бы смежить веки от восторга, от предвкушения, от счастья, в конце концов. Он, младший сын бедного владетеля, не смел надеяться на золотые шпоры и меч. Ах и еще раз ах! Гордость отца, радость матери и целая жизнь впереди, наполненная свершениями, подвигами и победами. Да, именно победами. Кенард Эртэ был лучшим учеником Поллара Лаффонского, первого клинка княжеского двора.

И что в итоге? А ничего. Ничего стоящего, ничего хорошего, ничего значительного. С таким же успехом он мог бы торчать в замке отца и командовать полудесятком деревенских увальней с мякиной вместо мозгов. Нет, нельзя сказать, чтобы служба у барона была такой уж безопасной, но шайки грязных оборванцев, вооруженных в лучшем случае ножом или палкой, – совсем не то же самое, что сверкающие стальными латами полчища врагов. Где трепещущие знамена? Где громовые звуки труб и рогов? Где устрашающее лязганье стальных доспехов? Где вопль из тысячи разъяренных глоток? Где восхищенные взгляды юных дев? Нет, нет и еще раз нет ничего похожего. И взгляд Гилгит чаще всего насмешлив и снисходителен. Синие глаза ее холодны, как звезды над болотами.

Кенард Эртэ заснул весь в слезах, с опухшим носом и мокрыми щеками, но спал скверно, вертелся, то проваливаясь в жуткие видения, то приходя в себя, и так без конца. Этой ночью обитатели замка спали очень плохо: плакали во сне дети, женщины вскрикивали и просыпались, измученные кошмарами, мужчины скрипели зубами, выла вьюга.

Но долгожданное утро, темное и морозное, принесло только беду и тревогу. Кухарки, зайдя в кладовую за мукой для утреннего хлеба, к ужасу своему обнаружили, что запасы испорчены полчищами крыс. Ковер из визжащих черных тварей копошился на том месте, где еще вчера добрые люди брали муку, масло, солонину, сыры, колбасы, пшено и сало. Переполох из замка перекинулся на городок, где тэврцы бросились проверять собственные запасы, которые пострадали меньше, но вполне ощутимо для того, чтобы призрак голода замаячил пред мысленным взором каждого мужчины и каждой женщины. Тогда из крохотного храма Владыки Небес – Аррагана приволокли ничего не понимающего старичка жреца, который только руками разводил. Такого количества крыс, да еще посреди зимы, тут никогда не видели. Твари без всякой боязни бросались на людей, словно бешеные. Их необычное поведение наводило на мысль о вмешательстве колдовства. Вот тут-то все и вспомнили о давешнем мальчишке-упыре.

Растрепанные женщины толкались за спинами сосредоточенных молчаливых мужчин. Почти у каждого были дети, которые скоро попросят кушать, а дать им будет нечего. И кучка воинов с оружием не смогла бы противостоять обезумевшей от страха и ярости толпы. Два десятка лучников на стене да четверка рыцарей. В наспех надетой первой попавшейся одежде даже такой мощный мужчина, как барон, казался испуганным и нерешительным.

– Мы не бунтовать собираемся, милорд, – как всегда рассудительно сказал полуорк Сэнай, замковый кузнец, ростом и силой не уступавший барону. – Раз упыри навели колдовство, то пущай и отвечают за потраву. Пошто твой наемник упыренка давеча приволок?

Полуорк говорил тихо, но от его спокойного голоса под теплую куртку к Кенарду забрался самый настоящий страх.

«У Сэная двенадцать детишек, и они останутся голодными», – подумал он внезапно.

Кен, наверное, единственный из всех собравшихся, понимал, что мальчишка Аррит тут ни при чем, как, впрочем, и остальные болотные люди, сколько их там ни есть на ветландских болотах и трясинах.

– Выбирай выражения, полуорк.

Это сказал эльф, появившийся, как обычно, совершенно незаметно и бесшумно. Кен тяжело вздохнул. Альс выступил один против толпы. Длинное одеяние с разрезом до пояса спереди и сзади для удобства верховой езды, стальные пряди волос на плечах и два неизменных меча, скрещивающихся за спиной. Альс даже не соизволил извлечь клинки, скрестив руки на груди и сверля кузнеца тяжелым взглядом.

– Мои дети могут помереть от голода из-за твоих упыриных знакомцев, – ответил Сэнай и почему-то добавил: – Я не боюсь тебя, эльф.

– Зря, – ответил тот. – Он ни в чем не повинен. Обычный человеческий ребенок.

– Все упыри – колдуны!

Толпа за спиной кузнеца зашумела, мужчины явно осмелели и сделали в сторону эльфа небольшой шаг. Но тот не сдвинулся с места, только смерил всех ледяным взглядом.

– Хочешь подраться?

– Заткнись! Не то самого крысам скормим!

Серебряные глаза эльфа безошибочно выхватили из толпы крикнувшего это тощего парня с жидкими космами русых волос, закрывающих глаза, и размахивающего кухонным тесаком.

– Вот как? Какой ты стал храбрый, Рони, – улыбнулся эльф. – Для посудомоя это очень опасные слова.

За три года Кенард так и не смог запомнить имена всех обитателей замка, но он готов был поклясться, что Альс знал поименно каждого конюха, судомоя, скотницу или оружейника, а также их детей. А если бы ему сказали, что эльф знает клички всех кошек, собак, свиней и коз, то и тут Кен ничуть не удивился бы.

– Похоже, что я никого переубедить не смогу. И пытаться не буду, – спокойно заметил Альс и вытащил из ножен свои мечи. – Ну?!

Что-то было в нем такое, что не давало сильным и совсем не робкого десятка мужчинам: людям, оркам и метисам пойти навстречу зеркально сияющей стали, на которую падали снежинки. Мечи вызывали у Кена трепет и восхищение. Это были не грубые неуклюжие орудия, выходящие из тех же рук, которые с большей охотой и радостью куют плуги и мотыги. У самого Кенарда оружие выглядело неказисто, несмотря на яшмовые украшения на рукояти. Мысленно Кен обозвал один из эльфовых мечей «змеиным», другой – «птичьим». Небольшая круглая гарда, состоящая из переплетения растительного орнамента и рунических значков, у одного меча переходила в удлиненную рукоять с чешуйчатой насечкой, заканчивающуюся навершьем – когтистым кулаком-лапой, а у второго рукоять изображали переплетенные змеиные тела с навершьем в виде змеиной головы. И без всяких драгоценных камней мечи казались сокровищами. Лезвия – как два сверкающих луча лунного света, длинные, сужающиеся к концу, ромбические в поперечном срезе.

Сэнай угрюмо молчал. Глубокая складка залегла между его широкими бровями, и жилка билась на смуглом виске, но Кенард чувствовал, что кузнец хоть и зол до безумия, но умирать не хочет. И прекрасно понимает, что, сделай он шаг в сторону эльфа, и жизнь его, хорошая и спокойная жизнь, кончится в крови и муках.

– Будь ты проклят! – прошипел полуорк. – Будь ты проклят…

Ненависти, которая плескалась в его глазах, хватило бы, чтобы затопить весь Тэвр по верхушку главной башни, и она обжигала, как кислота. Кенард на месте Альса отныне поостерегся бы поворачиваться спиной к кузнецу, но, похоже, эльфу было все равно. Он еще некоторое время постоял на ступеньках, провожая непроницаемым взглядом разбредающихся в разные стороны челядинцев, и только потом спрятал оружие в ножны.

– И все же с крысами нужно что-то делать, – сказал он, обращаясь к барону. – Да и с припасами тоже.

Лорд Крэнг длинно и грубо выругался, отводя душу самым доступным способом.

– Похоже, придется организовать охотничьи отряды в Чернолесье, – сказал сэр Гэррик. – Без свежего мяса мы ноги здесь протянем. Ты хорошо стреляешь, Кении?

Кенард кивнул. Луком и самострелом он владел неплохо, и глазомер у него был приличный. Для обычного человека. Так говорил Альс, а его мнению Кен доверял больше, чем собственному. Лучшими стрелками, разумеется, были орки и эльфы. Даже простой пастушок с орочьего хутора бил белку в глаз, а уж лучше следопытов, чем орки-горцы, в природе не существовало.

«Это хорошая идея», – подумал рыцарь. С Альсом и орками они добудут много дичи, и обитатели Тэвра смогут пережить эту зиму.

– А крысы? – Сэр Соланг вопросительно воззрился на эльфа.

– В городе должен быть крысолов, – равнодушно ответил тот. – Я думаю, нам стоит побеседовать в более удобной обстановке. У меня есть некие соображения, которые вам следует знать, лорд Крэнг.

И то, как Альс посмотрел на барона, заставило Кенарда напрячься всем телом. Ничего хорошего от эльфьих соображений он не ожидал.

О том, что в замке происходит что-то серьезное, лорд Крэнг догадался и сам. Он уже несколько дней наблюдал за эльфом, вдруг преобразившимся из равнодушного мучителя солдат в хищного и опасного охотника за неведомой дичью. Изменение, на первый взгляд совершенно неощутимое, для старого опытного вояки было столь очевидно, что он только диву давался, как этого никто, кроме него, не заметил. Глаза у эльфа превратились из стеклянных в ярко-серебряные. Жесты, и до того удивительно изящные и ловкие, исполнились запредельной грацией. Альс охотился. Иначе назвать произошедшую метаморфозу барон не мог. Он и на себе ловил внимательный взгляд эльфа, от которого мурашки бежали по позвоночнику. Ириен напоминал тэврскому барону большого пятнистого белого кота, который живет высоко в горах и слывет самым хитрым и отважным хищником. Делиться своими соображениями с Гэрриком или Солангом он не торопился. Крэнг ждал, когда Альс соизволит посвятить его в свои тайны. И не напрасно.

Из окон господской горницы открывался вид на Северный тракт, который в середине зимы был безлюден. После недавней оттепели разбитая колея смерзлась в непроходимые ухабы, по которым не то что конный, пеший рисковал переломать себе ноги. Выпавший ночью глубокий снег укрыл унылые и неприветливые круглый год холмы, поросшие низким кустарником, серые валуны, низкорослые деревья. И только на горизонте чернела гряда Дождевого хребта. Рыцаря Эртэ от этого зрелища уже мутило. Южнее тракта огромной синеватой шкурой лежал дремучий лес, именуемый на картах Старым, а в местном просторечье – Чернолесьем.

Леди Тариссу с рукоделием и леди Гилгит, по обыкновению бесцельно торчавшую у окна, а также девчонок-служанок с пяльцами без всяких церемоний барон выгнал вон. Пышущий жаром камин, удобные кресла и толстая дверь – то, что нужно для военного совета. Гилгит на прощание смерила Кена презрительно-насмешливым взглядом, заставив того покраснеть и смутиться. Словно дерзкая девчонка застала его за каким-то позорным делом. А может, виной тому ее точеная фигурка, затянутая в тяжелое темно-синее платье, отороченное белым мехом на высокой груди. Белый и синий цвета в нарядах Гилгит преобладали всегда, как будто она специально соревновалась в белизне кожи с мехом снежной лисички, а синевой глаз – с дорогой заморской краской индиго. В ее черной шелковистой косе синяя атласная лента обычно переплеталась с ниткой речного жемчуга. К Гилгит молодого рыцаря нестерпимо влекло, и в то же время он до смертной дрожи страшился подойти к ней ближе, чем это дозволяли приличия. Одного только ласкового слова, да что там слова, одного теплого взгляда достало бы, чтоб юноша положил свое наивное сердце к ее ножкам в расшитых бисером башмачках. Гилгит же доставляло удовольствие наблюдать за муками парня и терзать его деланным пренебрежением.

Лорд Крэнг расположился в кресле возле огня. Утренняя нервотрепка и беготня в одном исподнем порядком его утомили. Казалось, он весь сосредоточился на том, чтобы согреть руки, не обращая внимания на тихую перебранку своих рыцарей, но Альс не обманывался насчет безучастности лорда.

– Тебя, мастер Альс, похоже, не слишком удивляют наши сегодняшние несчастья? – спросил барон, бросая на эльфа подозрительный взгляд.

– Не слишком, – согласился тот.

Эльф, по странной своей привычке, не сел, а стоял, прислонившись плечом к простенку между высокими окнами. Лорд Крэнг подозревал, что тому просто приятно взирать на людей с высоты своего немалого роста – сверху вниз.

– Думаю, ты хотел с нами поговорить без лишних свидетелей, мастер Альс.

– Верно. Но сначала я хочу предупредить еще раз всех вас, благородные господа. Если хоть одно слово дойдет до чужих ушей… до любых других ушей, кроме тех, которые я вижу здесь и сейчас, то следующее утро для вас не наступит, – сказал Ириен.

На некоторое время эльф умолк, словно в последний раз обдумывая предстоящий разговор. Благородные господа терпеливо ждали, отчаянно борясь с зудом любопытства. Кенард постарался не упустить ни единого слова.

– Не томи, мастер Альс, – пробурчал сэр Соланг, нервно теребя длинный ус.

– По моему глубокому убеждению, в Тэвре уже некоторое время происходят очень нехорошие вещи. И крысы, пожравшие наши запасы, – лишь начало чьих-то далеко идущих планов.

– Одним словом, в замке кто-то колдует во вред всем, – резко сказал барон.

– Да, именно так. Во вред, во зло, называйте это как хотите… Кстати, сэр Кенард, а как вы относитесь к некромантии? – невозмутимо поинтересовался эльф самым легкомысленным тоном.

Кен поперхнулся собственным дыханием. Он ожидал чего угодно, только не такого вопроса. От гнева он покраснел, как рак, готовый бросить в лицо нелюдю самые черные ругательства. Но в последний момент сдержался, и одни только светлые небеса знают, чего это ему стоило. А эльф с неподдельным любопытством наблюдал за игрой эмоций на лице юноши.

– Объяснитесь, мастер Альс, – сухо потребовал молодой ветландец.

– А как же иначе? – хмыкнул эльф. – Но ты не ответил на мой вопрос. Так как?

Кенард невольно поежился. За некромантию в большинстве королевств полагалось посажение на кол, а кое-где за проливом практиковали разрывание лошадьми. А если уж кого из магов уличали в сем непотребстве, то такому преступнику кол мог показаться быстрой и легкой смертью.

– Я полагаю некромантию серьезным и опасным преступлением, – отчеканил молодой человек. – Я полагаю, что тот, кто занимается подобными делами, заслуживает смерти. И чем скорее его настигнет правосудие, тем лучше.

Эльф снова окатил Кена холодным взглядом, в котором ничего невозможно было прочитать.

– Ты сам это сказал… – задумчиво вымолвил он и продолжил уже иным тоном, словно не замечая рыцаря Эртэ: – Здесь, на севере, на многие вещи смотрят иначе, чем… э-э-э… везде. Холодная жестокая земля, долгие темные ночи, смерть так близка, что ее дыхание почти ощущаешь рядом с собственным дыханием. Жизнь здесь мало ценится, лето и радость коротки, ветер пронизывает до костей. Здесь родина многих культов, связанных со смертью, умиранием, небытием. В Черном лесу еще живут старые шаманы давно позабытых племен, для которых жизнь была всегда лишь изнанкой смерти, и они презирают жизнь, делая ее прислужницей Великой госпожи. Ты ведь уроженец этой земли, Кенард Эртэ. Неужели ты никогда не слышал страшных сказок о злых духах, о демонах и о Восставших из Тьмы?

Ледяные пальцы стиснули горло Кенарда, злодейка зима запустила острые когти ему прямо в грудь, разрывая теплое тело, вынимая сердце, вонзая в него острые ледяные зубы…

– Очнись, Кен!

Рыцарь вздрогнул, и невидимые чары рассеялись, осыпаясь незримыми льдинками на пол вокруг его трясущихся ног. Кен тяжело дышал и с ужасом взирал на спокойного эльфа. Глаза остальных рыцарей, взрослых мужественных людей, неоднократно заглядывавших в лицо самой смерти, были полны детского бескрайнего ужаса перед колдовством.

– Зачем вы это сделали? – шепотом спросил сэр Гэррик.

– Что сделал? – делано удивился эльф, приподнимая брови. – Рассказал вам о мире, в котором вы живете? Еще совсем недавно ты, Кенард, ни за что не поддался бы на мои слова. Это ведь просто слова, не более того. Сейчас совсем другое дело, и я дал возможность тебе почувствовать, что вокруг происходит.

– А что изменилось?

Кенард чувствовал, как его голос слабеет, словно у недужного, теряющего последние силы. Такого с ним никогда не случалось.

– Очень многое. Ты, например, хорошо спишь в последнее время? – поинтересовался эльф. – Тебе не снятся темные перелески, камни и высохшие ручьи? А вам, господа? Что за сны видите вы в последние дни? Не хотите припомнить?

Его голос звучал зловеще, словно странное и опасное заклинание. Кенард втянул голову в плечи. Сны действительно были. Камни в пожухлой траве, белые и блестящие, как черепа неведомых животных, зыбкий туман над невидимой рекой, которая не то шептала, не то звала. После таких снов Кенард просыпался в ознобе, разбитый и не способный до полудня собрать воедино расшатанные чувства. Там, в его снах, всегда кто-то плакал, жаловался или стонал. Где-то за туманом, в овраге, в траве кто-то ходил и шептал незнакомые слова, от одного звука которых хотелось спрятаться. И вместе с тем они манили к себе, звали в туман. Воспоминание о снах росло снежным комом. Как странно, а ведь раньше он сразу забывал о неприятном видении, стоило только открыть глаза и увидеть знакомые стены своей комнаты.

– Я вижу, ты понимаешь, о чем я говорю, – вкрадчиво сказал Альс, наклоняясь к Кену ближе, чтобы видеть его глаза. – Тебе снятся страшные и непонятные сны. И уверяю тебя, что большинству обитателей замка снится то же самое. Только они не могут ничего припомнить, а ты вспомнил. Вернее, я немного помог тебе.

– Что это, мастер Альс? Что с нами происходит? Колдовство? Зачем?

Теперь ни один из тэврских рыцарей не выглядел равнодушным, в том числе и барон Крэнг. Он был человеком неглупым и рассудительным, за что его уважали вассалы и сам князь Кириам. Как большинство северян, высокий и широкий в плечах, с кулаками, как кузнечные молоты, барон в жизни руководствовался простым здравым смыслом. В существование некроманта в замке он поверил сразу, хотя бы просто потому, что он сам, всегда просыпавшийся засветло, вдруг стал спать чуть ли не до полудня и потом едва сползал с постели.

– Значит, колдун у нас завелся? – переспросил он, запуская пятерню в густую пепельную шевелюру. – Нехорошо это. И крыс он тоже наслал. А что еще он может сотворить?

Эльф немного задумался.

– Это некромантия, милорд. В замке живет некромант, и каждую ночь он насылает на всех нас сны, цель которых – поработить наши души. Заметьте, не убить нас, но обрести власть над той сущностью, которая принадлежит даже не нам самим, а Творцу, – сказал он мрачно. – Меня такая перспектива не устраивает. Вас, я думаю, тоже.

Конечно, кому понравится, если украдут и поработят его душу? Кенарду стало как-то совсем неуютно, он со страхом оглянулся вокруг. Теплый зал с коврами и гобеленами на стенах, обычно такой уютный, показался ему пропитанным холодом и смертью. Вот уж действительно: не знаешь, откуда придет в дом беда.

– И как вы думаете, мастер Альс, кто этот колдун? – осторожно спросил Крэнг.

– Не колдун, а колдунья, – поправил его эльф. – Это магия женщины. Я почти уверен. Причем некромантка не слишком опытна, хотя и сильна. Иначе не потратила бы на обряд столько сил. Все это наведение снов – лишь свидетельство малого опыта. Будь на ее месте опытный шаман, все обитатели замка уже давно стали бы покорными живыми покойниками.

– Женщина? Может быть, Голта? – предположил Кенард.

Старая орка, вся ссохшаяся, как кочерыжка, сварливая и злющая, каждый раз как видела Кенарда, норовила сказать ему вслед какую-нибудь гадость. Ее черная татуировка, словно уродливый цветок, росла из левого плеча и покрывала всю шею, отчего старуха казалась еще страшнее. Настоящая старая ведьма. Кенард был уверен, что она и есть некромантка.

– Нет, Голта совершенно ни при чем, – сказал Альс. – Равно как и все остальные орки в замке. Зря ты возводишь напраслину на уважаемую женщину. Ты должен знать, что некромантией могут заниматься люди. И только они.

– А вы тоже колдун, мастер? – вырвалось у Кенарда, и он мгновенно пожалел о своей оплошности. Негоже самому младшему высказываться впереди лорда, но, похоже, этого никто не заметил. И сам барон тоже.

Эльф невесело усмехнулся, искривив и без того кривой рот:

– Нет, я не колдун. Хотя отрицать не стану: у меня тоже есть дар, но он несколько иного свойства. Можно так сказать.

– Поэтому вы и учуяли некроманта, – догадался барон. – Я заметил, что вы охотитесь за кем-то. Прямо как снежный барс.

– Я охочусь как эльф, милорд, – улыбнулся Альс и изобразил легкий поклон. – Каковым и являюсь. Но вы достойны похвалы за наблюдательность. Мое прозвище так и переводится с ти'эрсона. «Альс» означает «охотник».

– Значит, под подозрением у нас женщины, все людские женщины. Все? – спросил молчавший до сих пор сэр Донар.

– Абсолютно, – кивнул эльф.

– Даже леди Тарисса и леди Гилгит? – изумился Кенард. – Они тоже?

– Разумеется.

«Только не Гилгит, – подумал рыцарь. – Она – самое невинное создание на свете».

С тех пор как Кенард появился в Тэвре и увидел дочку лорда Крэнга, многое в его жизни изменилось. Раньше он не понимал, как это может быть, чтобы взрослый мужчина ночи напролет думал о тоненькой пряди на виске, об изгибе стройной шеи и о… всем остальном. А теперь молодой человек именно этим и занимался. Он прекрасно понимал, что никакой надежды на общее будущее у них нет и быть не может. Но разве не благородно любить прекрасную деву издалека и без взаимности? Только так и можно, если желаешь считать себя человеком, наделенным душой.

– Что же мы станем делать? – решительно спросил сэр Гэррик. Он был уверен, что эльф уже успел придумать что-то для противостояния черному колдовству. – Если не с колдуньей, то с крысами?

Эльф нехорошо прищурился, словно разглядывая что-то одному ему видимое прямо сквозь стену.

– Я думаю, даже если крысолов не найдется, у дарра Минго, вашего жреца, в храмовых свитках должно иметься хоть одно заклинание против грызунов. А вот что касается некромантки… Тут дело сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Я постараюсь что-нибудь придумать. А пока, я думаю, стоит наложить запрет на выход из замка.

– Для всех женщин? – уточнил Гэррик.

– Вообще для всех. Так будет менее подозрительно, – приказал барон, понимающе переглянувшись с эльфом. – И еще, есть и у меня одна мыслишка.

Некоторое время барон размышлял, размеренно прохаживаясь от стены к стене, заложив по привычке большие пальцы за широкий пояс. Рыцари терпеливо ждали.

– В Мельницах уже лет десять живет колдун. Вернее сказать, настоящий маг. Звать его Тронгарс, – весьма недовольным тоном начал Крэнг.

– Тот самый Тронгарс? – нахмурился сэр Соланг.

– Тот самый. Говнюк он, и связываться с ним себе дороже выходит, но, видно, делать нечего. Ты только не подумай, господин Альс, что я тебе не доверяю. Однако ж стоит подстраховаться. Маг нам не помешает. Ты, сэр Гэррик, возьми несколько человек и отправляйся в Мельницы за Тронгарсом. Сули денег не скупясь и без колдуна не возвращайся.

Рыцарь согласно кивнул. Все почему-то посмотрели на эльфа, но у него не нашлось возражений. В одиночку воевать некроманта ему не хотелось.

– Милорд, а не одолжите ли вы мне в помощь Рыцаря Эртэ? – внезапно попросил Альс. – Он человек смышленый и вполне заслуживающий доверия, – загадочно проговорил он.

Барон, конечно, согласился. Кенард же остался в полном недоумении и растерянности. С одной стороны, находиться на побегушках у эльфа удовольствие сомнительное, но, с другой – с Альсом он будет защищен от чар неизвестной колдуньи, способной захватить его душу в плен. Кенард прекрасно помнил жуткие сказки, которыми любила потчевать их с сестрами старая нянька. В них все всегда кончалось плохо. В северных сказках всегда в самом конце героев настигали проклятия, по их душу являлись демоны и утягивали бедолаг в Нижние миры. А все это случалось по наущению обидчивого и злопамятного мага-шамана.

«И почему я всегда считал эти сказки выдумкой?», – подумал с тоской Кенард.

То, что мастер Альс не знает, что такое отдых и пощада, Кен догадывался и раньше, но убедиться в этом на собственной шкуре ему пришлось без всяких скидок на возраст и неопытность. Почти весь день, холодный и ветреный, они провели в седле, объехав округу в поисках чего-то, Кену совершенно неясного. Эльф ни в какие подробности его не посвящал, досадливо отмахиваясь от любой помощи. В Клычьем урочище они насобирали целую вязанку сухого огнецвета. Потом долго петляли меж кривых айсенн у болота, пока эльф наковырял каких-то корешков, а уже под вечер очутились на старом погосте. Здесь лет двадцать никого не хоронили, многие могилы провалились, а кусты и деревья, наоборот, разрослись, и кладбище, особенно летом, больше походило на небольшую рощицу. Летом детишки из Тэвра днем бегали сюда за ягодами, а новолунными темными ночами жаждущие отличиться мальчишки испытывали себя на смелость. Место мрачноватое, но, на взгляд Кенарда, не опасное и не страшное.

– Иди-ка сюда! – позвал его эльф, и голос его рыцарю не понравился.

То, что он увидел, тоже не понравилось. Совсем.

Альс сидел на корточках возле разрытой ямы и вертел в руках деревянную дощечку с грубыми, выжженными огнем рунами. «Милика Бэннф» написано было там на общем.

– Скорее всего, эта Милика была женщиной бедной и одинокой. И когда она умерла, ее закопали на брошенном кладбище, а не на новой освященной земле, – рассуждал Альс вслух.

– Похоже на то, – согласился Кен. – Но могила, видимо, была разрыта.

– Осенью, – согласился эльф и швырнул табличку на дно могилы. – И это сделали не звери.

Он обошел кругом все кусты, периодически поддевая носком сапога занесенные снегом кучи листьев, пока не наткнулся на то, что искал.

– Ага, вот и наша покойница, – заявил эльф.

– Где? – ахнул Кенард.

Из-под слоя смерзшейся грязи и травы торчали седые космы человеческих волос. Плоть на черепе истлела, оставив только желтоватую неровную кость. Голова была отделена от тела, кости которого уже успели растащить животные.

– Здесь некромантка пробовала поднимать свежего покойника, – пояснил Альс в ответ на полный ужаса взгляд молодого человека. – И ей все удалось.

– Может быть, могилу раскопали лисицы? – предположил Кенард, не желая верить в увиденное.

– И отрезали мертвецу голову ножом. Смотри, какой ровный срез. Это сделали не лисицы.

– И что это может означать?

– Только то, что женщина, которая умеет поднимать мертвых, может оказаться очень и очень опасным врагом.

От его слов мороз продрал Кенарда по коже и скрутило где-то в желудке. Он очень ясно представил себе, как в прохладную осеннюю ночь из земли вылезает начавший разлагаться мертвец и ходит вокруг закутанной в черный плащ колдуньи. В его фантазиях колдунья здорово смахивала на Голту. А как еще могла выглядеть любительница оживших покойников?

– А чем некроманты отличаются от других колдунов? – спросил Кен, чтобы развеять тяжелое, мрачное молчание эльфа, когда они ехали обратно в замок. – Или это тайна?

– Нет, не тайна. Среди людей рождаются иногда такие, которые обладают магический силой. Они могут управлять стихиями, наводить морок, превращаться и исцелять. Много чего могут, короче говоря. А вот некромант – это обычный человек. Самый обыкновенный, такой, как ты, или барон, или сэр Соланг, лишенный какой бы то ни было волшебной силы. Его невозможно выделить среди остальных. А чтобы творить свои чары, он пользуется книгами. И даже книги эти ничем не отличаются от остальных, разве только переплетены они не совсем обычно.

– Как это – «не совсем обычно»?

– Потом увидишь, – ухмыльнулся Альс. – Человек в точности выполняет обряды, которые описаны в книге, и с их помощью добивается желаемого.

– Например?

– Скажем, если бы та женщина, Милика, была при жизни богачкой и где-то прикопала накопленное золото, то некромант, подняв ее из могилы в течение трех дней после смерти, мог заставить покойницу рассказать, где она спрятала клад.

– Ух ты!

– Это самое безобидное, что может сделать опытный некромант. Обряд должен быть соблюден до мельчайших деталей. Все нужно учесть: день, фазы обеих лун, состояние самого некроманта.

– Значит, этим делом может заняться практически любой человек? – изумился Кенард.

– В принципе – да, – согласился Альс. – Если, конечно, каждый способен приносить в жертву новорожденных детей, варить живьем птиц и животных, жрать всякую гадость, тогда можно и так сказать.

– Фу! – скривился Кен, сплевывая себе под ноги.

Наблюдая за его гримасами, Альс расхохотался, давая Кенарду полюбоваться ровным рядом белоснежных зубов.

– Не слишком аппетитно, правда? Трудно представить, что рядом с нами живет женщина, способная на такие ужасные вещи. А она есть и прекрасно себя чувствует.

– Но почему? Почему такое случается с людьми? – спросил Кенард, ни к кому, собственно, не обращаясь. – Что может заставить обычного человека взяться за подобное ремесло?

Эльф ничего не ответил, пропустив вопрос мимо ушей, не пожелав, как видно, опускаться до разъяснения прописных истин. И тут Кен его понимал. А что заставляет людей становиться злодеями, насильниками и убийцами, отравителями и мучителями? Или это упущение богов, или происки демонов, или часть человеческой сущности? Кенарду не нравилось задумываться над такими вещами, размышления заводили его слишком далеко.

К вечеру пошел снег, грозящий превратиться в метель. Когда Альс и Кенард вернулись в Тэвр, она уже бушевала вовсю. Кенард продрог до костей и помышлял только о тарелке горячей похлебки с куском хлеба. Но ужин, выданный в трапезной, смело можно было назвать издевательством. Барон распорядился урезать паек, чтобы растянуть уцелевшие от нашествия крыс запасы на больший срок. А потому воинам подали только по кружке пива и по ломтю вяленого мяса. Замок гудел, как растревоженный улей, но Кенард, прислушавшись к разговорам, понял, что никто из присутствовавших на утреннем совете рыцарей не проболтался. Сплетни бродили чудовищные, предположения строились всевозможные, но про некромантов никто и не заикался.

«Нужно все же предупредить Гилгит, – подумалось Кену. – Мало ли что».

Но зловредный эльф, казалось, решил заполнить жизнь молодого рыцаря своим присутствием полностью и без остатка. Сразу после ужина он заставил Кенарда разбирать дневную добычу. Колючий огнецвет пришлось ломать на мелкие кусочки, отделяя колючки, спящие почки, сухие отростки и молодые побеги. Невероятно утомительное и скучное занятие, тем более что эльф сел рядом, не давая отвлекаться, не то что сделать шаг в сторону женской половины.

Глава 3

ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ

Это только на первый взгляд выражения «Колдун колдуна видит издалека» и «Лечи подобное подобным» никак не связаны между собой.

Ириен Альс. Эльф. Зима 1694 года

Утром вернулся сэр Гэрриксо своими молодцами и с волшебником. На взгляд Кенарда, тот производил самое благоприятное, если не сказать благостное, впечатление. Как настоящий, всамделишний маг. Пожилой мужчина высокого роста с полуседой окладистой бородой, темноглазый, закутанный в длинный и широкий светло-серый плащ с белой опушкой. Держался маг достойно, с большим посохом, увенчанным блестящим камнем, не расставался, говорил спокойным голосом. Что лорд Крэнг нашел в нем неприглядного, Кенард в толк взять не мог. В Лаффоне при княжеском дворе жили свои волшебники, и Кен, будучи в пажах, насмотрелся на них вдоволь. Люди они были разные, по большей части неприятные, чванливые и на редкость злопамятные. Слугам доставалось от них как ни от кого другого. Один только мессир Конном чего стоил. Его вечно недовольную физиономию Кенарду доводилось наблюдать по сорок раз на дню. Волшебник был чрезвычайно неопрятен, ругался, как портовый грузчик, волочился за каждой юбкой и никогда не скупился на изощренные наказания для слуг. При князе состоял еще целитель – мессир Матсей, один вид которого повергал дворцовых мальчишек в трепет. Его змеиные холодные глаза пригвождали жертву к месту, и далее ничто не могло спасти нерадивца от положенного часа нудных поучений. При этом целитель неприятно потирал вечно влажные, прохладные пальцы, похожий на какое-то гигантское насекомое. После этих наблюдений Кенарду стало казаться, что магия сродни болезни, превращающей нормального человека в ходячее несчастье для окружающих. Приглашенный же бароном волшебник являл собой полную противоположность сложившимся впечатлениям. Спокойный, любезный и вежливый господин, обладатель приятных манер и негромкого голоса. Словно вышедший из сказок про добрых магов, защитников справедливости и добра, помогающих героям победить Зло и наказать негодяев сказок, которыми в детстве так увлекался Кен. Как-то мать не пожалела трех серебряных ягров и купила ему толстенную книгу о приключениях двух друзей – простых фермеров, одолевших страшного чернокнижника, могущественного Повелителя мрака. Там в друзьях у героев, помимо королей, эльфов и тангаров, ходил и волшебник, именуемый Сребромантом. Так вот гость барона – мессир Тронгарс, сильно смахивал на симпатичного мага из той памятной книжки.

Первым делом волшебник извел крыс, причем сделал это с неким очаровательным изяществом, пропев хорошо поставленным баритоном недлинное заклинание и сделав легкий пасс одной рукой. В результате его действий мерзкие твари, нагло оккупировавшие кладовки, коллективно расстались с жизнью, не успев даже пискнуть. Правда, припасов от колдовства не прибавилось, а урон, причиненный грызунами, оказался столь велик, что тэврский эконом долго еще рвал на себе волосы и обливал горючими слезами учетные книги.

Чада и домочадцы встретили славную победу мессира Тронгарса над хвостатыми паразитами неуемной радостью. Мужчины и женщины кланялись ему в пояс, подносили для благословения детишек, а кое-кто украдкой норовил приложиться к полам волшебникова одеяния. Тот принимал знаки внимания со спокойствием, детей благословлял, подарки брал, но быстренько удалился в отведенные ему покои, не дожидаясь, пока его с ног до головы обслюнявят благодарные обитатели замка.

Единственным, кто остался недоволен визитом мага, был эльф. А Кенарду почему-то казалось, что тот обрадуется магической помощи. Вернее, эльф не возражал и даже одобрял решение барона, но лишь до того мгновения, пока не увидел Тронгарса воочию. Едва взгляд его скользнул по фигуре мага, как настроение Альса резко изменилось. Он сплюнул себе под ноги, что-то прошипел на эльфьем языке, скрипнул зубами и удалился в неизвестном направлении. Уничтожение крысиных полчищ он пропустил, как и скромный, но торжественный ужин в честь волшебника. Кенарда послали на поиски, но он вернулся ни с чем. Эльф выехал за городскую стену и назад еще не возвращался. Пришлось лорду Крэнгу излагать соображения Альса своими словами. Маг слушал внимательно, солидно кивал и под конец рассказа спросил об источнике таких полных и ценных сведений. Барон назвал источник. Мол, есть у меня на службе чистокровный эльф по имени Ириен, по прозвищу Альс, он и дознался о чародейских делах, творящихся в замке. Мессир Тронгарс неопределенно хмыкнул, но все вышесказанное к сведению принял и выводы сделал. Опыта в наблюдениях за выражением волшебниковых физиономий у Кенарда вполне хватило, чтобы в свою очередь заподозрить, что имя Ириен Альс высокочтимому господину магу знакомо, и знакомо не понаслышке. Он немного поразмыслил над поведением одного и другого, и понял, что самое время наведаться к эльфу. Выводы Кенарда оказались настолько верны, что едва он сунул нос в комнату наемника, как тот сразу набросился на него с вопросами о волшебнике.

– А вы его знаете, мастер Альс?

– Еще как знаю.

Тон, каким были сказаны эти слова, говорил молодому ветландцу, что знакомство эльфа с волшебником произошло при самых зловещих обстоятельствах. Вдобавок Альс виртуозно выругался на логри, повергнув рыцаря в смущение. Прожив всю жизнь рядом с орками, он ни разу не слышал такой забористой ругани. Определенно, эльф мага не любил.

– Так я пойду?

– Подожди, – попросил Альс.

Он неторопливо разводил в своем очаге огонь, придирчиво выбирая наиболее сухие поленья из аккуратно сложенной рядом поленницы, а Кенарду оставалось только оглядываться по сторонам и дивиться простоте и пустоте, царившим в комнате наемника. Кровать, сундук, стол, стул, кресло – все. Рыцарь готов был поклясться, что так тут все и было, когда эльф внес сюда мешок с личными вещами. Без мечей за спиной Альс выглядел, как птица без крыльев. В теплой шерстяной тунике без всякой вышивки, в простых штанах, с распущенными по плечам волосами эльф выглядел если не по-домашнему, то во всяком случае чрезвычайно миролюбиво. Кенард никогда не видел его в приватной обстановке и сначала растерялся. Иногда можно было подумать, что эльф и спит, не снимая оружия. Во всяком случае, никому никогда не удавалось застать Альса врасплох, сонного, полураздетого или растрепанного. Мечи – «птичий» и «змеиный» – мирно покоились поверх теплого покрывала, притягивая все внимание Кенарда.

– Интересуетесь оружием, юноша? – спросил вежливо эльф, проследив за жадным взглядом рыцаря. – Можешь рассмотреть их поближе, если не терпится.

Ветландец не замедлил воспользоваться разрешением, обнаружив, что рукояти, несмотря на изысканность резьбы, очень удобно ложатся в ладони.

– Какая красота! – выдохнул Кенард. – Это ведь настоящее эльфийское оружие?

– Их ковал сам мастер Сейхэ, – охотно пояснил наемник. – Вряд ли ты когда-либо слышал о Сейхэ – Отце мечей, это было более двух тысяч лет назад. Его оружие носят владыки Фэйра и великие короли других эльфийских королевств, а мне эти мечи достались от моего учителя. Его звали Фьеритири, но тебе это имя тоже ничего не скажет.

– Они волшебные? – зачарованно выдохнул Кен.

– Нет. Никакой магии в них нет и не было. А почему ты спрашиваешь?

– С ними тяжело расстаться, хочется держать и держать в руках, хотя, пожалуй, для меня они тяжеловаты, – честно признался рыцарь, осторожно и с видимым сожалением опустив клинки в ножны. – Это действительно работа великого мастера. Наверное, даже сам мастер Хем не сравнится с вашим Сейхэ.

– А ты видел когда-нибудь меч мастера Хема? – поинтересовался эльф.

– Нет.

– А я видел. Их нельзя сравнивать даже на словах. Сейхэ видел дух металла и умел выразить его в ковке, а Хем вкладывал в свои мечи собственную душу. Разница принципиальная.

Откровенно говоря, Кенард был слишком молод, чтобы понять то, что ему хочет сказать эльф. Он видел только прекрасное оружие, и мысль о том, что подобное носит сам владыка Фэйра, его завораживала. Альс не так прост, как казалось ветландцу поначалу, если по отношению к эльфам вообще можно применять понятие «простота». Опыт короткой жизни подсказывал Кенарду, что не может обыкновенный наемник носить такое оружие просто так, не будучи сам высокого происхождения или по крайней мере персоной важной и значительной.

Все эти мысли Ириен читал на простодушной физиономии молодого человека, словно с открытого листа. И ему было смешно и грустно одновременно. Скажи он сейчас парню, что он и есть сам владыка Иланд, и тот поверит сразу и навек. Совсем ребенок еще.

– Наш гость не говорил, как долго он задержится в Тэвре? – спросил эльф.

– Нет.

– Спасибо за предупреждение, Кенард. Иди спать.

Юноша кивнул и выскользнул в коридор, впервые жалея о том, что нет повода остаться и еще немного поговорить с эльфом. Об оружии, о великих мастерах-кузнецах, о других интересных вещах… Тут рыцарь едва не столкнулся носом к носу с мессиром Тронгарсом, направлявшим свои стопы в комнату Альса. Кенард посторонился и пропустил волшебника внутрь. Немного подождал и сильно удивился, когда не увидел, чтоб из-под двери расползалась лужа крови. Душит эльф его там, что ли?

– Рад видеть тебя в добром здравии, Ириен.

– Если я скажу, что тоже рад, ты, надеюсь, не поверишь? – проговорил эльф, не поворачивая головы. Он помешивал кочергой угли и, казалось, был целиком поглощен этим увлекательнейшим занятием. – С каких пор ты стал Тронгарсом?

– Мое настоящее имя слишком хорошо известно, – охотно пояснил маг. – Я бы попросил и тебя именовать меня так.

– Как скажешь… э… Трон, – скривился, как от кислятины во рту, Альс. – Хотя мне было бы проще называть тебя – сволочь.

Волшебник негромко рассмеялся, демонстрируя, что не обиделся на грубость. К слову, он действительно не обиделся.

– Могу я присесть?

– На кол, – предложил ласково эльф.

– Большое спасибо, дорогой друг, – ответствовал маг в том же духе.

Он удобно разместился в кресле, предварительно подвинув его поближе к огню, всем видом показывая, что настроен миролюбиво, а также полон желания продолжать разговор.

– Я усматриваю в нашей встрече спустя столько лет, да еще в столь удаленном уголке обитаемого мира, знак свыше.

– Ты видишь такие знаки на каждом заборе, Трон. Я бы предпочел никогда тебя не видеть, – жестко отрезал эльф, присаживаясь на стул задом наперед так, чтобы можно было положить подбородок на скрещенные на спинке руки. – Вот был бы отличный знак.

– Знак чего? – не сразу понял Тронгарс.

– Знак того, что в мире стало меньше на одного сумасшедшего колдуна, – пояснил Альс, нехорошо ухмыляясь.

– Я не сумасшедший, Ириен. Я один из немногих, посвященных в истинное положение дел, тогда как другие волшебники предпочитают закрывать глаза на очевидные вещи, купаются в самодовольстве и надменности, плетут интриги, мня себя вершителями судеб людей и королевств. Ты знаешь, о ком я говорю. А в это время я веду борьбу с настоящим злом, – сказал маг.

Лицо эльфа не дрогнуло, уподобившись отлитой из металла ритуальной маргарской маске.

– Оглянись вокруг, Ириен, присмотрись внимательно, и ты легко различишь признаки.

– Какие еще признаки?

– Нисхождения Тьмы, – торжественно промолвил маг. – Даже здесь, в Ветланде, в диком и нетронутом краю начинают происходить странные и страшные вещи. Спроси любого орочьего шамана, любую бабку-травницу, любую повитуху – и ты услышишь то же самое. Мир просто переполнен злом. Чернолесье заполонили упыри. Хейт кишит чудовищами. А чего стоят все эти бесчисленные пророки, вещуньи, оракулы, ясновидцы… Они, точно крысы, лезут из всех щелей. В каждом хуторе, в каждой деревне. Я уж молчу про то, что происходит в Лаффоне. Кстати, ты ведь уже догадался, кто наш некромант, не так ли?

– Догадался, – вздохнул эльф. – Нужны доказательства.

– Мы найдем их, найдем непременно. Но разве тебя это нисколько не настораживает? Откуда столько злобы, столько ненависти у человека, которому никто никогда и не помышлял причинить зло? Почему так происходит, что тому виной, ты думал? Люди обращаются ко злу столь легко и часто, что только слепец не заметит, как далеко простерлась длань Тьмы над обитаемыми землями. Ириен, ты слышишь, о чем я говорю? Ты ведь часть Дивного народа, народа, всегда противопоставлявшего себя силам хаоса и разрушения.

Ириен прикрыл на миг глаза, заставляя себя сдержаться, хотя, видят светлые небеса, сделать это было ему очень трудно. Народ, к которому он принадлежали по рождению, крови и образу мыслей, имел столь же кровавую историю, сколь длинной и древней она была. Гордые эльфийские князья никогда не чурались проливать кровь своих сородичей в бесчисленных войнах с соседями, и порой эльфы резали друг дружку с большей охотой, чем представителей иных рас. Бывало, предавали союзников, убивали из-за угла, в спину и в открытую. В общем, мало чем отличались от людей или орков. А если и отличались, то только тем, что эльфьи обиды растягивались на целые века, а старые распри тлели на протяжении немыслимого для людей времени. Имелись в истории и иные примеры. Смог же Лириэсо пожертвовать собой ради своего друга-орка, и принц Тэйнал отказался от похода против полуночных эльфов, остановив братоубийственную войну. Каждая из четырех рас могла в равной степени стыдиться и гордиться своей историей. Но в чем заключались заслуги эльфов в битве с мировым злом, Ириен понять не мог, хотя много раз пытался. Среди его собратьев по крови встречались такие подонки, что в их черных душах не могло быть даже проблеска Света, одна сплошная Тьма.

– Оставь мой народ в покое, – устало, но твердо посоветовал Ириен. – Прибереги свои пламенные речи для более наивных слушателей, а я давно сыт ими по горло.

Чтобы, утверждение не показалось голословным, эльф показал ребром ладони, где именно проходит граница его сытости. Выходило многовато, но на волшебника многозначительный жест впечатления не произвел и тем более не смутил.

– Ириен, я говорю не о тебе и не о себе. Я говорю о нарушении миропорядка, которое грозит всем нам. И людям и эльфам в равной степени. Пророчество о пришествии Белой Королевы сбывается. Она идет, Ириен…

Волшебник хотел продолжить свою патетическую речь, но вовремя наткнулся взглядом на своего собеседника. Есть такой словесный оборот у гораздых на выдумки маргарцев: «Человек есть, а лица на нем нет», и вот тут-то Тронгарс и узнал, что имел в виду автор известной присказки. На эльфе не было лица. Только ярость и нестерпимый гнев.

– Убирайся, – прошипел Альс сдавленным голосом. – Убирайся вон!

Тронгарс действительно был великим магом, и бояться эльфа ему не стоило, но он увидел в пылающем серебре глаз Ириена страстное желание отделить голову волшебника от остального тела. И между этим желанием и возможностью стоял только жалкий призрак внутреннего смятения.

Тронгарс поспешил незамедлительно выйти вон, помимо воли вжимая уцелевшую голову в плечи, когда услышал, как в закрытые створки дверей с другой стороны врезается нечто деревянное и очень тяжелое. Кресло или стол. Иногда даже эльфу трудно сдержать свои чувства.

По счастью, великий волшебник из Мельниц так и не понял, как близко он находился от своей преждевременной смерти, как близко подошла к нему Неумолимая Госпожа и с какой неохотой Ириен не отдал ей вполне заслуженную жертву.

Сорвав гнев на безвинном изделии столяра, Ириен сразу как-то успокоился. Великий маг Вир'емар-ти-Нало, именовавший нынче себя Тонгарсом, был, конечно, той еще сволочью, но, зная его натуру, эльф мог присягнуть, что обитателям Тэвра не грозит ничего фатального. Если все они сумеют пережить остаток зимы с пустыми закромами. Тут Вир'емар со всей своей магией ни навредить, ни помочь не сможет.

– Э-э-э-э…

Рыцарь Эртэ не выдержал напора любопытства и все-таки сунул свой острый нос в комнату Альса.

– Ох!

Обломки кресла, живописно раскиданные по полу, впечатлили бы любого.

– Брысь! – рявкнул Ириен.

Кен поспешил закрыть дверь.

«Вот так-то лучше. Кенарду тут делать нечего, по крайней мере этой ночью», – решил Альс.

Ириену больше всего хотелось просто посидеть возле очага, глядя на пламя или даже чувствуя тепло кожей полуприкрытых век. Побыть наедине со своими мыслями.

Обычно Альс не баловал свой внутренний голос какими бы то ни было правами, твердо пресекая все поползновения напомнить о себе. Но сегодня дал слабину и позволил своему вечному оппоненту высказаться. У внутреннего голоса были отчетливые интонации Мэда Малагана и легкий оньгьенский акцент.

«Какая банальность, Ирье. Ты сам подумай. Паршивый замок какого-то баронишки, глухомань несусветная, крысы, девка-некромантка помешанная, волшебник свихнувшийся. Тебе это ничего не напоминает?»

«Приют для умалишенных».

«Точно! А ты тут что делаешь?»

«Схожу с ума».

«У эльфов очень устойчивая психика. Тебе просто скучно». – Менторские нотки определенно принадлежали Унанки.

«Скучно?»

«А чему ты удивляешься? Вполне нормальное чувство для этого места».

Альсу никогда не бывало скучно. Вся огромная гамма чувств, доступная его расе, с тысячами оттенков ощущений, каждому из которых на эльфийском языке нашлось самостоятельное название, практически не включала в себя то, что именовалось скукой. Ириену могло быть тошно до самых печенок, горько, тоскливо, мучительно одиноко, отвратительно и еще всячески, но только не скучно. Видимо, Создатель избавил народ долгожителей от такой напасти. Эльфам никогда не было скучно жить, и именно этим они отличаются от других рас, а вовсе не длительностью жизни, внешностью или пресловутыми ушами.

«Чушь!»

«Возможно. Но у тебя все впереди. В смысле, есть место для усугубления. Осталось только удалиться в Чернолесье, выкопать землянку и стать отшельником со всеми вытекающими…»

«Например?»

«Ну как же?! А регулярная медитация на дуб, отвар из веника и бурьяна и любовь с козочкой? – Внутренний голос исходил словесным ядом. – Или с белочкой».

«Оставь свои пошлые шуточки».

«Это твои пошлые шуточки, Ирье. Ты разговариваешь сам с собой, и не надо быть таким ханжой».

«Зима еще не кончилась…»

«Она закончится. Что ты станешь делать потом, Ириен Альс? Что ты станешь делать?»

Преимущество общения с внутренним голосом состоит в том, что его всегда можно заставить молчать. Альс мысленно зарычал, а тот в ответ показал липкий фиолетовый язык и юркнул куда-то в глубины сознания.

Пальцы бессознательно погладили боковину вещевого мешка, в котором лежало письмо от Арьятири. С этим и в самом деле надо было что-то делать. Но не сейчас. Весной. Зима слишком крепко держала Ветланд, Тэвр и самого эльфа в своих цепких объятиях и, чтобы никто не ускользнул, взяла теперь в союзники голод. Вместе эта пара была почти непобедимой.

Ириен все сидел и сидел возле огня, пока сон черным вороном не выклевал ему глаза.

Весь следующий день господин достопочтенный волшебник занимался исключительно своими прямыми обязанностями, то есть колдовал. Он ходил по замку, сопровождаемый восторженными почитателями из числа челяди, то и дело простирая руки по направлению к самым темным и пыльным углам. Бормотал себе под нос зловещим шепотом на непонятном языке, пугал до полусмерти пауков и всячески внушал уважение обывателям Тэвра, которое ближе к вечеру стало граничить с благоговейным ужасом. От Тронгарса волнами расходилась божественная благодать, чему сыскалось немало свидетелей, готовых под присягой подтвердить, что маг собственноручно изловил шесть демонов, два десятка мелких бесов и без счета злонамеренных духов бестелесных. Заодно было раскрыто несколько преступлений сугубо светского характера: поедание ворованного куска коровьего масла кухонным мальчишкой Ником, сокрытие в сундуке белошвейки Марти бус ткачихи Суллии, а также стала достоянием гласности противоестественная мужеложеская связь двух конюхов. Нисходящая Тьма потерпела в Тэвре сокрушительное поражение и была отброшена за стены крепости. Народ, ясное дело, ликовал.

Однако повезло в этот день далеко не всем, как зачастую случается в этом несовершенном мире. Кому-то глазеть на руко…творчество мага, а кому-то и пахать на плацу под руководством злобного нелюдя. Пятерым новобранцам-стрелкам никто не завидовал, наоборот, им всецело сочувствовали от мала до велика, но помочь ничем не могли. Альс, пребывавший в самом отвратительном состоянии духа и лютовал вовсю. Не то чтобы парни впервые в жизни видели луки и стрелы, до этого злополучного дня они искренне считали, будто владеют этим видом оружия вполне сносно. Но эльф сумел доказать всем пятерым, что они являются не кем иным, как «косорукими уродами», «слепыми болванами» и «безмозглыми тупицами». Витиеватая ругань сделала бы честь любому тангару-лесорубу, и невольные слушатели эльфьих излияний только головы втягивали в плечи, радуясь, что словесная мощь направлена исключительно на пятерых несчастных.

Стрелы летели куда угодно, кроме мишени, тетивы рвались, и в конце концов бешенство Альса достигло апогея. Он подошёл к соломенному чучелу с намалеванным углем кругом на мешковине тулова и заслонил его собой.

– Стреляйте по мне! – приказал он.

– Дык… как же?

– Не можно…

– Можно. Все едино никто не попадет. Наоборот, кто попадет – тому дам целый медный полуягр. В качестве премии.

Стрелки переглядывались, всеми силами борясь с искушением воспользоваться таким удобным моментом, чтоб и поквитаться с эльфом за издевательства, и получить лишнюю денежку. Мастер Альс редко кому давал шанс причинить себе вред.

– Хватит телиться, начинайте! – сказал Ириен.

При виде его кривой ухмылки руки людей сами потянулись к колчанам.

– Вас даже не пальцем делали, олухи, а старой кочергой…

От первой стрелы эльфу совсем не пришлось уклоняться. Она пролетела выше его макушки на целый локоть. Вторая легла ближе, третья – заставила нелюдя крутануться вокруг своей оси, чтоб она не угодила прямиком в его жестокое сердце.

– Плохо, засранцы, плохо, – констатировал Альс.

Парни напряглись и стали целиться лучше. Теперь эльфу пришлось извлечь свои мечи и вдоволь попрыгать. Но он неизменно отбивал стрелы. Некоторые из них он перерубал в полете, некоторые отскакивали от лезвий мечей. И если Альса в иное время еще можно было принять за человека, то каждое его движение кричало во весь голос: «Чужак!» и подвывало: «Не-е-е-елюдь!» всем, кто имеет глаза.

– За каждую потерянную стрелу господин барон лишит хлебной полушки, – честно предупредил Ириен, вызвав у стрелков новый прилив энтузиазма.

Постепенно за границами площадки для муштры стала собираться толпа любопытных домочадцев. Шепотом делались ставки. Каждый выстрел сопровождался воплем; выстрелы учащались, и вопли сливались в рев, который и привлек внимание волшебника, именовавшегося теперь Тронгарсом. Некоторое время он наблюдал за поединком эльфийской и человеческой ловкости и быстроты с недовольной миной на благостной физиономии. Маги никогда не любили конкурентов своей популярности.

После очередного ловкого выпада эльфа, отбившего стрелы клинком и отправившего их в небеса, парни переглянулись и решили усложнить задачу своему мучителю. Они дали согласованный залп, почти сразу следующий, а потом еще один. И тут бы эльфу быть безвозвратно утыканным стрелами, как вдруг волшебник одним замысловатым словом остановил их полет прямо в воздухе. Стрелы висели над землей, пренебрегая законами притяжения, чутья подрагивая оперением, нацеленные на замершего на месте Ириена.

Эльф и маг мерили друг дружку тяжелыми взглядами недолго, но людям показалось, что прошла вечность, прежде чем колдун встряхнул рукой, выпростанной из своей хламиды, и заставил стрелы упасть.

– Все! Хватит! – проскрежетал Альс, объявляя об окончании бесплатного представления.

Зрители быстренько разбрелись по своим делам, от которых они всеми силами отлынивали с самого утра. Остались только Ириен, Тронгарс и… Кен.

– Это глупо, – заметил маг с укоризненной улыбкой. – Вот уж от кого я не ожидал подобного, так это от тебя. И не стыдно? Завтра все мальчишки в замке станут повторять твой подвиг, и кого-то непременно подстрелят насмерть.

Глаза эльфа полыхнули неприкрытой злобой.

– В следующий раз в балагане свои фокусы показывай, Вир… Тронгарс. Знаю я твое чадолюбие.

– Кто старое помянет, тому глаз вон.

– А ну давай! – азартно предложил эльф. – Я тебе с превеликим удовольствием кое-что отковыряю.

Колдун отшатнулся, но сдержался и нервно рассмеялся:

– Психопат.

– Колдун.

В устах эльфа слово прозвучало как ругательство. Сказал, будто плюнул.

На том и расстались. Эльф танцующей походкой отправился в купальню, чтоб смыть пот. От одной мысли о том, как он окатит себя водой из ушата, предварительно расколов тонкую корочку льда на поверхности, у Кенарда мороз шел по коже.

– Не обращайте внимания на выходки Альса, юноша, – дружелюбно посоветовал маг. – Он всегда был такой.

– А вы давно его знаете?

– В последний раз мы виделись примерно сто лет назад, – важно изрек Тронгарс, наслаждаясь видом приоткрытого в изумлении рта рыцаря Эртэ.

– Не сто, а без трех месяцев девяносто восемь лет, – не оборачиваясь, отозвался Альс, лишний раз демонстрируя прославленную эльфийскую остроту слуха.

Тронгарсу ничего не оставалось, как согласно кивнуть. Но лицом он стал бледен. Такой точный подсчет лет со стороны Ириена ему ничего хорошего не сулил. Эльф умудрился ничего не забыть из событий почти вековой давности.

Ужин волшебнику подали прямо в отведенные ему покои, и чем он занимался всю ночь, никто не знал, но утром мэтр Тронгарс решил провести дознание. Чему и стал свидетелем Кенард, а также еще полсотни обитателей замка. Первым делом, протерев глаза, маг направился к лорду Крэнгу. Барон был человеком неглупым и рассудительным, за что его, собственно, уважали простолюдины и ветландский князь Кириам привечал.

– Значит, обойдемся без пыточного мастера? – переспросил он, запуская пятерню в густую пепельную шевелюру. – Как же будем виноватого искать?

– Сегодня никого нельзя выпускать из замка, особенно женщин. У одной из них будут обожжены руки, – заявил колдун авторитетно.

Он вкратце рассказал барону о своем ночном бдении и его результатах. Выходило, что пока жители Тэвра дрыхли без задних ног, мудрый маг сложа руки не сидел, а вывел-таки ведьму-некромантку на чистую воду.

– Ага! Значит, пусть всех баб соберут в главном зале. Там и поглядим.

Барон, похоже, не испугался. Его тяжело было смутить какими-то бабскими чарами, и тут Кенард его прекрасно понимал. Если бы не несколько предыдущих дней, он бы тоже не воспринял слова Альса всерьез. Кен ощутил себя бабочкой, запутавшейся в паутине. Липкие силки колдовства оказались столь ужасны, что его до сих пор трясло от страха. Когда исподволь подкрадывается нечто и опутывает разум, а ты бессилен помешать, это слишком смахивает на ночной кошмар. Только из обычного кошмара можно вынырнуть.

Женщин собрали в зале, невзирая на вопли, пререкания и угрозы. Прачек оторвали от корыт, кухарок от горшков, даже девушек-пастушек вытащили из свинарника, отчего запах в закрытом помещении стал просто непереносимым. Никакие возражения не принимались. Особо строптивых волоком волокли.

– Значит, так, все показываем руки ладонями вверх! – приказал лорд Крэнг.

Первой продемонстрировала гладкие нежные ладошки сама леди Тарисса, молодая жена барона. В позапрошлом году она подарила супругу двух прекрасных мальчишек, несказанно порадовав супруга. Первая жена Крэнга сумела родить ему одну Гилгит. Уж больно деликатного сложения оказалась благородная леди Соуша, чтобы благополучно вынашивать и рожать детишек. Леди Тарисса была крепкой полной женщиной, розовощекой и сильной, как мужчина, за что ее и выбрал Крэнг из множества других претенденток. С учетом прошлого печального опыта, барон желал от жены только одного – здорового и крепкого потомства мужского пола. То, что они потом еще и полюбили друг друга, оказалось просто удачным стечением обстоятельств.

Ладошки у тэврских барышень оказались разной чистоты, размера и формы. Были исколотые иголкой, были выкрашенные краской, были красные от стирки, а также пахнущие луком, или рыбой, или навозом, но все без исключения без следов ожогов. Кенард растерялся и в испуге покосился на невозмутимого эльфа, который, по обыкновению своему, подпирал плечом стену и взирал на дознание в высшей степени презрительно. Но тем не менее с мечами расставаться не торопился.

– Ну, как ты это объяснишь? – сурово спросил у мага разгневанный барон.

– Здесь не все женщины, – заявил тот.

– Как не все? Я приказал пригнать всех.

– А где леди Гилгит?

Кенард потерял дар речи. Маг попал в самую точку. Гилгит в зале не оказалось.

– Этого не может быть, – обреченно прошептал рыцарь.

– Где моя дочь? – рявкнул Крэнг на не повинную ни в чем супругу.

Та развела руками:

– Я не видела ее с самого утра. Да и с вечера тоже.

Женщины в зале перепугано зашушукались. Они не ведали ничего о некроманте, но Кен точно знал, что служанки уже несколько дней шепчутся по углам и бегают в домашнюю часовню молиться. Такое благочестие появилось неспроста.

– Пусть все остаются тут, а мы пойдем к Гилгит, – тихо сказал Крэнг сэру Солангу, пребывающему в полной растерянности.

Длинный кафтан барона парусом развевался его спиной. Следом за разъяренным отцом шествовал волшебник, безмятежный как младенец. Кен слышал ругательства, которые шепчет себе под нос Крэнг. Ноги рыцаря Эртэ передвигались как бы сами по себе, без участия рассудка.

«Только не Гилгит, только не Снежинка, только не она», – думал юноша. Все молитвы вылетели у него из головы. Да и каким богам молиться, когда твоя жизнь, твоя вера стремительно летят в Нижние миры?

«Милостивый Хозяин и Неумолимая Хозяйка… Нет, только не Двуединому. Что просить у божества Смерти, кроме избавления от душевных мук?»

Кенард посмотрел на эльфа, но тот ответил прозрачным ледяным взглядом.

«Альс знал, – догадался Кенард. – Знал с самого начала». Потому и стал его опекать, именно его.

Только слепой не видел, как молодой человек относится к баронской дочке.

«Нет, только не Гилгит!»

Дверь в светелку девушки была закрыта изнутри. Барон постучал, сначала осторожно, потом кулаком.

– Гилгит, открывай! Это я, твой отец!

Ответом было молчание и шелест одежд.

– Открывай, кому сказано, сучья дочь! – взревел Крэнг, налегая плечом на косяк.

Альс наблюдал за всем происходящим с хладнокровием, достойным всех его предков, вместе взятых. Его сейчас беспокоила не забаррикадировавшаяся в своих покоях некромантка, а молодой рыцарь, на котором не только лица не было, на нем ничего не было. Жалко, конечно, когда высокие чувства рушатся таким чудовищным образом.

– Надо ломать двери, пока она чего не учинила, – предложил эльф. – Давайте, милорд. Раз, два…

На счет «три» дверь с треском слетела с петель, и мужчины ввалились внутрь. Кен и не заметил, как в руках у эльфа оказались мечи. Гилгит стояла на большом сундуке, вжавшись в угол, оскалившаяся, как волчица. Руки ее были замотаны пропитанными кровью тряпками. Эти окровавленные пальцы с кусками облезшей кожи намертво приковали внимание Кенарда. Гилгит времени даром не теряла. Хоть ей и было жутко больно, но она крепко держала в одной руке нож, а в другой за косичку на макушке маленькую девочку лет четырех, ребенка кого-то из прислуги. Нож находился прямо под подбородком ребенка, и по тощей шейке уже текла тоненькой струйкой кровь.

– Ах ты сука, – прошелестел одними губами лорд Крэнг. Голос ему отказал.

– Гилгит, ну зачем? – растерянно спросил Кенард.

Девушка рассмеялась. Нет, не заплакала, не повалилась родителю в ноги, авось простит, нет, она оскалила белые ровные зубки, как снежная лисичка, и разразилась заливистым радостным смехом. Зазывным, очаровывающим смехом, от которого у Кенарда заныло под ложечкой.

– Спрячь свои мечи, остроухий! И ты, колдун поганый, не смей руками двигать! – сказала она ласково и аккуратно надрезала кожу на шее девочки.

Та даже не пискнула, пребывая в жертвенном оцепенении.

– Ты думаешь, тебя это спасет, паскудина? – спросил Крэнг. – Ребенок-то тут при чем?

– Скажи спасибо, что это не твои выродки, – усмехнулась Гилгит. – Но у меня и для них кое-что припасено.

Барон застыл как вкопанный. На кроху ему было наплевать, хоть и жалко ребенка, но угроза по адресу мальчишек подействовала на него, как ведро кипятка. Широкое лицо Крэнга стало пунцовым, а потом позеленело. Всем известно, что некроманты к шуткам расположены мало.

– Брось мечи, нелюдь! – снова приказала Гилгит. – И ты, Кенни, тоже не отставай от своего остроухого друга.

Ириен осторожно разжал руки, и оружие жалобно звякнуло об пол. Кен последовал его примеру.

– Ты не уйдешь далеко, – прошипел барон. Он был без оружия и очень об этом жалел.

– А мне и не нужно будет никуда идти, – нежно улыбнулась девушка.

Кенард не понял, Крэнг тем более, а вот Тронгарс знал, о чем она говорит. Но он продолжал улыбаться. Через силу.

– Нам нужно поговорить, леди… – сказал он.

– Нет.

Гилгит не собиралась ни с кем ни о чем разговаривать и что было силы вонзила нож ребенку под подбородок. Кровь брызнула такой струей, что обдала мужчин с ног до головы. Гилгит охватило малиновое холодное пламя, ленивыми липкими язычками обволакивая со всех сторон. Кровь девочки оживила заранее приготовленный портал. Блаженство близящегося перехода уже плеснулось на щеки Гилгит румянцем, и глаза стали закатываться, но Тронгарс успел вовремя. Он шагнул к Гилгит и, вскинув руки, выкрикнул какие-то слова. С пальцев волшебника сорвалась молния, соединившаяся с малиновым огнем портала, окрашивая его во все оттенки изумруда.

Некромантка свалилась с сундука, как безвольная кукла, и, скуля по-щенячьи, свернулась на полу калачиком. Залитые кровью обожженные руки скребли по полу, как лапки раздавленного паука. Все это произошло так быстро, что, кроме эльфа, никто не успел ничего сделать. Он подхватил на руки девочку, зажимая рукой страшную рану, быстро зашептал наговор. Но было слишком поздно. Малышка умерла мгновенно, нож был слишком длинный, он рассек все вены на шее. Альс продолжал бороться, голос его становился все глуше, пока не замолк окончательно.

– Все, – сказал он и закрыл малышке глаза.

Кенард поразился, сколько крови натекло из маленького ребенка. Небольшая светелка баронской дочери походила теперь на бойню в разгар рабочего дня. Гилгит скулила, закатив глаза под самый лоб.

– Рыцарь, сними с нее амулет, – сказал волшебник. – И вообще, ее нужно забрать из этой комнаты. Тут полно всякой гадости.

Пока Гилгит вязали, барон бушевал, кричали появившиеся откуда ни возьмись служанки, Альс сидел рядом с мертвой девочкой, словно отделенный от всех непробиваемой, толстой стеной.

– Позовите мать ребенка, – попросил он, осторожно укладывая покойницу на пол.

Он не стал дожидаться и тем паче глядеть на то, что последует за его просьбой. Молча ушел, и больше его в тот день никто не видел.

Тронгарс планомерно провел обыск в комнате Гилгит. Лорду Крэнгу и Кенарду отводилась роль свидетелей. Барон не стал церемониться с дочкой. Она сидела в небольшом каменном мешке в подземной тюрьме замка, которая, кстати, обычно пустовала. Барон Крэнг совершенно справедливо полагал, что не стоит затягивать с вынесением приговора и тратиться на кормежку узников более чем двое-трое суток. А так как в пограничных районах судебные вердикты обычно ограничивались двумя видами приговора: «Невиновен» либо «Повесить», то и после суда в темнице никто не задерживался. Поэтому старшая дочка Крэнга сидела на очень крепкой, почти новой цепи, закрепленной на талии, прикованная намертво к стене, в полнейшем одиночестве.

Маг направился прямиком к резному сундуку для одежды, в котором ничего примечательного не было за исключением наличия замка на крышке. Как правило, такие сундуки не имели запоров. Иначе как же слуги станут проветривать одежду? Тронгарс извлек из кармана маленький серебряный ключик, повертел в руках и стал открывать замок. Тот поддался не сразу, вернее, он совсем не поддался, пока маг не прошептал над ним заклинание. Только после этого ключик провернулся до конца, и колдун открыл крышку. В сундуке не было ни одежды, ни тканей на приданое, ни мехов. В нем лежали книги, переплетенные в странную коричневатую кожу, и большая шкатулка, украшенная не традиционным ветландским цветочным орнаментом, а значками вроде рун.

– Что это такое? – нетвердым голосом спросил Крэнг.

– А вы присмотритесь внимательнее, – обманчиво мягко посоветовал маг и, морщась от отвращения, извлек на свет одну из книг. Ту, что была побольше.

Мужчины склонились над добычей мага. Книга как книга, переплетенные в кожу желтые листы, исписанные незнакомыми рунами. Кен пролистал ее туда-сюда, ища закладку, но ничего не обнаружил, захлопнул и… едва не выронил фолиант из рук. Его успел перехватить барон, у которого от ужаса борода встала дыбом.

– Это ж человеческая кожа… – выдавил из себя Крэнг.

Книжка была переплетена в самую настоящую человеческую кожу, потому что на верхней обложке Кен теперь отчетливо рассмотрел полоску шрама, которую он раньше принял за складку.

– Смотрим далее, – продолжил маг, безжалостно извлекая следующий шедевр, не только переплетенный тем же способом, но еще и написанный кровью. – Это самая главная книга некромантов, именуемая «Вечность».

Он швырнул жуткий фолиант в глубь сундука и достал шкатулку. В ней лежали: высушенная птичья лапка, какой-то амулет в виде жезла, состоящего из четырех черепов, круглый измятый комочек черного цвета и несколько стеклянных баночек с серым вязким содержимым.

– Что это значит? – спросил Крэнг мертвым ломким голосом.

– Это значит, рыцарь, что хозяйка сего имущества занималась некромантией и очень даже успешно, – сказал Тронгарс таким тоном, что казалось, что вся светлица сейчас покроется слоем инея толщиной в палец. – Вот эта штука, – он показал на сморщенный, непонятный кусочек, – сердце ребенка женского пола, девочки трех месяцев от роду. И ребенок был умерщвлен относительно недавно.

Кен сдавленно застонал, как от смертельной раны, бледнея от внезапного шока. Барон выругался, черно и грязно, как говорят о злейшем и омерзительном враге. На него вообще тяжело было смотреть.

– Что теперь делать? – спросил он.

– Это, – маг кивнул на книги и амулеты, – нужно сжечь, и как можно скорее. А что вы сделаете с вашей дочерью, милорд, мне совершенно безразлично.

И почему-то посмотрел на Кенарда.

Тронгарс не выглядел довольным. Столь быстрая победа над злокозненной некроманткой если и принесла ему моральное удовлетворение, то волшебник удачно скрывал свое торжество. Выглядел он, на взгляд барона, несколько потрепанным и каким-то усталым. Это заметил даже Альс и, сменив гнев на милость, согласился разделить со старым недругом скромный ужин и неспешную беседу.

– Что заставляет юную девушку, окруженную заботой с самых пеленок, вдруг почуять вкус к чужой крови? – сказал маг, не обращаясь ни к кому конкретно.

Эльф неопределенно хмыкнул.

– Не знаю. Что вообще заставляет людей убивать маленьких, беззащитных, невинных?

– Ты сказал – людей? Считаешь, что орки и тангары лучше? – подозрительно сощурился волшебник.

– Не придирайся. Орка не стала бы некроманткой, а тангарка не перерезала бы горло ребенку, точно куренку.

В глазах Тронгарса зажегся прежний фанатичный огонек профессионального борца со Злом.

– Я уже говорил… Все это признаки нисхождения Тьмы.

Но эльф снова отмахнулся:

– Что-то мне это все сильно напоминает. У нас на каждый вредный чих принято говорить: «Искажение». И делать очень умное лицо. Искажение – это очень удобное объяснение всякому преступлению, всякой мерзости.

– Эльфийские волшебники, коих именуют Ведающими, правы.

– Ровно настолько же, насколько магистры Облачного Дома, – процедил Альс довольно зловеще.

Маг погрустнел еще больше и задумался. Молчание затянулось не на шутку.

– Ты считаешь людей существами греховными и порочными изначально?

– Я не могу судить, Вир'емар, я уже утратил счет своим грехам. И по большому счету мне плевать, насколько люди подвержены тем или иным порокам. Главное, чтобы эти пороки удерживались в рамках закона.

– Ты веришь в закон? Хм… Снова удивил. Но законы придумывают люди с теми же пороками, как и у прочих.

Эльф пожал плечами. Состязание в риторике с магом он, может быть, и выиграл бы, но заниматься словоблудием считал недостойным занятием в принципе.

Волшебник медленно отпил вино из бронзового бокала, темное, теплое, густое и красное. Как жертвенная кровь.

– Я не знал, что ты так расстроишься, Ириен.

– Я не люблю, когда убивают детей.

– Удивил. Не думал, что ты любишь детей.

– Я не люблю детей, не люблю мужчин и женщин, – огрызнулся Альс и, подумав, добавил: – Еще больше я не люблю колдунов, архимагов, в том числе и некромантов, у меня вообще туго с любовью.

Тронгарс натужно хихикнул и налил себе еще вина.

Ему не хотелось спорить с вредным эльфом, гораздо приятнее было пить и глядеть на грубо побеленные стены, окрашенные красновато-золотистым отсветом огня, на которые ложатся черные-черные тени. Три изломанные тени.

Третий сотрапезник все время молчал, и только его черная тень скорчилась в углу, подпирая тяжелую голову руками. Но он все же не выдержал и спросил крошащимся, точно горная порода, голосом:

– Ну а крыс зачем было напускать? Крыс-то? Сама ж голодать будет.

– Это был побочный эффект, милорд, – пояснил маг, делая большой глоток из своего кубка. – Что? Чего ржать? Что тебя так рассмешило, Ириен Альс?

Глава 4

МЕЧ С БОЛЬШОЙ БУКВЫ

Все колдуны – сво…! И это еще мягко говоря!

Предвзятое мнение

Ириен Альс. Эльф. Без трех месяцев девяносто восемь лет тому назад. Зима 1597 года

Милостивые господа, а задавались ли вы хоть раз вопросом, отчего все самые гнусные истории начинаются непременно в трактирах или на постоялых дворах? Ведь, если здраво рассудить, сколько раз вы слышали либо же читали о том, как стоило безобидному путнику переступить порог таверны, и его вместе с сытным ужином, а зачастую ведь и вместо оного ждала некая встреча, которая впоследствии оборачивалась ТАКИМИ неприятностями, что на сон грядущий лучше и не вспоминать. Хоть затягивай потуже пояс и проезжай мимо вкусных запахов, так и льющихся на стылый весенний воздух из распахнутых дверей корчмы, если сам себе не враг.

Но это лишь слабенький голос рассудка взывает к опыту и осторожности, и его порой не слышно за злобным урчанием желудка.

А жаль.

Зима в том году была слякотная и теплая, но аккурат к середине Араш-Ветровея весь Норгонд замело такими сугробами, что даже старики удивлялись. Затем с юга налетел теплый ветер, и эти несусветные снега стали стремительно таять, превращая дороги в реки, а реки в разливные моря. От постоянной сырости портилась одежда, не говоря о сапогах, которым наступил неурочный конец света на радость и прибыток сапожникам. В городах внезапное половодье превратилось в подлинное бедствие, грозя обернуться всплеском болячек при дальнейшем потеплении.

Альс сидел в трактире «Пастушка и овечка» и отмечал приобретение новой обуви сытным обедом. Мастер-полуорк сделал все возможное, чтоб удовлетворить потребности и запросы клиента-эльфа, и расстарался на славу, сотворив отличные непромокаемые сапоги, не хуже тангарских. Теперь, когда ноги были в тепле, Альс решил побаловать и свой желудок, заказав мясо с жирной подливой и гору лепешек, начиненных острым сыром, зеленью и всякой приправой. И вот теперь кусок мяса размерами с Ветланд лежал перед оголодавшим эльфом, игриво свешивая здоровенные ломти-уши с краев тарелки, и разве только не подмигивал: «Съешь меня, дружок!» Не часто в трактирах по эту сторону Дождевых гор восхитительный вид стряпни соответствует такому же вкусу, но готовка в «Пастушке» отличалась от общего правила. Альс откусил кусок и уже не мог оторваться от тарелки, вызывая тем самым горделивую ухмылку хозяина.

Эльф по своей старой привычке сидел в нише спиной к залу, но даже оттуда было слышно, как он чавкает. Из окна ниши открывался вид на улицу Медников, покрытую скользкими ледяными ямами и грязными кучами снега, между которыми текли ручьи воды, ледяной крошки и помоев. Прохожие были вынуждены гуськом топать по узеньким тропкам под стенами домов, потому как подойти ближе к середине проезжей дороги было чревато. Брызги, летевшие из-под конских ног, колес телег и экипажей, окатывали смельчака с ног до головы и не по одному разу. Задача усложнялась вдвое, если не втрое, когда требовалось перейти на другую сторону улицы. Дело было даже не в том, чтобы улучить момент, когда дорога будет свободна от повозок и всадников. Часто от спасительных тропок отделяли целые озера ледяной воды, преодолеть которые являлось задачей не для хилых здоровьем и духом. Альс в процессе обеда имел возможность наблюдать за трудностями форсирования. Стена противоположного дома дала трещину от сырости, и ее спешно укрепили бревнами. Их приходилось обходить, и между тем местом, где заканчивалась отгородка и начинался тротуар, имелось широкое пространство, которое со стороны выглядело как ровная масса снежной крошки и воды. Перепрыгнуть препятствие не смог бы даже эльф, не говоря об укутанных в многослойные одежки горожанах, тем паче горожанках. Несчастные путники долго примеривались, чтобы удачно поставить ногу и преодолеть лужу в один шаг, прыгали – и проваливались в невидимую яму чуть ли не по колено. Падение, как правило, сопровождалось воплями, руганью и красочными проклятиями, повергающими стайку мальчишек, стоящих в сторонке, в отчаянное веселье.

Альсу тоже было весело. Весело, сытно и тепло. А что еще нужно наемнику в чужом городе, в чужой стране, тем более в таком мрачном захолустье, как Норгонд? Даже Минард, даже Ветланд, на что уж забытые богами места, и то могли похвастаться большей цивилизованностью, чем это королевство, именовавшее себя не иначе как Сердце Запада. Какого Запада? Какое Сердце? Норгондские короли плохо разбирались в направлениях и сторонах света. М-да… и Альс отправил в рот лепешку с сыром. Вкуснотища!

– Вы поглядите!

– Что?

– Вы только посмотрите, господа, кого к нам занесло.

– Красавчик! Какие косички!

Альс заглотнул еще одну свернутую в рулончик лепешку.

– Может, стоит познакомиться?

– Обязательно!

Шаги за спиной и деликатное покашливание.

– Добрый день, прелестное создание.

Ириен даже ухом не повел. Так к нему не могли обратиться никогда.

– Простите, сударь эльф!

Сомнения были развеяны, и Альс осторожно повернулся. Четверо молодых людей, одетых не просто дорого, а прямо-таки с оскорбительной роскошью, взирали на него с не меньшим любопытством, чем он на них. Самый высокий из незнакомцев, светловолосый молодой мужчина с алмазными серьгами и подозрительно длинными и черными ресницами ласково пропел:

– Вам уже говорили, как вы красивы?

– Это вы мне? – спросил Ириен, не в силах скрыть изумление.

– Тебе, красавчик.

Альс уже давно утвердился в мысли, что его невозможно удивить, но, видимо, его выводы оказались скоропалительны. Он удивился. Да так, что не сумел этого скрыть. И тому было целых две причины. Во-первых, определение «красавчик» к его личности и внешности не относилось никогда, даже в самые нежные годы юности. Во-вторых, Альс прекрасно помнил – мода на скабрезные романы про «крепкую эльфийскую мужскую дружбу» кончилась примерно полвека тому назад. Потому что никакой иной возможности возникновения идеи у этих парней, чтобы начать знакомство с вооруженным эльфом, как с уличной шлюхой, он себе и вообразить не мог. Четверка искателей приключений отличалась молодостью, самому старшему вряд ли уже исполнилось двадцать пять. Светловолосый верховодил. Все эти люди были примерно одного возраста, вооруженные, увешанные драгоценностями и принадлежали к благородному сословию. Рыжеватая грива того, что стоял слева, была перехвачена алой атласной лентой точно в тон остаткам помады на губах. Коротко стриженный породистый красавец приобнял своего худощавого узколицего спутника за талию, как девушку. Альс переводил внимательный взгляд с одного лица на другое, потом на третье и на четвертое, но ничего, кроме слащавых улыбочек, не заметил.

– Похоже, судари, вы ошиблись адресом, – спокойно молвил Альс, не зная, то ли ему пора хвататься за меч, то ли расхохотаться.

– Да брось, красавчик, не ломайся, – хихикнул узколицый. – Все знают, что эльфы трахаются со всеми.

Его друзья согласно и почти одновременно кивнули.

– Мы тебя не обидим, – уверил рыжий тоном заговорщика. – У нас еще не было эльфа.

– А очень хочется попробовать, – облизнулся плотоядно стриженый и беззлобно подмигнул распутным зеленым глазом.

Альс механически отщипнул кусочек от лепешки и бездумно положил его в рот. Впервые за многие годы он не знал, что делать. Убивать извращенцев он не подряжался, насиловать его явно никто не собирался, да и не вышло бы, а история выглядела, как пошлая побасенка, которую только с перепоя рассказывать в чисто мужской компании. Совершенно идиотская ситуация. М-да…

– Мужики, вы начитались не тех книжек, – предположил эльф.

– Почему? – удивленно спросил узколицый.

– Потому что их пишут слегка помешанные бабы, которые никогда живого эльфа в глаза не видели.

Впервые Ириену хотелось объяснить кому-то свою мысль по-хорошему, а не сразу пускать в ход лекс [4]. Ребята опасно заблуждались… И эльф только раскрыл рот, чтобы продолжить свою лекцию, как его прервали:

– Что здесь происходит? Оставьте в покое господина благородного эльфа!

– Извращенцы! Выродки!

– Мразь!

Поток удивления в этот день не спешил иссякнуть. В дверях трактира стоял немолодой благообразный господин в широкой мантии мага, всем своим видом показывающий, что вот-вот готов обрушить на головы негодяев-извращенцев букет из разящих молний, изжарить и развеять пеплом, лишь бы спасти честь и невинность одинокого эльфа. Его спутник, по виду, одежде и выправке – бывалый рубака, извлек из ножен меч.

Должно быть, только божественное чудо не дало Альсу онеметь и впасть в прострацию от переизбытка эмоций. Никогда поддержка не приходила так быстро и уж тем более от колдунов. А кроме того, и самое главное, сей эльфолюбивый маг именовался Вир'емар-ти-Нало и в своих кругах считался крупной фигурой. Настолько крупной, что не только он сам считался, но и с ним считались другие волшебники. Редкое единодушие, надо заметить, когда речь идет о скопище самовлюбленных властолюбцев, коими являются все маги до единого.

Четверо извращенцев с завидной слаженностью достали из ножен свое оружие, полагая, что являют собой немалую угрозу для прибывших «спасителей».

– Господа! Государи! Ради всех богов! – возопил трактирщик. – Тока годик, как после пожара отстроились! Пощадите! Детки ма-а-алые!

– Да, не нужно устраивать побоище. Вышло небольшое недоразумение, – тут уж вклинился Альс.

Трактир ему нравился, в особенности стряпня, и портить отношения с местными властями эльфу тоже не хотелось. После удачной попытки дезертировать из войска одного из доронгарских князьков он менее всего хотел скандальной популярности в Гэнллоне.

Вслед за трактирщиком в ноги к противоборствующим сторонам кинулась его супружница, и в трапезной просто не осталось свободного места даже спокойно и как следует взмахнуть мечом. Женщина она была невероятных размеров, а голос имела силы и высоты достаточной, чтобы от ее вопля куры валились замертво. И миролюбие одержало верх над воинственностью. Да и связываться всерьез с магом никто не хотел.

– Так бы и сказал, что занят, – обиженно пробурчал рыжий напоследок, когда четверка уже покидала трактир, оставив эльфа ловить ртом мух.

– За каким хреном вы лезете не в свое дело, мессир Вир'емар? – сварливо спросил Альс. – Я бы вполне мог объяснить им их… э… ошибку.

– На кол таких сажать! – фыркнул спутник мага и, подумав, добавил: – Это дело им должно нравиться.

– Вам виднее, – пожал плечами эльф.

Маг сделал вид, что не понял двусмысленности высказывания, а его компаньон просто не понял или не захотел понять. Теперь Альс смог рассмотреть его получше. Намек на бороду, немного седины в недлинных волосах, внимательный взгляд серо-голубых глаз, волевой подбородок.

– Раенбард, – кратко представился воин.

– Раенбард, потомок Келлендила, – поправил его маг и воззрился на Альса так, словно тот был теперь обязан как минимум побледнеть, а как максимум – пасть ниц.

Ни того ни другого эльф делать не собирался. С упомянутым Келлендилом он никогда знаком не был.

– Хм…

– Келлендил был величайшим королем Норгонда, – намекнул мессир Вир'емар. И сделал оч-чень круглые глаза.

– А-ага…

– Лорд Раенбард является законным наследником короны в отличие от нынешнего узурпатора, чьи права на престол весьма и весьма сомнительны. Вандэр представляет лишь побочную линию династии Келлендилиев.

– Идите вы на… – сказал Ириен, посылая мага по самому известному адресу, но самым кратким маршрутом. – И оставьте честного наемника в покое.

Но волшебник совершенно не обиделся, против всех ожиданий. Наоборот, он был полон благодушия и жаждал продолжать беседу.

– Я усматриваю в нашей встрече знак свыше, – заявил он. – Вы знаете, любезнейший Альс, что король Вандэр давно окружил себя некромантами и всякого рода чернокнижниками, дабы совершенствоваться в запретной магии?

– Ну и?.. – осторожно спросил Альс и огляделся по сторонам на всякий случай.

– И то, что король Вандэр связан с Темным Лордом, вам не кажется отвратительным?

Альс крепко сжал зубы, сдерживая зевок. На главного иерарха Темного культа здесь, на севере, принято было списывать все беды – от черного мора до неурочного дождика. Насколько мог судить сам эльф, Темный культ после впадения в маразм последнего из Лордов сильно сдал позиции даже в среде мелких сект, поклоняющихся силам зла.

– Гм…

– Это весьма прискорбно, тем более что именно здесь, в Норгонде, могут свершиться события, способные изменить судьбы всего мира. Сердцем Запада именуются эти земли с давних времен совсем не случайно и не зря. Ибо в этих краях сосредоточено множество магических источников, а главное – спрятан Меч Вечности.

Насколько хватало памяти эльфа, эти земли несколько последних веков назад именовались не иначе как Малое Трехречье, а вовсе не Сердце Запада, источников было всего два, а про Меч он слышал впервые.

– Во время битвы при Солле Келлендил победил воинство Темных именно этим Мечом, – продолжал вещать волшебник. – Только с ним в руках Раенбард сможет отстоять Добро в битве со Злом, вернуть себе корону и спасти весь цивилизованный мир от надвигающейся Тьмы.

Ключевым словосочетанием здесь было, разумеется, «вернуть себе корону», при котором наследник величайшего из королей горделиво расправил плечи, благо было что расправлять. Тут Альс его вполне мог понять. Корона – дело святое. Вопрос в другом. Каким боком здесь он сам, Ириен Альс?

– Я рад за вас, господа, и всей душой поддерживаю ваш благородный порыв, но все же прошу разрешения откланяться…

Ириен даже попытался встать из-за стола, но не тут-то было. Мессир Вир'емар вцепился в него, как клещ в медвежье ухо, то есть намертво. И из его словесного потока выяснилось, правда, не сразу, что два благородных героя собирают команду таких же благородных воинов для похода за вышеозначенным Мечом Вечности, следы которого потеряны где-то в отрогах Дождевого хребта, но есть несколько совершенно понятных ориентиров для поиска. Альса Меч не интересовал, на законного наследника норгондского престола ему тоже было глубоко плевать. Поход в горы эльфа тоже не прельщал ни в коей мере, но он отчаянно нуждался в деньгах. И волшебник не был бы волшебником, если бы не понял этого банального факта. Он незаметно, чтоб не увидел Раенбард, сделал малознакомый простому обывателю тангарский жест, означавший, что оплата услуг будет осуществляться по высоким ставкам. Они с эльфом немного, но ожесточенно поторговались на предмет сделки, пока окончательно не сошлись в цене.

– Ладно, я пойду с вами, судари мои, – согласился эльф. – Но разве такой поход под силу нам троим?

– О нет! – вдруг подал голос Раенбард. – Мы успели собрать неплохую команду.

– Пойдемте с нами, господин Альс, вы убедитесь, что мы старались.

Новые наниматели щедро расплатились за Альсов обед, являя свою платежеспособность. Он и не возражал.

Солнце на улице сияло совершенно не по-зимнему, снег таял, и Ириен галантно пропустил лорда Раенбарда и мессира Вир'емара вперед себя. Впрочем, и тот и другой приняли его смирение за нечто само собой разумеющееся. Волшебник брезгливо придержал полу мантии, примериваясь преодолеть слой ледяной крошки – и так же, как обычный смертный, провалился в яму по самое колено. Его будущее величество, кроя матом генллонские улицы, полез выручать духовного наставника.

Губы эльфа расцвели совершенно счастливой улыбкой. Все-таки было в этом грешном, паскудном и, прямо скажем, сраном мире определенно что-то хорошее…

Команду, которую удалось собрать заговорщикам, смело можно было назвать странной и нетрадиционной, но обвинить волшебника Вир'емара в узком взгляде на вещи не смог бы даже самый предвзятый судия. Орк из касты «ночных», отрекомендованный как непревзойденный стрелок. Женщина-наемница неопределенного возраста. Высокие скулы, капризные губы и неровно подстриженная челка, скрывающая затянутый бельмом глаз. Лысый коротышка, на чьем торсе отлично смотрелась бандерилья с метательными ножами. И полукровка-тэннри [5], дядька средних лет, с короткой русой косой воина. Разумеется, никто появлению эльфа не возрадовался, но, будучи профессионалами, воины вида старались не подавать.

– Ийнэрин из клана Мафф, – церемонно представился орк.

– Росс, – кивнула воительница.

– Т'илру, – назвался лысый метатель ножиков.

– Бэн, – проворчал тэннри.

Альс тоже назвал свое имя, хоть и был уверен, что в этом нет необходимости. Об эльфе-наемнике в Норгонде знала каждая вторая собака. А каждая первая мечтала выдрать клок мяса из его ноги, а лучше – из зада.

На сборы ушло самое большее полтора суток. Опыт, как говорится, не пропьешь. А опыта маленькому отряду было не занимать. Приходилось торопиться, пока на реке стоял лед, чтобы перейти по нему на другую сторону.

Путь их лежал западнее, за реку Солли, в горы, где водились и дикие звери, и всякая нечисть. А потому лошадей оставили под присмотром паромщика, спешились, навьючились поклажей и запасами еды. План был до безобразия прост: забраться подальше в горы, найти заветную пещеру, где хранится это самый Меч Вечности, прихватить его с собой и вернуться, дабы законный владыка мог возглавить войско борцов с узурпатором. Поиск пещеры, войско и прочие банальности возлагались на мага, задача наемника было проста, как дверь в сарай, – сделать так, чтобы волшебник и Раенбард в процессе похода туда и обратно в Дождевые горы остались целы и невредимы. Что сложного? Практически ничего. Почти.

Течения довольно сильно вымыли изнутри речной лед, и тот подозрительно скрипел даже под легкими шагами эльфа и орка. Под сапожищами Бэна он прогибался, и только счастливый случай уберег тэннри от купания в речке. Росс семенила бочком и старалась не отставать от Альса, избрав именно его своим проводником.

Солли не слишком широка, но и двигались по льду они медленно. Семь черных крохотных фигурок на серебристо-белом фоне. И казалось, не шли они, а ползли.

– Мы сильно забираем на восток, – предупредил маг.

– Лед некрепкий… – начал было оправдываться Ийнэрин.

– Пусть чешет по воде как посуху, – проворчала Росс. – Мы-то летать еще не научились.

– Потом придется возвращаться.

Голос у мессира колдуна был очень недовольным.

– Зато по твердой земле, – поддержал Альс женщину.

Он как-то сразу проникся к ней расположением. Не от хорошей жизни женщины людей становятся воинами. Это у орков часто бывает, что девочку с рождения по странному выбору шамана начинают готовить к ратной стезе. Такие телохранительницы на вес золота, не считая легендарных хатамиток из Великой степи. У людей все иначе. Росс не так давно сравнялось тридцать шесть, и судьба до сих пор ее хранила от тяжелых ранений и увечий, если бы не глаз. Помутнение, вызванное давним сильным ударом, грозило обернуться профессиональной непригодностью, и Росс рвала на себе жилы, чтоб заработать на достойную жизнь после ухода на покой.

Конечно, внешне Альс не проявлял к воительнице ни малейшего интереса, но все же старался не упускать ее из виду. Что такое лишиться части зрения, он знал не понаслышке. Как-то довелось испытать всю «прелесть» положения полуслепого. Отрава, доставшаяся эльфу по ошибке, лишила его зрения и слуха почти на три шестидневья. Это было очень неприятно.

Альс усматривал только одно преимущество долгой жизни: накапливалось такое количество жизненных ситуаций, что только сущий кретин не смог бы распорядиться этим богатством в свою пользу. Раз пять эльф попадал в плен, столько же раз оказывался в темнице или в яме, раз сорок его предавали командиры, однажды сородичи. Было примерно шесть попыток его казнить, причем две казни перенесли, один раз Альса помиловали прямо с веревкой на шее, и трижды он бежал накануне экзекуции…

– Слышь, как там тебя?.. Альс! – позвал его негромко коротышка. – Приглядись-ка, твои эльфьи глаза не видят на том берегу чего-то странного?

Ириен молча проследил за жестом Т'илру. Пригляделся к темной полосе кустов между валунами. Даже остановился на миг, напряженно ловя каждое движение. Точно! Крайний куст чуть заметно передвигался вперед.

– Ты прав. Засада.

Т'илру сплюнул себе под ноги и расстегнул куртку.

– Я ж говорю, что нам далеко не дадут уйти.

– Скольких ты видишь? – спросила Росс.

– Я вижу троих, но их должно быть не менее десятка.

– Это верно, Вандэр не станет посылать отряд меньше нашего. Вот ведь курвин сын, – вмешался тэннри.

Его смешок с характерным прихрюкиванием был сигналом остальным приготовиться.

Они приняли бой, который только дилетант назвал бы неравным. Полтора десятка обычных вояк едва ли могли тягаться с настоящими наемниками, прошедшими немало войн. Альс с нескрываемым удовлетворением признался себе, что это самая лучшая команда, с которой его свела судьба за последние пятьдесят лет. Даже Раенбард, и тот оказался отменным мечником, опытным и бесстрашным. Короче, они оставили на берегу Солли десяток порубленных трупов и ушли практически невредимыми в снежные, прекрасные и смертельно опасные горы. Порезы у всех и надорванное ухо Ийнэрина не могли считаться серьезными ранами.

Вместо ожидаемой ночевки пришлось топать в гору, и как можно скорее. Маг торопил всех остальных, не скупясь на посулы скорого возвращения и щедрой награды. Его, казалось, и усталость не брала, потому что красивый густой голос Вир'емара не становился глуше, а плавное течение речи не замедлилось, когда уже у всех, включая тэннри и эльфа, языки свисали до колен. Волшебник освещал им дорогу магическим светильником, но все равно требовалась максимальная концентрация внимания, чтобы не сбиться с пути.

– Может, ты заткнешься? – попросил в конце концов наследник Келлендила, пунцовый от усталости и злости.

Маг не обиделся, завершил свою речь и удовлетворенно умолк, к безмолвному ликованию наемников. Слушать битый час о торжестве Добра над силами Зла, красочный рассказ в лицах, сопровождаемый убедительными примерами, могло надоесть даже смиренному монаху.

Перед рассветом они нашли небольшую пещерку, вполне пригодную для отдыха, развели неприметный со стороны костерок, поделили смены дежурств и, наспех поев, завалились спать. Первым выпало дежурить Альсу. Он, в общем-то, и не возражал.

Небо медленно светлело, наливаясь нежно-розовыми тонами, предвещая ветер. Такие яркие ночью, созвездия таяли в наливающемся лиловыми красками небе. Сколько ни сопротивлялись северные ветра, но весна была уже где-то поблизости. Еще дюжина дней – и все, стают самые высокие снега, вскроется лед на реке, и весь славный Норгонд превратится в одно большое болото. Болото, из которого лучше всего исчезнуть сразу по завершении судьбоносной миссии. Мыслишка «сделать ноги» прямо сейчас подкралась вовсе не незваной. Тем более что эльф все-таки вытребовал половину платы вперед. И в принципе, без оставшейся части можно было обойтись, хоть и не привык Альс экономить на себе.

– Ты там не уснул? – спросила Росс, чья очередь была следующей.

– Нет!

– Силен, – зевнула сладко женщина. – Я б еще поспала.

– Хрен тебе. Размечталась. Я тоже устал, – усмехнулся добродушно эльф.

– Слушай, а что это за штука такая – Меч Вечности? – спросила Росс.

Лицо Альса выразило крайнюю степень презрения:

– Ржавая железка, которой лет сто пятьдесят, лежит себе где-то в пыли, заросшая паутиной и обосранная летучими мышами.

– А при чем здесь вечность?

– Так звучит красивее, надо полагать. Людишки очень любят давать шикарные названия всяким предметам обихода. Что ни колечко – то Всевластия, что ни сапоги – то «невидимки». Традиция такая.

– Я погляжу, ты людишек не сильно того… уважаешь? – спросила наемница.

– Не за что, – отрезал эльф.

– Вы все такие высокомерные? Считаете себя высшей расой? – Росс начинала заводиться.

На эльфа ее сдержанное раздражение не подействовало совершенно. Он лишь пожал плечами.

– А ты что, до седых волос дожила и еще любишь все человечество? – полюбопытствовал он.

– Нет, не люблю.

– Ага, понятно. Тебе – можно, ты же человек. А мне обязательно надо любить.

Наемница крепко призадумалась.

– Запутал ты меня, остроухий, – пробурчала Росс.

– Ну сиди теперь распутывай, а я – спать, с твоего позволения.

Попробовала бы она не позволить…

К полудню все были уже на ногах, спешно дожевали остатки ужина, закидали кострище снегом и двинулись в путь.

Ничего хорошего от затеи колдуна нельзя ожидать – эту истину Альс успел себе уяснить давным-давно. Но господин Вир'емар снова сумел его удивить. Более идиотского похода эльфу видеть и тем более участвовать в нем не доводилось. То ли династические претензии Раенбарда его соперник принимал всерьез, то ли великий маг разболтал об их миссии всем и каждому… Скорее и то и другое одновременно. Король, он же узурпатор, Вандэр подошел к делу с похвальным тщанием, бросив на поиски и отлов заговорщиков лучших из лучших. Потому что больше таких спокойных ночей и дней у наемников не случилось. Если они не карабкались по скалам и не продирались сквозь чащу, то отбивались от вооруженных людей, чьей целью были их жизни, а если не это, то уворачивались от магических ловушек, которыми был буквально усеян склон горы. Видимо, Меч Вечности все же представлял собой определенную ценность и угрозу.

Гораздо интереснее было наблюдать за напарниками по отряду. Т'илру, скажем, был суеверен до крайности и вместе с ножами носил при себе целый арсенал всяческих амулетов, заговоренных веревочек, корешков от сглаза, камушков на счастье. Коротышка свято верил во все приметы, какие только существовали в мире под двумя лунами: что поцелуй девственницы существенно увеличивает мужскую силу, а нетопыриные крылья – верное средство от сумасшествия; что если в двойное полнолуние залезть на перекладину виселицы, на которой повешен отцеубийца, и, разжевав корешок огнецвета, сказать нужные слова, то весь следующий год удача будет сопутствовать всем твоим делам. Слова же, которыми должно было сопроводить столь ответственный момент, Альс перевел со староаддаля [6]как весьма и весьма непристойное ругательство. Т'илру, само собой, не поверил. Зато попытался взять с нелюдя «клятву верности». Была такая древняя байка, утверждавшая, что если помочь в беде эльфу, то прежде нужно взять с оного клятву, обязывающую нелюдя служить человеку верой и правдой. Клятва, дескать, скреплялась кровью и была нерушима. И когда Альс едва не сорвался со скалы, содрав себе ногти на обеих руках, то прежде чем его вытащить, метатель ножей попытался исполнить свою задумку.

– Поклянись, что будешь служить мне! – заорал коротышка, перекрикивая ветер.

– Иди ты…

Ветер унес слова эльфа прочь.

– Ты сейчас свалишься, – предупредил Т'илру, сделав круглые от напускного ужаса глаза.

Пальцы эльфа скользили от липкой крови, а ноги бессильно елозили по камню, покрытому ледяной коркой.

– Ну?

– Клянусь! – рявкнул Ириен и тут же получил желаемую помощь.

Лысый хитрец сиял от радости. Правда, его радость длилась очень и очень недолго. Альс тут же схватил его за горло и сжал так, что у того вылез язык изо рта и глаза из орбит. В другой руке у эльфа был меч, который нацеливался прямо в живот Т'илру.

– Х-х-х-х-х-г-г-г-г-г!

– Я тебя сейчас скину вниз головой, сволочь.

– Альс! Что ты делаешь? – возопил волшебник, став невольным свидетелем скандальной сцены удушения коротышки.

Альс пояснил причины своего неблаговидного поступка. Маг только расхохотался и в ответ поведал о малоизвестном суеверии.

– Вы это серьезно? – не поверил Ириен. – Это ж полная чушь. Бред!

– Спросите у нашего общего друга. – Маг кивнул на трепыхающегося Т'илру.

– Это правда?

Коротышка кивнул, дескать, истинную правду говорил господин Великий маг. Точно-точно! Альс нехотя отпустил его на свободу.

– Придурок!

И добавил от чистого сердца увесистый тумак по оттопыренному уху, скрепив отмену клятвы.

– А не хрен прятаться веками за горами, – проворчал Ийнэрин, услышав вечером на привале про происшествие.

– Точно! – поддержала его Росс. – Еще немного времени пройдет, и про эльфов будут рассказывать, что у них и рога и хвосты имеются.

Тэннри, по обыкновению своему, не обмолвился ни единым словом. Бэн вообще отличался редкостной молчаливостью. Зоркие глаза Ириена все-таки высмотрели на его шее следы от рабского ошейника. Бледно-серовато-розоватые полосы свидетельствовали о горькой и несправедливой судьбе полукровки. Альсу доводилось самому видеть, как тангары продавали таких, как Бэн, в рабство. Позор дочерей продавался аймолайским и нарским торговцам за полновесное серебро. Дед спокойно продавал внука, дядя – племянника, брат – единоутробного братца. Нет участи хуже, чем родиться у тангарской матери от отца не-тангара.

Даже орк, от рождения лишенный склонности к сочувствию, не пытался разговорить замкнутого в себе тэннри. Ийнэрин вносил в жизнь наемников определенные радости. У него был легкий характер существа, глядящего на все ситуации с оптимизмом, подкрепленным недюжинной физической силой, самоуверенностью и здоровой наглостью. Впрочем, где вы видели хилого, некрасивого и унылого орка?

– Ну, положим, Альс при нас штанов не снимал, и чего у него там с хвостом, мы знать не можем, – хихикнул орк, заставив наемницу поморщиться.

– Я не о том. Просто Альс, к примеру, третий эльф, какого я вижу за свою жизнь, не считая двух метисов. Они прячутся, тем самым вызывая появление этих диких суеверий. Дождутся, еще и не то будет.

– Н-да… – согласился Раенбард. – Твои соплеменники, Альс, совсем к нам носа не кажут.

– И то верно, – с обманчивой легкостью согласился Альс. – Такой лакомый кусочек пропадает – славное королевство Норгонд, а владыка Иланд ушами хлопает. Может, послать ему приглашение на царствие?

Раенбарду такой поворот разговора не пришелся по душе. Наследник величайшего из королей насупил царственную бровь. Красноречие не было его лучшей стороной.

– Совершенно неуместная ирония, – вмешался маг. – Не надо забывать, что Фэйр находится столько в самоизоляции вовсе не по своей воле. Политика принца Финнэджи привела эльфийское общество на грань краха, а расу – к уровню медленного вымирания. Эльфов на самом деле довольно мало. Относительно людей, скажем, или орков. На нашем континенте, во всяком случае.

– Ха! Так вы там окопались, чтобы размножаться потихоньку, – фыркнул Т'илру и механически потер свое распухшее толстое ухо. – Ну и как, получается?

– Получается. Но далеко не все…

По большому счету, Альсу было плевать, что говорят о нем, о его расе и о его родине всякие коротышки, но просто так спускать эту подколку метателю ножей он не собирался.

– Вот, скажем, кривоногих коротышек, а тем паче лысых кривоногих коротышек, как ни старались, не выходит.

Ноги у Т'илру были… ну не слишком ровные, мягко говоря. Это никак не влияло на скорость его ходьбы или бега, но недостаток сей разительно контрастировал с длинными и стройными конечностями эльфа. Короче, Альс попал в цель с прирожденной меткостью.

К счастью, бешенство помутило рассудок оскорбленного метателя ножей, и Т'илру, вместо того чтобы воспользоваться своим смертоносным навыком, с воплем бросился к эльфу бить рожу. Но Ириен не зря отметил все три главных различия между собой и человеком. Прежде всего это был рост. Четыре тонких волоска, отчаянно державших последний рубеж обороны на маковке норгондца, могли легко щекотать эльфу подмышки. Для того чтобы сломать Альсу тонкий породистый нос, его сопернику пришлось бы изрядно подпрыгнуть.

Т'илру со всего маху налетел грудью на кулак насмешника, охнул и задохнулся. Удар пришелся точнехонько в солнечное сплетение.

Наемники с невозмутимым спокойствием наблюдали за происходящим со стороны. Вмешиваться в Драку в их среде было дурным тоном.

– Полежи, охолонь, – посочувствовал орк.

– Альс! Т'илру! Хватит! – приказал волшебник.

Эльф остервенело почесался, почти по-собачьи, выражая этим жестом полное неприятие происходящего.

– Ну и зачем? – спросила Росс.

– Да хрен с ним. Забудь, – прошелестел Бэн.

Как ни странно, он обращался именно к Альсу. Что заставило сместиться в его душе чаши весов в сторону нелюдя, никто так и не понял.

– Ты сумел нажить себе врага даже здесь, – попытался выговорить эльфу Вир'емар, но был тут же послан подальше.

Ириен снова подтвердил свою сомнительную славу существа вредного, наглого и неуживчивого.

Как выяснилось буквально на следующий день, волшебник оказался коренным образом не прав. На Сизом перевале их ждала очередная засада, и арбалетный болт угодил прямо в горло Т'илру, раздробив шейные позвонки. И если бы наемник не захлебнулся собственной кровью, то непременно умер бы через несколько часов мучительной смертью от общего паралича. От коротышки не осталось даже могилы. Волшебник испепелил его тело, чтобы не терять время на иное погребение.

А потом Альс потерял счет стычкам, которые не отличались одна от другой ни разнообразием, ни изобретательностью, а вот ловушки были весьма хитрые, и каждый раз, когда наемники сталкивались с очередной каверзой неведомых древних колдунов, их разве что в дрожь не бросало. Жертву могло разорвать на мелкие клочки, сжечь до горстки пепла, удушить ядовитым газом, заморозить. Словом, маги изощрялись в вариациях на тему внезапной, болезненной и страшной смерти для непрошеных гостей. И хотя мессир Вир'емар не зря грыз свои сухари и пил бульон, но даже его задумчивая физиономия порой приобретала нездоровую бледность.

Вход в искомую пещеру виднелся издалека, и перепутать ее с другой пещерой было совершенно невозможно. Рядом с ней непристойной фигурой торчал белый в рыжеватых потеках камень. Орк не выдержал и расхохотался.

– Сей фаллический символ являет собой… – начал было очередную лекцию волшебник, но его никто не слышал.

Орк так заразительно ржал, что к нему присоединились остальные наемники, кроме, разумеется, Великого мага Вир'емара. Тому было не до смеху. Патетический момент был безнадежно испорчен. Он хотел поведать что-то про древние культы плодородия, про символы этого плодородия, но вовремя осекся, потому что веселье вояк грозило перерасти в истерику.

– Ну видела я, видела. Но такого х-х-хрена еще не доводилось видеть, – стонала воительница, вытирая выступившие на глаза слезы.

Смеялся даже Бэн.

Впереди всю теплую компанию ждал полный смертельных опасностей путь в тысячу шагов по лабиринту совершенно черных нор, прорубленных в скале. Через ямы-ловушки с кольями на дне, ураган стрел, падающее с потолка огромное лезвие, по старым рассохшимся костям прежних охотников до заветного Меча.

Росс упала с пробитой насквозь ногой, Альс помог ей встать, и дальше они шли, поддерживая друг друга, потому что эльфу досталось несколько стрел в предплечье. Больно, но вполне терпимо. Ийнэрин едва не сорвался в ловчую яму, Раенбард расшиб колени и локти в кровь, споткнувшись о череп, валяющийся под ногами.

Костеря всю затею, колдуна, Норгонд, Меч Вечности и всех королей этого мира последними словами, заговорщики ступили в заветное хранилище и замерли на пороге. Раенбард и Вир'емар – от восторга, Ийнэрин и Бэн – от удивления, а Альс и Росс – от усталости и кровопотери.

Над округлым камнем, словно подвешенный на невидимой ниточке, в воздухе висел острием вниз старомодный меч. Здоровенный, как галерное весло, чуть расширенный посредине, с крестообразной перекладиной, с рукоятью, оплетенной кожаным ремнем. Словом, самый что ни на есть волшебный меч-артефакт. От него шло теплое золотое сияние, будто сталь горела внутри изначальным блеском расплава. Этот свет заливал почти все пространство вокруг, освещая пещеру до мельчайших деталей. Была видна резьба на стенах – растительные мотивы, похожие на тангарские стилем и исполнением. И никаких надписей.

– Ух ты! – выдохнул тэннри. – Красотища! Чудеса!

– Вот, ваше величество, это и есть Меч Вечности! – торжественно молвил Вир'емар, компенсируя упущенную ранее возможность принять величественный вид.

Гордо поднятая голова, расправленные плечи и широкий жест рукой в сторону артефакта ему удивительно шли. Хоть сейчас на фреску в тронный зал.

– С этим Мечом ваш великий предок, сир, повернул вспять полчища Тьмы! Свет той победы по сию пору не угасает ни в Мече, ни в сердцах великих воинов Света! И вы возьмете его как достойный наследник и возродите королевство Норгонд – Сердце Запада!

Альс скорчил мерзкую рожу. «Ну почему запада, когда здесь северо-восток? Кто мне объяснит?» – подумал он немного злорадно.

– Берите его и идем отсюда, – посоветовал он, вызвав гневный взгляд со стороны Вир'емара.

Маг снова понес какую-то околесицу, но Альса больше интересовало состояние раны Росс. Ее повязка слишком быстро пропитывалась кровью.

– Больно?

– Нет, я еще терплю, – прошипела наемница. – У тебя самого пятно уже большое.

Тем временем тэннри решил все-таки приблизиться к сокровищу, чтобы рассмотреть его поближе. И ему это стоило жизни. Это была последняя ловушка. Бэна разорвало пополам – ноги остались возле камня, а верхняя часть тела отлетела к стене. Кровью и кусками плоти забрызгало почти всю пещеру. Росс закричала, Альс выругался, Раенбард окаменел с разинутым ртом, а колдун как ни в чем не бывало подошел к постаменту и взял Меч в руки. И с ним ничего не случилось. Зато случилось с Мечом. В руках волшебника он превратился в обычную ржавую железку, потрясающую только размерами и степенью поврежденности клинка.

– Сукин сын, – прорычал эльф. – Пошли отсюда, Росс.

– Идем!

Они с Вир'емаром сидели у костра. Росс крепко спала, Ийнэрин бродил вокруг в дозоре, а Раенбард молча глядел в огонь.

– Ты знал, что кем-то придется пожертвовать, – не выдержал эльф затянувшегося молчания.

– Я догадывался…

– И не мог предупредить Бэна?

– А что, нужно было тебя послать? – полюбопытствовал хладнокровно маг.

Альс покосился на покрытое ржавчиной искореженное лезвие:

– За этим дерьмом?

– Это, к твоему сведению, не дерьмо, а символ, – менторским тоном провозгласил маг.

– К… матери символы. Он заляпан кровью и мозгами Бэна. И Т'илру. Вот тебе символы хоть куда.

– Можно и так сказать. А можно и по-иному. Теперь у Норгонда будет новый король, вождь, поднявший Меч Вечности в битве со Злом.

– Вот это грязное ржавое посмешище?

– Зачем же это? – усмехнулся Вир'емар. – У его величества найдется несколько прекрасных мечей замечательной ковки и в отличном состоянии. Верно, сир?

Раенбард промолчал.

– Зачем тогда было тащиться на эту проклятую гору?

– Я же говорю, а ты не хочешь слышать. Символы творят чудеса. Когда мы спустимся, то каждая собака, каждый сорванец, каждый нищий, каждая шлюха в Норгонде будут знать, что истинный король, подлинный государь вернулся с Мечом, чтобы спасти их от наступления Тьмы.

– Тебе еще не надоело?

– Что?

– Словосочетание «силы Зла»? Я что-то не заметил, когда это норгондцы молили о возвращении истинного короля. Или это только тебя замучили делегации страдальцев?

– Твоя ирония неуместна.

– Серьезно? Видишь ли, в чем дело, моя ирония – это то единственное, что у меня осталось от общения с тобой, старый гад.

– Ты преувеличиваешь, – почти ласково сказал волшебник, кутаясь в свой балахон. – Я всего лишь служу делу добра и справедливости, как бы тебя ни коробили эти слова. И, смею заметить, у меня неплохо получается.

– Что-то я не заметил поблизости царств Добра и Света и даже не слыхал ни о чем-либо похожем.

– Люди привыкли покоряться силе, а не разуму. А сила всегда была в руках Тьмы.

– Что изменилось сейчас?

– Сейчас поворотный момент истории.

– Не смеши меня, ради всех богов! – оскалился эльф. – Где ты видишь этот момент? В здешнем замызганном захолустье?

– Почему это Норгонд – захолустье? – возмутился Раенбард, задетый последними словами Альса за живое. До сих пор он вполне спокойно наблюдал за перепалкой эльфа и мага.

– Потому что так называемое Сердце Запада – на самом деле жалкий клочок земли между диким плоскогорьем (а Хейт не самое популярное место в этом мире) и кучкой диких княжеств, дерущихся вот уже две трети века из-за узкого клочка плодородной долины, а в итоге разоривших все, что только можно было разорить, – пояснил Альс и продолжил следующим образом: – Потому что центры цивилизации лежат несколько западнее и южнее, чем это кажется местным летописцам – в Игергарде, в Маргаре, в Тассельраде. Там, где есть ученые, где есть книги и школы. И лечебницы. Где, в конце концов, давно отменено право первой ночи.

– Я тоже отменю эту дикость.

Альс отмахнулся от него, как от назойливой мухи:

– Да не в том дело. Делай что хочешь, ты ж у нас истинный король. Только помни – кто начал с предательства и недоговорок, тот получит рикошетом то же самое.

– Вот посмотришь…

– Раен, я обязательно посмотрю. Приеду сюда лет эдак через семьдесят и полистаю летописи времен царствования славного короля Раенбарда Келлендила, – прошипел эльф. – У меня есть перед тобой большое преимущество, человек.

– Да, нас всех рассудит время, – важно заметил маг. – Время и память. И мы никогда не забудем о подвигах Т'илру и Бэна-тэннри.

Раенбард согласно поддакнул, кивая головой, как боевой конь.

– Мы все изменим…

На что Альс демонстративно зевнул и отвернулся. У него сложилось впечатление, будто он только что разговаривал с глухими. Волшебник не хотел его слушать, а королевич не понимал слов. Ну попробуй объяснить потомственному свинопасу тонкости смешения деликатных вин для приготовления изысканного десерта, подающегося на стол Великого кесаря Маргарского!

Время, как обычно, рассудило гораздо быстрее, чем было обещано. Буквально через несколько дней, когда отряд охотников за Мечом вышел к берегу Солли.

День был солнечный, яркий и очень теплый. Солли, освобожденная госпожой Весной от бремени льдов, катила свои хладные воды в сторону Ледяного океана, сверкающая и радостная. А на берегу стоял большой отряд всадников, закованных в сталь, с геральдическими вепрями на щитах.

Эльфийское естество Альса не могло не восхититься красотой, которую являла эта картина. Отборные кони, воины в полном боевом облачении, ярко-зеленые плащи на фоне серебряной реки и синего-пресинего неба. Роскошно!

– Счас меня вырвет, – прошелестела Росс.

– Ты считаешь, плюмажи не того цвета? – попытался пошутить эльф. – Портят впечатление?

Он посмотрел на волшебника, словно спрашивая, что тот намерен предпринять.

– Ну доставай свой Меч, – посоветовал орк Раенбарду. – Может быть, они испугаются.

– Что-то непохоже…

– Ну с нами же волшебник как-никак.

Орк Ийнэрин с несколько неуместной, учитывая момент, наивностью воззрился на Вир'емара. И тот, разумеется, не обманул ожиданий. Магистр медленно воздел руки к небу и начал напевно читать заклинание, которое сопровождалось золотистыми искорками, вылетавшими из-под его пальцев. Любо-дорого посмотреть. В воздухе замельтешили крохотные сполохи, которые становились все ярче, пока не слились в ослепительную вспышку. Когда же зрение вернулось, Альс увидел, что теперь на берегу реки он стоит только с Росс и Ийнэрином. Мага и будущего норгондского короля рядом не было и в помине. Вир'емар действительно являлся одним из сильнейших волшебников этого мира. Он открыл портал прямо в воздухе и исчез из опасного места без всяких дополнительных усилий в виде ритуалов.

– Ну и сука! – ошалело промычал орк.

Росс, как она и обещала, вывернуло наизнанку, прямо на эльфьи сапоги, а Ириен только и смог, что рассмеяться. Право же, это было смешно.

– И что мы будем делать?

– Похоже, нас сейчас просто порубят в капусту, и дело с концом, – предположила Росс, отдышавшись и утерев рот.

– А по-моему, пора бежать обратно в горы, пока еще есть время.

– Я сильно сомневаюсь. Скорее всего, с тыла уже заходит другой отряд, – предположил эльф спокойно.

Он понял, что умереть ему, по всей вероятности, доведется именно в этот день, потому что из такой западни не выбраться. Альс заранее смирился и приготовился не просто так отдать свою жизнь. В конце концов, честь есть честь, а смерть всего лишь новая ступенька.

– Альс, не сдавайся! – отчаянно воскликнула Росс, прочитав в его глазах решимость идти до конца. – Альс, я не боюсь, но, может быть, все-таки есть какой-то выход?

– Есть, – фыркнул Ийнэрин. – Самим себе перерезать глотку.

Эти слова странным образом взбодрили эльфа. Да что ж это, в самом деле? До конца вечности еще есть некоторое время.

– Уходим вверх по реке, там должно быть поселение лесорубов и сплавщиков, может, у них найдется плот, – предложил он.

– Или рванем в Хейт, – подхватил идею орк.

– Да куда угодно, лишь бы не на пики к этим молодцам! – взмолилась наемница.

– Если я когда-нибудь доберусь до Вир'емара, удавлю голыми руками, – пообещал Альс.

Рассказ о том, как наемники уходили от погони, плутали по чащобам, как прятались в болоте и отбивались от разбойников, пока вышли через Дикий перевал на плоскогорье, будет монотонным и не слишком познавательным. Да и что привлекательного может быть в описании позорного бегства, закончившегося плачевно для орка и чуть менее трагично – для наемницы. Ийнэрин нашел свое последнее пристанище на дне бурной горной речушки, сорвавшись вниз со скалы и сломав шею. И, что самое обидное, это случилось, когда лихая троица прошла насквозь плоскогорье, страшное не столько своими неразумными чудищами, сколько существами разумными, которые мыли в тамошних ручьях золото и в каждом встречном видели исключительно врага и конкурента.

Росс охромела, ее нога больше не гнулась в колене, но она осталась жива. Чему уже бывшая наемница имела основание искренне радоваться. Она прожила долгую, по человеческим меркам, жизнь в качестве всеми уважаемой содержательницы постоялого двора в Лаффоне, производя на постояльцев неизгладимое впечатление не только и не столько темной повязкой на глазу, сколько знанием огромного количества эльфийских ругательств, на которые она никогда не скупилась.

События в Норгонде развивались так, как это обычно водится в подобном случае: гражданская война, крестьянский бунт, победа Раенбарда, несколько неудачных покушений, годы жестокого подавления сторонников свергнутого короля, удачное покушение, реставрация, гражданская война. И, наконец, война с соседним Минардом, положившая конец существованию королевства Норгонд как такового.

Нельзя сказать, что Ириена Альса когда-либо впоследствии мучила совесть оттого, что падение Норгонда не обошлось без его участия. Но Великого мага Вир'емар-ти-Нало он возненавидел навсегда. Было за что.

Что же стало с пресловутым Мечом Вечности?

Сие неведомо никому.

Глава 5

НЕВИННЫЕ И НЕВИНОВНЫЕ

Победитель получает ВСЕ. Даже если оно ему даром не нужно.

Ириен Альс. Эльф. Зима 1694 года

– А ежели господин Великий маг осерчает и огнем пульнет? – тревожно вопрошал мельничанский староста.

– Так не в тебя же попадет, а в меня, – отмахнулся от него эльф и, выдернув из цепких рук осторожного сельчанина полу своего одеяния, решительно двинулся к обиталищу волшебника.

Староста метнулся к плетню, разумно решив, что за поджогом наглого эльфа сподручнее всего наблюдать из положения сидя. Но Альс, как вошел в дом без светопреставления, так и вышел. Целый и невредимый, но оч-чень злой. Первой досталось ни в чем не повинной двери, которая от мощного пинка слетела с петель. А следом за ее шлепком о мерзлую землю тэврский посланец рассказал всем Мельницам, как он ненавидит поганых колдунов, которые вечно лезут не в свои дела, когда их никто не просит, а когда таковой повод вдруг сыщется, так этих гнусных, мерзопакостных и сволочных паскуд днем с огнем не сыщешь. Ну примерно так перевел страстный монолог эльфа с матерного языка на общий – адди староста селища, лишившегося в одночасье соседа-мага.

– А я-то и гадаю, отчего господин Великий маг уже третий день из хаты носа не кажет, – проговорил мужик. – Может, еще возвернется? Аль нет?

Голос у старосты сочился сомнением, как блины его жены – постным маслом. И в глубине выцветших глаз разом загорелась искорка неподдельного облегчения, когда эльф ответил:

– Ищи-свищи теперь вашего мага.

– А с барахлом его чего делать?

– Да что хотите, то и делайте.

По всей видимости, у старосты уже имелись определенные планы. Он резко воспрянул духом и даже полюбопытствовал:

– А чего, в Тэвре снова какая беда сталася?

Нелюдь злобно зыркнул в ответ и буркнул что-то неразборчивое.

– Возвращаемся! – крикнул он своим спутникам-рыцарям: молодому пареньку и седоусому дядьке средних лет, взбираясь в седло и нахлестывая свою пятнистую лошадку.

И пока тэврцы трусили по дороге в сторону тракта, обитатели Мельниц, несколько лет трясшиеся от страха перед волшебником Тронгарсом и уже не чаявшие избавиться от эдакой напасти, тихонечко возносили молитвы всем сущим богам и в особенности Слепой Каийе – богине Удачи-Неудачи, за столь неожиданное благоволение. И, скажем прямо, ничем особенным не заслуженное.

– Что мы скажем милорду? – мрачно спросил Кенард.

– Так и скажем, что Тронгарс ему ничем не поможет.

– А как же детишки?

– Придется что-то придумать самим.

– Да что тут придумывать… – проворчал вконец расстроенный и раздосадованный сэр Соланг. – Исчахнут ребятенки.

– Мне бы этого не хотелось, – заявил Альс.

Оба рыцаря глядели на него с сомнением, и в их глазах отчетливо читался невысказанный вопрос. Это ведь он добровольно вызвался привезти в Тэвр своего давнего недруга – волшебника, чтобы спасти малолетних баронетов. Дирик и Манрэд уже вторые сутки лежали в своих кроватках, как снулые рыбешки, не реагируя ни на игрушки, ни на сласти, ни на родную маму. Гилгит таки сумела отомстить за свое поражение и плен, наслав порчу на двойняшек. Никто из тэврцев не ожидал от эльфа такого энтузиазма, хотя бы просто потому, что раньше за Альсом особой любви к детишкам не наблюдалось.

– А может быть, это не порча никакая? – предположил барон, отчаянно цепляясь за последний свой шанс.

Он был мужественный человек, никогда не терявший надежду, в отличие от леди Тариссы, которая обливала слезами колыбельки и уже мысленно хоронила своих первенцев.

– Я, конечно, могу ошибаться, я не целитель, однако, судя по всему, эта странная болезнь не имеет естественных причин. Но вам я могу посоветовать спуститься в темницу и спросить у вашей… у Гилгит о том, что происходит с мальчиками.

Разумеется, лорд Крэнг последовал совету. Гилгит хохотала и улюлюкала, так радуясь своей маленькой мести, что Альс еле удержал барона от смертоубийства, объяснив ему, что это только усугубит дело. Некромантка могла заранее предусмотреть такой вариант, и если ей свернуть шею прямо сейчас, то дети умрут сразу.

– А что еще можно сделать?

– Для начала выяснить, что за вид порчи использовала Гилгит.

– И где мы это сможем узнать? – допытывался Кен.

– У другого некроманта. – Альс вдоволь полюбовался вытянутыми физиономиями своих спутников и добавил: – Или у шамана.

– К упырям, значит, поедем? – поинтересовался сэр Соланг. – Говорят, ихние шаманы почище некромантов будут.

– Это неправда! Никакие они не некроманты! – вступился за своих давних знакомцев Кенард. – Они целители и провидцы.

– Рыцарь Эртэ прав, это все злые наговоры, – подтвердил Альс. – Вы, главное, ничего такого вслух не скажите при Пигви, а то она осерчает и не станет делиться своими соображениями.

– До болот теперь не добраться, по этакому-то снегу, – усомнился сэр Соланг.

– А мы что-нибудь придумаем, – бросил через плечо Альс.

Не доезжая до тракта, эльф дал знак сворачивать в холмы, летом сплошь заросшие офолом, а сейчас заметенные снегом, с сугробами высотой в человечий рост. Однако спешиваться и прокладывать себе путь через снег не пришлось. По направлению к Каменной Арке вилась узкая дорожка, по которой можно было двигаться гуськом.

Когда-то три исполинских камня, сложенные таким образом, что образовывали арку, служили святилищем каких-то древних богов. Об этом свидетельствовали практически стертые резные значки на верхней перекладине. Исчез язык, на котором они были написаны, ушли люди, чтившие это место, забылись и развоплотились боги, и теперь под аркой устраивали ночлег пастухи. Зато холм, на котором стояло сооружение древних богомольцев, возвышался над всей округой. С его вершины можно было увидеть практически все земли до самого Дождевого хребта. Но только когда эльф стал разводить небольшой костерок, оба рыцаря догадались о его задумке. Он бросил в огонь кусок смолы, и в небо стал подниматься иссиня-черный, узкий столб коптящего дыма.

– Хитро, – одобрил сэр Соланг. – И долго ждать придется?

– К ночи. Ветра нет, снега тоже, можно и подождать.

Но пока рыцари обихаживали место своей вынужденной стоянки, кормили лошадей и кипятили воду, Альс неотрывно вглядывался в горизонт, ожидая ответного сигнала. Терпения у нелюдя оказался совершенно нелюдской запас, потому что ждать пришлось долго.

– Пигви уже вышла нам навстречу, – пояснил он своим спутникам, показывая на далекий столб бурого дыма, поднявшийся с западной стороны.

– А если б метель началась? – тихонько поинтересовался сэр Соланг у Кенарда, определив того в знатоки эльфьих привычек.

Кен только плечами пожал в ответ. Ириен оставался для него полнейшей загадкой. Взять хотя бы эту внезапно прорезавшуюся заботу о чужих детях. Жалко малышей, но мало ли детишек не доживает и до трех лет? Боги дали – боги забрали. Отчего барон на себе волосы рвет – понятно. Уже не в том возрасте, чтоб надеяться дорастить будущего наследника до самостоятельного возраста. Дети ведь не за три дня получаются, другого ребенка не только выносить время нужно, но и зачать. А тут еще зима удалась голодная и морозная. Словом, Кен своему господину всем сердцем сочувствовал, но глядел на такие вещи, как на неизбежную жестокость суровой ветландской жизни.

Ближе к ночи ветер разогнал низкие тучи, обнажив мерцающий россыпями звезд небесный купол. Младшая из лун – голубая красавица Сирин, почти полная, как раз взошла на западе и залила своим светом всю округу.

– А вот и Пигви! – объявил Ириен, указывая рукой в пространство.

– Где, где?

Человеческих глаз оказалось мало, чтобы разглядеть что-то существенное, но раз эльф сказал, значит, так оно и есть.

Поэтому никто не испугался, когда из темноты вдруг появилась маленькая фигурка, закутанная в меха. Словно из-под земли выросла, как дух предков в страшных сказках.

Снегоступы сделали ее переход по глубоким сугробам и снежной целине гораздо более легким и быстрым, чем это могло показаться. Во всяком случае, маленькое, почти детское личико лучилось неподдельной радостью.

– Ты звал меня, сидхи Альс? – спросила женщина звонким голоском. – Я пришла!

– Да, я звал. Мне нужна твоя помощь, Пигви.

С болотными жителями нельзя разводить долгие разговоры. Не любят они бесполезной трепотни, бестолковых посиделок и переливания из пустого в порожнее.

– Какая помощь тебе нужна?

Эльф коротко, четко и ясно изложил гостье, что приключилось с баронетами. Кен успел еще поразиться, насколько подробно тот выяснил признаки неведомой хвори-порчи.

– Да, очень похоже на порчу, – согласилась женщина.

Она присела возле костра и скинула с головы капюшон из меха снежной лисички. Ее толстые косы, перевитые красными веревочками, по цвету ничем не отличались от белой шерсти животного.

– Мне надо подумать, сидхи Альс, крепко подумать, – сказала она и закрыла свои страшные красные глаза.

Сэр Соланг, думая, что никто не видит, сделал пальцами жест, отвращающий нечисть. На всякий случай.

Если бы не диковинные волосы и глаза, Пигви считалась бы красивой женщиной. Миндалевидный разрез глаз, тонкий носик, округлые щечки, да и под шубкой угадывались весьма приятные для мужского глаза формы.

– Надо идти к шаш-ннэ-шаку, – сказала Пигви после довольно долгих размышлений.

– А кто это такой? – удивился Кенард.

При всех его познаниях о жизни «упырей» про такое он даже не слышал.

– Шаман у шаку, – просто пояснила женщина.

– А кто такие эти шаку?

– Они так называют народ горных тангаров, – сказал Альс тоном, не вызывающим сомнений в том, что ему такая перспектива совершенно не понравилась.

– Гномов? – поморщился от отвращения Кенард.

– Но-но! Ты гляди где-нибудь в трактире этого слова ненароком не вякни, – предупредил его сэр Соланг. – За это слово тангары могут на куски разорвать.

– Да знаю я! – огрызнулся Кен. – Я думал, их уже и не осталось.

– Значит, остались, раз Пигви говорит, – мрачно пробормотал Ириен.

– Я пойду с вами к шаку и уговорю помочь, – решительно заявила Пигви. – Если их шаш-ннэ еще жив. Старый был, больной. В прошлом году помирать собирался.

– Так, может, уже помер? – обнадежился сэр Соланг. Ему просто страсть как не хотелось лезть на склоны Дождевого хребта прямиком в логово гномов. Все знающие люди утверждали в один голос, что гномы зимой промышляют людоедством. И пока еще никто не доказал обратного.

– Я его живым видела в день Первого Снега, значит, не помер, – заверила рыцаря Пигви.

Сэр Соланг скептически хмыкнул. В этом году первый снег выпал третьего дня месяца сангареди, а нынче на дворе последний день линог – месяца сов. За четыре зимних месяца можно четыре раза околеть. Самолично сэр Соланг гномов никогда не видел, но слухи о потайных пещерах, бесконечных штреках и опасных ловушках в толщах Дождевых гор достигли и его не особо любопытных ушей. Лазать по таким опасным местам – удовольствие сомнительное.

– Ночь длинна, – многозначительно молвила Пигви, принимая в ладони кружку с пряным варевом на травах. – И ты задолжал мне разговор, сидхи Альс.

Эльф лишь вздохнул. Сердиться на маленькую женщину он не мог. Тем более что давно, обещал Пигви рассказать про всякие далекие земли, в которых бывал. Любопытство Пигви простиралось далеко за пределы родных болот, за границы Ветланда и даже, кажется, за край обитаемого мира. Она азартно пытала эльфа обо всех его путешествиях, о землях и народах, населяющих такие сказочные места, как Великая степь, Хисар, Аймола, о которых ветландцы только краем уха слышали. Кенард, ясное дело, уши развесил, как весенние лопухи, но с ним все понятно, молодой-зеленый. Так и сэр Соланг, тертый и ушлый мужик, видавший виды, не мог оторваться от нехитрого повествования. Что ни говори, а Ветланд всегда считался дырой и глушью, как ни обидно было признавать сей факт патриотам родного края.

– Ужели и в самом Инисфаре бывать доводилось? – восторженно вопрошал Кен.

– Было дело, – кивнул Ириен. – Красивый город.

– Расскажи! – пискнула «упырица».

Альс готов был поклясться, что болотная жительница впервые в жизни слышит название столицы Великого Маргара, но это обстоятельство вовсе не мешает ей впитывать каждое слово. Запоминать на всю оставшуюся жизнь, чтоб до глубокой старости пересказывать соплеменникам о далеких странах долгими зимними вечерами возле теплого очага. В каком-то смысле они с этой женщиной делали одно и то же дело – познавали.

– Ну слушай…

…Кто никогда не видел Инисфара, тот ничего не видел в этой жизни. Так говорилось в поговорке, но Ириен подозревал, что сложена она была в те времена, когда город еще не успел достигнуть громадных размеров, поглотив живописные холмы и рощи, окружавшие его при основании. Когда-то по берегам каналов, ведущих к дворцу князя, простирались тенистые парки, а в маленьких озерах жили черные священные лебеди. Инисфар изначально возводился из серо-голубого камня, когда же каменоломни иссякли, то строительство продолжалось желто-оранжевым кирпичом, а потом в ход пошли бурые плиты полевника. Потому и делилась столица Маргара на Белый град, Желтый град и Темный град соответственно. Ириен считал, что знаменитая поговорка возникла именно тогда, когда существовал только Белый град. Когда площади выкладывались розовыми и бледно-лиловыми плитами, а дворцы украшались бесценной мозаикой, от которой почти ничего не осталось. Так утверждали старинные хроники, и эльф склонен был им верить. За последние сто лет берега каналов оделись в камень, деревьев не осталось вовсе, да и с лебедями простые горожане не встречались уже давным-давно. Несколько пар этих птиц жили на Княжьем острове – идеально круглом рукотворном острове, отделенном от остальных кварталов Инисфара широким каналом. Разумеется, ни простолюдинов, ни зевак на Княжий остров не пускали. Для того на трех мостах и стояла стража…

Что там ни говори, а язык у эльфа был подвешен как надо, и благодаря его красноречию пред мысленным взором завороженных слушателей разворачивались поразительные картины чужой жизни. Яркой, далекой, нездешней, манящей, недосягаемой. Жизни, отделенной от крошечного костерка в сердце холодного и неприветливого края тысячами лиг по земле и по морю, которые не каждая перелетная птица одолеет. И казалось, что черное холодное небо насмешливо щурится мириадами своих алмазных глаз, взирая на скорчившихся вокруг огня странников – ничтожных червяков, мечтающих о несбыточном вопреки любым доводам разума.

Перед самым рассветом, едва-едва снова поднялась Сирин, отправились в гости к шаку. Ириен взял болотную шаманку в свое седло, не опасаясь перетрудить лошадь, женщина ведь практически ничего не весила. А уж радовалась она, как дитя. И тому, что сидит верхом на таком огромном животном, и оттого, что с эдакой высоты ей видно далеко, и что выдалась возможность попутешествовать. Если бы не крепчающий мороз, все четверо наверняка наслаждались бы ярким слепящим солнцем, пронзительным синим небом с серебряными росчерками высоких перистых облаков, звучной мелодией хрустящего под конскими копытами снега. Тем более что до леса, где, по словам Пигви, обитали шаку, было практически рукой подать. День только успел перевалить за полдень, а путники уже добрались до нужного места. Вернее сказать, они остановились на полянке, где Пигви велела обождать, пока она попробует договориться с шаш-ннэ-шаку. Шаманка ничего определенного не обещала.

– Шаш-ннэ может отказаться, – предупредила она. – Он может сказаться больным или занятым, а может, и просто не захочет связываться с людьми.

– А с эльфами? – спросил ни с того ни с сего Кенард.

– Ты что, совсем дурак, парень? – проворчал Соланг. – Про эльфа лучше молчать. А то нападут всем племенем, перебьют и сожрут.

– Я так не думаю, – отозвалась Пигви. – Ждите здесь.

Надела свои снегоступы и скрылась в лесной чаще.

– Ох, не нравится мне эта история, – сокрушался сэр Соланг. – Если сами тангары гномов боятся, то наверняка не без оснований. Говорят, они на людей охотятся, жрут их, а из черепов делают чаши для питья.

– Так то ж на людей, – ухмыльнулся Альс, насмешливо скаля ровные белые зубы. – Чего вам, сэр рыцарь, переживать? Вы мужчина жилистый, да и не молодой. Скорее уж на сэра Кенарда покусятся, он молодой, кожа тоньше, мясо мягче.

– Тьфу на вас, мастер Альс! – обиделся сэр Соланг.

Кен через силу хихикнул. Ему на самом деле было совсем не до смеха. Россказни про нравы шаку он тоже слышал неоднократно, и хотя, наученный опытом общения с болотным народом, не верил во всякие ужасы, приписываемые подгорным изгоям, опасения оставались. Пускай пожирать заживо их никто не станет, но убить-то все равно можно, причем множеством способов. Втроем на лесной опушке они живые мишени с любой точки зрения. А эльфу все смешно. Небось лучше других знает историю превращения северных тангаров в гномов. «Плач о деве Иньеросэ» [7]сочинили его злопамятные предки.

– Боюсь, мы зря потеряли два дня. Лорд Крэнг уж, наверное, по наши души отряд послал, – вздохнул Кен.

– Если есть шанс, то почему бы не попробовать им воспользоваться?

– Слушайте, мастер Альс, – не выдержал сэр Соланг. – Что вам-то до баронетов? Вы – наемник, эльф, и к тому же пришлый, да и барону никаким боком не родня. Отчего вдруг такое милосердие?

Ириен давно ждал этого вопроса, который витал в воздухе с того момента, как он вызвался помочь. Даже барон удивился. Только вслух не сказал ничего.

– Дело не в детях.

– А в чем?

– Сложно объяснить…

Сложно объяснить двум этим людям, что почти пятнадцать лет подряд ты был лангером, воином армии судьбы, и уж что-что, а отличить естественное стечение обстоятельств от злонамеренного чужеродного вмешательства в ткань судеб ты умеешь лучше всего. Нельзя перестать быть лангером, даже если твоя ланга рассеяна по всем обитаемым землям. Даже если Элливэйда и Джиэссэнэ давно нет в мире живых. Даже если ты честно попытаешься забыть о своем долге, ведя простую жизнь честного наемника.

Когда Альс только услышал о странной хвори двойняшек, та сила, которая когда-то сплавила в единое целое двух эльфов, тангара, орка и трех людей, мертвой хваткой сжала горло. Он просто не мог расписаться в собственном бессилии. Лангер идет до самого конца, даже если путь ведет за Грань.

«И вот попробуй теперь объяснить им то же самое». – В ехидном внутреннем голосе чудилось подлинное ликование.

«Гад ты, а не внутренний голос. Ты же должен за меня быть».

«Ну что ж поделать? Это же ты ведешь себя так, словно тебя во сне подменили. То ты хладнокровный зверь, то ты – спаситель детишек. Пора определяться».

«Вот я и определяюсь. Проваливай!»

Самым лучшим выходом было ответить вопросом на вопрос.

– А может быть, мне просто не нравится, когда так поступают с невинными малышами? – спросил он вызывающе. – Разве я зверь какой? Если нелюдь без титулов и рыцарских шпор, то уже и не могу помочь невинным?

Сразу видно, что аргументы нимало не убедили ветландцев, но, по крайней мере, с расспросами они успокоились.

«А что ты будешь врать гномьему шаману?» – полюбопытствовал напоследок подлый предатель – внутренний голос.

Быть вам проклятыми, быть вам на вечные веки

в землях отцовских изгоями – пращуров горем.

Прятать от света небесного черные лица убийц,

В мраке подземном таить грязные души свои [8].

Он был страшен даже в спасительном сумраке зимней ночи. Взрослому тангару самое большее чуть выше пояса ростом. С непропорционально большой головой и длинными руками, весь скособоченный, словно кривое искалеченное дерево, выросшее на чахлой почве. Старая, местами плешивая медвежья шкура волочилась по снегу, мешая его движениям, несмотря на крепкую палку, которую гном сжимал в узловатых, изуродованных артритом пальцах. Пигви, усталая, но довольная, почтительно плелась позади.

Все трое – эльф и рыцари, поднялись со своих мест возле костра, встречая гостя. Но тот остановился, едва вступив в круг света. Не исключено, для того чтобы произвести впечатление на тэврцев, нагнать лишнего страха. Своего он легко добился.

– Кто хотел меня видеть? – проскрежетал он на удивительно правильном (для Ветланда) адди.

– Я! – отозвался сэр Соланг. – Я служу барону Крэнгу, владетелю Тэвра.

– Говори!

Тэврский рыцарь довольно подробно изложил просьбу. Речь перед этим репетировали довольно долго, и сэр Соланг не подвел, стараясь вовсю. Но на шаш-ннэ-шаку его речь не произвела никакого впечатления. Гном насуплено молчал.

– Ты говорила, что просить будет другой, – бросил он через плечо Пигви.

– Он хочет слышать твой голос, сидхи Альс, – пояснила та, ничуть не смущаясь.

– Пусть говорит так, чтобы смотреть глаза в глаза.

Догадаться, что требуется встать на колени, было в общем-то нетрудно.

«Все! – подумал Кенард. – Сейчас эльф упрется, и ничего мы от уродца не добьемся».

Но Альс невозмутимо вышел вперед и встал на колени перед гномом. Даже в этом случае его голова возвышалась над шамановой макушкой, и чтоб сравняться, эльф присел задом на собственные пятки. Они молча глядели друг другу в глаза. А глаза у шаку были точь-в-точь такого же цвета, что и у Торвардина, сына Терриара, внука Энардина, такие же теплые, ореховые, чуть в зелень, как скорлупа лесного ореха. С уродливого, непропорционального и грубого лица подгорного изгоя смотрели глаза Тора – друга, соратника, лангера и просто отличного тангарского парня, гордости своей расы.

– Ты – эльф.

– Да, – подтвердил Альс, откидывая с головы башлык, чтоб не осталось никаких сомнений.

– Я никогда не видел… таких, как ты.

– Я тоже.

– Испытываешь ли ты радость при виде меня?

– Нет.

– И я не испытываю должной ненависти.

– Времена принца Финнэджи давным-давно миновали.

– Для вас… быть может.

– Но ты не сжигал дотла Канолон, а я не лил тангарской крови.

– Никто из моего племени не сделал ничего подобного, и тем не менее мы прокляты, изгнаны и забыты.

– Судьба несправедлива.

– Поэтому ты радеешь за детей человеческого лорда?

– Да. Наверное.

Какое-то время гном молчал, продолжая разглядывать эльфа.

– Через десять дней у нас кончится мясо. Я не хочу, чтобы мой народ голодал. У нас тоже есть дети. Потому мы поступим так. Я расскажу тебе, как снять порчу, а ты вернешься на это самое место через девять дней и принесешь с собой оленью тушу. Такова будет плата за мою помощь.

– И все?! – ахнул Кен.

– Заткнись! – шикнул на него рыцарь Соланг. – А то еще передумает.

– Шаш-ина-Йагга взяла от младенцев по частичке плоти, ноготь или волос, залила их воском, закатала в ткань, отрезанную от их одежды, и совершила обряд на крови жертвенного животного, после чего спрятала «куколки». Теперь «куколки» вытягивают души младенцев и зреют, а когда созреют, дети умрут, чтоб из «куколок» вылупились ядовитые твари о шести ногах, о десяти крыльях, о двадцати клыках. Найдите «куколок» и сожгите их в чистом огне. Только так и можно снять порчу.

– А если не найдем?

– Тогда заставьте Шаш-ина-Йагга указать место схрона, – молвил гном. – Теперь я ухожу.

Он с видимым трудом развернул свое неповоротливое туловище и заковылял в сторону леса. Несчастное невинное существо, покаранное без всякой жалости за вину далеких предков.

– И денег не взял, – вздохнул сэр Соланг.

– Зачем ему ваши деньги? – удивилась Пигви. – Разве он сможет пойти с ними на базар?

А Ириен все смотрел и смотрел вслед подгорному шаману. Чтобы запомнить этот миг навсегда.

– Выбора нет, милорд, – подтвердил сэр Соланг рассказ эльфа. – Либо Гилгит заговорит, либо…

– Мне придется собственноручно убить собственных сыновей, пока не проклюнулись чудища, способные пожрать всех нас, – горько прошептал барон.

– Экая гадина…

– Хуже. И она мне все расскажет. И заплатит за все, – зловеще пообещал Крэнг и велел кликнуть палача.

И хотя лорд жаждал сам развязать язык своей подлой доченьке, эльф с несвойственной в обычное время настойчивостью увязался следом в подземное узилище.

Гилгит встретила их смиренная, как голубица, сидя на своей подстилке, удерживаемая двумя цепями: одной, надетой на ошейник, – длинной, и другой, приклепанной к железному поясу на талии, – покороче. Но стоило глянуть в ее синие глаза, чтоб увидеть огоньки плохо скрываемого торжества.

– Пытать станете, батюшка? – кивнула она на палача. – Родную плоть и кровь?

– Стану. Еще как! – заверил ее батюшка.

– Я – девица хрупкая, что, если помру?

– Обязательно помрешь, но не сразу.

– А вдруг я запамятовала, где спрятала «куколок»? Станешь своих щенков душить? Или топить?

– Глаза б мои тебя не видели, подлюка! – заорал барон.

– Подойди ближе, батюшка, я тебе их отковыряю.

Увесистая оплеуха отбросила голову Гилгит назад, к стене.

– Чтоб ты сдох!

Еще один удар превратил левую щеку некромантки в лиловую подушку. Черные разбитые губы, гноящиеся руки и горящие ненавистью глаза. Ау! Где ты, красавица Снежинка?!

– Огня! – взревел барон. – Ты у меня заговоришь!

Некромантка зашлась в истерическом хохоте:

– Да я скорее откушу себе язык, чем хоть слово тебе скажу!

– Погодите, милорд.

– Я с ней по-свойски разберусь! У меня и не такие языки развязывали!

Это верно. У барона говорил даже Шестипалый Бикк – живодер, грабитель, убийца и насильник, наводивший ужас на все Чернолесье несколько лет подряд.

Ветланд вообще такое место, где не попытать узника считается чем-то неприличным, недостойным мягкосердечием, граничащим со слюнтяйством. Может быть, оттого что орки здесь, как нигде в остальном обитаемом мире, пребывают в значительном большинстве и их влияние ощущается во всех сферах жизни. Высокое искусство пытки в Ветланде процветает, оставляя далеко позади все зверства хисарских застенков и затыкая за пояс даже некоторые аймолайские изощрения.

– Милорд, не торопитесь, – осторожно сказал Альс, наблюдая, как в узилище заносят жаровню. – Вы всегда успеете это сделать.

Он стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к стене и стараясь ненароком не оказаться на линии замаха у длиннорукого барона. Они обменялись с бароном многозначительными взглядами.

– Думаете, эльфьи пытки действеннее?

Ириен пожал плечами. И сделал знак, чтоб Крэнг вышел, оставив их одних. С некроманткой бессмысленно разыгрывать представление «Злой папаша и добрый эльф». Он хотел просто поговорить с Гилгит. Барон ругнулся, но вышел вон.

– Ты меня боишься? – спросил Альс.

– Вот еще! – фыркнула Гилгит.

– А зря. Я действительно могу заставить тебя говорить, но делать этого не буду.

– Хочешь спасти мою душу, благородный эльф? – дерзко усмехнулась девушка.

– Разве я похож на дарра Тотмаса? Мне твоя душа ни к чему, уж поверь. Я лишь хочу поговорить с тобой. Пока ты еще в состоянии соображать и ворочать языком. – Эльф кивнул в сторону жаровни.

– Любопытство замучило?

– Что-то вроде того. Тронгарс как-то раз спросил меня, что может заставить юную девушку, окруженную заботой с самых пеленок, вдруг почуять вкус к чужой крови. Вот я и хочу понять.

При упоминании имени волшебника Гилгит дернулась всем телом и спрятала за спину обожженные руки. Бог весть какую тот использовал волшбу, но ожоги не желали сходить. Она глядела на Альса с недоверием, ожидая подвоха.

– А тебе зачем?

– Веришь, это очень важный вопрос. Мне столько раз встречались разного рода сволочи, которым ты и в подметки не годишься, откровенно говоря, но расспросить их о причинах их жизненного выбора возможности не предоставлялось.

– Что так?

– Ну во-первых, большинство из них слишком давно вышло из нежного возраста, чтобы помнить первопричину своего превращения из маленького пухлого ребенка в исчадие всех девяти преисподней, а во-вторых, мне приходилось их сначала убить. А после смерти, ты сама знаешь, никто особенно разговорчивым не становится, – совершенно спокойно пояснил эльф.

– А я, значит, самый подходящий случай? Ну да… и годами вышла, и вполне живая.

– Главное, что ты в сознании и дух твой еще не сломлен болью. Когда барон исполнит свои угрозы, ты будешь говорить что угодно, лишь бы отсрочить пытку.

– Ты говоришь со знанием дела, остроухий.

Альс показал ей свою правую руку с отсутствующими ногтями.

– Плох тот палач, который не знает цену боли. Я пытал, меня пытали, все по-честному, Гилгит.

– И чем ты лучше своих палачей?

– Я никогда не истязал врага ради забавы. Мне нужны были ответы, и я их получал, но мне не нужны ни чужая боль, ни чужое унижение. Чувствуешь разницу? Ты развлекалась некромантией от скуки. Подняла ту несчастную женщину – Милику Бэннф. Зачем? Просто-напросто испытать свою силу. Походя исказила посмертие невинной покойницы.

– Что ты понимаешь?! У меня не было выхода.

– Серьезно? – вопросительно поднял брови эльф. – Ты была рабыней на скотном дворе безо всякой надежды на изменение участи?

– Разве дело в неволе? Да если хочешь знать, любая скотница имела больше свободы, чем я. Она могла сбежать из Тэвра. Хоть в Чернолесье, хоть в Лаффон. А я всю жизнь просидела в своей горнице хуже всякой пленницы.

– Не хуже. Сейчас ты – узница и знаешь, чем отличается жизнь благополучной баронессы от существования заточенной злодейки, – уточнил бесстрастно Альс.

– Ага. Через год-два папаша отдал бы за такого же, как он сам, тупого ублюдка. Грубого и жестокого зверя, который бы делал мне каждый год по ребенку, если бы сразу не свел в могилу, при первых же родах, как мою мать.

– Это не повод для занятий некромантией.

– Очень даже повод! Замечательный повод! Если бы не ты да не этот проклятый маг, я бы стала повелительницей этих мест, хозяйкой и королевой.

– Не смеши меня. Самое позднее в середине лета князь Кириам прислал бы сюда небольшое войско, и кончилось бы твое владычество если не в тот же день, то на следующий.

– Этого никто не знает. К середине лета я бы обрела такую силу, что…

– …что в Тэвр заявились бы магистры из Оллаверна, – хмыкнул Ириен. – Ты слишком мало знаешь о жизни. За что и поплатилась. Меня же интересует другое. Почему именно другая сторона?

– Что? – не поняла девушка.

– Почему некромантия? Почему черное колдовство? Ты ведь просто могла сбежать в Черный лес, прибиться к банде, может, даже стать атаманшей.

– И быть подстилкой у двух десятков грязных мужиков? Ничего не скажешь, звучит заманчиво. Другая сторона, говоришь? А какая же первая? Неужто та, которая у Тронгарса? То-то, я поглядела, ты его сильно уважаешь и любишь. А чем они отличаются друг от дружки, эти две стороны?

– Практически ничем, – признался эльф.

– Так чего ж ты не спросишь у колдуна? Неважно, какая сторона, главное – это сила. И с другой стороны ее ведь больше. Ну скажи мне, остроухий, ее ведь на самом деле больше? У меня же нет чародейского дара. Значит, ни целительницей, ни магичкой, ни кем-то еще на этой стороне я быть не могу. А на той стороне? Во-о-от! Там – можно. Там – все можно. Теперь ты понимаешь?

– Я и раньше это понимал, Гилгит, не такой я дурак. Люди всегда ищут силу. Во власти ли, в золоте ли, в колдовстве или на острие меча. Я бы не удивился, если бы ты была простолюдинкой, пожелавшей подняться над своей судьбой. Из землянки во дворец – это я понимаю. Но чем бы отличалась твоя желаемая жизнь в качестве «повелительницы» от того, что ты имела в доме отца или будущего мужа? Или ты о таких вещах не задумывалась?

Гилгит молчала. И в ее внезапном онемении чувствовалось удивление. Похоже, эльф все же угадал.

– Барон не вечен, и женщины частенько становятся вдовами. Ты могла бы пережить и отца, и мужа, – развивал он свою мысль дальше.

– Значит, убийцей быть предпочтительнее, чем некроманткой?

– Если серьезно, то – да, Гилгит. Ведь для того чтобы стать убийцей, нужно встать лицом к лицу со своей жертвой. А некромантия – дело гнусное и подлое, как удар в спину.

– Ты рассуждаешь, как воин.

– Да, именно. Духовник сказал бы тебе, что ты сгубила душу и лишила саму себя достойного посмертия.

– Так-то уж и сгубила? – не поверила Гилгит.

– А ты разве не чувствуешь? Тебе по-прежнему снятся сны? Хочется ли тебе искренне плакать или смеяться – знаешь, как говорят, от всей души? Твои руки болят, ты боишься пыток, но ты уже не можешь думать о ком-то еще без усилий.

Глаза девушки стали круглыми от ужаса. Альс приблизил свое лицо вплотную к ее лицу. Без всякой боязни, что она ударит или вопьется в него когтями.

– Даже сейчас ты не столько испугалась, сколько растерялась. Тебя обманули, Гилгит. Те, кто писал «Вечность», нагло врали, красочно расписывая преимущества некроманта перед остальными смертными. Они всегда врут.

– И если я скажу, где припрятала заговоренные «куколки», мне это поможет?

– Нет, – честно сказал Ириен. – Тебе уже ничего не поможет.

– Тогда зачем мне это делать?

– Зачем? Чтобы еще немного побыть человеком и не целиком превратиться в нечисть, которой есть только одно место – в огне.

Какое-то мгновение Ириен еще верил, что Гилгит не станет отпираться. Она ничем не напоминала нечисть, несмотря на грязную одежду, разбитое лицо, цепь на поясе и ошейник. Девчонка, глупая девчонка, погнавшаяся за силой.

– Нет, эльф. Нечисть – так нечисть, – сказала она чужим, неживым голосом.

Ириен встал с колен, стряхнул со штанов пыль и, не прощаясь, вышел из камеры.

– Делайте с ней что хотите, милорд, – сказал он барону.

Почему эта жестокая тварь должна страдать меньше, чем безвинные шаку?

Еще до того как зашло солнце, Гилгит все рассказала палачу, «куколок» тут же нашли и сожгли на храмовом алтаре. А следующим утром Дирик и Манрэд проснулись совершенно здоровыми.

Как водится в таких случаях, могилу для некромантки вырыли на перекрестке дорог, забросали тело камнями и сровняли землю, чтобы никто не догадался.

В тот вечер Кенард напился по-настоящему, вливая в себя вперемешку эль, самогон и вино. Пил он в одиночестве. Как ему казалось. Сначала пришел сэр Гэррик, посидел напротив немного, покачал головой и ушел. Затем появился сам лорд Крэнг, хмурый и трезвый, махнул рукой на слабую попытку Кена встать и тоже ушел. Рыцари заглядывали в кордегардию, где происходило самоистязание, но подходящих слов для утешения не находили. Пока сэр Соланг не догадался позвать эльфа. Впрочем, Альс явился бы и сам, но мальчишка-конюх, посланный за наемником, утверждал, что молодой рыцарь, еще чуть-чуть, да и помрет.

Кенард спал мутным пьяным сном, уронив голову на грязную столешницу, засыпанную рыбьей чешуей и хлебными крошками. Черная яма пьяного безвременья казалась таким привлекательным и спокойным местом, где не было места горю и разочарованию.

– И давно так сидит? – поинтересовался эльф у зрителей.

– Давненько, вона скока выдул. Как не лопнул тока? – отозвался оруженосец-орк по имени Сайкири.

– Ждешь, пока лопнет? Ну-ка, тащите его в кровать, болваны, – распорядился Альс. – И таз не забудьте. Я за ним блевотину убирать не буду. Хорошо слышали или повторить?

У солдат с ушами был полный порядок, и нерасторопные подчиненные Кенарда дружно погрузили его на закорки, стараясь выполнить указания эльфа точно и полностью. Потому что знали: придет и проверит – и постель и тазик. Альс, как всегда, оказался прав насчет тазика.

Утром, когда Кенард разлепил тяжелые свинцовые веки, то первое, что он увидел, было улыбающееся лицо Ириена Альса. Злое лицо с узкими льдистыми щелочками вместо глаз.

– Оклемался, щенок?! – весело спросил эльф и отвесил Кенарду тяжелую плюху.

В голове у молодого человека загудело, как в чугунном котле. Он беспомощно плямкнул губами, чувствуя, что изо рта воняет хуже, чем из выгребной ямы. Альс накрутил себе на кулак ворот его туники и таким образом оторвал голову Кена от подушки. Рывок – и ветландец уже валялся на полу. Затем стальные пальцы впились в волосы на затылке. От боли из глаз брызнули слезы, Кенард попытался лягнуться. За это получил пинок по заду и головой открыл двери на улицу.

– Вставай, засранец, – прошипел над ухом эльф и пнул Кена еще раз, еще больнее и сильнее.

Кенард оказался во дворе лежащим распластавшись, как морская звезда на берегу после отлива, на снегу вперемешку с песком. Он видел только носки замшевых эльфьих сапог и успел порадоваться, что тот не переобулся в другие, подкованные железом. Альс, словно услышав его мысли, с размаху всадил ногу под ребро. Кенард взвыл и попытался подняться. Не вышло. Он смог только встать на четвереньки, дальше не получалось.

– Ведро воды! – скомандовал эльф, и Кен услышал топоток мальчишеских ног.

Через несколько томительных минут на него низвергся водопад холодной колодезной воды.

– За что?! – взвыл рыцарь.

– Просто так. У тебя сегодня плохой день, – ответствовал Альс, поднимая Кенову голову в обычной манере, за волосы. – Так и будешь стоять раком? Скакать куда собрался? Седло принести?

– Пошел ты…

Избиение продолжалось дальше, только теперь зловредный эльф чередовал удары с порцией воды в лицо. Правда, бил он так, чтобы не шибко покалечить. Очень профессионально бил, больно и обидно. Особенно удавались ему плюхи по губам и щекам, отчего вскоре лицо молодого человека распухло и горело, как в огне. Хмель стремительно уходил, подгоняемый болью и позором. Кенард видел, как вокруг места экзекуции столпились почти все рыцари с лордом Крэнгом во главе. Никто не вступился и даже слова не сказал.

– Продолжим или ты уже в состоянии принять вертикальное положение? – спросил Альс.

– Вштаю, – прошепелявил Кенард, губы его не слушались.

И поднялся в полный рост, и не упал, когда голова внезапно закружилась, а все вокруг поплыло в мутной пелене. Ненавистный эльф стоял перед ним и смеялся прямо ему в лицо. Похоже, ему нравилась работа рук своих, да и ног тоже.

– Как самочувствие? Уже лучше? Я рад.

– Я тебя убью, остроухий, – пообещал Кенард, делая шаг в сторону Альса.

– Прекрасно! Меч господину Эртэ.

Кто-то из толпы бросил к ногам Кена его меч, тот нагнулся за оружием и снова получил болезненный удар в живот, заставивший Кена рухнуть на колени. Из носа текла струйка крови, заливая тунику и снег под ногами.

– Шевелись, если еще хочешь меня убить, – ласково посоветовал Альс.

На сей раз ветландцу удалось поднять оружие и принять стойку. Сделать это было ой как нелегко, потому что земля под ногами качалась, а меч казался тяжелее обычного чуть ли не вдвое.

– Я тебя надвое развалю, Альс.

– Правда? А получится?

Эльф был абсолютно безоружен, и их поединок напоминал какой-то забавный танец. Кенард пытался нанести удар и попадал в пустоту, а взамен получал очередной удар рукой или ногой. Кенард постепенно трезвел, зверел и наконец достиг такого просветления ума, когда тело его начало подчиняться разуму. Парня затопила такая кипящая ярость, что он уже не ощущал боли, только злость и бешенство. Его никто и никогда так не бил, даже в сопливом детстве, даже на пажеской службе, когда мальчишки соперничали меж собой и порой дрались до крови. И, что самое страшное, Кенард, свободный человек из благородной семьи, впервые ощутил себя в полной власти другого человека. Ну не человека, а эльфа, но тот мог сотворить с его телом все, что только пожелает. И сильный, молодой, хорошо владеющий мечом воин, каким считал себя Кен, ничего не мог противопоставить грубой и изощренной силе. Совершенно ничего.

– Что же ты стоишь, рыцарь? Это ведь я лил тебе вчера стакан за стаканом в глотку. Это ведь я заставлял тебя блевать полночи. Забыл, как дело было? – С этими словами Альс сделал быстрое неуловимое глазом движение и, перехватив руку Кенарда вместе с занесенным мечом, заломил ее за спину, целиком лишая молодого человека подвижности.

Тот только и мог, что подпрыгивать на цыпочках и стонать от боли в вывернутом суставе.

– Пу-с-с-ти, – выдохнул Кенард. – Я понял.

Альс пнул его коленкой под зад и, пронаблюдав за приземлением, глухо и без всякой радости в голосе сказал:

– Будем надеяться.

И ушел. А уж потом подбежали мальчишки, подхватили, отнесли, переодели. А лорд Крэнг ничего не сказал.

Они сидели в маленькой горнице, которую Крэнг выделил себе для уединения и работы со сметами и другими бумагами. Приграничный город-крепость был нелегким бременем, особенно если учесть, что через руки его господина проходило все золото Ветланда, добытое в Хейте. Читать и писать Крэнг выучился еще в детстве, и долгие годы в дружине князя верхом да с копьем в руках не заставили забыть сей нужный навык, хотя до сих пор тэврский лорд, читая, шевелил губами, как младший школяр. Потому и закрывался от посторонних глаз, чтоб не позориться перед молодыми и толковыми.

– Зачем ты так жестоко обошелся с парнем? Я уже жалею, что поклялся не вмешиваться.

Эльф потер переносицу, морщась, как от головной боли. Его, похоже, избиение «младенца» тоже не слишком радовало.

– Зато теперь он, выпивая одну чарку, будет вспоминать побои и унижение и трижды подумает, прежде чем опрокинет в себя следующую. Выпивка и боль станут для него сходными понятиями. И это хорошо, – сказал он как бы нехотя.

– Ты испугался, что парнишка сопьется? – удивился слегка барон.

– Испугался? Нет. Я просто много раз видел, как люди находили себе предлог залить горе или сбрызнуть радость, а заканчивалось все в придорожной канаве. И неплохие люди были. Много лучше, чем может стать наш юноша в обозримом будущем, – проворчал эльф.

– Это у тебя такие воспитательные приемы? – ухмыльнулся барон.

– Чем могу, – недовольно буркнул эльф.

– Не пьете вы, эльфы, вина и радости хмельной не ведаете. – У барона стало мечтательное лицо. – Сколько теряете, право слово. Ты уж прости меня, мастер, но неужели тебе никогда не хотелось забыться хоть на малое время, чтоб жизнь казалась праздником? И никаких тяжких мыслей? А?

Барон никогда самогоном и вином не злоупотреблял, а до потери сознания напился только разок в далекой юности. Но ведь иногда вдруг накатит звериная тоска-печаль… Особенно когда теряешь друга или близкого человека. Душа так болит, что, кажется, без выпивки на стенку полезешь от непереносимого горя.

– Может быть, ты и прав, милорд, – задумчиво ответил эльф. – Были в моей жизни такие моменты, что хотелось удавиться, это правда. Худо бывало так, что я сам молил Неумолимую о милости… Но чтобы доброй волей податься в рабство к дурной привычке, низводя самого себя до уровня скота – о том никогда жалеть не приходилось.

– Сложно у вас все. Порой мне кажется, что это и не благо никакое, ваше долголетие. Вот мне сейчас чуть за сорок, может быть, до шестидесяти дотяну. Выращу мальчишек, женю, а то и внуков понянчу напоследок. И добро пожаловать в землицу-матушку. Буду во внуках, в правнуках, пока боги решат, что дальше с душой делать. А ты скольких похоронил, скольких еще положишь в могилу? Зачем такая мука?

Эльф печально улыбнулся.

– Наконец еще один понял хоть что-то. – Он задумался. – Хотя не все так мрачно, как можно подумать. А, кроме того, я уже привык.

– Ох и шутки у тебя, эльф! – рассмеялся Крэнг. – Я бы тоже привык, за столько-то лет. Что теперь станешь делать с пацаном? Ведь как отойдет от побоев, станет собачонкой следом бегать. Не отвяжешься.

– А может, возненавидит? – с нескрываемой надеждой спросил Альс.

– И не рассчитывай, – отрезал барон. – Я таких навидался. Ты теперь для него и царь и бог. И не потому, что вздул, как напакостившего щенка, а потому что единственный, кто на самом деле пожелал парню добра и сделал все, чтобы тот не сбился с дорожки. Кенард – не дурак, он поймет. Полежит, подумает и поймет.

Голубые глаза барона умели видеть не только достоинства оружия, или красивых женщин, или добрых коней. Они умели читать в душах.

«Пожалуй, он прав, – думал Ириен, поглаживая пальцем кончик своей косы. – Он прав насчет Кена, и стоит открыть парню глаза на то, что его ждет в будущем».

– Ты твердо решил весной податься в Игергард? – спросил Крэнг. – Может быть, еще годик проведешь у нас? В шею никто гнать не станет – это точно. Подумай, еще время есть.

– Я, может, и хотел бы остаться, милорд, но вряд ли мне дадут это сделать.

Барон кивнул с пониманием:

– Чем дольше век, тем крепче враг. Верно?

– Можно и так сказать.

– Ну а с какой радости ты забился в наш медвежий угол? Думаю, большим шишкам ты умудрился насолить, мастер.

– Вот видишь, милорд, ты сам понимаешь, что мне не с руки тебе за добро платить непрошеными гостями из Облачного Дома.

– О как! – фыркнул Крэнг. – Значит, и магистрам ты тоже не угодил? Прячешься от них?

– Не привык в угодниках ходить, – ухмыльнулся Альс.

– Вдруг я чем помочь смогу? Я ведь теперь у тебя в должниках, мастер.

Альс поскреб по безбородому подбородку, в который раз удивляя Крэнга, где эльф сумел приобрести эту привычку, свойственную только тем, кто носит бороду – людям да тангарам.

– Может, и сможешь, кто знает? Время еще есть. Только его, как всегда, мало.

Он встал и слегка поклонился – как равный равному.

– Хороших снов, мастер Альс.

– Тебе тоже, милорд.

Нет места величественнее и красивее, чем зимний лес. Мощные, покрытые инеем стволы деревьев – как колонны в храме, пушистые шапки снега на ветвях и оглушающая пронзительная тишина. Ночью мороз усилился, и теперь с холодных небес сыпались ажурные одиночные снежинки, сверкающие ярче драгоценностей всех королев мира. Снежинки оседали на ресницах эльфа, словно приглашая насладиться их совершенством. Ириен никогда не считал себя выдающимся следопытом, а после вчерашней метели от звериных следов практически ничего не осталось. Но он твердо решил найти оленя, чего бы это ему ни стоило.

Пальцы в перчатках отчаянно мерзли, и, чтоб их не отморозить, Ириен периодически останавливался, согревал окоченевшие суставы дыханием. Как ни кутайся, но холод пробирался под одежду, и эльфа то и дело сотрясал озноб. Это от недоедания, утешал он себя, телу не хватает внутреннего тепла. Ириен с бессильной злобой в пятый раз оглядел участок звериной тропы. Так и есть – следов как не бывало. Если бы не толстый шерстяной башлык на голове, закрывавший его подбородок, рот и нос, то самое время смачно сплюнуть на сияющий серебром снег и припомнить парочку заковыристых ругательств из родного языка. Дальше нет смысла бродить, а то все кончится отмороженными пальцами ног. Их Ириен уже некоторое время совсем не чувствовал. Тихо ругаясь себе под нос, эльф пошел в направлении лагеря, разбитого солдатами, которых барон дал ему в подмогу. Хороша подмога! Всего зверя распутали в округе своим гоготом. А срок истекает, и не хочется позориться перед шаманом шаку. Назвать это существо мерзким словом «гном» у Альса, даже мысленно, язык не поворачивался.

Возле замерзшего ручейка ему посчастливилось найти целую россыпь зимних грибов иного, последнего лесного дара голодному путнику. В Ветланде их почему-то не ели, вовсе не считая пищей, и никакие убеждения и даже лучший повар – голод, не могли заставить тэврцев есть иного. Ириен аккуратно сложил их в сумку.

Ну чего, собственно, он корчит из себя невинность, бродит по замерзшему лесу, рискуя отморозить все нутро насквозь, если можно просто позватьоленя из чащи? Познаватель он или нет, демоны всех раздери! И будь что будет…

Голос у Ириена был сиплый, но внутреннюю мелодию заклинания он хорошо помнил. Он звал оленя истинным именем, тем именем, которым называл прародителя всех оленей сам Творец. Ждать пришлось недолго. Вот под копытами захрустел снежок, скрипнули промерзшие ветки подлеска, и большой самец бесстрашно вышел прямо к Познавателю. Он стоял совершенно неподвижно, прекрасный, гордый и совершенный, подлинный лесной царь, ожидая выстрела с достоинством сказочного рыцаря. Ириен поднял лук…

«Нет, так нельзя! Это нечестно!» – сказал Альс сам себе.

– Эй, ты! Беги! Беги быстрее! – крикнул эльф и резко хлопнул в ладоши, мгновенно разрушая собственное колдовство.

Олень встрепенулся и прыжками помчался по снежной целине, а Альс побежал следом. Они неслись сквозь лес, быстрые, как ветер над морем, стремительные, как полет стрижа в летнем небе, неукротимые, как горный ручей после ливня. Ириен гнался за оленем и сам одновременно ощущал себя бегущим зверем. Эльф чувствовал горячий ток его крови в собственных жилах, бешеное биение могучего сердца животного эхом отзывалось в его груди. Так в древние времена охотились его предки, давая зверю шанс победить в битве силы, неутомимости и воли.

Ириен на бегу выпустил одну стрелу за другой и свалил могучего зверя в честной борьбе. Ему даже показалось, что олень в последний раз посмотрел на него с благодарностью.

– Ты был храбрым, – сказал эльф, наклоняясь к самому уху поверженного животного. На золотисто-коричневую шерсть падал снег и таял от последнего тепла, отдаваемого уже мертвым телом. – А я буду болваном, если не сумею доволочь такую тушу до лагеря.

Среди прочих у Ириена Альса имелась одна вредная привычка: он всегда держал данное слово. И не имело значения, кому и что он пообещал – королю, женщине, дракону, колдуну или гномьему шаману.

Зимние дни в Тэвре стали короткими, тоскливыми и одинаковыми. Баланс между голодной смертью и теплящейся жизнью был хрупок, как первый ледок. И мало кто из обитателей замка загадывал на отдаленное будущее вроде грядущей весны. Казалось, что уже никогда не сменится ветер, не растает снег и земля не подарит новый урожай. В городке под стенами замка от голода страдали не так сильно, хотя все равно немало стариков и младенцев свезли на погост. Конечно, до поедания собак и кошек дело не дошло, но очень быстро население замка стало походить на бледные тени самих себя. Госпожа Зима привела с собой своего младшего братишку – Голод, как водится, капризного и жестокого.

В Ветланде говорили, что зимними ночами в сны людей открыта дверь призракам. Зима забирается в каждую душу, обжигающе холодно целует в уста и открывает потаенное в сердце. Перед госпожой Зимой нет тайн, как нет и оправданий. Люди ложатся в свои постели, лишь долго и горячо помолившись, не скупясь заказывают службы в храмах и подолгу стоят у алтарей, надеясь на защиту и покровительство всех сущих богов. Иначе сны их будут полны страхов и предзнаменований. Госпожа Зима воскресит прошлое и кинет синюю морозную тень на будущее.

Наверное, Ириен Альс был единственным живым существом, которое не торчало по нескольку раз в день в храме и отходило ко сну без всяких церемоний.

«Ну так что с него возьмешь, с нелюдя, – шептались в Тэвре, – сам, поди, колдун из колдунов».

Солдат-новичков распустили по домам, дабы не объедали остальных. Толку от них никакого, а кормить надо. Пусть родичи кормят до весны, решил барон, а там поглядим. Госпожа Зима охраняла замок Тэвр лучше всякой стражи – многодневными снежными бурями, трескучими морозами и ледяными ветрами.

Альсу же, кроме охоты, заняться было нечем, и он убивал время за чисткой оружия или чтением свитков из небогатой библиотеки барона. Иногда он снисходил до бесед с Кенардом, чуть чаще – с лордом Крэнгом. А в основном кому любопытно, тот мог лицезреть его скорченную фигуру на лавке возле очага в Дружинном доме. От дыхания множества людей, от скопления их тел там было тепло. Гораздо теплее, чем в комнатушке у эльфа. Их грубые голоса, соленые шуточки, перебранки, споры, их дружный хохот прогоняли его персональных призраков прочь, заставляли замолчать злые и язвительные голоса в голове. Предчувствия, видения, сны, словно оголодавшие псы из преисподней, глодали его кости изнутри. Хоть в проповедники иди, потому что в церковных книгах именно так описывались муки нераскаявшихся гордецов, упавших со святого круга жизни в бездну ада. Но, так или иначе, спать Альс шел к себе, и вот там, в гулкой тишине, его и подстерегали самые безумные мысли. Все чаще и чаще вспоминалась ему Джасс… Впрочем, если уж оставаться предельно честным с самим собой, то Ириен никогда не переставал думать о ней. Порой он убеждал себя, что она где-то рядом, убеждал так сильно, что начинал верить в собственные выдумки. Эльфья натура способствовала склонности закрывать глаза на реальность и частью разума жить в выдуманном мире, где они снова вместе. И все бы ничего (мало ли разумных существ тешат себя иллюзиями), но как нельзя надолго задерживать дыхание под водой, так нельзя долго спать наяву.

Через дюжину дней после Йони (седьмое ивайти) – эльфийского Нового года – люди отмечали праздник Благословения Яххана, переиначенный из древнего дня почитания Курайн, богини Снов и Забвения. Женщины расстарались и напекли пресных лепешек в форме полумесяцев. Из подвала барон приказал достать несколько бочек пива. Его разбавили для крепости самогоном и подавали нагретым с сухими листьями чабреца. Бедное угощение этого года компенсировалось музыкой и танцами. И, как того требовала традиция, в большой зал господского дома пригласили всех, без разбора сословий и званий. Самая забитая из прачек могла танцевать с самым высокородным рыцарем без ущерба для чести последнего. Никто не должен был отказывать никому во внимании и разговоре, даже самом пустячном. Ведь чем больше будет сказано слов в праздничную ночь, тем больше ячменя вырастет на полях. Чем дольше будут продолжаться пляски, тем крепче будет овечий приплод. И Яххан в щедрости своей подарит всем много добрых и приятных снов, припасенных в глубоких карманах, а те, кто поругался, обязательно помирятся и забудут свои обиды. В старину верили, что все сны, которые будут увидены в эту ночь, – вещие, потому что щедрая Курайн, как всякая добрая хозяйка, самолично начищает до серебряного блеска обе луны, и пылинки сыплются на землю, на головы спящих. На кого падет частичка Шерегеш – узнают во снах будущее, на кого пылинка Сирин – тем откроются тайны прошлых воплощений.

Ириен ожидал, что опять станет метаться полночи по своей комнатушке, как раненый зверь, сдерживая желание ответить волчьему вою, доносящемуся из Чернолесья. Однако едва он прилег на кровать, щедрая Пестрая богиня ниспослала ему сон.

…Гладь озера была безупречна, как самое ровное из зеркал, в нем отражалось серебристо-розовое рассветное небо и тонули последние огоньки зимних созвездий. Где-то на горизонте утро начертило черную полоску дальних холмов, позолотив их вершины. Ущербный ломтик Шерегеш стал почти прозрачным, а маленькая Сирин совсем исчезла. Наступал призрачный и почти неуловимый час пограничья меж ночью и утром. Абсолютная тишина и безграничный покой поглотили остров Цитадели [9]без остатка. Это место Ириен не смог бы спутать ни с каким другим, даже во сне. Впрочем, ничего не изменилось здесь с тех пор, как он покинул остров, как ничто не менялось до него и не изменится до скончания веков. Те же величественные развалины, живописно разбросанные камни, заросшие кустиками офола и ваккры, рассохшиеся скелеты лодок, похожие на куски паутины сети на шестах, не зарастающая травой тропинка к покосившемуся причалу. И Врата Цитадели, окованные медью, смеющиеся над вечностью. И согнутая фигурка возле догорающего костра. Под ногами поскрипывал песок, а воздух пах дымом и высохшей травой, утренний мороз пощипывал щеки, но Ириен твердо знал, что все это – сон. Сон Познавателя. И почему ему снится этот сон, он тоже знал. Знать было тяжело и больно. Ириен подошел ближе.

– Здравствуй, Мастер.

Фьеритири сидел возле огня на своей любимой скамеечке и смотрел на крохотные язычки пламени так, словно не было для него занятия важнее и ответственнее в этот миг.

– Холодно сегодня, – сказал он, не поднимая глаз на Ириена. – Редкая стужа для нашей зимы. Подойди поближе, не то замерзнешь.

Сам Мастер обходился тончайшей снежно-белой рубашкой и простыми штанами, заправленными в грубые сапоги, и, по всей видимости, не ощущал ни холода, ни тепла. Белые волосы, не заплетенные, как обычно, в косы, лежали на широких плечах, словно плащ. Но вряд ли он согревал.

Ириен молча сел напротив и протянул руки над огнем, прикасаясь к ледяным пальцам учителя. Они были так холодны, что обжигали.

– Я рад видеть тебя. Ты знаешь, зачем я тебя позвал? – тихо спросил Фьеритири.

– Да.

– Я ухожу, Ириен, – тихо сказал волшебник. – Прости, если я выбрал не слишком удобное для тебя время, но поверь, я и так ждал столько, сколько мог. В одиночку это очень тяжело. – Фьеритири грустно улыбнулся. – Хитрец Риннан сбежал самым первым. Ты ведь знаешь, что с Нарье особенно не поговоришь. Кстати, это он решил, что последним должен остаться именно я. Дескать, у нас с тобой наибольшее духовное сродство и все такое. Он всегда умел подвести теорию под любую свою блажь. Впрочем, тут он оказался прав.

Глаза у Мастера были ярко-голубыми и совершенно юными, словно ребенок глядел с лишенного всякого возраста лица старого-престарого эльфа. Долгая, невероятно долгая жизнь его заканчивалась, и на пороге смерти Фьеритири был полон любопытства, а предстоящее виделось ему, как очередное приключение, очередной опыт.

– Поколения Познавателей, которые предшествовали тебе, и мы с Риннаном и Ульнари, и те, о ком ты никогда не слышал, накопили огромную силу. Она столь велика, что Зеленая Ложа вкупе с Оллаверном не смогут сравниться с ней даже приблизительно. И теперь она безраздельно твоя.

– Мне не нужна эта сила, мастер Фьер.

Возражать на самом деле было поздно. Ужас и боль, возникшие в тот миг, когда Риннан отдал Познавателю Слово, давным-давно улеглись. Отчаяние, пробужденное Путями Ульнари, забылось, осталась только щемящая грусть. Теперь уходил Фьеритири.

– Я знаю, – усмехнулся старый эльф. – Именно поэтому она и принадлежит тебе. Потому что ты ее не хочешь и никогда не хотел. Такие подарки абы кому не делаются.

– Похоже, мне на роду написано получать то, в чем нет никакой нужды, – вздохнул Ириен. – И наоборот. Хоть бы раз поинтересовался лично моим мнением.

– Вот еще! – фыркнул Мастер. – Буду я перед каждым сопляком расшаркиваться. Сколько сил я потратил на тебя.

Ириен улыбнулся. Это верно. В юности ему казалось, что желание покинуть Цитадель возникло в нем само. О, как же он гордился собой, собственной решительностью. И только потом, по-настоящему задумавшись над годами ученичества, он понял, как тонко действовали старые маги, незаметно пробуждая в нем жажду перемен, жажду познания того, что основано на собственном опыте, желание стать достойным собственной силы. Мастера ничего не делали без смысла и цели. Они хотели, чтоб их великое волшебство унаследовал тот, кто знает цену жизни, смерти, чуду и невозможному.

– И что мне теперь со всем этим делать? – спросил Ириен серьезно.

– А ты не знаешь?! – изумился Фьеритири. – Значит, ни Ринни, ни Нарье тебе ничего не сказали? Что ж, это очень похоже на старых шкодников.

Мастер прибавил еще крепкое словцо по адресу соратников.

– Видел бы ты сейчас свое лицо, Ириен, – весело сказал он. – Значит, честь просветить тебя оказана мне. Все очень просто. Теперь для тебя не будет ничего невозможного. Твоей силы хватит на то, чтобы один раз мироздание ответило тебе на любую просьбу. Только единожды, запомни. Один раз Вселенная исполнит любое твое Истинное пожелание. Хочешь – останови солнце, хочешь – спаси мир, хочешь… ну я не знаю что. Но это случится только однажды.

– Но почему?

«Ай да Мастера! Ничего себе подарочек…» – мысленно ахнул эльф.

– Почему один раз? Я так полагаю, потому что Вселенная способна на такие фортеля только единожды, – пожал плечами Фьеритири.

– Нет, я хотел бы знать, зачем все это нужно? Все это одноразовое всемогущество, отданное в единственные руки. В чем смысл?

– Не знаю, – легко ответил Мастер. – В твоем вопросе заключен ответ. А ответ мне неведом. И никому, и даже тебе, пока не совершишь предначертанное.

Ириен поморщился как от головной боли.

– Знаешь, Фьер, мне до смерти надоели предначертания, пророчества и предзнаменования. Не слишком приятно ощущать себя стрелой в туго натянутом самостреле. Или того хуже – пустым сосудом для силы.

– Ничем не могу помочь, мальчик мой. Ты родился не просто Познавателем, а Последним Познавателем. Я знаю, в мире людей ты испробовал себя во множестве дел, испытал себя, кое в чем тебе нет равных, чему-то ты так толком и не научился, но все равно ты до последнего вздоха останешься Познавателем – и это лучшее из всего, что ты сможешь сделать. Свою природу никому не под силу изменить. Да и стоит ли?

Спорить с Фьеритири Ириен не мог, да и не хотел. Мастер Мечей редко когда ошибался и, конечно, знал, о чем говорил. Над его словами еще предстояло подумать. Потом.

Они еще немного посидели рядом молча.

– Мне пора, Ириен, – просто сказал мастер Фьер, порывисто вставая. – Костер погас, и тайн между нами больше не осталось. Можешь не сомневаться – твоя ноша тебе вполне по силам, а для отчаяния нет пока никаких оснований.

– Что мне нужно делать?

Учитель рассмеялся, слегка приобняв Ириена за плечи. Теперь от волшебника исходил настоящий жар, как будто все тепло отгоревшего костра перешло к нему и растворилось в плоти.

– Ничего. Вся сила уже у тебя. Она твоя.

Ириен помнил дурманящую волну Слов и привкус пыли Путей на губах, но сейчас внутри него ничего не изменилось.

– Но я ничего не почувствовал.

– О великие небеса! Ты совсем одичал в своих странствиях. Разве от каждой прочитанной книги голова становится тяжелее? То-то же.

Впору было вмазать самому себе по лбу кулаком от досады. Он действительно одичал, ожидая от истинных эльфийских волшебников пошлых фокусов в духе бродячих маргарских факиров, с выдуванием огня, молниями и громовыми раскатами. Магия – вещь одновременно серьезная и простая.

Фьеритири тем временем подошел к Вратам и взялся за большое кольцо.

– Мне пора. Прощай, Ириен.

Створка ворот тихонько скрипнула, приоткрываясь.

– А совет? – вдруг спросил Ириен.

– Какой совет?

– Ну как принято. Мудрое наставление от учителя или что-нибудь в этом духе.

Фьеритири призадумался на мгновение над спорным утверждением своего ученика. Он хитро покосился на Альса, не без оснований заподозрив последнего в банальной подначке.

– Мудрое наставление? Можно. Значит, вот тебе, Ириен, совет от умудренного опытом Мастера: жрать на ночь глядя – вредно.

– Спасибо, учитель, – ответствовал Последний Дознаватель, низко кланяясь.

– И тебе спасибо, – прошептал в ответ ветер меж смыкающихся Врат.

Остров Цитадели опустел окончательно, краешек солнца показался над горизонтом, над озером поднимался ветер…

В крепости, затерянной на краю Ветланда, проснулся Ириен. Вьюга выла за плотно закрытыми ставнями, и где-то за белой круговертью осторожно крался робкий рассвет. За ночь сквозняк украл все тепло из очага, а под окном на полу образовался изрядный сугроб. Ириен с головой забрался под теплое одеяло и тихонько засмеялся. Он был всемогущ, почти как сам Создатель… и у него от голода громко урчало в желудке.

Зима 1694 года, или 8731 года по летоисчислению орков, выдалась необыкновенно холодной и затяжной. И не только в Ветланде, где суровыми зимами никого не удивишь. И то, что в северных провинциях Игергарда и Тассельрада снега выпало выше человеческого роста – тоже дело если не обычное, то не такое уж редкое. Ну вымерли в Хаалаане от холода несколько деревень. (Да кто считает эти рыбачьи поселки?) Но когда впервые за триста лет Яттс от истока до устья покрылся льдом и до дна промерз Орфирангский залив, по всему северу поползли слухи. И нет чтобы только холопье да юродивые вспомнили старые сказки о Проклятии Ильимани. О том же твердили жрецы Старых богов с высоких амвонов, от них не отставали попы церкви Вечного Круга Жизни, возлагая всю ответственность на богомерзких нелюдей. И даже Темный Лорд (человек недоверчивый и страдающий манией преследования), оживившись в предвкушении зловещих перемен к худшему, призвал своих адептов приблизить пришествие последних дней человеческими жертвоприношениями. И уж чего никто вообще не ожидал, включая самых дальновидных, так это появления в Игергарде легата Облачного Дома – самого Шаффа – Глашатая Ночи. А если уж Оллаверн напомнил о себе, то дело ясное – грядет беда, и она не за горами.

Марил по прозвищу Боров, староста тассельрадской деревни Крышицы, проснулся посередь ночи незнамо от чего, потому как бессонница никогда не была у него в обычае, и после долгого раздумья ткнул кулаком в бок свою уважаемую супругу Лику.

– Слышь? – спросил он.

– А! Чего?! – перепугалась спросонок баба.

– Ты слышишь?

Поначалу старостиха хотела треснуть мужа по уху, чтоб зазря не будил, но вовремя последовала совету и действительно прислушалась. И ничего не услышала, совсем ничего. А должна была. И с ужасом поглядела на Борова. Никогда еще на памяти людской не останавливалось падение воды с Лунной скалы в священной роще Яххана, с которой граничили Крышицы вот уже второй век подряд. Марил по прозвищу Боров тут же растолкал своего старшего сына, наказал одеться потеплее и идти прямиком к дарру Киррану. Однако же, по здравом размышлении, пошел вместе с сыном, не доверяя здоровенному своему олуху такое ответственное мероприятие. Еще чего доброго нахамит, дубина, жрецу, а потом расхлебывай неприятности.

Лика же спать дальше не смогла. Потопталась по хате, ополовинила горшок с кашей, шикнула на невестку, помолилась. Двуединому Хозяину и Небесному Хранителю Аррагану, но душа все равно не желала находиться в положенном месте, а норовила, мерзавка, сбежать в пятки. Лика еле дождалась возвращения своих мужиков, изнывая от любопытства и нехороших предчувствий. А как пришли, сразу накинулась с вопросом:

– Ну и чего, чего сказал дарр?

– Сказывал, что случилось страшенное знамение.

Лика, как дура какая, раззявила рот и выпучила глаза.

– Зна-ме-ни-е. И чего оно означает?

– Беду, знамо дело.

– Да какую ж беду-то?! – ахнула Лика.

– Какую-какую?! Сама знаешь, какую. Пришествие Белой Королевы! – мрачно молвил Марил Боров и добавил замогильным голосом: – Быть теперь мору, хладу и гладу по всей земле. Догрешились.

Глава 6

ЗАГОВОР ОБРЕЧЕННЫХ

Ненависть не имеет срока давности. Проклятие убитой горем женщины – тем более.

Оллаверн. Зима 1694 года

Оллаверн, сокрытый тайный град людских волшебников, не зря называли еще и Облачным Домом. Только облака гостили здесь, безбоязненно пересекая невидимые границы, приходя и уходя без спросу и дозволения верховных иерархов. Не вели сюда мощеные дороги, не стремились караваны кораблей, и алчные взоры светских владык обходили стороной несметные богатства, накопленные поколениями волшебников. А о тех сокровищах, которые хранили библиотеки Оллаверна, все ученые мужи, все летописцы, историографы и просто томимые жаждой познания люди и нелюди могли только мечтать. Если бы знали об их существовании. Пожалуй, только в недоступном эльфийском Фэйре хранилось больше книжной мудрости. Возможно.

Здесь обитали только самые талантливые, самые одаренные, самые сильные, самые… в общем, люди, жившие в Облачном Доме, по праву почитались как могущественнейшие волшебники своей расы. Здесь каждый день вершились удивительные чудеса, здесь круглый год зеленели сады под куполами оранжерей, здесь росли растения и содержались животные, о существовании которых забыли в остальном мире, здесь никто не знал ни настоящего голода, ни особой нужды, ни опасных болезней. Зачастую именно здесь решались судьбы царств и великих королей, не говоря уж о простых смертных. Да, волшебник не может надеть венец властелина, но кто мешает мудрому правителю испрашивать совета у не менее мудрого мага? И не надо лукавить, господа, рассуждая о судьбах мира. Этот мир был в надежных руках. Очень долго. Почти несколько тысячелетий. Пока однажды, примерно пятьсот лет назад, игергардский король Эверанд Завоеватель не решил присоединить к своим немалым владениям небольшое королевство Осскилл. Подумаешь, несколько островов и узкая полоска прибрежных земель, уже имеющих своих законных властителей.

Канун нового, 1178 года

Узкие коридоры королевского замка были пустынны, словно крепость уже пала. Ни вездесущих служанок, ни поварят, ни лакеев и горничных, не говоря уже о простой страже, лорд-генерал королевских войск Игергарда не увидел на всем своем пути от ворот до главного зала. Молодой офицер, сопровождавший высокого парламентера, освещая путь факелом, ни разу не обернулся и не проронил ни единого слова. Лорд Мариал много раз приходил в осажденные крепости для переговоров, иногда его жизнь при этом висела на волоске, иногда его принимали как дорогого гостя, но прием в Осскилле его порядком удивил. Тем более что переговоры ему придется вести с женщиной. Плохой знак.

Сопровождающий распахнул двери в тронный зал Островных королей, приглашая лорда-генерала войти. В узкие проемы окон сочился бледный закат, и желтовато-розовые пятна света лежали на камнях пола, как нелепые цветные тряпки. Сплошной резной камень стен, кое-где украшенный старинными стягами, добытыми в давным-давно позабытых войнах. Тронный зал был совершенно пуст. Парламентер ждал, что здесь его встретят ряды разъяренных воинов, жаждущих мести и крови. Его ждала тишина. И женщина, сидевшая на троне.

Мариал никогда раньше не видел осскилльской королевы. Он примерно представлял, сколько ей лет, если старшему сыну было пятнадцать. Чуть больше тридцати, должно быть, но выглядела она гораздо моложе.

– Ваше величество!

Лорд-генерал преклонил колено, как того требовал этикет, ибо на голове бледной молодой женщины была надета тонкая золотая корона, похожая на обруч.

– Говорите, милорд, раз пришли, – тихо сказала королева.

Они встретились глазами, словно скрестили клинки на поле боя. Лорд Мариал сразу понял, что не следует обольщаться юным видом и бледным лицом королевы. В светло-серых глазах сверкало не серебро, а сталь.

– Мой государь предлагает вам сдаться на более чем почетных условиях, ваше величество. Было бы верхом безумия сопротивляться теперь, когда ваш супруг и король пал на поле брани. Прикажите своим людям сдаться и тем самым спасите их и их семьи от бесчестия и смерти. Спасите вашу малолетнюю дочь. Спасите саму себя, в конце концов!

Он на самом деле желал ей добра. От всего сердца.

– Вы говорите так, словно мой сын тоже мертв и у Осскилла более нет наследника, – прошептала королева, до синевы в суставах сжимая подлокотники трона.

Лорд-генерал замешкался на одно лишь мгновение.

– К сожалению…

– Он умер… быстро?

Голос треснул, как тонкая льдинка под сапогом.

– Ваше величество…

– Лиинар умер быстро?

– Да. У Эверанда не было другого выхода.

– Эверанд обещал пощадить моего сына, и только поэтому я согласилась принять вас в качестве парламентера. Вы понимаете, что я не могу принять условия Эверанда?

Мальчика убили еще накануне. Эверанд не желал оставлять в живых законного наследника Осскилла, в котором текла кровь Анрада Быстрого.

– Нет, не понимаю. Ваше упрямство теперь будет стоить жизни вашей дочери, а сына все равно не воскресишь, даже пролив целые реки игергардской крови. Подумайте, Ильимани, хорошенько. Вы – дочь короля, супруга короля…

– Вдова короля, вы хотите сказать. Или мать короля? – горько усмехнулась королева.

– Такова воля богов, что победа достанется владыке Игергарда, и ваша собственная судьба сейчас в его руках. В ваших силах только сделать так, чтобы у вашей дочери было будущее. Смиритесь, ваше величество, как это приличествует женщине. Даже жизнь в глухом монастыре лучше смерти в огне, а в том, что Эверанд сожжет замок, я даже не сомневаюсь. А у вашей девочки будет шанс стать королевой Игергарда. Со временем, конечно. Мой король твердо намерен отдать ее за принца Сухара.

– Стоит ли мне верить в слова Эверанда еще раз?

Мариал осекся на полуслове. Он не ожидал услышать столько сарказма из уст убитой горем жены и матери. Однако, возможно, ему лишь послышалось, и он продолжил:

– Если до следующего захода солнца остатки вашей армии сдадутся, то Эверанд обязуется отдать вам для достойного погребения тела мужа и сына; ваши вассалы не будут обложены данью, если присягнут игергардской короне, а лично вам гарантируется почетное изгнание в Горную обитель и пожизненное содержание. Что же касается вашей дочери, то ее будущность я уже изложил достаточно подробно. Земли Осскилла станут ее приданым. Это и есть условия моего государя.

Ильимани молчала, глядя в пространство перед собой. Она и вправду была так красива, как о ней рассказывали трубадуры. Серебряные светлые глаза под сенью длинных черных ресниц, тень от которых лежала на нежной коже щек, полные розовые губы, словно надкушенный плод, нервные крылышки ноздрей. Интересно, какого цвета у нее волосы, скрытые под плотной траурно-белой накидкой? Она молчала. Так молчат камни, из которых сложен был замок Осскилл, так молчат мертвые – ее муж и сын, так молчат хрустальные воды горных озер…

– Идите, лорд-генерал, я сообщу свое решение утром.

– Благодарю вас, ваше величество. Надеюсь, вы сделаете разумный выбор.

Низко склоняясь в глубоком поклоне, парламентер едва сдержал довольную улыбку. Строго говоря, Мариал даже не сомневался, что королева согласится на все условия Игергарда. Ну максимум, выторгует себе небольшие поблажки. Эверанд разрешил ему обещать все, что угодно.

Уходя, лорд-генерал сделал самую большую ошибку в своей жизни. Он не обернулся и не увидел лица Ильимани.

Высокие резные двери сомкнулись за спиной посланника с зловещим грохотом. Как крышка свинцовой гробницы, как могильная плита… Все! Жизнь кончилась. Жизнь кончилась, хотя королева Ильимани еще дышала, сердце ее билось, глаза смотрели, но в том не было уже никакого смысла. Ее мальчика больше нет! Нет крикливого, беспокойного младенца, нет пухлого шаловливого малыша, нет трогательно-угловатого подростка, и стройного юноши тоже не будет, как и мужчины, каким он мог бы стать. Каким он бы вырос? Смуглым красавцем, как отец, с иссиня-черными материнскими волосами, порывистым и сильным, великим королем, отцом и мужем? Да, наверняка. Ильимани закрыла глаза, стараясь представить себе Лиинара таким, каким она его видела в последний раз, в драгоценном эльфийском доспехе, в остроконечном шлеме, с луком. Но перед мысленным взором был лишь годовалый малыш, с трудом удерживающий равновесие, крошечными ручками хватающийся за материнский подол. Анрад был так горд первенцем и наследником, в четыре годика выучившимся читать на адди, а в шесть взявшим в руки свой первый меч. Анрад был, Лиинар был… Теперь Ильимани будет говорить о них только в прошедшем времени.

Шестнадцать лет непрерывного пьянящего счастья, радости и любви было у осскилльской королевы, любимый и любящий муж, ни разу не оскорбивший ее изменой, здоровые, красивые и умные дети… Дети… Ильимани осторожно положила ладонь на свой живот. Ребенок, которого она носила под сердцем, еще не шевелился, но королева точно знала, что это будет мальчик. Столь долгожданное, желанное дитя, о котором она молила богов почти восемь лет, теперь обречено. Эверанд не пощадит младенца, как только станет ясно, что семя Анрада продолжает жить даже после его смерти. Так или иначе, но это дитя умрет, вопрос только во времени.

Женщина бессильно сползла к подножию собственного трона и сжалась в комочек, словно изнемогала от страшной боли. Ненавистью и отчаянием сочилась ее нестерпимая душевная мука. Ненавистью, горячей и жгучей, как огненная лава, кипела ее кровь. Ненависть кровью стучала в виски, плясала зелеными ядовитыми пятнами перед глазами, обжигала дыхание. Ненависть была схожа с жаждой, только жажда иссушала тело, а ненависть душу. И утолить эту страшную жажду могла только месть. Месть и проклятие.

Медленно-медленно, как после смертельной болезни, королева подняла непослушное тело одним усилием воли. Она не привыкла сдаваться без боя. Анрад гордился бы своей женой, если бы видел ее в тот миг, Анрад любил ее именно такой, несломленной, непокорной. В юности Ильимани страшно сожалела, что не родилась мужчиной, что ей не дано сжать в ладони меч. Юность прошла, сожаления забылись, но меч… меч у нее все-таки был. И, возможно, более разящий. Сильнее и безжалостнее, чем все мечи поверженного Осскилла и победоносного Игергарда, вместе взятые.

Ничего не сказала королева своим подданным, никого не позвала с собой, лишь приказала ждать и надеяться. А сама поднялась на самую высокую башню королевского замка, откуда в ясный день была видна береговая линия Игергарда. Но сейчас Ильимани не нужно было видеть тот берег. Для обряда вообще ничего не требовалось.

Утром шел дождь, такой холодный и резкий, что У Мариала из рода Шанрод пропало радужное настроение от предвкушения очередной дипломатической победы. Он отказался от завтрака и вина, торопясь услышать из уст королевы слова капитуляции. Он едва не в спину толкал вчерашнего сопровождающего, размеренные шаги которого раздражали еще больше, чем дождь.

Ильимани сидела на троне, словно и не покидала его со вчерашнего вечера. Только она была еще бледнее, соперничая цветом лица с белоснежным платьем. Рядом, по правую руку от нее, стояла худенькая девочка десяти с небольшим лет, тоже облаченная в белые одежды. Принцесса Кайира пошла внешностью в отца – такая же темноглазая и золотоволосая, обещая вырасти необычайной красавицей. По левую руку стоял Геррит Роенсор – верховный военачальник Осскилла, главный враг Игергарда, самый непримиримый, самый упрямый, самый могущественный из вассалов покойного короля Анрада.

«Одно из двух, – решил Мариал Шанрод. – Или королева каким-то чудом сумела уговорить Роенсора, или его самого сейчас обезглавят, чтобы в качестве ответа прислать Эверанду голову его лорда-генерала».

Он не стал преклонять колено, чувствуя, что никто этого и не ждет. Время тянулось медленно, и молчание густым туманом повисло в тронном зале. Мариал дал себе зарок, что не разомкнет первым уст даже под угрозой смерти.

– Вы еще хотите услышать мое решение, милорд? – молвила королева.

– Да, ваше величество, – твердо ответил лорд-генерал. Он уже знал ответ.

– Мы не собираемся капитулировать ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Мы сочли за оскорбление со стороны Игергарда и короля Эверанда смерть нашего супруга и наследника престола Островных королей. Гнев наш соизмерим с нашей неизбывной скорбью, и потому Игергард будет наказан со всей жестокостью и без пощады.

Мариал поразился ее невероятной, сверхъестественной наглости. Он не ожидал ни подобного ответа, ни тона, коим все было сказано. Столько холода, ненависти и ярости он не встречал даже в гуще самой жестокой битвы.

– Мы с тобой, Островная королева, – сказал Роенсор, низко кланяясь. – Мы все умрем за тебя.

– Никому не нужно будет умирать, лорд Геррит. Теперь на нашей стороне могущественные силы, – спокойно заверила женщина.

– Вы все сошли с ума! – ахнул Мариал. – Вы хоть понимаете, что наделали? Вы понимаете?

– Я? – жестко ответила она, вскидывая на него пылающие гневом глаза. – Это вы убили Анрада, законного правителя Островов, но вам было мало взрослого мужчины, и вы убили моего мальчика. Это вы НАДЕЛАЛИ. Постарайтесь запомнить это и ПОТОМ никогда не забывайте, кто и в чем провинился первым.

– Вы уведете за собой в могилу и эту девочку!

Ильимани усмехнулась сначала слегка, а потом и вовсе во весь рот, сверкнув зубами. Но только никому не было смешно.

– Эта девочка станет королевой Игергарда еще до того, как вступит в пору женственности, и я желаю, чтобы вы, милорд, дожили до того дня, когда лично принесете ей присягу как королеве и своей государыне. Я не стану пророком, если даже скажу, что сегодняшние верные вассалы Эверанда приползут на коленях к этой девочке и предложат ей корону Игергарда. Те, разумеется, кто останется жив.

– Вы помешались, ваше величество, – пробормотал Мариал, с ужасом вглядываясь в лицо королевы в поисках отпечатка безумия.

В ясных светлых глазах плескалось лишь горе, но совсем не безумие.

– Возможно, вы не знали, милорд генерал, возможно, даже Эверанд не удосужился поинтересоваться, кем была жена Анрада Быстрого до того, как стала его королевой. Правда? Я так и думала.

Внезапно она встала и подошла к Мариалу вплотную. Роенсор схватился за меч, но королева жестом остановила его. Вассал повиновался мгновенно, будто хорошо выдрессированный пес.

– Пойдемте со мной, милорд, я вам кое-что покажу.

Они вышли в соседний зал, гораздо меньше по размеру, зато с большим окном, открывавшим вид на залив. Ильимани его распахнула настежь, и внутрь ворвался мокрый ледяной ветер. Королева ткнула пальцем в сплетение свинцово-серых туч, похожее на клубок рассвирепевших змей.

– Шестнадцать лет назад я стала королевой и надела корону, но прежде, прежде я сняла синие одежды жрицы бога Оррвелла. Я отвергла силу, что нашла приют во мне, но не перестала быть Повелительницей ветров, Владычицей небесных вод и Царицей погод.

Ветер сорвал с ее головы белое вдовье покрывало и подхватил черные, как вороново перо, волосы. Они шевелились точно живые, трепетали за ее спиной, как крылья, как черное шелковое знамя. Ильимани рассмеялась разрывающим душу смехом:

– Сегодня ночью я заплатила сполна за то, чтобы моя сила и власть вернулись ко мне в полной мере. И всю эту силу я направила против Игергарда. Всю без остатка, милорд Мариал. Спросите у верховной жрицы Оррвелла или у самого Хозяина Сфер, сколько могущества можно купить ценой невинной крови, жизни и духа нерожденного ребенка. Теперь я стану терпеливо ждать, когда первые из великих лордов Игергарда принесут корону Эверанда для моей дочери, для дочери Анрада Быстрого. Убирайтесь, лорд-генерал!

Королева порывисто вышла, звонко хлопнув дверью, и Мариалу впервые стало жутко. Его никто не задерживал, незамедлительно подали коня, и только выезжая из ворот, лорд-генерал решил обернуться.

Маленькая принцесса смотрела ему вслед не по-детски серьезно. Девочка знала, что они скоро встретятся, а лорд Мариал еще этого не знал. Потому что девочка безоговорочно верила своей матери, а лорд Мариал пока не верил.

Дождь усилился, словно разозлился, стегая нервными жесткими струями одинокого всадника-парламентера, несущего своему королю недобрую весть.

«12-го числа весеннего месяца Альсира года 1179 небо над землею заволоклось тяжелыми черными тучами, и хлынул дождь, длившийся без остановки 100 дней и 100 ночей. Ни единое зерно не взошло в ту весну на пашнях, ни единый плод не завязался на деревьях. Реки вышли из берегов и смыли плодородные земли, превращая целые провинции в болота и топи. Скот пал от холода и голода. Затем тучи рассеялись, и выглянуло солнце, но его тепло обернулось вместо блага бедствием. Все, что не размыл дождь, изжарилось под палящими лучами немилосердного светила. Так было ровно пятьдесят дней, а затем снова пошел дождь, быстро сменившийся снегом и морозом. Моря же кипели от штормов и ураганов без устали и перерыва.

И пришел в Игергард лютый мор, коего не знали люди от начала времен. Голод и нужда распахнули врата, в которые вошла Великая Чума. И те, кого пощадила голодная смерть, позавидовали мертвым, ибо их пленил еще более могучий и страшный враг. И ни барон в высоком замке, ни монах за стенами обители, ни даже король не смогли оградиться от ниспосланных богами напастей. Игергард обезлюдел, и только падальщики кружили над бескрайними погостами…»

( Безымянный летописец. «Слова Зрящего», 1190 г.)

– Она пришла, мама, – сказала негромко Кайира.

– Пусть войдет.

Губы с трудом шевельнулись на желтом, иссушенном болезнью лице. Островная королева умирала. Мучительно, медленно и тяжело от неведомой лекарям хвори, беспощадной, как лютый зверь, терзающей тело и душу. Королева смирилась с немощью и болью, а ожидание смерти стало для нее почти сладким, как ожидание любовного свидания. Одно было плохо: она умирала в чужом ей и ненавистном городе – в Орфиранге.

– Кто ты? – спросила Ильимани, щуря почти слепые глаза.

– Меня зовут Ттаса, – медленно сказала высокая женщина в широком темном плаще. Голос у нее был удивительно мелодичный. Как у эльфов. Но нет, Ттаса не эльфийка. Ильимани осторожно коснулась руки гостьи. Широкая ладонь выдавала простое происхождение. Впрочем, для высшего иерарха Бога-Странника происхождение не имело никакого значения.

– Добро пожаловать, леди Ттаса.

Слишком длинная фраза, казалось, лишила Ильимани последних сил. Она закрыла глаза в изнеможении, продолжая держать леди за руку.

– Ты умираешь, Ильимани, – шепнула та.

– Я знаю.

– Оно пожирает тебя изнутри. Зачем ты сделала это?

Королева не слышала в голосе Верховной жрицы гнева или осуждения. Так мать журит свое любимое дитя за невольную шалость. Только жалость и забота. Мысленно Ильимани рассмеялась. Это у Верховной-то жалость? Женщина, поднявшаяся с самого низа до вершин власти, наверняка позабыла о таких глупостях. «Любовь», «жалость», «доверие» – это только слова, которые можно писать угловатыми аддическими рунами или говорить мягким, как снег, голосом – и не более того.

– Ты отмстила за мужа и сына, смыла их кровь морем крови и слез целого народа, уничтожила династию и королевство. Ты удовлетворена? Рада? Счастлива?

– Да, – твердо сказала Островная королева.

– Ты не можешь умереть. Сила уничтожит тебя медленно. Сердце твое будет биться, а ноги уже начнут есть черви. Разве ты этого не боишься? Тебе не страшна такая участь?

О, она знала, что значит бояться. Она боялась когда выходила замуж за Анрада, и когда рожала Лиинара – тоже боялась, и когда Эверанд пошел на Острова войной, боялась; а сейчас она уже ничего не боялась. Страх умер, и осталась лишь усталость, серая и тяжелая, как каменная пыль. Ильимани в ответ только покачала головой. Она берегла силы.

– Все умерли, Ильимани, – печально сказала Ттаса. – Я осталась единственной Верховной жрицей. Аднес и Кальвина умерли от голода, Толлэ унес мор, Годай утопилась. Ты ведь помнишь леди Годай. Она была такая веселая, самая красивая, самая умная. Аднес скончалась прямо на моих руках, она знала, что это ты сделала, но она тебя не винила. Никто тебя не винил. Наверное, ты имела право всех нас ненавидеть.

Она и сейчас их всех ненавидела, весь Игергард, каждого человечка, каждый локоть этой щедрой земли. И если бы смогла, то унесла бы их всех с собой в могилу. Всех до единого, так, чтобы море сомкнулось над Игергардом и город Орфиранг покоился на самом его дне. Ильимани давно подозревала, что вместо крови течет в ее венах красная ненависть, потому что настоящая кровь ее истлела в башне над осскилльским замком десять лет назад.

– Что тебе надо, Ттаса? – тяжело выдохнула она.

– Отрекись и прости, – просто сказала жрица, низко наклоняясь над умирающей и срываясь на горячий шепот. – Пусть зло кончится вместе с тобой, пусть оно уйдет вслед за теми, кто тебе причинил столько боли. Эверанд мертв, его наследники и весь его род тоже, дочь твоя сидит на престоле. Проклятие должно иссякнуть. Разве ты хочешь навредить собственной дочери?

Веки казались тяжелыми, отлитыми из золота, и каждая ресничка весила, как свинцовая плитка. Любой свет теперь причинял глазам нестерпимую боль, тьма наползала со всех сторон. И никого не было в той тьме.

– Как ты думаешь, они ждут меня… там?

– Не знаю, – честно призналась Ттаса.

– А что говорят, боги?

– Боги молчат.

Ильимани хмыкнула:

– Даже Двуединый Куммунг?

– Особенно он.

За каждым словом лежала темная глубокая пропасть. Ильимани казалось, что они говорят быстро, но на самом деле прошло более двух часов. Мысли плавали в голове у королевы ленивыми полусонными рыбами и были такими же скользкими и противными, как рыбы.

– Значит, никакого утешения не будет?

– Зачем? – удивилась жрица. – Ты скоро сама все узнаешь.

Ильимани почему-то эти слова разозлили, до слез разозлили, но злость быстро испарилась, как роса под солнцем, оставляя неприятное душное чувство. Да, она умрет, очень скоро умрет, и что бы там ни говорила жрица, о чем бы ни молчали боги, но там, за гранью Начала и Конца, ее ждут. Она чувствовала, она догадывалась и надеялась.

– Сила проклятия, которое ты призвала на Игергард, не отпустит тебя за Грань, – сказала Ттаса, словно прочитав мысли королевы. – Отрекись, пока не слишком поздно.

Слишком поздно практически никогда не бывает, бывает либо рано, либо просто поздно. Почему ни жрецы, ни Хозяин Сфер не остановили Эверанда двенадцать лет назад? Почему Троекратный благословил в Дарже его поход на Осскилл? Почему никто из оракулов, никто из пророков не предрек Эверанду Игергардскому и его детям страшной смерти? А теперь… теперь поздно. От сил дважды не отрекаются. Если можно было бы вернуться во времени назад, то Ильимани повторила бы каждый свой шаг снова и ни о чем не пожалела бы. Игергард заслужил все бедствия, мор и голод, что обрушились на него.

От нового приступа боли мир содрогнулся, раскололся на несколько острых осколков, и в их ослепительном сиянии Ильимани увидела миг своего наивысшего торжества – коронацию Кайиры. Огромный Тронный зал, сердце Красного замка – Каннелой, где от века в век восседали игергардские короли, был украшен со всей возможной пышностью. Белоснежные розы, синие атласные ленты, парадные знамена, шелка нарядов, серебро и сталь доспехов, и тысячи, тысячи лиц, среди которых не было ни одного равнодушного. О да, на коронацию собрались все: победители и побежденные, остатки гордой игергардской аристократии и суровая осскилльская гвардия, послы всех сопредельных держав и гости из-за Вейсского моря, патриархи народа тангаров, главы десяти родов высшей касты орков, синеглазые эльфийские принцы. Они все видели падение старого Игергарда, как видела его Ильимани, они все засвидетельствовали миг, когда строгий алмазный венец лег на голову Кайиры, и все опустились на колени перед новой королевой. Ильимани искусно тянула время, отказываясь быть регентшей, дожидаясь, пока Кайире не исполнится четырнадцать, чтобы насладиться этим мгновением сполна. И когда она сама склонилась перед дочерью, вместе с ней склонился и весь мир. Долгими бессонными ночами на холодном ложе Ильимани продумала все до мельчайших подробностей, всю церемонию от начала и до конца.

Одно только коронационное платье Кайиры, серебристо-белое, искристое, как снег, расшитое хрустальными и стальными бусинками, с высоким ажурным воротником повергло всех в изумление – даже знающих толк в роскоши маргарцев, даже эльфов. А когда на головы присутствующих обрушился дождь из лиловых лепестков священного тальфина, все они только ахнули. И звонили колокола, и ревела восторженная толпа простолюдинов, и сам Хозяин Сфер кланялся дочери Анрада Быстрого. Но те, кто видел ликование в глазах Ильимани, сильно ошибались, если думали, что причиной тому исполнение ее мести Игергарду. Одна только она, и только она пока знала, какова на самом деле хрупкая невысокая девчушка, ее дочь, принимающая изъявления верноподданства с нежной улыбкой на устах. Пусть никто не обольщается ее малыми годами и тихим голосом, пусть никто не думает, что сможет влиять на юную королеву, пользуясь ее неопытностью и доверчивостью.

Да, Кайира сумела развеять все иллюзии относительно себя. Игергард получил такую властительницу, с которой пришлось считаться всем. Малышка заставила себя уважать. Ильимани не боялась оставить дочь одну. В свои неполные двадцать та держала в кулачке всю страну, всех вассалов, так что никто и пикнуть без ее соизволения не смел. Видят боги, Анрад мог гордиться своей наследницей.

Внезапно Ильимани стало так легко, боль покинула ее так быстро, что ее отсутствие воспринималась как невероятное блаженство. Удивительная прохладная легкость охватила все измученное тело. Будто перышко, плывущее в ладонях нежного весеннего ветра в неведомые радужные дали, обычно скрытые от глаз смертных. Жрица увидела блаженную улыбку на прозрачных губах королевы и поняла, что не сумела достучаться до сердца умирающей.

– Я не раскаиваюсь и не отрекаюсь, Ттаса. И если Двуединый не примет меня, то тем хуже для него и для всех вас, – спокойно, почти равнодушно сказала Ильимани, сжав до боли ладонь жрицы в своей руке. – Прощай.

Молча молилась над телом матери королева Кайира, рыдали плакальщицы, плавал над дворцом мерный и печальный голос одинокого колокола, а Верховная жрица не могла отнять от себя руки покойницы, понимая, что это не мертвая плоть держит ее, а воплощенное проклятие не хочет отпускать своей жертвы. И леди Ттасе было страшно, как никогда в жизни.

Ильимани – Островная королева умерла с ненавистью в сердце, так и не простив своих мертвых врагов. И ненависть эта обречена была отныне витать над Игергардом, неутоленная и неугасимая.

«…Поздней осенью года 1189 умерла мать нашей доброй королевы Кайиры, и было от того в народе игергардском великое горевание…»

( Безымянный летописец. «Слова Зрящего», 1190 г.)

Спустя 515 лет

Оллаверн замело по самые крыши. Исчезли в снежной кутерьме дома, мосты, дворцы, река и залив, и стороннему наблюдателю казалось, будто Высокая башня плывет в гордом одиночестве над белым пушистым океаном. Тот, кто стоял лицом к окну и смотрел вниз, видел лишь бесконечное кружение снежинок. Он кутался в роскошный меховой плащ, хотя в комнате было тепло. Камин жарко пылал, разгоняя по углам сырость и сквозняк. Для этого дров не жалели. Хозяин апартаментов любил тепло в любых количествах. Наверное, сказывалось южное происхождение. Любовь к теплу и солнцу – единственное, что осталось у него от затерянного в глубинах памяти и времени детства на берегу далекого теплого, ласкового моря. Он молчал, словно выжидая, когда у тех, кто сидел за столом за его спиной, кончится терпение. Ему самому терпения было не занимать. Он и так слишком долго ждал этого момента. Слишком долго даже для Верховного мага Оллаверна.

Хозяин Сфер медленно повернулся и кивнул собранию. Шафф – Глашатай Ночи, холеный аристократ в наимоднейшем камзоле, шитом жемчугом и серебром, великий интриган и незаменимый шпион. Итан из Канкомара, похожий каждой черточкой на хищную птицу, загорелый до черноты и опасный, как обнаженный кинжал в руках наемного убийцы. Тафила Юннис, в фиалкового цвета весьма откровенном платье с высокой талией, с гроздьями бриллиантов в розовых ушках. И наконец Ноэль Хиссанд – Первый Погонщик, самый молодой в Круге Избранных, самый талантливый в последнем поколении магов. На него Ар'ара возлагал большие надежды. Самый узкий круг посвященных, между которыми уже не существует тайн и недомолвок, и не от избытка дружеских чувств. Просто на определенном уровне отсутствие доверия между магами равносильно самоубийству. Это – аксиома, известная всем в Круге Избранных.

Великие волшебники выглядели молодо, как и должны выглядеть магистры, живущие много дольше простых смертных. Заклинания вечной молодости были по силам далеко не всем магам, но большинство из особо одаренных предпочитало остановиться в промежутке между сорока и пятьюдесятью годами. Кроме женщин, разумеется. Те непременно желали выглядеть как юные девы. Тому пример – вечно молодая Тафила Юннис, разменявшая уже вторую сотню лет и тщательно сей факт скрывавшая. Хозяин сфер усмехнулся своим мыслям. Впрочем, не стоит никого судить, ведь, несмотря на свое возвышенное положение, Великий магистр Облачного Дома внешне оставался молодым сильным мужчиной, смуглокожим и белозубым, с модно подстриженной короткой бородкой, а вовсе не сгорбленным старым патриархом, каким его представляли люди, услышав имя – «Хозяин Сфер». Если только не смотреть в его глаза.

– Итак, господа магистры, я собрал вас сегодня, чтобы смутить, порадовать и разочаровать, – сказал Хозяин Сфер удивительно красивым и мелодичным голосом. – Сегодня знаменательный день, который, несомненно, еще войдет в анналы истории как особая дата. Не стану слишком впадать в патетику и испытывать ваше терпение.

Тут Хозяин Сфер сделал многозначительную паузу, переводя взгляд с одного Избранного на другого. Прекрасная выдержка, крепкие нервы и мастерское владение мышцами лица. Тафила Юннис даже слегка изогнула идеальную соболиную бровь. Верховный маг ответил волшебнице мягкой улыбкой. Он ее не любил.

Насладившись накалом эмоций и драматизмом паузы, Хозяин Сфер пересек зал по диагонали и остановился возле пустой стены, на которой обычно висел гобелен с охотничьей сценой. Стая грифонов терзает дракона. Никто сразу не обратил внимания, что сегодня полотно отсутствовало. Магистр сделал легкий жест левой рукой, сопровождая его нужной фразой, и на голой стене образовалось светящееся сиренево-синее пятно, быстро растущее, вращающееся подобно водовороту. Тафила Юннис сдержанно ахнула. Хозяин Сфер открывал портал в собственных личных апартаментах. Если бы он специально старался удивить своих многоопытных гостей, то никакая иная попытка не смогла бы удаться ему с таким блеском. Синее сияние стало нестерпимым для глаз, потом ярко полыхнуло алым, и из портала вышли двое, держась за руки.

– Миг нашей встречи запомнят светлые небеса, – сказал Хозяин Сфер на чистейшем ти'эрсоне – классическом эльфийском, ухмыляясь довольно, как кот, съевший мышь. – Господа, я рад представить вам лорда Арьятири и леди Ингеналь.

Избранные продемонстрировали всю гамму человеческих чувств – от едва сдерживаемого гнева Тафилы Юннис до напускного хладнокровия Итана. Никто и никогда не ожидал, что Ар'ара пригласит в святая святых, в Высокую башню, эльфиийских Ведающих, волшебников из легендарной Зеленой Ложи Фэйра. Поистине Ар'ара был тысячекратно прав, когда назвал событие историческим. Не то чтобы Оллаверн и Ложа когда-либо в обозримой истории враждовали или соперничали. О, нет и нет! Эльфы относились к людской магии слегка снисходительно, чуть-чуть надменно и капельку с иронией. Этих «чуть-чуть» вполне было достаточно, чтоб магистры Облачного Дома, говоря фигурально, повернулись к Ложе спиной.

Арьятири рассматривал людских волшебников с тайным любопытством. Такие разные, такие… странные и такие могущественные, и все вместе, и каждый в отдельности.

«Наверное, многое теперь изменится, и неважно, в какую сторону», – думал эльф, твердо сжимая тонкую руку Ингеналь.

Она опустила длинные ресницы, словно смущенная девушка, и казалась такой хрупкой, такой нежной. Эльфийка не зря выбрала серебристое струящееся платье, блестящее, как водопад, словно сшитое не из ткани, а из ледяных струек. Ожерелье в виде стайки рыбок дополняло впечатление изысканности.

– Мы несказанно рады лицезреть наших многоуважаемых… хм… коллег, и, надеюсь, они не сочтут за невежливость наше потрясение и растерянность, – безрадостно сказал Глашатай Ночи Шафф, косясь на прекрасную эльфийскую волшебницу, как настороженный конь.

Ар'ара наслаждался замешательством Избранных, особенно порадовала его Тафила Юннис. По сравнению со свежей естественностью эльфийки ее утонченность казалась примитивной. Скажем прямо, волшебница смотрелась, как намалеванная красотка с дешевого базарного лубка. И поделом. К чести Тафилы, несмотря на все свое высокомерие и надменность, волшебница еще не утратила способности к здравым выводам и сама прекрасно поняла, что в данном случае лучшей косметикой станет максимальная доброжелательность.

– Ах, мессир, что же вы не предлагаете нашим гостям присесть? – прощебетала она. – Присаживайтесь, присаживайтесь.

Улыбка у Тафилы вышла удивительно искренней. Ар'ара сразу решил, что с чародейкой по-прежнему нельзя терять бдительности. То ли в своей фальшивости она достигла совершенства, то ли открыла в себе талант великой комедиантки. Искренних улыбок он не видел на ее губах уже лет сто.

– Приветствуем вас, Высокие, от имени всех магистров Облачного Дома. Ваш неожиданный визит для всех нас великая честь, – отчеканил Ноэль церемонно, кланяясь эльфам. – Мне кажется, что наша встреча станет рубежом и поворотным пунктом в долгой и неоднозначной истории отношений Оллаверна и Зеленой Ложи.

– Благодарю, – тихо молвила Ингеналь чарующе нежным голосом, способным остановить мужское сердце.

Арьятири мысленно усмехнулся. Он-то знал, что на самом деле у Ведающей был низкий и грудной голос. А сейчас она внаглую эксплуатировала все возможные людские заблуждения об эльфах. Все эти людские чародеи видели изумительной красоты эльфийскую даму и соответственно ждали от нее утонченных поступков и изысканных жестов. Ну что же, как говорят сами люди, «кто ищет, тот всегда найдет». Кстати сказать, эльфийский волшебник тоже не преминул нарядиться в длинные церемониальные одежды ярко-синего цвета с традиционным растительным узором, шитым золотом по вороту и рукавам. Малиновый кушак и такого же цвета замшевые сапожки дополняли его яркий образ.

– Долгое время Оллаверн и Ложа были закрыты друг от друга, наши отношения страдали неполнотой и были отмечены странным недоверием, – торжественно сказал Ар'ара, делая некий объединяющий жест в сторону гостей. – Но времена, к счастью, меняются, и наконец пришло время забыть о былых противоречиях и вспомнить о том, что мы родственные расы, вышедшие из единого корня в незапамятные времена. – Тут Хозяин Сфер сделал многозначительную паузу. – Никто не совершенен, ни мы – люди, ни вы – сидхи, и иногда наши деяния требуют взаимных усилий. Тем более когда годы упорного труда могут пропасть безвозвратно. Ты хотел что-то сказать, Итан?

Ар'ара уловил только недовольное движение краешка губ, но тут же ухватился за эту соломинку. Теперь требовалась реплика канкомарца. И тот, естественно, не разочаровал своего патрона.

– Мне тоже не хотелось бы, чтоб все наши труды и достижения попали в чужие руки. Я не стану темнить и скажу прямо. Мне совершенно непонятно присутствие здесь, в Кругу, лорда Арьятири и его, без сомнения, прекрасной спутницы. Простите за резкость, высокие гости, – отчеканил Итан, сверкнув яркими голубыми глазами.

«Красиво сказано, – подумал Хозяин Сфер. – Спасибо тебе, Итан».

Итан из Канкомара не зря был патроном воинского клана магов последние полстолетия. Поджарый, как охотничий пес, он вел жизнь аскета, которую целиком посвятил искусству боевой магии. Воин до мозга костей, он всегда отвечал за свои слова. Хозяина Сфер не было причин ему не доверять. Канкомарец весьма предсказуем, и он обязан бы, высказаться именно так, как Ар'ара и ожидал. Раньше или позже. Хозяин Сфер чуть сменил позу. Ему хотелось посмотреть также и на реакцию эльфов. Арьятири изобразил деловитую полуулыбку, призванную показать, что он прекрасно понимает сомнения канкомарца и сам на его месте высказался бы не менее резко. Эльфийская волшебница взмахнула ресницами, сделав плавный жест рукой, выражавший некоторую обиду.

– Высокочтимый Хозяин Сфер, надеюсь, вы разъясните лорду Итану цель нашего присутствия здесь, – сказала Ингеналь, бросая удивленный взгляд на Ар'ару.

– Разумеется, леди, – заверил ее тот.

Хозяин Сфер спокойно обвел взглядом всех присутствующих. Путей обратно уже не существовало. Присутствие двух членов Зеленой Ложи перевернуло страничку оллавернской истории, безвозвратно унося в небытие тысячу лет неизменных правил и традиций Облачного Дома. Он был абсолютно уверен, что и эльфийские Ведающие сделали шаг навстречу отнюдь не от хорошей жизни. Долгая дипломатическая игра через две дюжины посредников могла увенчаться успехом только при взаимности интересов. Хотя полностью и до конца Ар'ара целей волшебников-эльфов и не понимал, но не терял надежды обрести полную картину их задумки. Не столь уж эльфы и отличаются от людей, если говорить откровенно. По крайней мере, маги и короли обоих народов во все времена демонстрировали очень похожий нрав и наклонности. Взять хотя бы принца Финнэджи с его завоевательными войнами, до которого многим людским владыкам по части властолюбия еще расти и расти.

– Лорд Арьятири и леди Ингеналь, я первым делом хочу извиниться перед вами. – С этими словами он отвесил эльфам легкий поклон. – Да, да, именно извиниться, потому что не дал себе труда изложить членам Круга Избранных те соображения, которые и свели нас вместе. Ибо только объединенными усилиями мы сможем достичь наших целей. Нам нужна Джасс'линн из Яттмура, дочь Хакка Роггура от первого брака, нынешнего супруга королевы Тианды. По нашим расчетам, она является четвертым по счету воплощением Белой Королевы Ильимани. Я упоминаю об этих общеизвестных фактах специально для наших многоуважаемых эльфийских гостей. Да и всем нам нужно чаще вспоминать о высшем смысле наших поисков. Ведь не беглую рабыню ищем, так ведь? Не стану напоминать также, какую потенциальную опасность представляет Царица ветров для всего континента. В том нет никакого смысла. Впрочем, я несколько отвлекся. Так вот, по мнению лорда Арьятири, у нашей царицы есть очень сильный и непредсказуемый союзник. Тоже из народа сидхи.

Историю про Белую Королеву Арьятири слышал еще в детстве наряду с другими эльфийскими и людскими сказками. Его родители считались весьма просвещенными и толерантными сидхи, а потому поощряли интерес сына к истории и легендам других рас, в том числе и тангарским и орочьим. Сказание об осскилльской королеве Ильимани и ее дочери Кайире показалось ему тогда жестоким и кровавым, но силу личности людской королевы Арьятири оценил много позже. Впрочем, до недавнего времени эльфийский маг менее всего был склонен сопоставлять сегодняшние реалии с событиями древности, ставшими основой красивой и страшной легенды. Зря Ар'ара считал, что в Зеленой Ложе игнорировали проблемы, волновавшие магов по другую сторону гор Ши-о-Натай. Арьятири прекрасно знал о судьбе предыдущих трех воплощений Белой Королевы. Гислар сошла с ума и умерла своей смертью в глубокой старости. Леа умертвили в возрасте десяти лет, и ее преждевременная смерть вызвала невиданную засуху на всем континенте. Дениила покончила жизнь самоубийством, не дожив совсем немного до двадцати трех, и еще полстолетия лютые зимы сменялись то чересчур жарким, то необычайно дождливым летом. Тассельрад почти обезлюдел. Угроза явления новой Царицы ветров беспокоила волшебников-сидхи ничуть не меньше, чем людских чародеев, но у Зеленой Ложи имелась еще одна проблема. Очень и очень серьезная.

– В свое время мы достаточно пристально наблюдали за маргарской лангой под командованием эльфа Ириена по прозвищу Альс. Компания была презанятная – два эльфа, тангар, орк и трое людей. Потом в Великой степи к ним прибились Джасс'линн и принц Яримраэн. Какое-то время они действовали вместе, но затем двое погибли. Эльф по имени Унанки и человек-маргарец Элливэйд. Мы мало знаем об обетах ланги, потому не берусь пояснять, почему Альс расформировал свой отряд. Но в Инисфаре оставшиеся в живых разбежались в разные стороны, точно крысы с тонущей тикки.

Хозяин Сфер говорил бесстрастным тоном школьного учителя, но тень усмешки витала на его губах, не давая слушателям расслабиться хоть на мгновение. Магистры Круга Избранных прекрасно знали, что может сулить такая вот мимолетная улыбочка. А ничего хорошего, кроме плохого.

– Так вот, милостивые господа маги и чародеи, этот самый эльф по прозвищу Альс, по утверждению представителей Зеленой Ложи, невероятно могущественный чародей. Верно, леди Ингеналь?

– Абсолютно точно, – согласно кивнула эльфийка.

– Очень точное описание «могущественный чародей», – фыркнула Тафила Юннис, бросая на Ингеналь не самый свой ласковый взгляд. – Мы тут тоже не ученики пекаря. Полная комната могущественных чародеев налицо.

– Полное имя вышеупомянутого Альса звучит так, – ничуть не смутившись, продолжала Ингеналь, – Познаватель из Шассфорской Цитадели.

В помещении воцарилась гробовая тишина. Удовлетворение Ар'ары было полным и безраздельным. Одни только боги знают, за сколько лет ему удалось сорвать маски спокойствия с лиц своих соратников. Даже Итан-канкомарец замер с неплотно прикрытым ртом. Не говоря уже о перекошенном личике Тафилы и совершенном обалдении Ноэля Хиссанда. Глашатай Ночи прошипел что-то не слишком приличное, не стесняясь своей досады. Кого-кого, а Шаффа Хозяин Сфер понимал прекрасно. В конце концов, он сам онемел, когда услышал эти же слова, но чуть раньше остальных. Шутка ли дело, совсем рядом топчет землю Последний Познаватель. Вот и не верь после такого в чудеса.

– Ну и дела! – выдохнул Итан, подводя итог своим сумбурным размышлениям. – И все же я хотел бы знать, с какой стати наши эльфийские гости решили поделиться с нами такими стратегическими сведениями? Может быть, просветите меня, недалекого оллавернского магистра, лорд Арьятири?

– Отчего же нет, высокочтимый мастер Итан? Для того я здесь и нахожусь, чтобы, так сказать, просвещать желающих, – довольно ядовито ответствовал эльф. – Ириен Альс, к величайшему нашему сожалению, никогда и никому не был подконтролен. С одной стороны, это невозможно по определению, он – Познаватель, и этим все сказано, а с другой стороны, он сам того не желал.

– Я так понимаю, что у Зеленой Ложи с этим самым Альсом затяжной конфликт, – осторожно заметил Ноэль, решив наконец подать голос.

Ингеналь ограничилась неопределенным пожатием плеч. Каждый раз, когда в Зеленой Ложе поднимался вопрос о Ириене, все заканчивалось крупным скандалом.

– Наши отношения с Познавателем – это наше дело, – твердо отрезал Арьятири, дабы оградить свою спутницу от дальнейших расспросов. На такие вопросы они не были уполномочены отвечать.

– Прежде всего нас должен волновать альянс эльфа с Джасс'линн. Познаватель и Воплощение – это, знаете ли, что-то особенное, – ухмыльнулся Глашатай Ночи, заслужив благодарный взгляд Ар'ары.

– Насколько я знаю Альса, он не зря разогнал свою команду. Он что-то разузнал относительно девушки и предпринял какие-то шаги в силу своего разумения. В Игергарде тогда была война, а на юге от Ятты вообще царил полный хаос. Лучшей возможности затеряться трудно себе вообразить. Ириен может быть чудовищно осторожен и предусмотрителен, когда желает исчезнуть из поля зрения. Мы целый год оставались в неведении относительно места его пребывания. И только перед самым Йони Познаватель дал о себе знать в Северном Ветланде.

Шафф слушал эльфов очень внимательно, полуприкрыв веки, чтобы хоть как-то замаскировать свое возбуждение. Эльфийскую проницательность, чем демоны не шутят, со счетов сбрасывать не стоит. В Фэйре, конечно, и знать не могли о встрече Глашатая Ночи с Ириеном, произошедшую в Канегоре через десять дней после исторической битвы при Ятте. Если б знать тогда, что наемник-эльф прежде всего Познаватель, а уж потом любовник Джасс'линн, то Шафф не дал бы ему уйти просто так в неизвестность. Он прекрасно помнил разговор в «Королевском олене» и, наверное, уж никогда его не забудет.

…После знаменитого сражения, решившего судьбу Яттмура, отыскать наемника-эльфа из Вольной армии оказалось делом весьма и весьма сложным. Это самое войско представляло собой сборище кондотьеров всех мастей, включая неудавшихся висельников, пиратов и прочего отребья, готового за деньги резать любое живое существо. Там было такое количество нелюдей, а также метисов, полукровок и прочих квартеронов, что люди Шаффа потратили целое шестидневье на поиски чистокровного эльфа по прозвищу Альс. Еще пару дней за ним проследили в Канегоре, но слежка ровным счетом ничего не дала. Эльф лечил ранения и из таверны, где остановился, почти не выходил. Шафф решил, что дальше ждать не стоит, и направился на встречу лично. Не то чтобы он не доверял своим людям, но ему хотелось самому составить представление о почти легендарном маргарском лангере, чья удачливость и отвага вошли на юге чуть ли не в поговорку. Шафф не стал усложнять себе жизнь и попросту попросил через слугу передать приглашение господину Альсу спуститься в общий зал для важного разговора. Эльф не стал уклоняться от встречи. Только по тому, как он осторожно спускался с лестницы, можно было догадаться о недавнем ранении в правую ногу. Несмотря на то что у эльфов раны заживают чуть ли не втрое быстрее, чем у людей или орков, Ириен Альс вид имел еще тот. Если по прошествии десяти дней правый глаз все еще выглядел, как узкая щелочка в черной припухлости кровоизлияния, занимающего чуть ли не пол-лица, то как все это выглядело в самом начале, Шафф не стал себе даже представлять. Спекшаяся корка на разбитых губах и осколки выбитых передних зубов не оставили ничего от реального облика Альса. Говорить, будто все эльфы красивы, было бы пойти против истины, но надо признать, что все представители этой расы отличались тонкостью и правильностью черт. В тот момент к Ириену это утверждение не относилось. Ириен нисколько не смутился внезапным визитом незнакомца, бросив на Шаффа лишенный всякого выражения взгляд серебристым неповрежденным глазом. От вина он категорически отказался, а стал с отвращением пить какую-то бурду, замешанную на молоке.

– Заклинание целителя стоит не только бешеных денег, но нужно пить еще и эту гадость, иначе останусь без зубов, – нехотя пояснил он, постучав пальцем по кружке, и добавил: – Я полон внимания.

Шафф представился вымышленным именем, не утаив того, что он чародей. Разумеется, свое истинное положение он раскрывать не стал. Ходить вокруг да около тоже не имело смысла, и потому Глашатай Ночи спросил напрямик о Джасс'линн и ее нынешнем местонахождении. Эльф в ответ довольно нагло поинтересовался, за каким демоном многоуважаемому магу понадобилась эта женщина? И обязан ли он, Ириен Альс, отвечать на вопросы первых встречных многоуважаемых магов? И что будет, если он пошлет этого самого мага куда подальше? Шафф нисколько не смутился и заверил Ириена, что их разговор вполне приватный и никто, конечно, не собирается принуждать его к откровенности.

– Я не собираюсь причинять вред вашей подруге, поверьте. У нас с Джасс'линн есть немало вопросов друг к другу, и так как я не могу найти ее, то решил обратиться к вам, господин Альс, – терпеливо пояснил Глашатай Ночи.

– Почему я обязан знать, куда направилась Джасс? – равнодушно поинтересовался эльф.

Спокойствие и невозмутимость Альса не обманули посланца Оллаверна. Для эльфа умение держать свои эмоции под контролем столь же присуще от природы, как птице летать, а рыбе плавать.

– Я предполагаю о вашей осведомленности исходя из того, что в Маргаре вы были достаточно близки. Или я ошибаюсь? – ответил скромно Шафф.

Эльф поморщился от боли, пытаясь саркастически усмехнуться. На губах выступила кровь.

– Езжайте в Инисфар и ищите там Джасс, если она вам нужна. Ну а если она не пожелает с вами встречаться, то это не моя забота.

– Так вы не знаете, где ее искать?

– Нет. Я не знаю, – отрезал Ириен Альс слишком, на взгляд Шаффа, категорично.

– Позвольте вам не поверить, господин Альс. По моим сведениям, с вышеупомянутой особой вас связывали отнюдь не шуточные отношения, – начал было Шафф, но осекся, сделав вид, будто с опозданием осознал, что болтает лишнее.

Где-то в глубине светлых глаз эльфа, и здорового и заплывшего, всполохнула белым огоньком настоящая злость. На какое-то мгновение Шаффу показалось, будто жизнь его висит на волоске, неважно, что эльф не вооружен, а в углу зала сидят трое его людей, готовые защитить своего патрона и магией и оружием. Однако ответил Ириен совершенно спокойно, как ни в чем не бывало.

– Ничто не вечно в этом мире. Все союзы имеют тенденцию распадаться, будь то воинский союз или любовный. В Игергард я приплыл один и ничего к сказанному ранее добавить не могу. Да и не хочу, – подвел итог Ириен, давая понять, что разговор окончен.

Понятное дело, знай Шафф, что эльф с разбитым лицом на самом деле Познаватель, он повел бы себя по-иному. Тогда же пришлось откланяться, рассчитывая на то, что встревоженный им Альс тут же бросится оповещать свою пассию о визите волшебника. Но, к величайшему разочарованию, ни на следующий день, ни через десять, ни через двадцать, ни через месяц эльф не выказал ни малейших признаков обеспокоенности и не предпринял никаких активных действий в ожидаемом направлении. Наоборот, он лечился, старательно отращивал новые зубы, восстанавливал физическую форму, словом, всеми силами лелеял свою особу, включая продолжительный сон и полноценное питание. Шафф просто вынужден был свернуть наблюдения, чтоб попусту не расходовать время и силы своих людей – сильных и самолюбивых чародеев, которых столь бестолковое занятие выводило из себя…

Впрочем, Шафф ничем не хуже эльфийских волшебников – Ведающих. Те вообще потеряли Познавателя из виду на целый год.

Тем временем Высокий эльф продолжал свое повествование:

– Сейчас Альс обретается в промежутке между границей Чернолесья и отрогов Дождевого хребта, сопровождая караваны в Хэй и обратно. Его навязчивое желание закопаться в такой глуши мне кажется весьма подозрительным. Не то чтобы он брезговал работой наемника, как раз этим Ириен и занимался большую часть сознательной жизни, но, имея определенные сбережения, дом в Ритагоне и обширные связи в разных слоях общества большинства королевств Севера, вести себя так… Это выглядит по меньшей мере странно, вы не находите? – Он обвел взглядом честное собрание.

– Говоря проще, Познаватель кое-что выяснил и решил на какое-то время исчезнуть, чтобы потом воспользоваться своими открытиями по своему усмотрению. И обязательно воспользуется, – довольно дерзко перебила Арьятири его прекрасная спутница.

Арьятири, похоже, совсем не обиделся за то, что его прервали, а скорее наоборот, с удовольствием отдал инициативу в нежные дамские ручки. Они не были бы эльфами и тем более Ведающими, если бы все повороты разговора, все фразы и реплики не были просчитаны и отрепетированы заранее. Ингеналь владела в совершенстве давно утраченным даже самими эльфами искусством Воздушных Голосов – отточенными плавными движениями создавать нужные смысловые формы. Арьятири и сам иногда предпочитал общаться с Ведающей невежливо, стоя к ней спиной.

– Вы думаете, что ваш эльф Познаватель знает, где искать Джасс'линн? – поинтересовался Ноэль, внимательно изучая свои ногти, не иначе как в поисках несуществующих заусениц.

– А это ему совершенно не обязательно, мессир Хиссанд, – заверила его Ингеналь. – Если Познаватель пожелает кого-либо найти, то сделает это так быстро, как только возможно.

– Значит, надо сделать так, чтобы Познаватель пожелал. Весьма непростое решение, если учесть, что Познавателя нельзя заставить, – резюмировал Ноэль.

– Поверьте, нам хватило бы терпения дождаться того момента, когда Ириен Альс решит распрощаться с добровольным уединением. Чего-чего, а терпения нам в Зеленой Ложе не занимать, – сладко улыбнулась эльфийка, обнажая в улыбке ровный ряд мелких зубок. – Другое дело, что он резонно решит присовокупить к собственной силе еще и силу Царицы ветров. Согласитесь, то будет настоящая катастрофа.

Магистры вполне согласились с доводами леди Ингеналь.

– Ириен всю жизнь привык полагаться только на свой меч, вернее, на два меча. Он очень жесткий, жестокий и опасный противник, и его сложно остановить, – сказал внезапно Арьятири с самым серьезным выражением лица. – Он никому не доверяет, кроме разве что бывшей своей ланги.

– Ага! А вот это интересней, лорд Арьятири, – оживился Итан. – Их имена вам, наверное, известны, так поделитесь.

– Нет ничего проще, уважаемый магистр Итан. Мэд Малаган, островитянин-эрмидейец, оньгье Аннупард Шого, орк Сийгин из клана Лост и тангар Торвардин, сын Терриара, внук Энардина из Ролло. Нахождение первых двух неизвестно, а тангар пребывает в родном Ролло, воссоединившись с многочисленным и многоуважаемым семейством. Орк осел в Тэссаре, остепенился, женился на полукровке, отчеканил – эльф, всем своим видом показывая, что не замечает скрытой в словах патрона Погонщиков насмешки.

Итан не зря задал этот вопрос. Он знал о лангах больше, чем все чародеи, что собрались в апартаментах Хозяина Сфер, включая и самого главного иерарха. Во-первых и в главных, ланга не могла быть бывшей. Либо члены ланги были живы, либо мертвы, и только это могло дать основание называть ее бывшей. Ланга, это сугубо заморское изобретение, хотя и выглядела как простой воинский союз, на самом деле являлась чем-то вроде ритуального, почти магического братства. Серьезное сообщество, если вникнуть. Слово, данное лангой, не могло быть нарушено до тех пор, пока оставался в живых хоть один из лангеров. Связь же между лангерами была почти кровной, крепче, чем у братьев-близнецов, сильнее, чем у аймолайских кровников. Так что эти двое, которых назвал эльф, были для Ириена Альса не просто соратниками. На них можно было ловить эльфа-Познавателя, как щуку на живца. Но своими соображениями Итан делиться не спешил, памятуя о том, что спешка еще никогда ни к чему хорошему не приводила. Тангары народ своеобразный, и просто так прижать Торвардина, сына Терриара, не удастся даже самому Ар'аре. Да и всех остальных, как их там… еще, в общем-то, найти нужно. Словом, оставим лангеров как запасной вариант.

– Итак, расстановка сил более-менее ясна, – подытожил Хозяин Сфер, морщась, как от зубной боли, и сделал вид, что не заметил, как переглянулись Тафила и Итан. Пусть себе.

– Только один вопрос, мессир, – внезапно вмешалась Ингеналь, продолжая с осторожностью пользоваться мелодичными колокольчиками в своем голосе. – Мы бы в свою очередь хотели узнать об… этой женщине. Как я понимаю, она сейчас… вне поля вашего зрения?

Эльфийка решила взять реванш за недавний допрос Арьятири, который им учинил канкомарец. Она права. Чтобы эльф не встал на защиту сородича? Такого нет, не было и не будет.

– Хвастаться нам, прямо скажем, нечем, – жестко сказал Ар'ара, бросив на Глашатая Ночи красноречивый взгляд. – Правильно я говорю, мессир Шафф? Джасс'линн ушла у нас из-под носа в Арнаг-Улле. Вернее сказать, не ушла, а улетела. О да, представьте себе, леди Ингеналь. Один старикан из разбойников построил летун, а наша подопечная воспользовалась изобретением со всем присущим ей бесстрашием.

– Магический летун? – уточнила эльфийка серьезно.

– Нет, моя леди, обыкновенная механическая игрушка, только большого размера и способная поднять в воздух двух человек. Кстати, спутником Джасс'линн оказался ваш соотечественник – принц Яримраэн.

– О! – очаровательно округлила глаза Ингеналь.

Что она имела в виду под этим «О!», не понял даже Арьятири.

– Улетела вместе с эльфом? – спросила насмешливо Тафила Юннис, обращаясь непосредственно к Шаффу. – Его-то вы хоть сумели отыскать?

– Нет, – отрезал Глашатай Ночи. – Принц Ярим тоже бесследно исчез.

– Не волнуйтесь, мессир Шафф, с принцем-бастардом мы окажем вам всяческое содействие. Двор Тинитониэлля отдал нам все полномочия относительно его особы, – сказал Арьятири. – Даже сам владыка Иланд не станет вмешиваться в дела принца.

Избранные встретили его слова с величайшим сомнением, не решаясь забыть о том, что Яримраэн ведь не простой эльф. Он – бастард владыки Иланда, и более того – признанный, а для эльфов кровь кое-что да значит, особенно королевская. Арьятири не стал разочаровывать своих новых «коллег» относительно политических и кровно-родственных раскладов королевского двора Фэйра.

– Мы виноваты в том, что переоценили свои силы и потеряли бдительность. Наш мир не так уж велик, чтобы женщина могла раствориться в нем без всякого следа. Она обязательно еще обнаружит себя… или мы должны заставить ее это сделать. Это не столь важно. Главное, чтобы, когда она объявится, мы все были готовы. А посему я хочу, чтоб вы перепроверили все ее связи в Маргаре, Аймоле и, разумеется, в Игергарде. Итан, ты должен расширить свою сеть агентов, – говорил Ар'ара тоном, больше всего подходящим тому, кто имеет высочайший ранг. Хозяин Сфер таким и был, потому что одной только интонацией мог заставить других подчиняться и слушать себя.

– Я свое дело знаю, мастер Ар'ара. Мои люди будут носом землю рыть, – отчеканил в ответ Итан, замирая в ритуальном поклоне.

– Прекрасно. Тем более стоит скоординировать наши дальнейшие действия, чтобы не делать лишней работы, – деловито предложил Хозяин Сфер.

Ар'ара отошел к окну, как бы погружаясь в размышления, а на самом деле дожидался, чтобы эльфы и магистры начали обсуждение. Едва это случилось, он сотворил заклятие Десяти Стен Молчания. Осторожность не помешает, даже в святая святых Оллаверна.

«Все-таки странно видеть перед собой человека одного с тобой возраста», – думал Арьятири, наблюдая за тем, как Хозяин Сфер собственноручно наливает в бокалы пурпурное саффское и яблочный сок. Вино для себя, сок для эльфа. Еще одна ненавязчивая демонстрация богатства Облачного Дома. Вино, которое столь щедро лилось из хрустального кувшина, стоило баснословных денег и употреблялось только на королевских пирах и по особо важному поводу. Да и сок выжат из редчайшего, позднего сорта яблок, который разводили только в оранжереях Оллаверна. Эльф попробовал угощение и одобрительно улыбнулся, оценив старания Хозяина Сфер, но вслух говорить ничего не стал. Раз Ар'ара пригласил его на разговор посреди ночи, то пусть первый и начинает.

– Надеюсь, ваша прекрасная спутница, леди Ингеналь не станет обижаться?

– Что вы не подняли ее из уютной теплой постели? О нет, мессир. Скорее она будет вам несказанно благодарна. Да и я тоже. Невыспавшаяся женщина способна испортить настроение десятку мужчин.

– Вот и прекрасно. Кроме того, я хотел бы обговорить несколько деликатных тем.

– Например? – спросил эльф, слегка удивившись.

Но ответил ему молодой маг:

– Видите ли, лорд Арьятири, дело в том, что в свете наших дальнейших планов нам просто необходимо знать такие вещи, о которых можете рассказать только вы. Относительно вашего Познавателя. Его личности, так сказать.

– Я постараюсь быть максимально откровенным. Что именно вас интересует?

– Почему эльф-Познаватель ушел из Фэйра? Что могло заставить его покинуть Цитадель, стать наемником, затем лангером? Зачем? И почему он не вернулся, когда распалась его ланга?

– Альс был в своей жизни не только наемником и воином. Он строил корабли, пас скот, искал сокровища, ходил по канату, ловил жемчуг, охотился на морского зверя и делал еще много разных других вещей. Но почему он поступил именно так, я не знаю и уверяю вас, что никто в Зеленой Ложе не сможет объяснить его поступков. Это странно и это бесконечно досадно для нас. Мы много раз пытались наладить с ним контакт, просили о помощи, искали возможности найти общие интересы, но тщетно. Возможности Познавателя столь велики, что у меня кружится голова от перспектив, которые непременно открылись бы, будь у меня хотя бы третья часть его могущества.

– Я не понимаю…

– Я, поверьте, тоже. И, наверное, никогда не пойму. Хотя, возможно, Ириен просто знает больше, и это знание заставляет поступать его так и не иначе.

– А Цитадель?

Арьятири печально вздохнул, пригубив из бокала. Яркий изумруд сверкнул на его тонком пальце.

– Цитадель пуста, Мастера ее мертвы, а Врата замкнуты, и непохоже, чтобы Ириен пожелал их отворить. А сделать это может только он один.

Ар'ара прекрасно понимал, что чувствует сейчас этот гордый эльф. Грустно быть великим волшебником и не иметь возможности добиться желаемой цели. Магия и власть идут рука об руку, как кровные братья. Магия – это, прежде всего, жажда познания, жажда совершенства, а великий волшебник гоним великой жаждой. Человек ли, эльф ли просто не сможет стать великим магом, если не поставит перед собой великую цель и не сделает все, чтобы ее достигнуть любой ценой, любыми средствами.

– Видимо, до сих пор у вашего Познавателя не имелось уязвимого места, – усмехнулся Ар'ара. – Но женщина меняет дело, – добавил он многозначительно. – Мы, люди, очень уязвимы, когда пытаемся защитить любимого или любимую. Для нас любовь – это страшный капкан, в который может угодить каждый, с ее помощью можно заставить сделать все, что угодно. Большинство людей именно таковы, абсолютное большинство. А что вы скажете о своих сородичах?

– Ах, вот вы о чем! Может ли женщина стать слабым звеном в жизни Ириена Альса?

Эльфийский волшебник призадумался, прикрыв глаза рукой. Ему было одновременно и смешно и грустно. Смешно оттого, что мышление людей оказалось столь предсказуемо, а грустно – потому что он сам не знал, как ответить на такой простой вопрос. Что значит любовь для эльфа? Что означает она для мага? И что такое любовь для Познавателя? На что он сам был бы способен, решись кто-нибудь причинить вред Лакморе? И чем смог бы поступиться для ее спасения? Вопросы, вопросы, вопросы…

– Вы зря думаете, что в этом плане мы сильно отличаемся от вас. Разве среди людей мало таких, которые запросто бросят на произвол судьбы собственных детей или позволят родителям умереть голодной смертью? Сколько раз люди предавали своих любимых ради власти, богатства, карьеры? Тут нет и быть не может каких-то определенных гарантий. Мы последний раз встречались с Ириеном чуть более двадцати лет назад в Орфиранге. Тогда он обучал наследника престола фехтованию, и, признаться, я сильно рисковал, поворачиваясь к нему спиной, когда мы были наедине. С Познавателями и без того очень непросто, Ложа в свое время намучилась с его учителями, стариками вредными и неприступными, но Ириен превзошел их всех, вместе взятых.

– Приятно думать, что не только у людских волшебников могут быть неразрешимые проблемы, – иронично улыбнулся Хозяин Сфер, любуясь игрой огня через толстое стекло бокала. – В таком случае, почему бы вам не попытаться сделать решительный жест?

Брови эльфа вопросительно изогнулись.

– Насколько я знаком с вашими сородичами, лорд Ведающий, не в обиду будь сказано, вы редко действуете дерзко и жестко, полагаясь в основном на свое долгожительство. Дескать, нужно лишь запастись терпением, и рано или поздно… Короче, мне ли вам все это рассказывать. Верно?

– Что вы мне предлагаете? – напрямик спросил эльф.

Улыбка Верховного оллавернского мага сделала бы честь дракону.

– Иногда нужно поджечь лес, чтоб поймать строптивого зверя, лорд Арьятири. Какова ни была бы сила Познавателя, он один-одинешенек. Один в поле не воин.

Арьятири хотел было сказать, что у его народа как раз все наоборот. Одиноких воинов даже с превеликим избытком. Но вовремя подумал, что людской маг примет его слова либо за банальное бахвальство, либо за оправдание собственного бессилия.

– Если мы правильно построим игру, то получим каждый свой трофей.

Ириен Альс менее всего подходил под определение Ар'ары. Но в чем человек на самом деле целиком и полностью прав, так это в том, что Альс двадцатилетней давности и нынешний Альс, судя по всему, это два разных существа. Ланга изменит кого угодно, даже Познавателя. Не говоря уже о женщине.

Разумеется, эльфийка не спала.

– Что тебе сказал Ар'ара?

– Посоветовал поджечь лес.

– Очень по-человечески. Может быть, он прав?

– Не знаю, но ничего умнее я все равно придумать не могу.

– Мы должны опередить магистров…

– И пока они будут разгребать последствия высвобождения Проклятия…

– …он будет обречен вернуться в Фэйр…

– Арья, неужели ты не боишься, что он придет за тобой?

Ведающий поглядел прямо в глаза своей спутнице:

– Не боюсь. Я далеко не так крепко цепляюсь за жизнь. Но я должен попробовать.

– Вы так похожи, что мне иногда становится страшно.

– Не бойся, Нальи. Так и должно быть.

Короток зимний день, особенно если небо затянуто непробиваемой пеленой снеговых туч. Зато ночь длинна и полна одиночества и предчувствий.

– Послушай меня внимательно, Ноэль.

– Я готов! – вскинулся он.

– Даже не сомневаюсь. Но ты должен понимать, о чем действительно идет речь.

Слово «действительно» смогло бы встревожить даже каменных василисков, охранявших вход в Белую башню, не то что чувствительного к малейшему изменению тончайших сфер молодого мага. Он вопросительно поглядел на своего господина и наставника.

– Ты всегда умел не только слышать, но и слушать. Так вот, Ноэль Хиссанд, Проклятие Ильимани – это слишком серьезно. Гораздо серьезнее, чем о нем обычно принято судить. Да, всяческие напасти да бури, наводнения, бураны и засухи, но не это главное. Островная королева, сама того не зная, создала чудовищную ловушку. Ты знаешь, что магия так или иначе черпается из сил природы и стихий.

Ноэль завороженно кивнул.

– Проклятие же действует наоборот, оно превращает магию в энергию стихий. Безвозвратно, Ноэль, навсегда.

– Не может быть…

– Может, может! Еще как может. Но вся беда в том, что проклятие намертво привязано к душе смертного. Потому и рождаются Воплощенные, что такой могучей силе нужен выход. Но пока проклятие заперто в живом теле, оно накапливается, пружина закручивается все туже и туже, и смерть с каждым разом высвобождает все более и более могучую силу.

Оказывается, Хозяин Сфер тоже может чуть ли не до крови закусить губу. И у него могут мелко дрожать тонкие смуглые пальцы.

– Тебя тогда на свете не было, когда зимы обходили стороной Облачный Дом и здесь царило вечное лето. Теперь принято считать, что магистры решили вернуться к естественным природным циклам из любви к гармонии. Я же сам и придумал эту сказочку. Но на самом-то деле у нас просто не хватило сил удерживать защиту. Я не буду рассказывать тебе про хрупкую ткань мироздания, про то, что по ней уже прошла трещина. Наш мир выдержит, и земли не уйдут под воду, и не исчезнет род людской с его лика, да и нелюдям найдется место. А вот нам, магам, придется худо. О, я понимаю, ты думаешь, что старый негодяй боится потерять свою власть и тянет одеяло на себя, а на весь остальной мир ему глубоко плевать.

– Я так не думаю…

– Думаешь, Ноэль, конечно, ты думаешь. Но это не так. Мир уцелеет, но станет гораздо хуже. Не станет ни целителей, ни провидцев, ни ворожеев. Кто-то скажет, ну и демоны с ними. Но плотины запретов рухнут, и вот тогда снова настанут Темные века. В огне перемен сгорят культура, искусство, мораль, в конце концов. Как тебе перспектива?

Молодой магистр вообразил себе такой мир и понял, что он не хочет в нем жить. Совсем. Может быть, Ар'ара уже сыт и жизнью, и властью, и удовольствиями, и чувствами, но когда тебе чуть более сорока, жизнь только начинается.

– Теперь ты знаешь, – признался Хозяин Сфер. – Я не мог отпустить тебя навстречу судьбе, не дав шанс осмыслить цену, которую придется заплатить за возможность войти в историю. Поэтому, когда ты встретишь Джасс'линн, то за оболочкой обычной женщины, а она – просто женщина, сосуд с силой и не более, ты должен, ты просто обязан видеть погибель для себя и для всего того, что составляет всю твою жизнь.

– Я понял, мессир. Спасибо.

– Потом будешь благодарить. Потом.

Ар'ара ходит, как кот, бесшумно и быстро. Вот он стоит рядом, и его уже нет, только тихонько прикрывается дверь. До утра далеко, но Ноэль все равно не сможет уснуть. Он увидит ту женщину из сна. Очень скоро. Тут не уснешь, только отдавишь все бока на узком ложе. Хотя никакая кровать все равно не сможет сравниться по неудобству с лежбищами в Обители. А ведь именно на том жестком, как доска, тюфяке он увидел ее впервые…

Восемнадцать лет назад. 1677 год

…Ноэль проснулся на рассвете с отчаянно бьющимся сердцем, дрожащий от холода и совершенно разбитый, словно не спал всю ночь, а грузил бревна. Голова отчаянно болела и кружилась. Такого с ним давно не случалось. Вернее, и было-то всего один раз. Пророческие сны отнимали у магов множество сил и здоровья. За способность заглядывать сквозь пространство и время даже самым могущественным приходилось платить дорогую цену. Ноэль ее и платил. Каждый день. Всю свою недолгую, скучную и однообразную жизнь. В Обители один день походил на другой, каждый был расписан поминутно строгим уставным каноном, сменялись только сезоны. За долгой зимой следовала короткая весна, затем два-три шестидневья лета – и все повторялось вновь. Когда-то Ноэлю здесь нравилось, но когда детство кончилось и его, как всякого подростка, потянуло куда-то за горизонт, кончилось и душевное умиротворение. Сначала он приставал к Мастеру, получая в ответ пустые отговорки, потом он строил планы побега, к счастью так и оставшиеся планами, а потом стремление увидеть мир превратилось в глухую тоску.

Накануне он едва уснул, долго ворочаясь с боку на бок, пока не нырнул в глубокий омут тяжелого болезненного забытья, которое язык не поворачивался назвать сном. Сон пришел позже. Сначала отрывками, кусочками яркой мозаики, затем отчетливой картиной черной гряды гор на горизонте и пологих, заросших низким кустарником холмов, между которыми петляла мелкая бурная речушка. Вода шумела и пенилась на камнях, вращалась серебристыми водоворотами в заводях. Ее хотелось пить, хотелось опустить лицо в прохладные струи… Их было восемь, вернее семь, потому что один был мертв. Уже почти целые сутки. Они стояли возле помоста погребального костра, прощаясь с тем, кто должен был занять на нем свое место. Мертвец лежал закутанный в темный плащ, безразличный ко всему. Его бледно-серое лицо с ужасной рубленой раной через лоб было тщательно отмыто от крови, веки плотно сомкнуты, а на губы нанесена синяя краска, как это принято у эльфов. Товарищи мертвого эльфа выполнили все обряды его народа, хотя знали, что он был равнодушен к ритуалам и мистике. Ноэль не видел их лиц, но на грудь покойника падали теплые капли. Тот, кто умер, был оплакан… Слезы затуманили глаза Ноэлю, он жалобно всхлипнул и проснулся…

Холодный пол кельи обжег голые ступни, пока юноша нащупал войлочные туфли, по обыкновению своему заброшенные как можно глубже под кровать. За ночь под окном, через щель в ставнях, намело целый сугроб снега, и Ноэль умылся им, стараясь хоть как-то взбодриться. Проведя почти всю жизнь в Обители, он так и не привык ни к ледяным сквознякам, вечно гуляющим по кельям и коридорам, ни к вою ветра в печных трубах, ни к постоянному чувству голода, сопровождающего воспитанников изо дня в день. Ноэль закутался в жесткую шерстяную накидку с капюшоном, единственное, что полагалось по канонам носить ученикам помимо длинной грубой туники на голое тело и тяжелых башмаков на деревянной подошве. И то только в течение трех самых суровых зимних месяцев. Юноша заковылял по темному коридору, торопясь застать Мастера до того, как тот отправится в библиотеку. Он успел вовремя. Мастер Логан встретил его на пороге своей кельи.

– Ноэли? – удивился он. – Ты заболел?

Тот помотал головой, как немой. Он стучал зубами и, казалось, совсем не был способен к членораздельной речи.

– Заходи, согрейся.

Мастер завел паренька внутрь, усадил в кресло и поторопился разжечь маленький шандал, чтоб тот мог согреть пальцы. Логан казался абсолютно спокойным, но на самом деле он здорово испугался, увидев смертельно-бледное лицо послушника с расширенными зрачками. Но сначала нужно было согреться.

– Мастер, я видел сон, – тихонько сказал Ноэль.

– Какой сон?

– Тот самый, Мастер. Как в прошлый раз, – обреченно выдохнул юноша.

Мастер Логан внимательно посмотрел на воспитанника. Ну что ж, это должно было когда-нибудь случиться. По крайней мере, парень сильно вытянулся за последнее лето и уже не похож на паршивого гусенка. Хорошая еда, свежий воздух и умеренные физические нагрузки могли бы превратить худого юношу в сильного мужчину. Если он, конечно, доживет до того возраста, когда его можно будет так назвать.

– Что же ты видел? – спокойно спросил Мастер, присаживаясь напротив. – Рассказывай очень подробно.

Ноэлю описания давались очень непросто, и поначалу он сбивался с мысли, но потом голос его окреп, и речь потекла более гладко и, главное, более связно. Юноша очень внимательно вслушивался в свои воспоминания, стараясь не пропустить деталей. У него неплохо получалось.

– Это степь, – сказал Логан и пояснил: – То место, что ты видел во сне. Огромная дикая страна за маргарскими горами. А река называется Стиаль. Одна из немногих полноводных рек тех мест. Продолжай. Опиши поподробнее тех людей, что ты видел.

– Их было семеро. Я не видел их лиц, Мастер. Только мертвеца. Он был эльфом. Светлые волосы и все такое прочее.

– Да, да, я понимаю, все эльфы для тебя на одно лицо. Это неважно. От чего, ты говоришь, он умер?

– Ему разрубили череп, – прошептал юноша. – Они похоронили его на берегу реки, возле кургана. Они поклялись отомстить.

– Даже не сомневаюсь. – Мастер едва сдержал улыбку. – Месть – это все, что у них осталось. А теперь припомни, был ли среди них такой высокий мужчина с длинными светло-серыми волосами, собранными в две косы? Тоже эльф.

Ноэль напрягся, воспроизводя мысленно свое недавнее видение. Этим свойством отличались магические сны от обычных, которые быстро истирались в памяти. Со временем они становились все отчетливее. Из глубин сознания сновидца всплывали детали и всяческие мелочи. Да, он видел два меча за спиной, стальные пряди длинных волос, потертые шнурки с нефритовыми шариками на концах, серебряное кольцо на указательном пальце. В видениях обычно так и бывало, когда детали всплывали много позже после пробуждения.

– Да, он был. С двумя мечами.

– Правильно. Очень хорошо. Теперь вспомни, может быть, там была еще и женщина?

– Не знаю. Честное слово, не знаю. Может быть, то плакала женщина.

– Плакала? – насторожился Логан.

– Да. Я видел слезы.

Мастер Логан задумался. Он знал множество женщин, которые не пролили в жизни своей ни слезинки и вообще не были способны на жалость и сострадание. Также он знал немало мужчин, способных разрыдаться по самому незначительному поводу и упасть в обморок от вида капельки собственной крови. Но что-то подсказывало ему, что слезы, оброненные на могилу эльфа, принадлежат той самой женщине. Той самой, которая…

– Ты больше никому не рассказывал о сне? – осторожно поинтересовался Мастер.

– Нет, кому бы я успел, – пробормотал сонно юноша. Его разморило в тепле и неумолимо клонило в сон.

– Вот и правильно. Хочешь вздремнуть? Тут, у меня?

Ноэль виновато кивнул.

– Ну тогда оставайся. Я тебя закрою, только никому не открывай. Договорились?

Мастер Логан усмехнулся краешком тонких губ, видя, как парнишка удивительным образом, подбирая под себя торчащие во все стороны локти и колени, сворачивается клубком на кресле, словно бродячий кот, пригревшийся в чужом доме. Пусть поспит, пока есть время. Другое дело, что времени осталось мало, видят Великие Старые боги. Он дождался, пока Ноэль засопит, и осторожно выскользнул за дверь, закрыв келью на оба замка. Так, на всякий случай. Значит, вот с чего все начнется. Странно, решил мастер Логан.

Ноэль спал почти до обеда, никем и ничем не потревоженный. И сны его были самыми обыкновенными человеческими снами. Мастер разбудил послушника легким прикосновением к плечу и запахом свежайшего бульона, целую миску которого держал в руках. К бульону прилагались теплые свежие лепешки с луком.

– Ешь, мальчик мой, ешь и старайся не подавиться.

Когда Ноэль, обжигаясь и неприлично чавкая, одолел свой необычайно сытный для Обители обед, мастер Логан сумел потрясти его еще больше. Он внимательно посмотрел юноше в чистые серые глаза и сказал:

– Тебя ждут в Оллаверне, Ноэли. Вот видишь, мечты рано или поздно сбываются. Теперь ты увидишь и Белую башню, и знаменитые зимние сады, и… да что там говорить. Ты увидишь весь мир, и я верю, что мир тоже заметит тебя.

Глаза юноши зажглись радостью, ожили, и теперь он до краев был полон надежд. Долой Обитель, долой однообразные длинные и тоскливые дни, долой вечный холод и одиночество. Ноэль не мог сдержать радости, хоть искусал все губы, пряча рвущуюся наружу улыбку.

Оллаверн, Облачный Дом, средоточие всей магии этого мира! Даже в самых смелых мечтах Ноэль Хиссанд не смел заглядывать за этот высокий порог. Мало ли кому снятся пророческие сны, сны о том, что еще не случилось, что еще должно произойти. И тот эльф, будущий мертвец, сейчас вполне жив, бродит по этой далекой степи, за маргарскими горами, и ведать не ведает, что суждено ему шагнуть в погребальный огонь на берегу горной речушки по эльфьим меркам совсем скоро. А Ноэль знает.

Сопроводительные бумаги соорудили поразительно быстро, и не успел Ноэль Хиссанд привыкнуть к своему счастью, как по его душу и тело в ослепительном сиянии портала явился не кто-нибудь, а сам Шафф Глашатай Ночи. Великолепный Шафф, как о нем говорили за глаза. Потому что далеко не каждый может произнести это без страха…

Вино оказалось как раз очень кстати. Глашатай Ночи успел примитивно замерзнуть, пока дождался появления Верховного магистра. Еще бы! Они уговорились встретиться на смотровой площадке Белой башни. Кутайся в медвежью доху, не кутайся, все равно окоченеешь до костей.

– Давай выпьем? – предложил Ар'ара.

– Давай. За что?

– Как это за что? За то, что у нас появился шанс переманить на свою сторону Познавателя. Ты чувствуешь, как это слово вибрирует на кончике твоего языка, Глашатай Ночи?

– Ты думаешь, что такое создание купится на банальный шантаж? На смертную бабу? Ты его не видел. У него на лице написано «мразь» большими черными буквами, – проворчал Шафф.

– Ты прочитал только то, что он тебе показал.

– Да, я помню. Я прошляпил Познавателя, – с нескрываемым раздражением согласился маг.

– Самобичевание – это похвально, Шафф, но в любом случае надо попытаться обойти Ведающих. На свою сторону – это как получится, но собственноручно отдавать Познавателя, заметь, Последнего Познавателя, эльфам я бы не хотел.

– Давай будем реалистами, Ар'ара, и не станем замахиваться на что-то превышающее наши возможности. Наша цель – Джасс'линн. Ты сам учил меня решать проблемы по мере их поступления и степени важности. Ты еще на принца Ярима замахнись для полноты охвата.

– Ты учи, учи меня, мальчишка! Кстати, мы так и не выпили.

Они по очереди приложились к горлышку кувшина, делая по большому глотку горячительного. Вино из запасов Ар'ары было всегда восхитительное.

– Уфф!

– Я рад, что тебя еще радует вкус вина.

– А иначе?

– Пришлось бы тебя убить. За утрату взаимопонимания.

Они дружно и легко рассмеялись, вполне отдавая себе отчет в том, что это могла быть и не совсем шутка.

– Кого ты пошлешь в Лаффон? – почти равнодушно полюбопытствовал Ар'ара.

– Ноэля и Ангера. Ноэль – умница, а Ангер знает эльфа лично.

– Это правильно. Только не забудь дать Ноэлю амулет Перехода. Не хочу, чтоб с парнем что-то случилось.

– Как скажешь, хотя я бы и так его подстраховал. Без твоих напоминаний.

Они еще немного полюбовались буйством ледяного ветра и неистовством зимней бури. Кто спорит, это было действительно красиво.

Глава 7

ЧИСТО ЭЛЬФИЙСКОЕ УБИЙСТВО

Ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь.

Ириен Альс. Эльф. Чуть больше двадцати лет назад. Осень 1674 года

Уже не лето, но еще и не осень. В полдень жарко и душно, ночью же по земле крадутся ледяные ветры – вестники грядущей зимы. Земля и небо словно уподобляются уставшим друг от друга любовникам, которые за горячий летний роман расплачиваются осенним охлаждением чувств. Холоднее становится земля, выше и недоступнее небеса. Время меж двух ипостасей жизни, увядание и преддверие полного забвения. За днем осеннего равноденствия, почитаемого людьми как праздник Благословения Яххана, следуют два шестидневья ярмарок, карнавалов и пиров, которые завершаются грандиозным торжеством – Длинной Ночью. Самая безумная, самая яркая, самая бессонная ночь года с 25 каесса на 1 сангареди. Во всех храмах идут ночные богослужения, а за стенами храмов не прекращаются шествия, танцы и веселье. Главное не спать и не скучать, но ровно до тех пор, пока петухи не прокричат свое приветствие солнцу. В старину существовала даже Ночная стража – разнаряженная в чудовищ толпа, которая бродила по улицам городов и селений, разыскивая спящих или одиноких, чтоб растормошить и развеселить. Теперь такие крайности не в моде, но все равно и захочешь, не уснешь от воплей, криков и грохота фейерверков. Тем более когда речь идет о Орфиранге – столице Игергарда. Самые пышные карнавалы здесь, самые богатые ярмарки тоже здесь, и завораживающие соревнования иллюзий знаменитых волшебников нигде больше не увидишь. Может быть, в какой-нибудь занюханной дыре на границе с Тассельрадом еще и можно спать в Длинную Ночь, но только не в Орфиранге. Тут хватило бы только времени увидеть все чудеса да попробовать вино, пожалованное его величеством народу в честь праздника.

Не иначе как с пьяных глаз занесло Шонна Носташа, королевского дознавателя, в эльфийский квартал по дороге с Кайировой площади, где, собственно говоря, и угощался столичный люд влагой из королевских винных погребов. В Орфиранге нелюдям было запрещено строить дома на свой лад. Оно и верно, город людской, и вид у него должен оставаться людской до последнего камня. Хочешь жить в столице – нанимай местного застройщика. А потому отличить, где и кто живет, особенно ночью, трудно. Если не видеть кованые решетки на окнах тангарских домов, расписные орочьи наличники и эльфийские шелестящие висюльки, то можно и перепутать честный человечий трактир с нелюдской забегаловкой, где подают какие-то смешные трубочки с сыром вместо тарелки наваристых щей.

Впрочем, внимание Шонна привлекли не запахи, а звуки, заставившие свернуть с намеченного пути и заглянуть в распахнутые настежь двери эльфьего дома. Рыжеволосая девушка перебирала струны цитры, трепетно и страстно оживляя своим голосом историю о Изагиль и Рэнно. Оно, конечно, что не эльфийка, то красавица, а уж от рыжей так и вовсе глаз не отвести. Не то удивительно, что Шонн засмотрелся, а то, что не стал упираться, когда совершенно незнакомый пьяный парень, возникший откуда ни возьмись рядом, вдруг воскликнул:

– Чего стоишь, дружище? Заходи! Тирвиси гнать не станет! Точно тебе говорю.

С этими словами он обхватил Шонна за плечи и чуть ли не волоком затащил его внутрь. Эльфов у господина дознавателя в приятелях не водилось, но он не стал упираться. В компании с остроухими точно не заснешь.

– Всем привет! – провозгласил чуть заплетающимся языком парень.

– И тебе привет, Виним! – весело отозвалась эльфийка.

На Шонна она даже не посмотрела, словно его не существовало. Впрочем, ему это только на руку. Привлекать к себе лишнее внимание Носташ не любил по чисто профессиональной привычке. Парень по имени Виним был вовсе не эльфом, а самым натуральным человеком, и тем не менее в нелюдской компании он явно считался своим. Темноволосый эльф в ослепительно-белой рубахе налил ему, а заодно и Шонну, вина, которое, кстати, оказалось на порядок лучше, чем королевская дармовщинка. Носташ смаковал угощение, с интересом разглядывая все вокруг. Во всех эльфийских домах сразу за порогом начиналась гостиная комната, позади которой, через крошечный коридорчик, располагались кухня и купальня, а наверх, в спальни вела лестница. По долгу службы доводилось Шонну бывать и в верхних комнатах, но, к его глубочайшему разочарованию, там не водилось ничего интересного. В спальнях эльфы только спали и не более. Низкая кровать, рядом крошечный столик, на который складывалась одежда, и светильник в изголовье. Ставни на окнах практически никогда не раскрывались. По здравом размышлении Шонн пришел как-то к выводу, что о каждом народе можно судить по устройству их домов. Дом тангара – это крепость, где каждая комната как отдельный бастион. Если тангар может позволить себе отдельное помещение, то это будет ему и гостиной, и спальней, и кабинетом. Дом орка что муравейник. Все друг у друга на виду, все всё знают, каждый под надзором и сам не спускает глаз с остальных. Люди же стремятся к уединению, потому что свой дом у них, как нора для зверя, единственное место, где можно быть самим собой, где можно отлежаться и зализать свои душевные раны. И горе тому человеку, что лишен крова, потому что самый отъявленный бродяга рано или поздно пожелает иметь свою крышу над головой. И худшее из пожеланий – это сдохнуть, как собака под забором, бесприютным. А эльфы… Они, с одной стороны, живут беспечно и открыто, без видимой привязанности к дому, но неизменно склонны возвращаться на обжитые места. Во всяком случае, те, кто живет за пределами Фэйра.

Странная компания собралась в Длинную Ночь. В основном были эльфы, но присутствовали еще и двое орков – отец с сыном, и громогласный тангар-мореход с великолепной золотой бородой и косой в мужскую руку толщиной и длиной по пояс. Людьми были только они с Винимом. Тот прихлебывал вино да немелодично подтягивал песням Тирвиси, которые чем дальше, тем более фривольными становились. До похабных тангарских частушек им, конечно, было далеко, как до звезд, но и их почти невинные намеки вгоняли в краску молоденького орка. Особенно когда один из гостей, высокий эльф со шрамами на лице, тощий и хладноглазый, вставлял соленое словечко своим на редкость скрипучим голосом. Время от времени эльфы принимались танцевать. И учитывая, что остроухие вина не пили, то праздник у них получился довольно веселый. Без куража и разгула, но вовсе не пресный или скучный, как может показаться. Впрочем, Шонн не отказался бы потанцевать с рыжей хозяйкой, пригласи она его, а не поочередно то темноволосого, то похабника со шрамами. Красотка откровенно флиртовала с обоими, но ее кокетство вовсе не вызывало у мужчин взаимной вражды, скорее даже наоборот.

– Круг! Пора сойтись в круг! – воскликнул тангар, стукнув опустошенной кружкой об стол.

Трое мужчин и три девушки. Какой праздник может обойтись без старого доброго круга, тем паче эльфийский? Не бывать такому.

Альс уверенно положил обе руки на талии своих партнерш, справа – Тир, слева – Фиарис, а они обвили его плечи, точно так же поступили Ранвальд, Мэя и Хааландар.

Музыканты, прежде чем взять первый аккорд, громко хлопнули в ладоши, подавая пример тем из гостей, кто оставался зрителем. Удар ногой, хлопок, снова звонкий удар каблуками об пол. Барабан задавал сложный ритм, к нему присоединилась цитра, потом вскрикнула гордая кифа, и маленький хоровод двинулся по кругу, подхватывая мелодию. Все быстрее и быстрее, пока по воздуху не полетели, не поспевая за головами танцоров, их косы, ленты, шнуры, локоны и длинные пряди. Во славу небесного светила, во славу вечной жизни, во славу древнего народа. Кровь быстрее бежит по жилам, бешено стучит сердце, и чувства становятся на целое мгновение общими, и единой душа.

Рассвет первого дня месяца сангареди был уже близок, а с ним и конец Длинной Ночи, древнейшего из праздников, потому что только немногие из книгочеев – знатоков древних хроник знали, как на самом деле он возник в незапамятные времена. Когда закончилась ночь, тянувшаяся в десять раз дольше, чем бывает обычная, и взошло солнце, лицо мира изменилось навсегда – на смену Первому народу пришли четыре новых.

А может быть, ошибаются знатоки древних свитков, и не было ничего. Какое теперь это имеет значение?

Целую вечность они целовались в полумраке спальни, не в силах насытиться губами друг друга, роняя на мягкий ковер одежду. Из рыжих волос градом сыпались гребни и заколки.

На рассвете она прошептала на самое ухо, как бы невзначай касаясь щекой его щеки.

– Оставайся сегодня у меня.

Под длинными ресницами и опущенными веками проще всего спрятать свои истинные чувства, как и бирюзовый оттенок радужки.

– Останусь.

Если это победа, то Альсу осталось выяснить чья. Легкий изгиб бледных губ Тирвиси как намек на тщательно скрываемое торжество. Не рановато ли ты начала праздновать победу, девочка моя?

– Позволь, я сам, – решительно сказал Альс, пресекая попытки Тир расшнуровать свое платье.

– А ты умеешь?

Он сдержал усмешку. И показал свое мастерство не на словах, а на деле, расправившись со всеми этими шнурками, крючками и петлями удивительно споро, притом не прерывая поцелуя.

– Ну ты мастер… – ахнула девушка.

– Тирвиси, я могу и обидеться. Лучше молчи.

Ее острый язычок прошелся по шрамам на щеке, ее пальчики скользнули по плечам и спине, ее бедра прижались плотнее – лучшее из всех пленений. Лучшее, что может случиться с мужчиной после Длинной Ночи, в чужой стране, в чужом городе. Волосы Тир пахли совершенно одуряющее какой-то редкой пряностью, в них хотелось зарыться лицом, не говоря уже о ее гибком теле, будящем острое желание.

Еще бы, в Орфиранге Альс и так вел жизнь аскета – единственно разумную в стенах Красного замка, потому что любовные приключения в королевском дворце могли кончиться плачевно, и не столько для эльфа, сколько для его возможной возлюбленной. Ириену вполне хватало сплетен про него и королеву. Можно сказать, с ушами.

– Тебе действительно так уж необходимо жить в самом Каннелое?

– Это условие короля.

– Жаль…

– Сам знаю, – пробурчал Альс. – В Ритагоне я жил в собственном доме.

Эльфийка сочувственно потерлась щекой о его плечо, разделяя горечь потери. Хотя Ритагон она считала провинцией и ни за что не стала бы жить среди его вечной суматохи.

«Все равно что жить в палатке в центре ярмарки», – говорила Тирвиси.

– Говорят, что королева Миариль…

– Тир! – предупреждающе прошелестел Альс. – Не нарывайся.

Расспрашивать его о королеве было чревато неприятностями даже для невинного девичьего любопытства.

– Ну что ты так злишься? – мурлыкнула примирительно Тирвиси.

– Я не злюсь, но если все-таки выйду из себя… – Альс резко подмял подругу под себя, желая показать, кто главный.

– Выходи, – зазывно шепнула она.

Альс проснулся незадолго до рассвета следующего дня, но еще некоторое время лежал неподвижно, не желая будить сладко сопящую у него на груди Тирвиси. Что и говорить, девушка утомилась, а выскальзывать из постели женщины, словно уж из-под камня, и тайком сбегать было не в правилах Ириена. А кроме того, ему просто нравилось чужое тепло рядом, традиционная низкая кровать, бледный свет, сочащийся из узкой щели в ставнях, запах чистого белья и, главное, почти полная тишина. В Каннелое о такой роскоши можно было только мечтать. Начиная от топота крысиных лапок под полом и заканчивая воплями челяди из-за дверей, всевозможные звуки преследовали эльфа круглосуточно. Так что в начале своей службы Витору Игергардскому, в его дворце он мог засыпать только с подушкой на голове. Потом, конечно, привык, но не упускал возможности переночевать в эльфийском квартале – либо у друзей, либо в гостинице у Дэйдхэ.

– Мне нужно вставать, Тир, – сообщил он вместе с целомудреннейшим поцелуем в висок.

Тирвиси что-то невнятно пробормотала и перевернулась на другой бок.

– Спи, спи…

Альс оделся, поленившись разве что надеть перевязь с мечами, спустился вниз по крутой лестнице, ведущей во внутренний дворик, вымощенный булыжником, и без всякой опаски нырнул в низкую калитку, что выходила на соседнюю улицу. Очень удобно, чтобы ночной гость ушел незамеченным. И даже если ни для кого из соседей их отношения с Тирвиси теперь уже не секрет, приличия следует соблюдать, а репутация женщины вещь весьма хрупкая. Это окружающим казалось, что треугольник, образованный кокеткой Тирвиси, наемником Альсом и инженером Ранвальдом, является лишь способом разнообразить размеренную жизнь. На самом же деле они измучили друг друга неопределенностью. Тир никак не могла решить, кто ей больше нравится – Альс или Ранвальд. Ранвальд опасался раскрыть свою душу, Альса смущало собственное шаткое положение при игергардеком дворе, и все вместе они не решались определиться со своими чувствами. Обычная история. Если говорить об эльфах. Это только так кажется, что длинная жизнь располагает к легкомыслию в любовных делах: мол, им ничего не стоит потратить десяток лет на увлечение. Эльфы с большим трудом меняют течение собственной жизни, какой бы бурной она ни была, а любовь, тем более истинная любовь, способна полностью сломать жизненный уклад. Мужчины предоставили Тирвиси право выбора, и она выбрала Альса. Ему было приятно, но обольщаться на свой счет он не спешил. В сравнении с Ранвальдом он проигрывал и во внешности, и в обаянии, зато превосходил в известности и скандальной славе воина. Теперь все определилось…

Что ж, теперь все определилось. Ириен станет официальным возлюбленным и по этому праву будет ночевать в ее уютной спальне, они вместе будут ходить в гости к друзьям. Ириен станет делать подарки, Тирвиси готовить ему всякие любимые вкусности. Может быть, Тир сошьет ему пару рубашек. Возможно, они несколько раз поругаются – не обидно и не надолго. А потом Альс по своему обыкновению решит, что самое время найти место поинтереснее, чем Орфиранг, и увезет с собой бездну нежных поцелуев и теплые воспоминания о рыжеволосой женщине, которая была так к нему добра, что любила его и заботилась о нем. А Тирвиси всплакнет на прощание и поселит в своих мыслях «того самого Ириена Альса», память о чьей любви согреет ее сердце через много-много лет, когда, возможно, его самого уже и в живых не будет.

И всех это вполне устраивало.

Торопиться, в общем-то, было некуда и незачем, но Витор будет не слишком доволен, если наставник его сына явится к самому началу занятий, поэтому Ириен ускорил шаг. Ранвальд поджидал его в самом начале улицы Ткачей, удобно расположившись на порожке одной из мастерских. И не сводил темных, чуть раскосых глаз с приближающегося Альса.

– Ты выглядишь не слишком счастливым, Ирье, – тихо сказал он.

– А есть повод? – пожал плечами Ириен.

– Я был бы счастлив.

– Ты же знаешь, насколько эфемерно наше счастье. Сегодня есть, а завтра нет, – вздохнул философски настроенный Альс. – Надеюсь, ты не держишь на меня зла?

– За что? – слегка удивился темноволосый эльф, тряхнув своей роскошной гривой.

Альс осмотрелся вокруг, подмечая, как на окнах окружающих домов колышутся занавески. Не один десяток пар глаз сейчас наблюдал за их разговором, заинтересованных интригой.

– Действительно. Нам делить нечего. Верно?

– Да, но…

Собравшийся уже был уйти прочь, Ириен видел, что Ранвальду хочется добавить к своим словам еще что-то. Что-то важное.

– У Тирвиси слишком много идей, не принимай их близко к сердцу.

– Что ты имеешь в виду?

– Подчас она готова прислушиваться к не слишком хорошим советам и делать неправильные выводы.

Эльф явно давал понять, что больше сказать попросту не может при всем желании.

– Я подумаю над твоими словами, – пообещал Ириен.

– Удачи, мастер Альс.

– И тебе, ро'а [10].

На том и расстались.

Каннелой – по сути своей огромный каменный сундук из красного кирпича. Самый несуразный королевский дворец, который довелось видеть Альсу в своей жизни, самый неуютный и самый негостеприимный. Веками игергардские короли достраивали свою цитадель, словно заранее сговорившись не придерживаться никаких планов, не соблюдать никакой гармонии и не заботясь в своих прожектах ни о чем, кроме личного сиюминутного удобства. От остального города Красный замок с трех сторон отделяли река и берег моря, а с четвертой площадь королевы Кайиры – ровный мощенный базальтовыми плитами плац с обязательным возвышением лобного места. Попасть внутрь Каннелоя можно было только одним способом – пересечь пустынную площадь и войти в ворота Слепой башни. Все это под прицелом целого отряда лучников, ведущих неусыпный надзор за безопасностью подходов к резиденции игергардского короля.

– Как праздновалось, Мастер Альс? – вежливо поинтересовался капитан Сторн, когда Ириен миновал пост стражи.

«Никто не сподобился тебя пришибить, остроухий?»

– Неплохо. Приятно было провести время в кругу друзей, – так же учтиво ответствовал тот.

«Мечтай, мечтай, придурок».

– Понятненько. «Вот жалость-то!»

Весь вид эльфа – волосы, завязанные в простой орочий хвост, распахнутая чуть ли не до пупа рубашка, куртка вокруг бедер, говорил солдатам, что нелюдь провел праздничную ночь гораздо веселее, чем все они, вместе взятые. Спрашивается, за что ему полагаются такие привилегии? За острые уши? Или за наглую невозмутимую рожу?

Улыбочка, которой Альс одарил королевского мажордома, сделала бы честь акуле-крии, едва тот только попробовал высказаться насчет наглости наемников, в особенности нелюдей, которые шатаются туда-сюда, в то время как верные слуги короля бдят за своим господином неотлучно. Лунообразная морда Ксанри покрылась мелкими багровыми пятнами. Эльфа тот боялся до кишечных колик. Особенно после личного знакомства с кулаками нелюдя, а также с носками его сапог.

За несколько лет, которые Ириен Альс провел в Орфиранге в качестве наставника принца по фехтованию, он умудрился завести столько врагов среди челядинцев и царедворцев, что сам король Витор только диву давался.

– С возвращеньицем, господин Альс, – сладенько пропел Ксанри. – Его величество…

Что там сказал или сделал его величество, Альс не узнал, потому что захлопнул тяжелую дверь в фехтовальный зал прямо перед мажордомом, едва не прищемив ему длинный мясистый нос. До встречи с принцем эльф твердо решил вздремнуть, приспособив под лежанку пару старых матрасов, набитых соломой. И, разумеется, никакой жирный лизоблюд не мог бы помешать Альсу в исполнении задуманного.

Через некоторое время Ириена разбудили шаги на лестнице. Но когда принц Хальдар в сопровождении своего личного слуги вошел в зал, Альс приветствовал его в полной готовности начать занятие.

– Добрый день, ваше высочество!

На принце была самая обычная туника, которая подходила для работы больше, чем шелковые рубашки и расшитые драгоценностями колеты.

Мальчишка эльфу понравился сразу, едва только они впервые встретились взглядами. В глазах отрока имелись и ум, и сообразительность, и даже некоторая одаренность. Собственно говоря, именно приятное впечатление сыграло главную роль в решении оставить должность военного советника ритагонского герцога.

– Вы сегодня не слишком плотно ели, принц?

– Нет. Я помню, о чем мы говорили в прошлый раз, Мастер Альс. – Хальдар улыбнулся и похлопал ладонью по животу.

– Прекрасно, тогда прошу занять позиции.

Юный наследник все схватывал на лету, и эльф ничуть не кривил душой, когда хвалил мальчика в разговоре с его венценосным отцом. Если бы судьбой Хальдара не должна была стать корона самого могучего королевства Севера, то он вполне мог сделать великолепную карьеру военного. Для этого у него имелись и телесная сила, и стратегический ум потенциального полководца.

Альс не знал, что такое жалость, и никаких скидок на малолетство принца не делал. Хальдар получал оплеухи и синяки, без которых немыслимо обучение воинским навыкам любого пажа или оруженосца. Король ничего против таких методов не имел, а, наоборот, приветствовал строгость в воспитании. Старшую дочь – принцессу Ричесс мамки и няньки разбаловали сверх всякой меры. Но ей ведь и не править. Наследник – дело совсем иное. За ослушание король-отец мог выпороть собственноручно, и бывало порол, хотя Хальдар редко давал повод для наказаний.

Вот и сейчас мальчишка хорошо заучил предыдущий урок, и все движения у него получались если не идеально, то вполне достойно для его возраста, роста и телосложения.

– Следите за своими ногами, Хальдар. Успех зависит от того, как вы будете сочетать подвижность и устойчивость.

– Я помню.

– Тогда еще раз повторим выпад из третьей позиции. Вперед!

Удар получился неважный, медленный, но главное, что парень понял последовательность действий, а множество повторений заставят тело запомнить навсегда каждое движение. Контратаку эльфа Хальдар вполне отразил, ошибившись только в самом конце. Но поправлять его не пришлось, принц сам догадался о своем несовершенстве.

– В чем моя ошибка, Мастер?

– Пока я никакой ошибки не вижу.

– Но я ведь в последний момент дернулся.

– Верно.

– А почему?

Из-под пушистой челки пшеничного цвета на Альса глядели самые пытливые глаза в Орфиранге. Придется отвечать и пояснять, ведь иначе не отстанет.

– Видишь ли, Дэрьи, наше тело весьма трусливо. Оно боится боли, оно не хочет быть поранено, даже когда ты решил биться до последней капли крови. Твое сердце может быть отважным, а дух крепок, как сталь, но тело все равно хоть разок, но попробует струсить.

– Даже твое? – изумился мальчик, оглядывая высокого эльфа с ног до головы.

Его тело, казалось, было сплетено из корабельных канатов, такое же жесткое и бесчувственное.

– Даже мое.

– Но ты не дергаешься.

– Это всего лишь сила привычки. Я знаю, что успею уклониться от удара при определенной скорости, даже если не блокирую чужой клинок. А ты, твердо зная, что в любом случае острие моего меча остановится за волосок от твоей кожи, все равно инстинктивно отскакиваешь. Это – страх твоего тела.

– Но я смогу его преодолеть?

– Да, но не сразу и не скоро.

– Это потому что я человек, а ты эльф? Правильно?

– Нет.

– Почему?

– Потому что, когда мне было тринадцать, как сейчас тебе, я дергался точно так же.

По глазам было видно, что принц не поверил. Ему вообще с трудом верилось, что грозный и непобедимый Мастер Альс мог когда-то быть ребенком, маленьким, уязвимым и, возможно, даже беззащитным.

– Как звали твоего учителя? – спросил мальчик.

– Мастер Фьеритири из Шассфорской цитадели, – улыбнулся Альс.

Если начать припоминать, то Фьер учил его спустя рукава, больше полагаясь на самостоятельность Ириена и на его чувство ответственности, чем на муштру. Великому мечнику было скучно повторять одно и то же, тратить время на тренировки. Он делал проще. Он раз или два, не больше, показывал, как движение, выпад или пируэт выглядят в идеале, и оставлял ученика исходить завистью и желанием повторить увиденное. Затем через какое-то время принимал то, что получалось в результате самостоятельных тренировок, исправлял ошибки, ставил руки и ноги и дальше предоставлял Ириену возможность для собственных вариаций. В конце концов, меч будет в руках Альса, и враг будет не Фьеров, а Ириенов.

Пояснить эту методику Хальдару было сложновато, но Альс честно попытался донести хотя бы суть.

– Он тебя не ругал и не хвалил, просто показывал и уходил в сторону, – сделал вывод принц.

– Ну примерно так.

Хальдар покачал головой:

– Я бы, наверное, так не смог.

«Это верно, – согласился с ним мысленно Альс. – Здесь у тебя столько соблазнов, развлечений и впечатлений, что до меча руки бы точно не дошли».

– Я жил на маленьком островке в компании с тремя Мастерами, и у меня всегда было чем заняться.

– А твои родители?

– Я не видел их с тех пор, как мне исполнилось восемь лет, – пояснил эльф.

– Я понимаю, – вздохнул мальчик.

– Вряд ли… Что ж, вернемся к нашим контратакам.

– Вернемся.

Тренировка вышла на редкость продуктивная, и Альс в конце занятий выглядел крайне довольным, что с ним случалось редко. Довольство не входило в число расточаемых им направо и налево чувств.

– Вы сегодня просто молодчина, Хальдар. Я обязательно замолвлю за вас словечко перед его величеством, – пообещал он, вогнав отрока в краску смущения.

Все-таки принц был ребенком на редкость неиспорченным. Во всяком случае, пока.

– Спасибо, Мастер. Вы зайдете сегодня вечером ко мне доделать лодку?

– Обязательно, – заверил Альс мальчика.

Хальдар бредил морем и кораблями, а Ириен не придумал ничего лучше, как научить принца строить миниатюрные кораблики и лодочки. Точно такие, как настоящие, из тех же материалов, только не более локтя в длину. Когда-то Альс делал настоящие корабли на верфях Арнахиара, дослужившись до бригадира-корабельщика и спустив на воду не одну шикку. Ведь преимущество эльфийского долгожительства на самом деле заключалось в том, что можно было научиться очень многому, практически всему, чего душа желала.

«Попробуйте извлечь кого-нибудь из обитателей Красного замка, и вы гарантированно заработаете сердечный приступ», – решил мысленно Шонн Носташ, прежде чем впал в ярость и учинил в приемной коменданта форменный скандал. Королевский указ гарантировал дознавателю всецелую помощь любого представителя монаршей власти, и нигде, ни в едином пункте указа не было сказано, что тупые головы вояк являются точно таким же препятствием к правосудию, как и наглухо закрытые ворота какого-нибудь обывателя. Достучаться до разума капитана Пирри оказалось делом сложным. Тот никак не мог взять в толк, каким образом в королевский дворец может запросто явиться какой-то чиновник и чего-то там требовать. Дело сдвинулось с мертвой точки, только когда Носташ заявил, что желает видеть Ириена Альса. А так как пояснять капитану Пирри, зачем ему понадобился эльф и по какому делу, королевский дознаватель не собирался, капитан сильно обиделся и не хотел ни пускать господина Носташа во дворец, ни посылать кого-либо за эльфом. Шонн пообещал подать жалобу через свое начальство на имя самого короля. Пирри в ответ посоветовал расцеловать его задницу. И если бы разговор продолжался в том же ключе, то кровопролития было бы не избежать. И еще неизвестно, кому бы больше досталось. Шонн Носташ владел мечом не хуже многих профессиональных воинов. И все благодаря отцу – старому наемнику, воевавшему во всех войнах, которые вел Игергард последние сорок лет. К счастью, свидетелем препирательств стал постельничий его величества лорд Баккар. Он-то и положил конец бесчинствам капитана Пирри.

– Раздери вас демоны, Пирри! Вы же видите, что человек исполняет указ его величества! Пропустите его немедленно!

– Спасибо, милорд, – облегченно вздохнул Носташ, кланяясь чуть ли не до самой земли. Он уже успел смириться, что придется писать жалобу, чего ему сильно не хотелось делать.

Дверь в зал распахнулась совершенно неожиданно и для принца и для Альса.

– Его высочество нельзя беспокоить! – взвился голос слуги.

– Простите, ваше высочество! – кланяясь, проговорил капитан Дэссарин. – У нас неотложное дело к Мастеру Альсу.

За его спиной маячило донельзя довольная морда Ксанри, что означало большие неприятности для эльфа.

– Какое дело? – удивился Альс.

– Его величество срочно требует вас в свои апартаменты. Следуйте за мной, Мастер.

Альса не нужно было просить дважды, он беспрекословно подчинился, гадая лишь о причине такого внезапного вызова. Раз в дюжину дней он отчитывался перед королем об успехах наследника, в случае же когда Витор желал побеседовать с эльфом лично, то посылал за ним своего постельничего лорда Баккара. Капитан Дэссарин командовал личной охраной короля, и время от времени Альс, по просьбе Витора, спарринговался с его телохранителями.

– А в чем дело, капитан? – тихонько спросил эльф.

– С вами хочет побеседовать королевский дознаватель господин Носташ. Он очень умный человек. Не сбрасывайте его со счетов, – пробормотал Дэссарин, стараясь сделать свое предупреждение незаметно.

Больше Ириен вопросов не задавал. Хотя так и не смог догадаться о причинах интереса законников к своей особе.

– Сдайте свое оружие, Мастер, – приказал капитан.

Мечи перекочевали в его руки без всякого сопротивления.

Кроме раздраженного до предела Витора в кабинете находился высокий молодой человек в синем форменном плаще с гербом на пряжке. Он не слишком робел в присутствии короля, хотя Витор при желании мог нагнать страху на любого из своих подданных. Принц Хальдар унаследовал его пшенично-золотые волосы и яркие глаза, и, видимо, могучим телосложением потомственного воина мальчик тоже пойдет в отца.

– Тут по твою душу явился господин дознаватель, – проворчал Витор. – Что ты опять натворил?

Альс приподнял брови домиком, что в его исполнении выглядело как крайняя степень удивления. Он только и сумел, что развести в стороны руками да переводить совершенно непонимающий взгляд с недовольного лица короля на равнодушное лицо дознавателя и обратно.

– Ничего я не натворил, – молвил он. – По крайней мере, за два последних шестидневья.

– Имя Ранвальд вам ни о чем не говорит? – поинтересовался дознаватель.

– Говорит. Мы разговаривали не далее как сегодня утром.

Для Ириена не составило труда узнать в господине Носташе того самого парня, которого привел на праздник Дугнас Виним. Длинные волосы, собранные в хвост, прямой взгляд голубых глаз, выступающий подбородок. Кто бы мог подумать? Вопрос дознавателя заставил Альса мысленно взвыть. Ранвальд мертв! Демоны! Другого повода для появления господина Носташа быть не может. Дознаватели занимались исключительно смертельными случаями, и то в том случае, когда поймать убийцу по горячим следам не удавалось.

– Что случилось с Ранвальдом? – спросил Ириен.

– Его убили сегодняшним утром. Что вам известно по этому случаю?

– Я видел его вполне живым и здоровым на ступеньках мастерской господина Скэлльта на улице Ткачей сегодня рано утром.

– Свидетели это уже подтвердили.

Наставник принца только слегка сузил глаза. Ох уж эта пресловутая эльфийская невозмутимость.

– Как его убили? – требовательно спросил эльф.

– Лексом в сердце.

Шонн сказал это совершенно спокойно, но внутри всколыхнулась мутная тошнота, когда он вспомнил, как выглядело тело. Над огромной лужей кружился рой мух, слетевшихся, казалось, со всего Орфиранга. На лице мертвеца застыло странное выражение обиды и недоумения. Плавающие по поверхности кровавой лужи каштановые пряди волос полдня стояли перед глазами Носташа. Такая длинная жизнь оборвалась столь страшно, и в небытие ушли несколько столетий чувств, впечатлений, мыслей. Неправильно все это, несправедливо и неправильно.

– У вас ведь тоже есть лекс?

Было бы удивительно, если бы у эльфа-воина не нашлось традиционного эльфийского длинного ножа. Разумеется, он был, и даже не один, а целых три. О чем Ириен и уведомил господина коронера.

– Я ни в чем вас не обвиняю, Мастер Альс, – сказал Носташ и осторожно добавил: – Пока. Я просто пришел поговорить.

– Не самое удобное место вы нашли для разговора, – сказал лорд Баккар.

– Я могу ответить на все вопросы в любом месте, которое укажет господин дознаватель, – церемонно заверил эльф.

В комнате повисло напряженное молчание.

«Скоро мы дойдем до того, что каждый подметальщик будет приходить в королевский дворец по любому поводу», – недовольно думал лорд Баккар.

«Остроухий нажил себе крупных неприятностей. Теперь ищейка вцепится в него как клещ», – вертелось в голове у капитана Дэссарина.

«Такое рвение следует поощрить», – размышлял его величество, придирчиво разглядывая дознавателя.

«А я, дурак, еще и недоволен был. А поди ж ты, самому королю на глаза попался», – радовался Носташ.

«Кто же убил Ранвальда? – озадачился Альс. – Ведь кто-то же его убил».

– Я бы хотел попросить вас, господин Альс, завтра утром явиться в Тихий дом, на Среднем мосту, чтобы ответить на мои допросные листы.

– Как прикажете.

– Вы можете идти, господин Носташ, – вдруг заявил король. – Всех остальных я тоже не держу. Я хочу поговорить с Ириеном наедине.

– Ваше величество!.. – укоризненно пробормотал лорд-постельничий.

– Оставьте нас, Баккар.

Не подчиниться приказу монарха никто бы и не посмел.

– Что ты думаешь об этой истории? – поинтересовался Витор, когда двери за людьми плотно закрылись. – Действительно пойдешь в Тихий дом?

– Пойду. Мне скрывать нечего, а кроме того, я и сам очень хочу узнать, кому мог помешать Ранвальд.

– Только не тебе?

– Мне в последнюю очередь, ваше величество, – заверил короля Альс.

– Дознаватель Носташ утверждал, что между вами оказалась женщина. Это правда?

– Правда. Тирвиси – прелестное существо, но вовсе не повод, чтобы убивать друг друга. Все прекрасно знали, что рано или поздно я уеду отсюда, тогда Тир вернется к Ранвальду.

– Разумно, – ухмыльнулся Витор. – Логично. Особенно с вашей точки зрения. Но все подозрения падают на тебя.

Эльф вздохнул и пожал плечами, как бы соглашаясь.

– Тебе придется доказать, что ты невиновен.

– Это не самое главное. Главное – найти того, кто убил Ранвальда и кому понадобилась его смерть.

– Вот как? Ну-ка разъясни.

Витор выглядел крайне заинтригованным. И не собирался отступать. Король был весьма любопытен, когда речь шла о загадках и разгадках чужих замыслов. Чисто профессиональное чувство. Для короля.

– Тогда я присяду, – сообщил эльф и демонстративно развалился в кресле, не дожидаясь приглашения. – Позволю вам напомнить, что мы – нелюди, а значит, не люди, судить о наших чувствах и привязанностях людскими мерками нельзя. Разве вы не знаете, что смертельные оскорбления, которые у людей смываются только кровью, для нас не столь важны и, наоборот, там, где вы бы прошли мимо, даже не оглянувшись, я не успокоюсь, пока обидчик не отправится прямиком на погост.

Король кивнул. Альс же развивал свою мысль дальше:

– Выбор в мою пользу был выбором Тирвиси. И если я мог отказаться от предложения, то Ранвальд не имел никакого права держать обиду на Тир. Она ему никогда не была женой.

– Я знаком с брачными обычаями эльфов. Но следование традиции не означает отсутствие чувства собственности. Предположим, господину Ранвальду было неприятно, что его возлюбленная решила провести ночь с другим мужчиной. Разве вам понравилось бы подобное поведение вашей женщины?

Прошло несколько мгновений неприятного ощущения, словно эльф пытается пробуравить взглядом дырку у короля между глаз. Несколько мгновений пустоты и напряжения.

– У меня нет возлюбленной, ваше величество. А если бы и была, то мое отношение к ней не изменилось бы ни на йоту. Какое отношение к любви имеет немного лишней благосклонности?

– Хороша благосклонность…

– Вы не понимаете, ваше величество, мы с Ранвальдом просто не могли сойтись в поединке. Он не мог быть мне равным соперником. Это все равно… – Альс искал подходящее сравнение. – Это все равно… все равно… что драться на мечах с вашим личным секретарем.

Тишайший господин Микай, сутулый, с затравленным взглядом ломовой лошади, подходил для такого примера, как никто иной.

– Почему?

– Потому что Ранвальд был кем угодно, но только не воином. Он прекрасно работал по металлу, гравировал и разбирался в механике. Он неплохо стрелял из лука, но мечом он владел ничуть не лучше, чем младший из ваших пажей.

– Тем проще было бы его убить.

– В таком случае почему вы не обвините меня сразу во всех убийствах, которые произошли в Орфиранге за последние полгода? Ведь я мог убить любого: ребенка, женщину, мужчину. Есть разница между поединком и резней. Я – воин, а не мясник.

И снова эльф был прав. Мастер такого уровня рисковал не просто свободой, он рисковал тем, что в эльфийском обществе ценится превыше всего – репутацией. Клеймо «мясника» не смывалось.

– Хорошо. А если бы Ранвальд вас смертельно оскорбил?

– Я бы разбил ему рожу. Но сделал бы это голыми руками. Кулаки у него были, к слову, о-го-го. Так что здесь мы были бы на равных.

Витор некоторое время размышлял.

– Альс, я не обольщаюсь на твой счет, но ты меня убедил. Тогда кто, по-твоему, виноват в этом преступлении?

– Я прихожу к выводу, что это мог быть только кто-то свой. Кто-то из нашего народа.

Изумлению короля не было предела:

– Что заставляет тебя так думать?

– Исторический опыт, – замысловато выразился эльф. – Наша национальная идея как раз и состоит в том, что из высоких соображений убивать своих не только можно, но и нужно.

– А я всегда думал, что это только у людей существует выражение «Цель оправдывает средства».

– Но придумали ее эльфы.

Горько было Ириену Альсу, горько и противно от сознания, как близок он сейчас к истине. Железная эльфийская логика вела его наипрямейшим путем к выводам отнюдь не утешительным. Как для него лично, так и для его расы в целом. Но он не стал делиться подробностями с игергардским монархом. Все равно не поймет, а если и поймет, то истолкует превратно. Поэтому Альс сделал все возможное и невозможное, чтобы покинуть короля Витора и Каннелой как можно скорее. Для этого ему пришлось поклясться, что в его намерения не входит сбежать из Игергарда. Напротив, Альс не собирался никуда бежать. У него были иные планы.

Казалось бы, еще и суток не прошло с момента расставания с Тирвиси, а Ириен уже возвращался под ее кров. Только тень мертвеца отныне пролегла между ними непреодолимой преградой. Это было понятно с первого взгляда. Тир не закрылась в своей спальне, она сидела посредине собственной гостиной, открытая сочувствующим взглядам друзей и родни. Но даже маргарские горы были сейчас ближе, чем она.

Если бы Ириен мог, он бы обязательно заплакал. Нет, не от жалости к себе или к Ранвальду, и уж тем более к Тирвиси. Себя ему никогда не было жалко, Ранвальду его жалость уже ни к чему, а Тирвиси… Она слишком горда, чтоб позволить себя жалеть. Плакать должно по таланту и мастерству, по уму и фантазии, коих у Ранвальда имелось с избытком. Видят светлые небеса, Тирвиси была его недостойна хотя бы только из-за своего взбалмошного характера, который совершенно не подходил к уравновешенной самоорганизованности покойного. Ириен знал, что именно столько лет влекло Ранвальда к этой женщине. Пожар ее души, пламя ее страстей, тепло, исходившее от Тир, согревало и придавало ему сил.

– Тир, нам нужно поговорить, – твердо сказал Альс.

– Да? Почему ты так уверен? – взъерошилась Фиарис, лучшая подруга Тирвиси, наперсница всех ее тайн.

– Потому что Тирвиси есть что мне сказать. Правда, Тир?

Женщина обреченно кивнула и сделала жест, призывающий оставить ее наедине с Альсом. И посмотрела на него, как смотрит… нет, не как жертва на своего палача, а скорее как виноватый на обвинителя. Вот меньше всего Альс хотел ее винить. У него родилась догадка.

– Тир, вообрази, что я все знаю. Ты ведь понимаешь, что если для людей наши поступки кажутся странными и даже загадочными, то мы с тобой прекрасно можем понять друг друга. Ты просто скажи мне, что в Орфиранг приехал Арьятири. Это так?

Она скорбно поджала губы и качнула головой. Подтверждая его выводы.

– Да. Он здесь уже шестидневье.

– Понятно, – только и смог выдавить из себя Альс.

Весь ужас в том, что все, в ком текла эльфийская кровь, знали, из-за чего умер Ранвальд. Формально Альс и был его убийцей. Нет, он не убивал сам, своими руками, но являлся причиной. Потому что все, кто попадал между двумя жерновами судеб – Ведающим и Познавателем, неизменно расставались с жизнью. Вот теперь было самое время заплакать. Отчаянно и в голос. От безнадежности, от бессилия что-то изменить. Чувство вины, оно у кого угодно чувство вины, хоть у человека, хоть у орка, хоть у эльфа.

Не бывают остроухие жители Фэйра или других королевств невиновными целиком и полностью. И если насилие происходит по чьему-то злому умыслу, то долго искать душегуба не приходится. Не нужно ни сыщиков, чье ремесло у людей процветает вовсю, ни допросных листов.

– Тир, я пойду к… я пойду и сам спрошу с него за Ранвальда. Они ничего тебе плохого не сделают.

Она обняла его за шею и прижалась мокрой, соленой от слез щекой.

– Я не боюсь за себя.

– За меня тоже не нужно.

Оставалось только выяснить последний вопрос:

– Когда отдадут тело Ранвальда?

– Завтра.

– Значит, следующей ночью его можно будет похоронить.

Стала ли смерть случаем или пришла в урочный час, она всегда влечет за собой рутинные заботы о похоронах и тризнах, словно Немилосердная Госпожа, против собственного намерения, дает близким усопшего отвлечься от их горя за чередой приготовлений и погребальных обрядов. Наверное, это справедливо и мудро по отношению к Тирвиси.

Ириен поцеловал женщину в лоб и поспешно выскочил на улицу. Вечерело, но яркий осенний закат обещал пылать еще долго, чтобы прижимистые столичные жители немного сэкономили на светильном масле.

На корточках под стеной сидел Дугнас Виним, примчавшийся к своим эльфийским друзьям по первому зову. Ранвальда он боготворил и бесчисленное количество раз предлагал замолвить за него словечко в университете, где всегда не хватало толкового преподавателя практической механики.

– Что будешь делать? – спросил Дугнас.

– Пойду к Ленайену.

– Он тебя ненавидит. Думаешь, он станет помогать искать убийцу? – засомневался студент.

Рассказывать, что никого искать уже не надо, Ириен не стал.

– Клал я на его ненависть, – проворчал он, едва сдерживая кипевшую в нем злость.

– А ну как посол прикажет слугам взяться за дубье?

– Поглядим.

Дугнас ничего не ответил, но следом за эльфом к дому посла увязался. Альс его не гнал, потому что за ворота резиденции того все одно никто не пустит, а присутствие студента может стать хоть какой-то гарантией, что, пока они дойдут до Трибарской улицы, Ириен никого сгоряча не прирежет.

Фэйрские послы неизменно менялись, едва только на престол Игергарда восходил новый король. Это правило никогда не нарушалось и в отношении других государств, с которыми Фэйр имел дипломатические отношения. Ленайен жил в Орфиранге с тех пор как Витора короновали в пятнадцатилетнем возрасте, и предполагалось, что он пробудет здесь в качестве полномочного посла владыки до тех пор, пока Витор не почит. Пока же Ленайен вполне законно занимал роскошный трехэтажный дом, баснословная аренда которого оплачивалась из казны Фэйра точно так же, как и все расходы по содержанию посольства. Охрана на входе в лице двух идолоподобных стражей из горных стрелков проявила положенную бдительность, хотя Альса знали и в лицо и лично.

– Ифиль, мне нужен лорд Арьятири, – сразу пошел в лобовую атаку Ириен.

– Господин Ленайен не принимает, – заявил страж невозмутимо.

– Ленайен меня не интересует, мне необходимо срочно видеть его высокого гостя.

– Я не уполномочен обсуждать персональных гостей господина посла.

– Прекрасно, – натянуто улыбнулся наемник. – Я подожду, пока персональный гость высунет свой нос сам.

С этими словами Альс отошел в сторонку и прислонился спиной к решетке ограды.

– Не пускают? – изнывал от любопытства Дугнас.

– Ничего страшного, я подожду.

Если бы Ириен Альс стал в этот миг огнем, то его столб коснулся бы небесной тверди, если бы водой, то его волна смыла бы в море весь Орфиранг. Впрочем, ему не потребовалось быть ни тем, ни другим, чтобы сгорать и захлебываться в жидком пламени своей ненависти, потому что в дверях особняка появился лорд Арьятири собственной персоной.

Это на провинциалов производят впечатление каменные физиономии эльфийской охраны посольства, их полные сдержанного презрения светлые глаза и могучие фигуры потомственных воинов. Но даже привыкший ко всему столичный студент Дугнас Виним застыл на месте при виде настоящего эльфийского чародея – Ведающего, едва удержавшись, чтоб не бухнуться на колени перед эдаким небожителем. Бездонные, как небо, голубые глаза смотрели насквозь, читая в самых потаенных глубинах человечьей души. Не было для лорда в серебристо-оливковом одеянии в мироздании ни загадок, ни тайн, не было и страстей, способных стереть легкую полуулыбку с его тонких губ.

Дугнас смутился и опустил взгляд, прошляпив тот момент, когда оба эльфа застыли в нескольких шагах друг от друга. Альс помимо воли провел ладонью по шрамам на лице. Великие светлые небеса, как же они болели. Словно легли на кожу только вчера. Сравнить ощущение от раны, нанесенной заговоренным мечом, можно только с внезапным ожогом, будто плеснули кипятка с кислотой.

– Ириен? Какая неожиданность, – мелодично пропел Ведающий.

– Есть повод поговорить, – проскрежетал наемник.

Ифиль и другой страж подвинулись ближе, готовясь подставить свои шеи под лезвия мечей или под магический удар.

– Если ты не станешь тянуться к рукоятям… – предупредил маг.

– И если ты расслабишь пальцы… – отозвался Альс.

Они быстро справились с жаждой крови, Альс сложил руки на груди, Арьятири сцепил свои тонкие пальцы в замок.

– Господин Ленайен выделил нам кабинет для беседы. Туда ведут два коридора. Ифиль проводит тебя.

У стража вытянулось и без того длинное лицо от удивления и неожиданности. Еще бы! Ведающий опасался повернуться к наемнику спиной. Чудеса! Но горного стрелка, пограничника и героя многих сражений оказалось не так легко смутить.

– Следуйте за мной, господин Альс, – отчеканил он.

Дугнас остался стоять у ворот, а Ириен поспешил за своим сопровождающим. Арьятири был совершенно прав, когда просил о помощи доблестного стража. Искушение снести ему голову одним ударом оказалось бы для Альса слишком велико. Слишком.

Они вошли в комнату, отведенную под скромный кабинет, практически одновременно и замерли на месте в ожидании, когда за их спинами закроются двери.

– Я пришел забрать жизнь того, кто убил Ранвальда, – без всякого вступления сказал Альс.

Ведающий не стал отпираться:

– Почему – ты? Почему не его родственники? Ложа готова выплатить положенную законом виру.

– Он ведь умер из-за меня.

– Ты слишком самоуверен, Ириен, – усмехнулся Арьятири. – Думаешь, все дела Зеленой Ложи вертятся вокруг твоей персоны? Я тебя разочарую. В данном случае Ранвальд пострадал из-за собственных проступков.

– Каких именно?

– Не твое дело! – отрезал Арьятири.

– Тогда почему ко мне пришел королевский дознаватель?

– Понятия не имею, Ириен Альс. Это твои проблемы, как сейчас модно выражаться.

Арьятири ходил по самому краю. Он знал, что с Альсом нельзя так разговаривать. Он боялся. Но ничего не мог с собой поделать. Оттого, что на самом деле они до сих пор продолжали кружить по снежной целине, не прерывая сумасшедшего темпа схватки не на жизнь, а на смерть. Они оба сейчас чувствовали, как на их разгоряченную бешенством кожу падают снежинки. Кровь пульсировала в шрамах на щеке и на лбу, готовая снова залить Альсу глаз и половину лица. И хотя раны, нанесенные Ириеновыми мечами, целители залечили без всякого следа, они снова и снова напоминали Арьятири о себе тянущей болью. На груди, на плечах, на ребрах.

Утоптанный снег, забрызганный кровью, хриплое дыхание, оскаленные в кривом оскале зубы… Пусть даже пройдет не сорок – четыреста лет, ничего не изменится между старыми врагами.

– Ты по праву мстителя можешь убить моего посланника, вызвать его на поединок и убить, если тебе так хочется. Он уехал из Орфиранга в полдень. Попробуй его догнать.

– Тебя мне тоже можно убить? – сдержанно полюбопытствовал Альс, стараясь всеми силами хоть ненамного погасить обжигающее его изнутри пламя гнева.

– Вряд ли. Не в этот раз.

Они, молча и не сговариваясь, разглядывали классический узор ковра, будто и впрямь заблудились в прихотливом лабиринте угловатых линий. Смотреть в глаза друг другу означало бы бросить прямой вызов.

– Считай, что мы в расчете за Мирамир, – тихо сказал Арьятири. – Ты должен был поступить правильно.

– Правильно? Это называется иначе – так, как угодно Ложе. Смириться, подставить шею под ваше ярмо и стать слугой, – горько процедил Ириен.

– Познаватели во все времена служили интересам нашего народа.

– Отчего-то Мастера из Цитадели об этом факте своей биографии умалчивали.

– Я говорю о более ранних временах, – недовольно уточнил маг.

– Значит, тогдашние Познаватели были трусами. Я никому не стану служить, лорд Арьятири, ни тебе, ни Ложе…

– А слово «долг» для тебя всегда было пустым звуком.

– Тебе и твоей Ложе я ничего не должен.

Сейчас Ириен говорил чистую правду, даже Арьятири готов был признать, что его соратники – Ведающие совершили непоправимую ошибку, решив много лет назад надавить на Познавателя, принудить его исполнять их волю. Ну еще бы, кто такой этот Познаватель? Так, бродяга с несносным характером, выродок с чересчур бойким языком. Все они просчитались тогда, сорок лет назад, особенно Мирамир.

– Ириен, но ты ведь понимаешь, что как бы я ни относился к тебе лично, мне не дадут… Они там мне не дадут оставить тебя в покое! – почти выкрикнул эльфийский маг.

В отчаянии, пытаясь хоть что-то объяснить, он протянул руку, словно старался удержать своего нежданного гостя. Ириен отпрянул.

– Вот это я как раз способен понять, – сказал он шепотом. – Они. Там. Не дадут.

Он демонстративно развернулся к Ведающему спиной и пинком распахнул дверь. Уходя навстречу своей судьбе и оставляя лорда Арьятири его судьбе.

Даже через мутные немытые стекла Ириен мог рассмотреть пейзаж за окном. Вид на Орфиранг никогда ему не нравился. Слишком сильно этот город напоминал быстро растущую грибницу. Столица росла и богатела, но краше от этого не становилась. Море крыш простиралось настолько далеко, насколько хватало взгляда. Над крышами закопченными перстами торчали дымящие трубы, и даже о приближении осени догадываться можно было только по дешевизне яблок да по участившимся штормам. Средний мост соединял правый берег с островком посреди русла Рангары, на котором высился Тюремный замок, а Тихий дом, отведенный под следственное ведомство, находился прямо на самом мосту. И Альс мог сколько угодно наслаждаться пряничными формами главной тюрьмы Игергарда. Со стороны он казался безобидным и даже привлекательным. На деле же ничего там хорошего не было. Сырость, вечный полумрак и зловоние могли сломить кого угодно даже без всяких пыток. За триста лет из этого узилища сбежать никому не удавалось. Ни человеку, ни эльфу, ни орку. Кроме обычных решеток, толстенных стен и надежных запоров узников сторожило древнее заклинание, скрепляющее каждый камень тюрьмы. Именно оно день за днем делало заключенных покорнее, отнимало волю и силы, порабощало дух и могло в конце концов сломить самых волевых вольнолюбцев. А если добавить к этому еще и полное одиночество… Триста лет назад колдуны знали свое дело и постарались угодить королю Гэррику, с чьей легкой руки и возник замок на Запретном острове.

Эльф явился в Тихий дом ранее назначенного времени и сидел, дожидаясь допроса, задом наперед на стуле, положив голову на перекинутые через спинку руки. Возможно, он и спать не ложился, потому что с тех пор, как Носташ видел эльфа в последний раз, ничего ни в его облике, ни в одежде не поменялось.

– День добрый, господин Альс, – сказал дознаватель, немного потоптавшись на пороге.

– Добрый, – согласился эльф, не оборачиваясь.

– Нам необходимо поговорить. Писарь будет записывать.

Носташ не только принес с собой бумагу с заготовленным списком вопросов, среди которых не было разве только сакраментального «Что есть истина?», но и привел самого бойкого из своих помощников. Потар считался лучшим каллиграфом, владел скорописью и знал три или даже четыре языка. Пришлось дать ему целый серебряный полуягр, чтоб заманить на допрос к эльфу. Свой собственный полуягр, выкроенный из жалованья. Репутация специалиста по нелюдям того, конечно, стоила, но денег все равно было жалко.

– Располагайтесь, Потар. Сейчас господин Альс снизойдет до нашего общества.

Господин Альс снизошел. Причем каждое движение, которым он поворачивал голову, привставал на месте и перекидывал ногу через сиденье, символизировало собой оскорбительную для служителей закона непочтительность.

– Я весь внимание, – сообщил Альс, принимая подобающую подозреваемому в кровавом злодействе смиренную позу.

– Опишите мне ваш вчерашний день с того момента, как вы утром проснулись. По возможности подробно и точно.

Эльф рассказывал, скрипело перо в руках писца, а Шонн Носташ думал о том, что ему, наверное, никогда прежде не встречался эльф, вызывающий с первого взгляда такие противоречивые чувства. И дело даже не во внешности, бывают люди гораздо уродливее, и не в неприятном резком голосе, а скорее в остром ощущении чуждости, которое только нарастало. При том, что среди друзей, знакомых, родни и коллег Шонн всегда выделялся терпимостью к чуждым взглядам и способу жизни, да и просто к чужим. Он неплохо владел классическим ти'эрсоном, читал кое-что из эльфийской литературы, чтобы судить об этом народе, не опираясь только на досужие домыслы обывателей. Но стоит господину Альсу докончить фразу, повернуть голову или даже пошевелить пальцами, как хочется его одернуть, напомнить, что он здесь чужестранец, пришлый и чужой. А почему так происходит – непонятно.

– …а потом меня позвали в кабинет его величества, – закончил свой рассказ эльф.

– Вы все записали, господин Потар?

Писец быстро-быстро закивал: мол, не извольте беспокоиться.

– Значит, из эльфийского квартала вы прямиком направились во дворец? – уточнил дознаватель специально, чтоб эльф не подумал, будто его невнимательно слушали. – И никого по дороге не встретили?

– Никого.

– Очень жаль.

И допрос начался заново. Коронер по-прежнему был безупречно вежлив, хоть и не скрывал сомнений по поводу правдивости ответов подозреваемого. Альс, в свою очередь, подивился упорству дознавателя. Казалось, еще чуть-чуть, и Шонн Носташ вывернется наизнанку, чтобы доказать вину господина Ириена Альса в убийстве господина Ранвальда Тьэли на почве ревности. Подозреваемый был терпелив и старался отвечать на вопросы, невзирая на степень их бессмысленности. Писарь скрипел пером и потел от усердия, выводя ровные строчки. А все втроем они являли собой идеальный образчик следования букве закона. За это время они успели расписать второй день месяца сангареди буквально по мгновению, не приблизившись к истине ни на шажок.

Время близилось к полудню, и все трое участников дознания готовы были признаться, что не отказались бы от плотного обеда. Не исключено, что даже совместного.

По большому счету, дознаватель попался приятный малый. В отличие от других вершителей закона, коих Альсу довелось видеть немало, господин Носташ не кричал, не угрожал и не оскорблял через слово. А еще он мыл волосы и руки и не дышал перегаром. Эльф был приятно удивлен и даже в чем-то польщен таким отношением. В нынешний цивилизованный век в просвещенном Игергарде такие люди по-прежнему встречаются редко.

– У меня такое чувство, что мы зря теряем время, господин Альс, – вдруг сказал коронер, сделав знак писцу отложить перо.

«Ба! Да Шонн Носташ еще и проницателен сверх меры», – изумился про себя Ириен.

– Как вы точно это подметили, господин дознаватель. Вы переводите дорогую казенную бумагу, я тираню свой желудок, а ваш помощник портит глаза.

– Вчера вечером вы навестили лорда Ленайена в его резиденции. Полагаю, вы теперь знаете гораздо больше, чем тогда, когда пообещали нанести визит в Тихий дом.

– А вы станете мне верить на слово? Потому что других доказательств у меня нет.

– А это уж мне решать – верить вам или нет.

– Ну в таком случае… Можете записывать, господин Потар. Дело было так. У Ранвальда имелись некие взаимоотношения с Зеленой Ложей. Знаете, что это такое? Прекрасно, рад вашей осведомленности. Чем именно Ранвальд не угодил им, я не знаю, но посланник Ложи убил его. Возможно, непреднамеренно, а может быть, и специально. Теперь же убийца на полпути в Фэйр и в ближайшие полвека может там и оставаться, – поведал эльф. – Фэйр вам его не выдаст ни при каких обстоятельствах.

Носташ согласно кивнул. Если Ириен собирался увидеть на лице коронера потрясение или ужас, то он должен был испытать разочарование. Эльф задумчиво потер шрам над бровью.

– Если вы не удивлены, значит, понимаете, что я говорю правду.

– А что тут понимать? – пробурчал дознаватель. – Даже если бы ваш убийца продолжал сидеть в Орфиранге, никто бы его вешать не стал. Его бы отправили в Фэйр по настоятельному требованию посла Ленайена. В самом крайнем случае посидел бы на Запретном острове месяц-другой, а потом все равно отбыл на историческую родину. Где, я просто уверен, его лишь немного пожурят, а потом отпустят с миром. Знаю я ваше эльфийское правосудие.

Он совершенно не собирался скрывать своего раздражения подобным развитием событий.

– Я просто теряю с вами время, составляя эти дурацкие допросные листы, в то время как их наличие или отсутствие ничего не изменит. Никто в Орфиранге не станет настаивать. Эльф убил эльфа, ну и что? Орки все время режут своих неверных жен, и никто их за это в реке не топит.

Ириен, должно быть, понимал дознавателя лучше, чем кто-либо иной. Хуже нет, когда твои знания и умения отдаются на откуп лживым дипломатам или вообще всякому, кто стоит выше на чиновничьей лестнице. Неблагодарное это дело – разбираться в отношениях нелюдей, да еще и пытаться судить их преступления.

Господин Носташ достал из своей безразмерной папки целую пачку бумаги и многозначительно потряс ею в воздухе:

– Ваши сородичи завалили меня требованиями найти убийцу. Вот, полюбуйтесь.

Альсу пришлось перечитать всю эту кучу исписанных листков, путаясь в завитушках и других изысках каллиграфии, коими славятся его соотечественники. Дэйдхэ умудрился исписать целых четыре страницы, а Моринн пригрозила закрыть свою кружевную мастерскую. Надо полагать, в знак протеста. Утешало только то, что его самого никто не обвинял даже косвенно.

– Вот видите, господин Носташ, и никто не тычет в меня пальцем, обзывая убийцей, – сказал эльф. – Возможно, вам стоит написать самому господину Ленайену. Он непременно ответит.

– А я непременно напишу! – высокомерно ответствовал дознаватель. – Меня возмущает только то, что вы, при всей вашей многотысячелетней истории, которой вы так любите кичиться, до сих пор пользуетесь вместо истинного правосудия круговой порукой. Ведь все они, – коронер кивнул на письма орфирангских эльфов, – примерно догадывались о причинах смерти своего сородича. Все, включая безутешную госпожу Тирвиси. Вы не находите такое поведение в высшей мере лицемерным?

– Нахожу, – согласился Ириен. – Но при условии, если вы тоже находите королевское правосудие Игергарда пристрастным, когда дело идет о нелюдях. Разве истинное правосудие в Игергарде распространяется и на орков и на тангаров, равно как и на всех людей без разбора сословий?

Господин Носташ многозначительно промолчал.

– Вы можете быть свободны, господин Ириен Альс. У меня более нет к вам вопросов.

И свободный от подозрений господин Альс, не замедлив откланяться и поблагодарить, покинул Тихий дом. Торжества правосудия и справедливости не получилось.

«Хотя как знать, как знать, – подумал неожиданно для самого себя Шонн Носташ. – Возможно, с эльфийской точки зрения это и было настоящей справедливостью. Ну хоть бы и в отношении Ириена Альса».

Ранвальда провожали всей орфирангской общиной. И не только эльфийской. Пришли главы самых уважаемых орочьих семейств, пришел тангарский огнежрец. Мужчины подняли на плечи узкую погребальную лодку, и процессия двинулась по улицам Орфиранга в сторону Храмового холма. На деле никаких храмов там и в помине не было, и вообще никаких строений, кроме двух тангарских башен. Сто двадцать лет назад игергардский король милостиво разрешил отвести глинистый холм под место упокоения нелюдей. До того времени орки своих покойников хоронили тайно в лесу, а тангары и эльфы увозили своих в Лейнсруд. Король Тиборд поистине был человеком великодушным, в отличие от своего отца, который искренне полагал, что ежели эльфы живут долго, то им и помирать незачем.

Сама церемония занимает времени ровно столько, сколько требуется, чтобы установить лодку на помост, разжечь костер и дождаться, пока погаснет последний уголек. Нет ни долгих речей с перечислением достоинств и подвигов усопшего, ни заунывных песнопений, ни завываний наемных плакальщиц. Смерть – это то, что случается со всеми рано или поздно.

Альс на полдороге сменил Дэйдхэ, подставив свое плечо под лодку, и теперь они стояли рядом. Алые и золотые сполохи плясали в темных глазах главного орфирангского старожила, но Ириен был далек от мысли, что его многомудрый сородич на самом деле растрогался.

– Говорят, ты встречался с самим Арьятири, – как бы невзначай произнес Дэйдхэ.

Ириен не стал отрицать.

– Я всегда говорил Ранвальду, что его игры с Ложей до добра не доведут.

– А в чем там было дело? – осторожно поинтересовался Альс.

– Уж поверь мне, не в ревности… Ты разве не знал, что у Ранвальда в Фэйре весьма влиятельная родня? Ах, ну да, ты в такие вещи носа не суешь. Правильно делаешь, кстати. В юности, по молодости и неопытности Ранвальд слыл отчаянным интриганом…

Видимо, изумление столь отчетливо проявилось на физиономии Альса, что Дэйдхэ не удержался и саркастически фыркнул. Они отошли чуть в сторонку, чтоб не мешать скорбеть остальным.

– Альс, ты хоть и ходишь в заклятых врагах у Арьятири, но поверь мне на слово, твое счастье, если тебя не за что ухватить, нечем взять. Ты – воин, и вся твоя правда на острие твоих мечей. А большинство наших не то что с двойным – с тройным, а то и с четвертным дном. Вот и у Ранвальда осталась в запасе парочка компрометирующих документов.

– И что с того?

– А то, что один из родственников Ранвальда повел в Тинитониэлле рискованную игру, а Ранвальд решил вспомнить старые времена, – растолковал как мог Дэйдхэ. – Дело вышло серьезнее, чем могло показаться отсюда из Орфиранга. Возможно, знания Ранвальда угрожали безопасности Фэйра. Или кому-то из Зеленой Ложи. Или самому Арьятири. Или леди Ингеналь… Альс, я могу только догадки строить, но в итоге мы имеем погребальный костер, – вздохнул эльф.

– И ты давно в курсе?

– Да всегда я в курсе. Тирвиси тоже знала. Все знали. Кроме детей разве что.

– И кроме меня, дурака.

Ириен на самом деле чувствовал себя полным болваном. Его никогда не тянуло в интригу – это верно, но забыть о том, что для собственных сородичей важнее жизни…

– Альс, если кто и ткнул в тебя пальцем дознавателю, то это был кто-то из людей. Только им могла прийти в голову мысль о ревности. Ха! Такая банальность.

Дэйдхэ устало провел рукой по лицу, тонкому и полностью лишенному признаков возраста. А ведь он жил в столице Игергарда более двухсот лет. И Альс нисколько бы не удивился, если бы узнал, что он оказался здесь вовсе не из любви к перемене мест.

– Дэйдхэ, зачем ты мне все это рассказал? – напрямую спросил он у сородича.

– Ириен, я знаю тебя не так давно, поэтому не могу предполагать, что ты собираешься делать дальше. Мне бы не хотелось, чтобы ты попытался отомстить за Ранвальда тому, кто, собственно говоря, виновен не более, чем сам Ранвальд и вся Зеленая Ложа целиком.

– Я действительно выгляжу таким идиотом? – вполне серьезно озадачился Альс.

Дэйдхэ загадочно улыбнулся и, наклонившись к самому уху Ириена, почти беззвучно прошептал:

– Ты выглядишь так, как должен выглядеть ученик Фьеритири.

И, оставив Альса в полном замешательстве, многоопытный эльф быстро отошел к огнежрецу – Благому Оровартину, давая понять, что разговор окончен и продолжения не будет. И, по всей видимости, никогда.

В черное звездное небо улетал густой смолистый дым, и вместе с ним уносилась в новую жизнь душа Ранвальда: талантливого инженера, ловкого лучника, посредственного поэта, опытного интригана, неудачливого политика и пылко влюбленного. И его смерть сделала этот мир беднее, как, собственно, обедняет мироздание каждая безвременная смерть.

Жизнь Ириена в Каннелое и в Орфиранге быстро вернулась в обычную колею. Если не считать, что их отношения с Тирвиси преобразились из влюбленности в печальную дружбу. Рыжая эльфийка и сама не знала, как важен был для нее Ранвальд, пока он был жив. Теперь же было поздно сожалеть. Ветер развеял пепел от костра, дождь смыл его в Рангару, а та унесла в море все, что осталось от погребального костра. Осталась тоска, которая у любого эльфа течет в крови с самого рождения. Тирвиси тосковала и, сама того не замечая, истаивала, как снег на солнце. Так бывает не только с эльфами. Вдруг обнаруживаешь, что утром нет никакого желания просыпаться, что не в радость ни золото листвы, ни ярко-синее, пронзительное небо, что в жизни нет никакого смысла. И того, кого не так давно не принимал всерьез, тоже больше нет и не будет. И от мысли, что с этим придется прожить еще несколько столетий, впору лезть в петлю. Потому что, сколько бы ни болтали сказочники всех рас и мастей, даже эльф не может уйти по доброй воле, не плюнув тем самым в лицо самому Создателю, который наделил всех великим даром жизни.

В Каннелое колдовать рискованно. Почти так же, как браконьерствовать в заповедных лесах на склонах Ши-о-Натай, или, скажем, проповедовать веротерпимость в Оньгьене. Кроме волшбы, заложенной в сам фундамент дворца при строительстве, существовали еще артефакты, защищающие обитателей Каннелоя от враждебных колдовских атак извне, весьма актуальные еще пару столетий назад. И даже в нынешние спокойные времена, когда королевским министрам уже не вменялось в обязанность обладать чародейскими знаниями, во дворце содержался целый штат волшебников, получающих свое жалованье совсем не за красивые глаза. Колдовать в открытую для Альса было сейчас чревато. Но он рискнул. Ради Ранвальда и ради Тирвиси.

В мире есть множество дорог. Одни проложены животными и ведут к водопою, другие построены руками людей, третьи мостили эльфы, четвертые протоптали бесчисленные копыта караванных животных, пятые создали морские течения, шестые – это реки, седьмые доступны только ветрам, птицам да драконам. Некоторые открыты взору любого путника, лежат на ладонях этого мира, другие сокрыты в толщах камня и земли, тайные и забытые. А еще есть колдовские порталы, с помощью которых чародеи в один миг переносятся с одного конца континента на другой. И у каждого живого существа есть собственная Дорога, по которой он следует, едва только покинув чрево матери, и идет без остановки, покуда дышит и покуда бьется его сердце.

Но все они, от великих трактов до муравьиных тропок, открыты лишь взору Создателя. Да, может быть, еще Мастеру Дорог. В том числе дороги снов, самые странные из всех путей.

Вдоволь пометавшись по своей ставшей вдруг невообразимо тесной комнатенке, Ириен решил, что должен хоть что-то сделать. Чего б это ему ни стоило. Мастер Ульнари из Цитадели не зря отдал ему свою силу, уходя за Грань. И не зря пыль всех путей уже несколько лет обжигала Ириеновы губы, придавая горечь любой еде или питью.

Хозяйка-Ночь, словно назло, не торопилась унести в своем тесном мешке осенний день, темнело долго, постепенно, и зарево заката не желало гаснуть по желанию Ириена Альса.

Нет ничего проще, чем отправиться дорогой снов. Закрой себе глаза на здоровье, пусти под бок теплую сладкоежку-дрему, оставь за порогом сознания планы и замыслы будущего дня. И через несколько ударов сердца ты ступишь в мягкую траву забвения, заблудишься в лесу полнолуний, и до самого рассвета бродить тебе по широкой полосе сумеречной границы меж жизнью-светом и смертью-тьмой.

Ириен поступил так же. Только он не заблудился в чаще призраков и не потерялся в долинах желаний. Он легким дымом просочился между кирпичами, из которых сложен Каннелой – Красный замок игергардских королей, туманом стек от реки к сердцевине Орфиранга, серым котом прыгнул на подоконник дома, где жила Тирвиси, и крошечным паучком заполз на ее мокрую от слез подушку, чтоб раствориться в ее снах.

Что он ожидал увидеть? Ранвальда ли, себя ли? Пусть это останется тайной, но нашел он только темный омут тоски и вины. Душа женщины крошечным огоньком тонула в бездонной тьме безнадежности. И тогда сон Ириена стал серебряной рыбой, ныряя вслед за этим огоньком, и поймал, не давая ему окончательно погаснуть.

«Зачем? Зачем ты это сделал, Ирье? – безмолвно спросила Тирвиси. – Мне больше незачем жить. Я виновата. Я убила Ранвальда», – прошелестела она.

«Разве ты ударила его лексом в сердце?»

«Нет. Но это я хотела вернуться в Фэйр».

«А он?»

«А он написал своему племяннику в Тинитониэлль…»

Мысли стучали невыносимой дробью, как стучат об пол бусины из разорванного ожерелья.

Горько, светлые небеса, как горько. Почему мы все всегда в чем-то виновны, особенно когда хотим только добра?

«Останови мое сердце, Ирье, я не могу больше терпеть эту боль».

«Я не убивал Ранвальда, и я не убью тебя, Тир».

«Тогда сделай так, чтоб я не помнила ни его улыбки, ни его прикосновений, ни вкуса его губ».

«Мы обречены помнить, Тир. Этого у нас никому не отнять».

«Как печально».

«А, кроме того… Ранвальд хотел бы, чтобы ты жила».

«Откуда тебе знать?»

Тогда Ириен взял дрожащий огонек ее души, как берут свечу, и пошел через мрак. Он шел долго, по дну высохшего озера, по краю пропасти, вдоль кромки прибоя, сквозь грозовое облако, пока не очутился в странном месте на самой границе кромешной темноты и ослепительного сияния, которые точно волны, не перемешиваясь, накатывались друг на друга. И по ту сторону, в сиянии, сотканный из тысячи тысяч солнечных лучей, стоял Ранвальд. Точно такой же, каким Ириен видел его в последний раз второго дня месяца сангареди.

«Спроси его сама, Тирвиси».

Ранвальд улыбнулся:

«Помни обо мне, любимая, и я буду всегда с тобой. Я чулком обовьюсь вокруг твоих стройных ножек, я заслоню тебя от мороза зимой лучше самой теплой шубы, я прогоню твою бессонницу, я рассмешу в самый печальный день. Доживи мою жизнь до самого конца, назло тем, кто отнял ее у меня».

«Обещаю!» – кричала Тирвиси, а силуэт Ранвальда медленно, но непреклонно таял в нарастающем сиянии.

– Обещаю!!!

Она кричала уже наяву, выброшенная из своего сна, жестко и внезапно, комкая вспотевшими, липкими от нездешнего жара ладонями тонкое одеяло. Тирвиси Роньа Ллимаи предстояло прожить огромную, даже по эльфьим меркам, жизнь. Без Ранвальда. И без Ириена Альса.

Глава 8

ОДНА КАПЕЛЬКА КРОВИ

Делай добро и бросай его в воду… Просто делай добро…

Ириен Альс. Эльф. Еще сорока годами ранее. 1634 год

Ветер с полуночи дул прямо-таки ледяной, но солнце грело уже совершенно по-весеннему. И неудивительно, до равноденствия оставалось каких-то два шестидневья. Горячие солнечные лучи облизали высокие сугробы, покрыв коркой наста поля и дороги. Наст крошился под копытами лошадей, хрустел под ногами людей, собравшихся задолго до полудня возле наскоро сколоченной виселицы.

Связанные по двое дети стояли на коленях прямо в растоптанной жиже. Самому старшему было чуть больше пятнадцати, самому младшему – десять лет. Дети ревели, размазывая по лицам грязные слезы, дети с ужасом смотрели на веревки, красиво колышущиеся на ветру. Дети не хотели умирать.

Со всех сторон их окружили солдаты с заряженными арбалетами, держа пальцы на спусковом крючке. Солдат было много, и они отгораживали детей от разъяренной толпы крестьян, собравшихся со всей округи. Командир карательного отряда руководил экзекуцией прямо из седла, для начала зачитав указ князя Ийлвари резким неприятным голосом, а потом махнул рукой в знак того, что можно начинать казнь. Высокий бравый полусотник втащил на помост извивающегося подростка, с трудом натягивая на его тощую шею толстую петлю.

Толпа восторженно взвыла, отцы семейств приподняли над головами самых младших своих детишек. Чтоб те непременно увидели, как казнят самую страшную банду, что лютовала всю зиму в долине Сарны. Тех, кто разорил два десятка хуторов, вырезав от мала до велика всех их обитателей, включая домашнюю скотину и птицу. Тех, кто убивал ни в чем не повинных жриц в Яххановой роще. Тех, кто выкалывал глаза младенцам, отрезал груди женщинам и головы мужчинам. Стая малолетних разбойников сеяла ужас, налетая на одиноких путников в лесу и разрывая несчастных на куски подобно бешеным волкам. Истинная жестокость знакома только детям, и нет ничего страшнее, чем компания озверевших от безнаказанности сопляков. Откуда они взялись в Сарне, никто не знал, но жуткая слава быстро дошла до самого князя. И тот прислал в долину отряд во главе с мрачным нелюдем с двумя мечами за спиной. Весь месяц каси туманный, эльф со своим отрядом прочесывал окрестные лесные чащи, пока не изловил всех разбойничков до единого. Верховодил шайкой восемнадцатилетний парень, которого растерзали сами крестьяне – родичи убитых, отбив у конвоя. Остальных решено было повесить в первый же погожий день, совместив тем самым местный праздник встречи весны с торжеством правосудия.

Люди съезжались целыми семьями, прихватив с собой старых и малых, дабы не пропустить момента отмщения после нескольких месяцев страха и ужаса. Солдаты же были призваны предотвратить возможный самосуд.

Пацанов вешали согласно очередности, установленной лично Альсом, но согласованной со старостами пострадавших деревень. Младшего из душегубов должны были повесить самым последним.

– Господин Альс, глядите-ка, кто пожаловал, – проворчал сотник, толкая эльфа в бок.

– Вижу, – фыркнул Ириен, слегка скосив взгляд в указанном направлении.

По дороге, ведущей через долину в город Митком, неспешно двигался небольшой, но хорошо вооруженный кортеж. Карета, запряженная четверкой серых племенных лошадей, и десяток воинов в кольчугах и шлемах при мечах.

– Ситт, поторопитесь! – прикрикнул эльф палачу.

Он искренне надеялся, что проезжающая мимо высокая персона не задержит свое внимание на столь неприглядном зрелище, как казнь.

– Знаю я этих чистоплюев, – словно отозвался на мысли эльфа сотник.

Несмотря на недовольные крики из рядов зрителей, Ситт ускорил процесс, не тратя времени даже на лишний пинок очередному приговоренному.

Но надежды Альса не оправдались, карета свернула с тракта в их сторону.

– Шэрилл, задержите их. Ненадолго.

Сотник довольно ухмыльнулся и кликнул нескольких своих подчиненных, прежде чем поскакать навстречу непрошеным гостям. Он поднял руки и зычно прокричал:

– Сто-о-о-ой!

Ветер унес его голос в сторону, но карета остановилась.

Эльф недовольно поежился. Там, где солнце нагревало плащ сквозь одежду, шло настоящее тепло, другой бок пробирало холодом. Беспокойная выдалась весна в этом году.

– Что здесь происходит?!

Ириен повернулся на возглас. Так и есть: благородная леди в компании с не менее благородным лордом изволили выразить недовольство варварской сценой. Пожалуй, если бы Альс не видел последствий злодеяний плотного паренька с огромными оленьими глазами, который дергался сейчас в петле, то он бы тоже озадачился подобным видом и схожим вопросом.

– Мы выполняем указ его светлости, – холодно ответствовал Альс. – Казним преступников.

– Великие боги! – ахнула женщина, заслонив глаза тонкой рукой в отороченной мехом перчатке. – Это же дети!

Эльф молча ткнул под нос нобиля жесткий пергаментный свиток с печатью князя Ийлвари, но тот брезгливо отодвинул от себя ценный документ.

– Леди Лара, вам не следует смотреть на такое, – воскликнул он, по-бабьи всплеснув руками.

– Немедленно прекратите!

Тем временем из кареты показалось еще одно женское лицо. Прихотливая прическа, крупный жемчуг заколок едва сдерживал в полоне локоны цвета пшеничного колоса, высокий лоб, зеленовато-серые глаза, нежнейший оттенок кожи. А эти губы… Целовать их до обморока, не перецеловать. Эльфийка из самого Тинитониэлля в эдакой глуши. Боги, куда вы смотрите? Непонятно.

– Я приказываю остановить казнь! – вопила леди Лара.

Дама так решительно вошла в роль святой защитницы невинных младенцев, что, похоже, решила собственноручно снимать висельников. Ее остановил один из солдат, аккуратно придержав за полу шубки. Воинам из эскорта не понравилось такое неуважение к леди, и они обнажили мечи.

– «И всякого, кто будет препятствовать правосудию, надлежит публично высечь», – с нескрываемым удовольствием зачитал из княжьего указа Альс и, не ожидая реакции от дамы, обратился к ее спутнику: – Сударь, я здесь вершу приговор и волю его светлости, это – раз. И у меня в подчинении сотня против вашего десятка. Это – два.

Что-то было такое в голосе эльфа, что заставило остановиться и жаждущую милосердия леди Лару, и ее кавалера, и даже бывалых рубак, сопровождавших экзальтированную парочку. Солдаты Альсова отряда недвусмысленно продемонстрировали намерение неукоснительно следовать воле князя и приказам своего непосредственного командира, взявшись за рукояти мечей или же передернув «козьи ноги» своих арбалетов. И еще неизвестно, чем кончилось бы внезапное противостояние, если бы последний из малолетних бандитов, воодушевившись внезапной отсрочкой приговора, не попытался сбежать. Когда он успел распутать веревки на ногах, одним богам ведомо, но, воспользовавшись заминкой, он по-волчьи вгрызся в руку палача, и когда тот от неожиданности выпустил жертву, мальчишка со всех ног рванул в сторону леса. Толпа селян взорвалась воплем ярости. Несмотря на свой сопливый возраст, малец успел натворить такого, что у взрослых бывалых мужиков волосы дыбом вставали при пересказе его «подвигов». За беглецом тотчас бросились в погоню, в том числе и зрители. Кое-кто вырвался вперед, и солдаты не могли стрелять, опасаясь попасть в жаждущих крови крестьян.

– Мэттс! – рявкнул эльф и требовательно протянул руку за арбалетом.

Альс прижал приклад к плечу, прищурил глаз и, плавно спустив курок, послал стрелу точно в цель. Беглеца прошило насквозь, он беззвучно шлепнулся в ледяную крошку. Дальше смотреть на расправу Ириен не стал. Ничего ровным счетом интересного. Дубины из черенков лопат оставят от тела только кровавое пятно.

Нервная леди Лара зажала рот руками, чтоб не кричать от ужаса, но глаза ее были круглы и полны слез.

– Вы за это будете отвечать перед его светлостью! – грозился безымянный нобиль.

– Разумеется, милорд, – совершенно серьезно заверил его Альс. – Именно на это я и рассчитываю.

Все это время эльфийка наблюдала за происходящим, неподвижно застыв на подножке экипажа, не сделав ни единого жеста и даже не изменив выражение лица. Ириен чувствовал на себе ее испытующий взгляд.

– Выродок! – резко сказала она на ти'эрсоне. – Только выродок может служить цепным псом у человечьего царька.

В ответ Альс презрительно ухмыльнулся. Начхать ему было на то, что думает о нем какая-то высокомерная стерва, пусть она хоть трижды одной с ним расы.

– Собирайте людей, Шэрилл! – приказал он. – Представление окончено.

Праздник удался на славу. Местные не пожалели для княжьих воинов-спасителей последних запасов браги, не обидев и себя. Но все обошлось без поножовщины, недоразумений и драк, чему Альс был несказанно рад. Ему уже до колик надоела эта дыра, где даже помыться как следует было негде. Напиться вместе со своими солдатами он не мог. Оставалось только налегать на простое, хоть и обильное угощение. Шэрилл тоже не пил, но совсем не по той причине, что эльф. У сотника от каждой выпитой чарки болело нутро, и радость опьянения тем самым сводилась на нет. Альс полагал, что у Шэрилла в желудке открылась язва, и тот намеревался по возвращении в город сходить к травнику-целителю. Эльфа он успел изрядно зауважать.

Поначалу назначение Альса командиром воины восприняли как очередную блажь князя, но потом оказалось, что у эльфа имелся не только необходимый опыт. Он умел не лезть не в свои дела. Малодоступное обычным людям умение не мешаться в отношения, которые его совершенно не касаются.

– Лишь бы тот дворянчик не нажаловался князю. Одни боги ведают, что он за птица, ежли разъезжает с эльфийской дамой, – заметил как бы между прочим сотник, припомнив утренний инцидент.

– Забудь. Мы выполнили приказ, очистили Сарну от стаи подонков, – отрезал эльф. – Ты ведь не хочешь, чтобы тот малолетка вырос и оказался на пороге твоего дома с топором в руках?

– Упаси меня…! – отмахнулся Шэрилл, не поленившись сделать рукой знак, отгоняющий нечисть. – Из чьего чрева выползло это отродье, непонятно. Как думаете, он понимал, что творит?

Альс в задумчивости отложил в сторону ложку.

– Шэрилл, вот ты помнишь себя в десять лет?

– Помню. А как же?! Папаша мне щенка подарил. Настоящего волкодава.

– Но тебе ведь в голову не пришло выпустить живому щенку кишки? Тем паче человеку, маленькому ребенку? – спросил эльф, припоминая художества неудачливого беглеца.

– Ну что вы такое говорите?!

– Вот ты и подумай, что из него выросло бы. И не кори себя за виселицу.

– А чего ж тогда ваша сородичка кричала из кареты? Ежели не секрет какой?

Ириен скривился, словно от кислоты.

– Изливала презрение, разумеется.

Старый солдат почесал затылок, нешуточно размышляя над словами эльфа.

– Оно понятно… чужакам служить… хм…

Вот ведь как порой бывают проницательны некоторые люди.

1654 год. Прошло двадцать лет

Наверняка со стороны они выглядели потрясающе. Потрясающе нелепо. Высокий широкоплечий мужчина и хрупкая тоненькая женщина; воин и колдунья; он в рваной куртке с чужого плеча и штанах с пузырящимися коленками, и она во всем ослепительно снежно-белом: тунике, брючках, высоких сапожках; он с мечом грозного вида, и она с узким длинным церемониальным клинком. Ведающая и Познаватель.

Альс не хотел драться, совсем. Но и уступать дерзкой магичке тоже не желал. Он желал одного чтоб его оставили в покое. Простое такое и незамысловатое желание. Мирамир, напротив, просто-таки жаждала сойтись в ритуальном поединке. С еще большей охотой она, разумеется, надела бы на Альса кандалы, залепила бы рот куском смолы и пинками отправила в Фэйр пешком. Чтоб в дороге с него сошла не только шкура со спины, но вся его непомерная спесь и наглость. И, как всегда, их желания не совпадали ни в чем. В Зеленой Ложе не привыкли к тому, что кто-то может откровенно послать Ведающих подальше.

А все так хорошо начиналось…

Заросшие лесом холмы Тассельрада в разгар зимы диво как хороши, с какой стороны ни посмотри. Вековые сосны и ели, скованные льдом речушки и бесчисленные озера, и полное безлюдье, только волчий вой в ночи да свист ветра. Ириен наслаждался одиночеством, независимостью и хрупкой иллюзией свободы, воспользовавшись случайной прихотью местного землевладельца и приняв на себя обязанности егеря и лесника. Каждый день он делал обход границ владений, считал косуль и оленей, по мере необходимости отлавливал браконьеров, следил за прорубями. Места здешние всегда славились спокойствием. Слишком мало находилось желающих возделывать эту суровую землю, а обитателей одиноких хуторов кормила сезонная охота на пушного зверя. В реках водилась форель, а чащи были полны мелкой дичью. Эльф оказался здесь случайно, но влюбился в этот край и решил, что после долгих лет скитаний и наемничества стоит хоть ненадолго сменить образ жизни.

Каково же было его разочарование, когда в одно прекрасное, звенящее от легкого морозца утро он обнаружил на пороге своей хижины непрошеных гостей.

– … – сказал Альс, глядя на своих сородичей.

Чистокровные дейские кони, подобранные в масть, серые в яблоко, с гривами до копыт, горделиво несли на себе прекрасных всадников. Против воли Ириен залюбовался этим достойным зрелищем. Арьятири в сапфирово-синем плаще, пестрые совиные перья в косах Ильвэйна, закутанного в рысью шубу, медные волосы Даэрнара, припорошенные снегом. И с ними смутно знакомая женщина, вся в белом, как снежный дух. Остальная свита выглядела не менее внушительно, но Альс отлично знал, что главные сейчас именно эти четверо.

– Я полагаю, ты таким образом выразил свое восхищение, – насмешливо сказал Арьятири.

– Нет, я сказал именно то, что хотел сказать, – ответствовал Ириен.

На него смотрели, как на диковинное животное, почти чудовище. В глазах чародеев Ведающих он как раз и был чудовищем. Возомнившим о себе невесть что гордецом.

– Срок, отведенный тебе для решения, подошел к концу, – напомнил Даэрнар.

Срок? Ах, ну как же! Ириен сдержался, чтоб не хихикнуть по-мальчишески. Сам он и думать забыл про предупреждения Ложи, потому что никогда не собирался исполнять волю сородичей-волшебников, даже посули они ему достать с небес луну Сирин. Впрочем, Альс думал не о каких-то мифических сроках, а о том, где мог видеть светловолосую женщину. Не в Фэйре и не в Запроливье. А где же?

– Я не вижу смысла… – начала было она.

Теперь он вспомнил. Долина Сарны, казнь, визжащая ноблеска, карета. Альс выкинул из головы переполненную презрением эльфийку, а она его запомнила. Крепко запомнила, если не посчиталась ни с временем года, ни с традицией, а отправилась вместе с Арьятири и остальным сомнительным посольством в тассельрадскую глушь. Женщины Ведающие редко покидали Лунные башни и благословенный Тинитониэлль, особенно ради путешествия в земли людей.

– Леди права, смысла тащиться в такую даль не было никакого, Даэрнар. Мои устремления не совпадают с путями Ложи. И боюсь, что не совпадут никогда.

На лицах эльфов застыли неописуемые словами гримасы. Понять их легко. Еще не было в истории случая, когда от настойчивого предложения Зеленой Ложи кто-либо отказывался. Сказать «нет» Ведающему! Считалось, что одна только принадлежность к одной расе, общая кровь налагала определенные обязательства на каждого эльфа. Если что-то делается во благо Фэйра, во благо народа, то священный долг каждого обладателя магического дара встать под знамена Ложи.

– Да как ты смеешь?! – прошипела эльфийка, по-кошачьи щуря глаза. – Ты! Выродок! Грязный предатель!

– Арья, держи свою бабу в рамках приличий, – ядовито заметил Альс. – Пока я сам не заткнул ей рот.

– У леди Мирамир вполне может иметься частное мнение о тебе.

Улыбка у волшебника получилась, прямо скажем, издевательская. Остальные тоже невежливо растянули губы. Они еще не до конца верили в отказ Познавателя. Молчаливый обычно Ильвэйн пустился в разъяснительную беседу, смысл которой сводился к тому, что служба Зеленой Ложе равнозначна служению своему народу, во имя будущего, во имя процветания и развития Фэйра. И тот, кто не хочет служить своему народу, является, по сути своей, бессовестным предателем и ренегатом. Ириен прислонился плечом к косяку двери и с самым серьезным видом внимал сородичу, не прерывая пламенной речи.

– Арьятири, я хотел бы поговорить с тобой наедине. Без истерик и без пафоса, – сказал он после недолгой паузы. – В дом заходить не предлагаю, но если спокойно поднимешься на крыльцо, то твердо обещаю, что не убью.

Эльфийский волшебник недовольно поморщился, но последовал приглашению. Легко спрыгнул из седла и направился к Альсу. Беседа это уже шаг навстречу, а там глядишь, и удастся убедить несговорчивого строптивца в своей правоте.

Глаза у Познавателя льдистые, непроницаемые, глядеть в них – всматриваться в туманную бездну. Никогда Альс не нравился Ведающему лорду Арьятири, ни в ранней юности, ни теперь, когда его черты обрели завершенную зрелость, которая останется с ним до самой смерти. Непреклонный и неспокойный характер так и прет из каждого мимолетного взгляда или чуть заметного движения. Говорили спокойно, а потому тихо.

– Нам нужны твои знания и умения, Ириен Альс, – твердо сказал волшебник. – Тем более теперь, когда ушел Мастер Риннан.

Глаза Альса подернулись пеленой тщательно скрываемой печали. Для Ведающих мастер Риннан был лишь упертым старым колдуном, который поделился великими знаниями со своим учеником. Для Ириена он оставался частью души, которой больше нет, пусть даже взамен получено столько силы, что впору захлебнуться. У Альса до сих пор кружилась голова от воспоминаний о том миге, когда Риннан, уходя за Грань, отдал ему все, что знал об Истинных Именах этого мира. То была сокрушающая волна, захлестывающая разум, то было мгновение безраздельной власти над словами. Но больше никогда тонкие пальцы не лягут на макушку Ириена, и тонкие губы не коснутся его лба, и тихий голос не прошелестит прошлогодней листвой: «Здравствуй, мой милый мальчик», и никогда не сидеть им обоим рядышком на теплом валуне с наветренной стороны острова, играясь словами и их отражениями, как блестящей галькой.

– Оставь меня в покое, Арьятири. Я никому ничего не должен. Ни тебе, ни Ложе, ни Фэйру…

– Ты нужен своему народу.

– Я же просил без пафоса, – поморщился Альс. – На кой я ему сдался?

– Когда-то нас называли Дивным народом, Перворожденными, и это было на самом деле так. И нужно вернуть нашему народу былое величие.

– Да, так говорят древние хроники Темных веков, когда мы вели бесконечные войны с тангарами, загнав их в итоге в горы, когда эльфы едва уживались с людьми, поочередно и с переменным успехом отхватывая друг у друга куски плодородных земель, и все вместе охотились на орков, считая тех полуживотными. Кем ты возомнил себя, Арья? Слава Финнэджи не дает покоя? – спросил холодно Ириен. – Надеюсь, ты помнишь, чем обернулись для нашего народа его непомерная гордыня, бесстрашие и честолюбие? Он тоже очень любил напоминать всем и каждому, кто в этом мире является избранным народом, любимцами Творца и, разумеется, Перворожденными. Ты ведь тоже читал хроники, как и я. История Воинов Света довольно поучительна.

– Финнэджи личность легендарная, и мало кто из историографов ставит под сомнение его победы, – отчеканил Арьятири в ответ, храня на лице выражение чопорного раздражения.

– Ха! Я вижу, что мы изучали историю по разным книгам. Даже не стану удивляться, если вдруг выяснится, что хроники, хранящиеся в Лунных башнях Зеленой Ложи, кем-то основательно подправлены. И я склонен доверять тем источникам, которые похоронены в памяти Мастеров Цитадели. Финнэджи, разумеется, личность легендарная, но только в силу времени, отделяющего нас от Темных веков, когда столь заметная личность совершала свои великие подвиги. Например, карательную экспедицию в Китант или битву над Ямболом.

– Кто сегодня помнит об этих войнах? – усмехнулся эльфийский маг.

– И тут ты ошибаешься. Я тоже так полагал, пока не попал в Лиарт. Есть такая небольшая страна в восходной части Запроливья. Ее и поныне населяют дальние потомки тех, кого отряды Финнэджи согнали с насиженных веками мест. Они давно не видели живого эльфа, но сила той давней ненависти жива в их памяти. И когда я висел собственным ребром на крюке, то многое понял. Когда тебя пытают с целью выведать какие-то секреты – это одно, тут можно вывернуться, соврать либо же рассказать правду, но когда тебя жгут железом и режут на ремни только потому, что ты – эльф, тут ничего нельзя сделать. Кстати, мои примечательные уши только потому остались на положенном месте, что палач решил отрезать их в самом конце вместе с другими выступающими частями тела, прежде чем сжечь на медленном огне все, что останется. Ох и накричался я тогда. На всю оставшуюся жизнь.

– И как же ты выкрутился из этого положения? – искренне поинтересовался Арьятири.

– Никак. Меня убили, – усмехнулся издевательски Ириен, не желая вдаваться в подробности.

– Мы отклонились от темы. Войны, которые развязал Финнэджи, по мнению многих в Фэйре, были последними заметными деяниями.

– Вот как? Оказывается, у наших сородичей очень короткая память. Они позабыли, что в своем стремлении вытеснить людей с исконно эльфийских земель, отомстить предателям-гномам и наконец полностью и окончательно уничтожить прислужников Тьмы (именно так, с большой буквы) – орков, Финнэджи достиг только одного – завалил трупами своих горячо любимых соотечественников пространство от пролива до устья Бейш. Причем, заметь, молодых мужчин и женщин, цвет расы. И только впоследствии чрезвычайными усилиями Владыки Лирдейлэ и его наследников численность нашего народа была более-менее восстановлена. Если ты так хорошо изучал хроники, то должен знать, что дело доходило до создания закона, по которому каждой эльфийке вменялось в обязанность произвести на свет не менее трех детей и лучше от трех разных мужей. Брак-айора [11]сугубо наше изобретение.

– Не преувеличивай, никто бедных эльфиек ни к чему не принуждал, – усмехнулся Ведающий. – Но, кстати, те, кто внял мольбам Владыки Лирдейлэ, лучше тебя понимали значение слова «долг». Особенно в отношении собственного народа.

– И тем не менее мы замкнулись за своими горами на долгие десять веков, до тех пор пока опасность сгинуть навеки не только как народность, но и просто как раса разумных существ перестала быть такой очевидной. Ты хочешь, чтобы все повторилось вновь? В таком случае на меня можешь не рассчитывать, Арьятири.

– Я хочу лишь одного, Ириен: чтобы тот мир, который я люблю и считаю наилучшим, остался не только в моих воспоминаниях. Никто не собирается посылать молодежь на смерть, а тем более отвоевывать у Игергарда Риньеннели, или, как они говорят, Ланданнагер. Это прекрасно, что за последнюю тысячу лет все четыре расы научились жить в относительном мире и согласии. Времена изменились, и я не стану называть многоуважаемого тангара неприличным словом «гном». Пусть так и будет. Ни я, ни вся Зеленая Ложа в целом не имеем ничего против мирного сосуществования, – Эльфийский маг говорил мягко и почти ласково. – Но не стоит заодно закрывать глаза на то, что людская магия от века в век становится сильнее и могущественнее. Еще немного, и оллавернские магистры загонят нас за горы, как это было во времена Владыки Лирдейлэ. Они уже и сейчас ужасающе сильны.

– Арья, мне начхать на Зеленую Ложу и на Облачный Дом в равной степени. Пусть только меня не трогают, – перебил его резко Ириен. – Я сыт по горло магами всех рас и оттенков кожи. Тебе это должно быть понятно.

– Ты все время отказываешься признавать очевидное. Ты – Познаватель. Тот, который видит Истинное. Твоя сила несоизмерима ни с чьей другой, – вещал Арьятири. – У людей нет Познавателей уже более пятисот лет. И, надо полагать, уже не будет. А у нас, у народа сидхи, есть ты, Ириен Альс, Познаватель из Цитадели. Ты должен открыть Врата Цитадели, для того чтобы эльфийские маги могли противостоять растущим силам Оллаверна. Разве я непонятно изъясняюсь? Что тут постыдного или недостойного?

– Не смеши меня, я не малое дитя. Если я хоть что-то понимаю в магии, то сей предмет вполне подчиняется общим неизменным законам природы. И Ведающие из Зеленой Ложи, и магистры Облачного Дома, и шаманы орков черпают силу из одного источника. Никто не сможет выпить пива больше, чем вмещает желудок и мочевой пузырь. Прости за примитивный пример. Людские чародеи имеют массу недостатков, которых нет у волшебников-сидхи. Так воспользуйтесь своим преимуществом. Что вам мешает?

– Преимущество было бы ощутимым, если бы на нашей стороне был Познаватель, если бы эльфы снова стали великим народом бессмертных.

– А-а-а!!! Вот чего ты хочешь. Бессмертия! Легендарного эльфийского бессмертия – славной и романтичной сказки, которой веками пичкают младенцев всех рас. – Ириен зло и резко рассмеялся. – Мне, признаюсь, тоже порой приятно думать, что мои благословенные пращуры топтали землицу лет эдак тысячу. Забавная мысль, но не более того. Разве мы и так не живем дольше всех остальных рас, вместе взятых? Почти шесть сотен лет – это же много. Ты никогда не задумывался, зачем жить так долго? Чему можно обрадоваться, увидев тысячу раз огни костров Йони? Боюсь, что разочарую тебя, Арьятири. Это невозможно, и даже я, как Познаватель, не в силах узнать истинное имя Смерти.

– А если бы мог?

Лицо Ириена окаменело, на скулах вспухли желваки, а в глазах искрилась чистая ледяная ненависть. Ведун покривил бы душой, если бы не признался, что в этот миг ему стало по-настоящему страшно.

– А если бы мог, то не стал бы это делать даже для собственной матери.

Они молча глядели друг другу в глаза, не решаясь пошевелиться, словно мерялись силой воли. Получалась ничья.

– Значит, остается подвести итог нашей содержательнейшей беседы, Арьятири, – жестко и громко, чтобы слышали абсолютно все, сказал Ириен. – Я не вернусь в Фэйр и не стану помогать Зеленой Ложе, а тем более Оллаверну. Это мое последнее слово, ведун.

Он знал, что эльфы проделали долгий путь вовсе не затем, чтобы, получив от ворот поворот, сразу же убраться восвояси. И потому даже не слишком удивился, когда увидел, как на кончиках пальцев сородичей сверкают крошечные сгустки силы. Маги изготовились к атаке.

– Арья, я ведь не сдамся без боя, – проворковал Альс, слегка придержав Ведающего.

– Я так и думал, – ответствовал тот.

– Тогда не обессудь.

Ириен толкнул мага в сугроб, а сам отпрыгнул в другую сторону. Сражение с четырьмя Ведающими и их пятью помощниками, волшебниками послабее, могло выглядеть, как настоящее самоубийство. Однако Альс даже не сомневался, что убивать они его не намерены ни в коем случае. От мертвого Познавателя еще меньше пользы, чем от дырявого ведра. Им предстояло поиграть в салки.

Магические сети подручных Арьятири рассыпались, ударившись о его щиты, отзываясь краткой и несильной болью в нервных окончаниях. С таким же успехом в Ириена можно было снежки бросать. Но рассчитывать на то, что этим атака ограничится, не приходилось. Даэрнар и Ильвэйн сплели сложное заклинание, которое по идее должно было сковать волю Познавателя. Называлось оно «Ярмо Силиль» и считалось приемом запрещенным, как удар ниже пояса. Сплели на скорую руку, грубо и оттого очень больно.

Оно обжигающим дождем пролилось на Ириена, заставив его скрежетать зубами и корчиться на снегу.

– Ах вот вы как!

Сложно ли назвать Истинным именем ветер? Сложно. Сложно и опасно. Потому что ветер этот родился на бескрайних ледяных полях Ледяного океана, черпал силу в неистовых морских бурях, пил из рек Хаалаана, вонзал свои когти в лесные шкуры Севера. Он был могуч, как горный медведь, и жесток, как оголодавший волк. Его тяжело было приручить, даже на короткое время. Но Ириен попробовал.

Едва не сорвав окончательно голос, он прокричал длинное и колючее имя ветра. И тот отозвался. Закружился разгневанным вихрем вокруг Познавателя, готовый выполнить его приказ. А потом, повинуясь, обрушился на волшебников, сбивая их с ног, разрушая уже почти готовое заклинание, затыкая им рты, расшвыривая магов в разные стороны. Ириен тотчас его освободил, сам не в силах удерживать такую мощь, и свободный северный ветер зло взвыл, метя поземкой, пригибая к земле молоденькие елочки, унесся прочь.

Крикнуть: «Подходи по одному!» Альс не успел, да и вряд ли его кто-нибудь послушался бы. Леди Мирамир не теряла даром времени, ей помогал Арьятири, и вместе они были невероятно сильны. Ириен сразу почувствовал, как притупились его чувства, как тело начала сковывать усталость. Еще немного, и ему трудно станет рот раскрыть, не то что придумать контрзаклинание. Хотелось лечь, прикрыть глаза и заснуть глубоким сном. И будь на месте Познавателя кто угодно иной, так бы и случилось. Отчаянное сопротивление могло только сильнее стянуть петлю чужой воли. Заклинания Ведающих славились подобными ловушками. И тогда он расслабился, полностью очистив разум, поддавшись настолько, насколько это было возможно.

Мирамир взвизгнула. Когда «петля» соскользнула, не встретив отпора, она вернулась к хозяйке с усиленной отдачей. Из ноздри магички потекла кровь.

– Держи его, Арьятири! – прокричала она, утираясь платочком.

Эльфийский маг не зря считался великим мастером своего дела. Голос его гремел, как набат, и каждое слово было исполнено силой.

Истинная эльфийская магия черпается из стихий, ею нельзя напитаться от артефактов, ее можно брать только из окружающего мира, пропуская через себя, вкладывая часть собственной сущности. Она как сплошное полотно, которое выходит из-под рук ткача. Сила его пальцев, мастерство, навыки, чувство меры и красоты, вложенное в узор плетения, упорядоченность, в конце концов. Все то, что делает отдельные нити куском ткани. И как не порвать голыми руками кусок саффского шелка, так и настоящую эльфийскую магию не разорвать без долгой и тщательной подготовки. Арьятири сплел такой «шелк», что все они втроем – с Альсом и Мирамир – попали в западню.

– Альс, я поклялась, что вернусь в Фэйр только с тобой, – сказала волшебница, едва отдышавшись.

– Быть тебе клятвопреступницей, – предупредил ее Познаватель.

– Я понимаю. Но есть способ спасти и мою честь и твою. Даже предположим, что она у тебя еще есть.

– Какой? – усмехнулся Альс.

– Поединок Воли.

Мирамир не пыталась скрыть свое торжество при виде вытягивающейся физиономии Ириена.

Дай эльфам волю, они на каждый чих придумают церемонию, подведут теорию под каждую выдумку. Придает ли жизни осмысленность вереница обрядов, традиций и прочих ритуалов? По всей вероятности – да, иначе не родилась бы в чьей-то бедовой голове шальная мысль увязать бескровность поединка с сохранением воинской чести. Противники сражались до тех пор, пока один из них не приставлял меч к горлу другого, демонстрируя свое превосходство. Если же проливалась хоть одна капля крови, то проливший ее становился пленником слова своего раненого соперника. Мирамир была просто помешана на этом ритуале и не раз и не два добивалась своего таким изысканным способом.

– Я видела, как ты вешал детей, так что поднять меч на женщину ты тоже можешь, – нагло заявила магичка, рассчитывая на эффект, который произведут ее слова на других эльфов.

Но Альс не собирался оправдываться.

– Будь по-твоему, леди.

Левый меч он оставил в ножнах, дополнительно уравнивая их шансы. Мирамир тоже обнажила свой клинок.

Со стороны они выглядели потрясающе.

Когда живешь так долго, когда есть время совершенствоваться, когда достижима почти любая поставленная цель, то можно подняться к вершинам мастерства в любом деле. Если эльфийка решила взять в руки меч, то она научится им пользоваться. Мирамир, хоть и выглядела хрупким, изящным цветком, на деле обладала всеми умениями истинного мастера боя на мечах. Прекрасный соперник: умный, легконогий, сильный и решительный. Право слово, Ириен сам себе завидовал в этот миг. Каждое движение, каждый выпад, каждый пируэт – все прекрасно в своем совершенстве. Они почти танцевали среди стальных росчерков под оглушающий стук сердец. А сверху падал снег крупными мягкими хлопьями.

Возможно, Ириену просто повезло. Впрочем, это уже неважно. Лезвие его меча замерло на волосок от кожи, как раз там, где у Мирамир на шее билась маленькая жилка. Всего на один волосок. Он победно улыбнулся, совершенно искренне радуясь своей заслуженной победе. И сразу же почувствовал, как Мирамир притягивает острие. Совсем немного магии, чтобы остро наточенная сталь оцарапала шею. Крошечная царапинка и всего одна капелька крови из мелкого капилляра. Алый бугорок увеличивался, глаза Мирамир смеялись.

«Попался!» – нагло кричали они.

«Так вот как ты выигрывала все свои поединки Воли, обманщица. Хочешь крови? Будет кровь».

Крови действительно было много. Она фонтаном била из рассеченного горла эльфийской волшебницы. А следующим ударом Альс просто снес ее голову с плеч, равнодушно наблюдая, как оседает в кровавую лужу тело в белых одеждах.

Он извлек свой второй меч и развернулся к потрясенному и онемевшему Арьятири, изготовившись принять бой.

– Мне больше нечего терять, ведун.

Никаких церемоний, никаких ритуалов, никаких поблажек. Куда делась приросшая, казалось бы, намертво маска вежливости с тонкого лица Ведающего? Где деланное спокойствие Познавателя? Все наносное смыла кровь. Остались только двое рычащих от ненависти и злобы мужчин, жаждущих возмездия и смерти. Они сцепились разъяренными псами, позабыв про магию и про всякие правила. Впрочем… с меча Арьятири сыпались невидимые искры наговора. Какой же волшебник без зачарованного оружия?

Удар вышел не таким сильным, как планировал Ведающий, он по касательной рассек сначала лоб над бровью Альса, заставив того заорать во всю глотку. Второй удар должен был сделать с Познавателем то же, что он сделал с Мирамир – обезглавить. Но эльф, ослепленный болью, резко отпрыгнул в сторону и дернул головой. Острие вспороло Альсу правую щеку от виска до угла рта.

Правой стороной лица Познаватель ничего не чувствовал, глаз, залитый кровью, ничего не видел, и ему только чудом удалось отбить атаку волшебника. Следующая попытка должна была стать последней. Ириен поскользнулся на мокром снегу, едва исхитрившись сохранить равновесие. У него в запасе еще имелся крошечный сюрприз для настойчивого мага. Последний шанс на спасение.

Зачем несколько лет назад он купил этот кулон, Альс и сам как следует не задумывался. Стоило это ему полугодового жалованья наемного телохранителя. И с тех пор изящная вещица в форме стилизованной ракушки болталась на шее на толстом кожаном шнурке. Секрет был не в кулоне, а в этом самом шнурке.

Ириен снова поскользнулся и, заваливаясь лицом в лужу крови, зная, что над его спиной уже занесен меч Арьятири, в последний миг зацепил шнурок зубами и что есть силы дернул за него. Тот лопнул с пронзительным звоном.

Синее пламя взорвалось внутри головы, выжигая все чувства напрочь. Казалось, Познаватель летел в абсолютной пустоте. Долго летел, очень долго. В никуда. И перед глазами у него стояло усталое, грустное сероглазое женское лицо с бледными губами.

Он открыл глаза. Вернее, один глаз – левый, и увидел серое небо. Правый глаз покрылся толстой коркой засохшей крови. Альс попытался встать, но смог лишь перевернуться на живот. Снег так приятно холодил жгучие раны на лице. Альс полежал еще некоторое время, а потом заставил себя приподняться на колени. Далекие холмы в легкой дымке, лес, где-то рядом река. Знакомое место, да не вспомнить, что за страна, что за земля. Жилья никакого не видно. Хорошо хоть мечи остались при нем. Они лежали рядом, по обе стороны от тела. Видимо, когда Ириен падал в открытый портал, то крепко сжимал свое драгоценное оружие, страшась оставить его Арьятири.

– Сволочь ты, ведун, – в сердцах бросил Альс, ощупывая израненное лицо. – Как же я ненавижу магов.

Через несколько дней скитаний по зимнему пустынному лесу раны вздулись и сочились сукровицей. Ириена лихорадило, тошнило и шатало из стороны в сторону. Он, пересиливая боль, глотал снег до ломоты в зубах, но от этого становилось только хуже. В конце концов его язык распух и в глотку ничего невозможно было затолкнуть.

Альс не удивлялся. От зачарованного оружия случаются вещи и похуже. Угоди Арьятири в грудь или живот, то же самое творилось бы сейчас во внутренностях. И смерть показалась бы Альсу блаженством.

Она поджидала его на заснеженной опушке. Маленькая, тонкая, как тростиночка, склонив голову на плечо, она стояла, прислонившись к черному корявому стволу. У нее были серые печальные глаза.

«Здравствуй, Госпожа», – узнал ее эльф.

«Здравствуй, Ириен».

Он безропотно протянул ей скрюченную кисть, похожую на когтистую птичью лапу.

«Я готов, Неумолимая».

Сейчас она возьмет его за руку и поведет за Грань, к новому рождению.

Но Хозяйка взяла его лицо в свои ладони, не брезгуя и не страшась запачкаться, заглянула прямо в душу. Это было так приятно. Боль ушла.

«Еще рано, друг мой. Мы не пойдем сегодня вместе. Я лишь провожу тебя немного»

И они пошли вдоль замерзшего ручья. Руки у Госпожи были сухие и прохладные, твердые и сильные. В близящихся сумерках Ириен разглядел крошечный огонек.

«Иди дальше сам», – прошептала Неумолимая и подтолкнула эльфа в нужном направлении.

– Вот радость-то! Никак полегчало? Нет, не нужно отвечать, я и так вижу. Уж третий день прошел, как вы в беспамятстве лежите, господин Альс. Что? Откуда? Дык как же ж мне не помнить? Когда наш хутор спалили дотла злодеи окаянные, батюшка с матушкой и братья с сестрами сгорели заживо, а я в подполе схоронилась. Вы разбойников перебили, а меня вытащили с-под земли. Как счас помню! Кричали шибко на служивых, мол, разгребайте развалины, там дитя живое. Не помните? Ну так разве ж оно всех таких, как я, в Сарне упомнишь. Мне тогда едва десять годков сравнялось… н-да… А я вот помню. И когда вас увидала возле ворот, сразу узнала… Как? Да почитай уж двадцать годов прошло, а боле эльфов, окромя вас, я и в глаза не видела… Меня тогда бездетные тетка с дядькой забрали, стали растить как родную, приданое большое дали, когда замуж выходила. Чистую правду говорила бабка: «Эльф коснется – удача улыбнется». Так оно и сталося. Вон детишки-то, все пятеро, живехоньки-здоровехоньки, мужик работящий, три коровы, поле, пасека… Права была бабка. Я завсегда, когда в храм едем, молюсь о вас, господин Альс. Иной раз выйду утречком на порожек, посмотрю, как солнышко поднимается, и всему вашему роду «спасибо» говорю. Кабы не вы, то уж и косточки б мои сгнили в земле. Да вы лежите, лежите! И думать забудьте, чтоб уйти до тех пор, пока ваши раны не затянутся… Больно?.. А так?.. Я еще молочка принесу. Ага… Я так сразу супружнику и сказала, когда вас в дом тащили: мол, то знак Божий, ежели я смогу отплатить господину Альсу за его добро содеянное – добром. Оно ведь всеми богами заповедано – за добро платить добром. Верно я говорю, господин Альс?

Интерлюдия

ОДИНОКИЙ ОСТРОВ

Джасс. Человек. Зима 1694 года

Есть на свете такие места, где время течет медленно, где маленькие человечки не смеют головы поднять, задавленные могучими силами природы. Встают с рассветом, засыпают с закатом, много и тяжело работают, чтоб не помереть с голоду, и искренне радуются каждому теплому погожему дню. Одно из таких мест называется Агейский архипелаг. Скромное ожерелье из десятка скалистых островов, брошенное в холодные воды Вейсского моря. Плодородную землю здесь покупают на вес серебра, чтобы вырастить в кадке полезное дерево-гилон, плоды которого не дают островитянам оциножить. А живут здесь рыбой – главным богатством местных вод. Агейцы все больше мрачные, неразговорчивые и суровые, для них море – и великая любовь, и вечное проклятие. Оно дарует в равной мере и щедрый улов, означающий жизнь, и сокрушительные шторма, несущие погибель всему живому.

Обитатели не самого большого из Агейских островов – Керагана, не уставали мысленно благодарить слепую богиню Удачи-Неудачи – Каийю, потому что пришлая женщина, появившаяся в конце осени года Птиц, оказалась не простой ведьмой, а настоящей колдуньей, предсказывающей погоду. Она не умела отыскивать потерянное, не варила колдовских зелий, не летала на метле, не превращалась в кошку или, на худой конец, в черную кобылу. Зато за неполных два года ни разу не ошиблась в своих предсказаниях касательно погод, за что ей воздавалась честь и хвала. Еще она умела заговаривать ракушки, чтоб больной ушами, приложив ее к больному месту, довольно быстро излечился. А кроме того, колдунья ткала удивительные колдовские коврики, помогающие от болезней, от неудач, от пьянства и слепоты. Кераганцы умели ценить чужое мастерство, и потому леди Шесс, как она себя назвала, быстро стала пользоваться заслуженным уважением. Конечно, островитяне боялись колдунью, и редко кто осмеливался без серьезной причины переступить порог ее дома. А если уж приходили, то обязательно с подарком в меру возможностей просителя, низко кланялись и, изложив просьбу, торопились выскользнуть поскорее наружу.

Леди была женщиной высокой, худощавой, с очень светлой кожей. Несмотря на это, никто из местных мужчин не счел ее красивой из-за черных пронзительных глаз, отсутствия румянца на щеках и губах. И коса у нее была неприлично короткая, едва до лопаток, непонятно-темного цвета. Кераганские невесты, сплошь светлоглазые и рыжеволосые, быстро успокоились за своих женихов. Кому нужна уродина, пусть хоть трижды колдунья? Тем более что по стародавнему обычаю, который никто, кстати, не отменял, женщина, наделенная магической силой, сама выбирала себе мужа, а не наоборот, как во всех остальных случаях. А главное, в ее возрасте островитянки успевали уже родить самое меньшее пятерых. Леди же ни к кому из молодых мужчин не благоволила. Так и жила кераганская предсказательница погоды, одинокая, замкнутая в себе женщина с темным прошлым и сомнительным будущим. Ни к кому особенного расположения не питала, ни с кем не враждовала, словно отгородив себя от островитян невидимой, но прочной стеной отчуждения. В лицо называли ее, конечно, почтительно леди, а за глаза не иначе как ведьмой.

Старый станок поскрипывал и слегка раскачивался, норовя вот-вот развалиться, когда она пропускала челнок сквозь нити основы. Ничего удивительного, если предыдущая леди садилась за него чуть ли не полвека назад, а сделан он был еще лет за сто двадцать до ее рождения. Сколько там узелков осталось в последнем ряду? Сорок шесть. Сколько пришлось вспомнить из полустертых знаний, которыми скупо делились жрицы Оррвелла в Ятсоуне. Ах, как же ей когда-то не нравилось сидеть, согнувшись над ненавистным станком и стирать пальцы до крови, завязывая непослушные узелки, и при этом еще успевать повторять слова наговора на языке, от которого челюсти сводило. Тогда маленькая девочка, которой была Джасс, неоднократно повторяла себе, что НИКОГДА не станет заниматься этой ерундой по доброй воле. Никогда не говори «никогда». Так говорит общеизвестная маргарская поговорка, и всякий может самолично-убедиться в ее правильности. Было бы желание. И вот поди ж ты. Сидит молодая женщина и занимается тем самым, ненавистным с детства делом. Все те же узелки, да и слова не изменились за последние три-четыре тысячи лет. Синий узелок – сила моря, серый узелок – память камня, белый узелок – имя ветра, черный узелок – воля мага, желтый узелок – боль сердца. Мудры были пращуры, ох и мудры, когда придумывали все эти примитивные, как деревенский забор, ритуалы. Пусть всякие там великие и могущественные волшебники придумывают замысловатые формулы, коих не то что запомнить, прочитать по писаному проблема. А мы, деревенские ведьмы, как наши прабабки и праматери, станем неспешно ткать пестрые коврики, в которых силы и смысла больше, чем в любом из магических трактатов с вычурными названиями, призванными отвратить любого потенциального читателя. Вот закончит леди острова Кераган коврик с сине-белым замысловатым узором и отдаст его матери одного маленького мальчика, которым та станет укрывать малыша, и скоро хворь непременно отступит. Легкие его станут чистыми, как море, а дыхание – свободным, как ветер. Интересно, стоит ли в глазах Великих архимагов – оллавернских магистров здоровье сына рыбачки трех недель кропотливого труда?

Узелок белый, узелок синий и еще раз синий. Белые нитки целую луну провисели на вершине северной скалы, прежде чем она сочла их пригодными для работы. Синие нитки колдунья полоскала в воде, специально отплыв от острова подальше. Море было сильнее ветра и сделало пряжу волшебной всего за один день, но Джасс все равно не любила море. Скоро коврик будет готов. Он уже легонько греет пальцы, а когда будет закончен, то целебная сила согреет тщедушное тельце ребенка и изгонит болезнь. Узелок синий, узелок белый и еще два белых, а потом черный.

Когда изо дня в день садишься за ткацкий станок, начинаешь верить в то, что все люди в большей или меньшей степени ткачи или пряхи. Часто судьба похожа на нить, текущую из чуткой руки. У кого-то толстая и жесткая, как пенька, у кого-то – тонкая шелковая, а у большинства – простая шерстяная серого блеклого цвета. Чья-то судьба, точно ковер – одноцветный или пестрый, а чья-то как простое некрашеное полотно. И никто никогда не ответит на вопрос – кто же повинен в такой несправедливости, с кого спросить. Вся жизнь, от узелка к узелку, а увидеть работу в целом ткачу так в итоге и не доведется.

Джасс отвлеклась от работы, чтобы прислушаться к вою ветра за окнами. Нет, до завтра шторм не стихнет. Зимние бури на Агеях – это не шуточки. Море здесь суровое, впрочем, как и везде, а значит, рыбачья артель в полном составе проведет еще пару деньков в трактире за кружками пива. Леди предсказательница никогда и никому на Керагане не признавалась, что на самом деле не любит море. Ни штормовое, ни спокойное, ни зимой, ни летом. Она даже на окнах, которые выходили в сторону залива, никогда не открывала ставен. Но море упорно нашептывало ей свои секреты, раскрывало свои тайные планы. Море не умело молчать, да и какие тайны могут быть у могучей стихии от маленькой сухопутной букашки, бессильной и беззащитной. О несметных сокровищах затонувших кораблей? Об удивительных тварях, живущих в вечной тьме глубоководных впадин? О причудливом смысле песен китов и касаток? Вот и теперь в глухих ударах волн о скалы Джасс отчетливо слышала утробный смех и желание бесчинствовать до самого полнолуния.

Скоро придется целыми днями жечь свечи или масляный светильник, когда дни станут короткими, как заячий хвост, а ветра такими сильными, что и ставен лучше не открывать. Зима на Керагане полна звуков, от легкого свиста поземки до могучего рева волн, зима на Керагане полна одиночества, к которому постепенно привыкаешь настолько, что не замечаешь, как начинаешь говорить вслух сама с собою, не страшась прослыть сумасшедшей. Да и кто услышит-то? Разве только самый отчаянный смельчак после двух-трех чарок первача решит похвалиться удалью перед девками и подберется к окнам ведьмы, чтобы прижаться потной мордой к щели в ставнях, а потом пересказывать свои выдумки об «увиденных» колдовских делах.

Джасс зябко передернула плечами, плотнее закутываясь в старую шаль. Не помогло. Впрочем, чему удивляться, всю ночь ее лихорадило, не помогло даже лишнее одеяло. И добротный очаг, сложенный по всем правилам, тут был ни при чем, он старался, удерживая тепло долго, почти до самого утра. Виноват сон, пришедший, едва только тяжелые веки Джасс окончательно слиплись. Снилась дорога в горах, крупные хлопья снега, желтый теплый свет жилья, пробивающийся сквозь стремительно наступающую темноту. Словно Джасс смотрела на мир чужими глазами, видящими на порядок лучше, чем это свойственно людям. Коварные сумерки, смешивающие тени и оттенки в неразличимое марево, пред таким зрением были бессильны. Потом мельком приснились какие-то люди, то ли кричащие, то ли поющие. Джасс безуспешно пыталась уловить смысл или различить слова. Без толку. Лилась кровь, падал снег, в голове пульсировала боль, вязкая, зеленовато-синяя, ядовитая. И поверх всего тяжелым грузом лежали беспокойство и страх, давящий, как могильная плита. В древних склепах маргарской знати Джасс навидалась этих чудных произведений искусства, от которых кидало в дрожь. Южане питали прямо-таки противоестественное пристрастие к пышным надгробиям. Джасс трясло. Она не могла никак согреться, точно лежала не в теплой постели, а в пыльном саркофаге, и могильная сырость сочилась и сочилась изо всех щелей, унося последние крупицы тепла и покоя. В последнее время такие сны кераганской ведьме снились как-то уж слишком часто. То мрачные дебри северного угрюмого леса, то скалистые берега Ледяного океана и неистово галдящие стаи птиц, гнездящихся на голых камнях, а чаще всего безумие ночных схваток с неведомыми чудовищами и кровь, кровь на снегу и на камнях. Джасс часто просыпалась в холодном поту с отчаянно колотящимся сердцем и до рассвета уже не могла сомкнуть глаз. Потом целыми днями ходила смурная и злая, работа валилась из рук, и вообще ничего делать не хотелось. Ведьма чуть ли не силой заставляла себя вылезать из кровати, проклиная на чем свет стоит и собственную слабость, и незримые нити, связывающие ее с прошлым. Тоньше осенней паутинки и тверже тангарской стали были они и не желали прерываться, невзирая на время и расстояние. Наоборот, узы становились все крепче, все беспокойнее становились сны, и даже среди белого дня не было ведьме покоя от видений, навязчиво плескавшихся под тяжелыми веками.

От резкого скрипучего звука шагов на пороге Джасс вздрогнула. Она никого не ждала. И тем не менее кто-то настойчиво стучался в ее дверь.

– Входи, мил человек! – отозвалась Джасс и чуть придвинула к себе топор. На всякий случай.

«Мил человек» осторожно толкнул дверь и просунул в образовавшуюся щель острый нос и ярко-голубой глаз. Если судить по этим частям тела, то ему от силы лет девятнадцать сравнялось.

– Здравствуй, бабушка…

– Чего?! – рявкнула ведьма.

Парень, вместо того чтоб отпрянуть назад и броситься наутек, стремительно переместился внутрь дома и замер посредине ведьминого обиталища, как каменное изваяние. Он удивленно таращился на Джасс круглыми глазами. Непогода порядком потрепала гостя, превратив русые кудри в смерзшиеся сосульки, а дорогую подбитую мехом куртку в скрипучую ледяную кольчужку, от которой откалывались грязные кусочки льда и звучно шлепались на пол.

– Девушка, а где бабулька?

– Какая бабулька?

– Ведьма кераганская, – охотно пояснил юноша.

Джасс рассмеялась. Такие истории происходили столько, сколько она себя помнила на этом острове. Верить с первого взгляда, что она и есть кераганская леди, люди, как правило, наотрез отказывались.

– Я и есть бабулька, внучек, – нелюбезно пояснила она.

– Как так?

– А вот так! Не нравится – проваливай. Ищи другую «кераганскую ведьму». Может, и найдешь.

Юноша потоптался на месте, оставляя вокруг себя лужицы натаявшего снега.

– Может быть… вы поможете мне… леди?

– А кто ты таков, гость дорогой? Откуда взялся?

– С Джилло приплыл.

Невелик подвиг, когда ветер попутный, на дворе лето и море спокойно, но в лютую непогоду, в шторм высунуть нос с неприступного Джилло рискнет только отчаянный смельчак, почти безумец. В голубых глазах молодого человек не видать было следов безумия, наоборот, он взирал на мир спокойно и вполне разумно.

– В такую погоду? Вот сумасшедший! Как тебя звать?

– Ильдерим ит-Садред ис-Кирнас, наследник лорда Джиллса, – представился юноша и поклонился.

Джасс ответила сдержанным кивком. Этого еще не хватало. Весьма и весьма сомнительно, чтобы лорд Садред, владетель Джиллс отпустил своего сына в бушующее море, пусть даже и в гости к кераганской ведьме. Значит, что-то там у них приключилось. Что-то нехорошее.

– Отец знает, где ты?

Юноша обиженно фыркнул:

– Я не маленький! Моя «Луноликая» по-прежнему самая лучшая шикка на Агеях!

– Я вижу, что не маленький, а вполне взрослый здоровенный дурак.

– У меня дело важное.

– Важнее жизни?

– Важнее, – серьезно ответил голубоглазый. – У меня невесту приворожили.

Вид у парня был донельзя несчастный и потерянный. Наследник грозных морских лордов, двести лет державших в страхе все северное побережье Вейсского моря, выглядел как мокрая побитая собачонка.

Жаль его, но жизнь и так полна разочарований.

– А я чем тебе смогу помочь? – развела руками Джасс. – Отсушками-присушками я не занимаюсь. Честно скажу, не умею. Зря ты жизнью рисковал, парень, я ведь только в погодах разбираюсь, коврики плету, заговариваю ракушки. Я – простая неученая ведьма, а тебе нужна настоящая магичка.

Под лорденком натекла изрядная лужа талой воды, а, судя по выражению его глаз, должна была стать вскоре шире и глубже. И солонее.

– Врешь ты все! Врешь! Просто не хочешь или цену набиваешь! – С этими словами Ильдерим выдернул из-за пояса тяжелый кошель, да и вывернул его прямо на пол, в лужу. – Вот! Бери все, только помоги.

Однако рановато Джасс начала жалеть юношу. Она тотчас припомнила, как Ириен умел окидывать собеседника морозно-ледяным взглядом, от которого у слабонервных, но чрезмерно горячих дрожали все поджилки, и проделала этот номер с тем же результатом. По испытанному рецепту эльфа пускаться в разговоры при этом не следовало ни в коем случае. Жертва должна была истолковать сей взор в меру собственной фантазии и испытать целую гамму пренеприятнейших чувств.

– Что же мне делать, госпожа ведьма? – Голос юноши резко упал до трагического шепота. – Мне теперь только в петлю и дорога.

Нет, право слово, эльфийские штучки вещь нужная и дельная. Мысленно Джасс поблагодарила обоих эльфов – и Ириена, и Яримраэна, которые щедро поделились с ней когда-то столь нехитрой и полезной премудростью.

– Ну это совершенно ни к чему, милорд. Зачем же так сразу и в петлю? С этим всегда можно успеть. Да вы садитесь к огню, снимайте вашу куртку. – Теперь голос ведьмы сочился настоящим медовым бальзамом. – Будьте гостем дорогим. Хотите рыбного пирога?

Вот тебе и знаменитая кераганская ведьма. Ильдерим ожидал увидеть согнутую в три погибели, старую-престарую бабку с крючковатым носом, хромую и кособокую, чтоб на вид не меньше ста лет. И бородавок, бородавок побольше. Прям как в матушкиных сказках про злых и добрых колдуний. А иначе что за ведьма? Так оно и вышло. Видно, нельзя без бородавок и костяной ноги. Ведьма оказалась хоть и престарелая, но на настоящую каргу не тянущая. Тридцать лет – возраст солидный, можно сказать, одной ногой в могиле, но для всамделишнего колдовства неподходящий.

Однако Ильдерим из славного рода владетелей острова Джиллс не привык сдаваться просто так. Какая ни есть, а настоящая ведьма. Не чета ихнему святому отцу – последней материнской прихоти. Мать пожелала приютить в замке миссионера-приблуду, способного лишь вести занудные и совершенно непонятные разговоры о божественных промыслах. Кто в нем смыслит – в божественном? Отец прямо сказал, что в дела божеские вмешиваться не привык, а так как боги в его дела нос не суют, то пусть святой брат Эргин и свой держит подальше. Во избежание, так сказать. Брат Эргин послушался. Еще б ему не слушаться, когда отец держал его за ногу на весу над обрывающейся в море стеной. Но толку от святого брата ровным счетом никакого. Магию он клянет последними словами, плюется и знай осеняет себя непонятными знаками, дурак старый.

Когда год назад их с Найталь сговорили, под Аркой провозгласили прилюдно женихом и невестой, Ильдерим мнил себя самым счастливым мужчиной в целом свете.

«Глядите! – хотелось ему кричать во весь голос. – Глядите, какая она статная! Какая нежная, какая чудесная девушка!»

Еще каких-то год-два, и станет Найталь законной женой, и эти медные косы, и белая кожа, и ясные светлые глаза станут принадлежать одному лишь ему. Сладко заходилось сердце, и в чреслах полыхал жар, когда пред мысленным взором молодого жениха являлась полногрудая, длинноногая нареченная на снежных простынях брачного ложа. Ильдерим считал дни до дня свадьбы и на других девиц даже смотреть не хотел. Да разве может сравниться самая красивая из рыбачек – златокосая Мидоли с благородной гордой девой из рода Ваннг? Нет, не может. Хотя Мидоли смотрит ласковей и нравом покладистей, но она – дочь рыбака, а Найталь – конена Дюррея единственная наследница. Невеста грядущему браку не противилась, подарки и знаки внимания принимала благосклонно, улыбалась Ильдеримовым шуткам и позволяла держать за ручку чуть повыше локотка.

Матушка и батюшка Ильдерима друг дружку любили, почти не дрались, и ложе родительское, невзирая на их преклонный возраст, совсем не пустовало. Он надеялся, что и его с Найталь ждет та же участь. Тягать жену за косу по полу он никогда не собирался.

И вдруг как гром среди ясного неба. Один раз навестил нареченную, а она приболела, голубушка, не принимает. Другой раз привез гостинцев, отказалась видеться, в третий визит была леди Найталь холодна, как снежная вершина. Уже не смеялась заливисто, не радовалась ни шелковым лентам, ни серебряным побрякушкам и держать себя за локоток не позволила. Ильдерим, даром что молодой и зеленый, но тоже кое-какой опыт имел по части девичьих капризов. Каприз, он капризу рознь. Если девчонка обижена и метко швыряется сковородками, то всегда есть надежда оправдаться, покаяться или, на худой конец, задобрить подарками, потому как она к обидчику неравнодушна. Совсем другое дело, когда девица в присутствии жениха обращается в ледяной столб. Тут стоит жениху призадуматься. Вот Ильдерим и призадумался, да не на шутку. Слез он лишний раз лить не стал, не приучен к слезам сын островного владетеля, а взялся за дело с нужной стороны. То бишь подкупил нескольких служанок в доме Найталь, благо девки попались языкатые и негордые, за горстку медных итни рассказали о госпоже все, что знали… А знали они много, почти все. И что потаенно от отца-матери уходила из дому на ночь глядя и возвращалась чуть ли не под самое утро. И что среди серебряных побрякушек, положенных девушке незамужней, появились у Найталь драгоценные гребни из кости и бирюзовые сережки.

– Плохи мои дела, госпожа Шесс, – обреченно молвил парень. – Такие подарки абы кто делать не станет.

– Н-да…

– Не иначе чародейство, ведь она ж меня любила.

«Любила, да разлюбила. А может быть, только думала, что любит», – подумалось Джасс.

Все девушки мечтают о замужестве, все грезят о женихах и ждут не дождутся, когда родители сосватают, загадывая лишь о пригожем лице да мирном нраве. И любой молодой паренек кажется красавцем из красавцев, потому как молод и гибок станом. Это уж потом он покажет крепость своего кулака и крутость нрава. Так то – потом. Стерпится – слюбится, говорят. Многие так и доживают до глубокой старости, стерпевшись и слюбившись. Но вдруг приходит Любовь при живом женихе или муже, и тогда уж бывать всякому. У Джасс насчет злополучной невесты джиллского наследника сомнений не было. Если и есть в мире самое великое колдовство, то звать его Любовью. Бедняга Ильдерим…

Джасс смотрела, как юноша уминает пирог, запивая его теплым отваром из трав, и мысль ее навязчиво вертелась вокруг такого пренеприятного предмета, как грядущие козни со стороны Ильдеримова папаши и со стороны конена Дюррея. Если с ее подачи расстроится свадьба, на которую оба властителя наверняка возлагают большие надежды, то прежде всего несдобровать самой кераганской ведьме. Конен не потерпит обвинений в колдовском оговоре, а оскорбленный Садред в запале кого хочешь смешает с дерьмом.

– Я – ведьма неученая, что я могу сделать… – начала было Джасс, не слишком надеясь на то, что молодой властитель вот так просто от нее отстанет. – Вдруг тот колдун, что отсушил твою невесту, сильнее меня будет? Не потяну я магический бой.

«Еще как сильнее. Кулаки небось пудовые», – подумала колдунья, но усмешку сдержала.

Не говорить же напрямик, что девчонка присмотрела себе другого красавчика? А если следовать железной логике обыденной жизни, то этот загадочный «колдун» не местный, а, скорее всего, либо купец, либо пират. Потому как подарки непростые, а дорогие, в лавках Матайя, главного острова архипелага, таких днем с огнем не сыскать.

– Да ты хоть узнай, что к чему. Ты попробуй. Может быть, это кто-то из матайских молодцов решил мне дорогу перейти? У Митрлин ис-Сиал есть настоящая аймолайская ведьма. В зеленом платке ходит с зелеными бусами.

Зеленый цвет считался на Агеях цветом всяческого нечистого ведовства, и простые люди такого не носили даже под страхом смерти. А к одежде самоубийц пришивали зеленые рукава. Почему так повелось, никто объяснить толком не мог.

– Ну-у-у, если в зеленом, – протянула в нос Джасс. – Ты бы лучше к невесте поплыл, да спросил у нее сам, отчего с ней произошла такая перемена. А еще лучше, у ее отца спроси, почему отвернула от тебя благосклонный взгляд нареченная.

Совет был мудрый. В любом другом случае Ильдерим так бы и поступил, но не сейчас.

– Слушай, леди, я к тебе зачем пришел? А? За мудрым советом у меня есть к кому обратиться, мне колдовство надобно, – взвился молодой властитель.

Джасс уже думала ответить ему как следует и послать подальше вместе с его невестой, но вовремя остановила свой не в меру резвый язык. Зачем же скандалить? Она сделала вид, что крепко задумалась, подперев щеку кулаком, уставившись в огонь и стараясь притом не моргать ресницами. Пусть думает, что ведьма погрузилась в сугубо колдовские, а посему тяжкие раздумья.

Как и положено, Ильдерим весь затаился, дабы не сбить ненароком колдунью с мысли. Точь-в-точь как мышь под совком. Глаза круглые, любопытные, уши торчат, и вроде как дышать негромко старается, только носом сопит. Серьезный юноша!

Чтоб усугубить эффект, Джасс не поленилась сделать пару пассов левой рукой в сторону огня. Совершенно бесполезных, потому как кроме хруста в затекших суставах никакого иного замысла телодвижения не преследовали. Не врала, совсем не врала кераганская ведьма, высказываясь небрежительно о собственных способностях. Силенок волшебных в ней, как у котенка. А жаль! Ох, как бы они пригодились.

– И чего теперь будет? – шепотом спросил будущий владетель острова Джилло.

На самом деле Джасс и сама бы хотела узнать, что будет, так как ни сном ни духом догадаться не могла. Хотя… Ежели судить обычным порядком, то бишь как оно бывает в жизни, то никакой тайны тут нет. Вариантов немного, и все они уже случались. Девка понесет от своего любовника, а там уж как получится. В меру изобретательности ее родителей.

Но кераганская ведьма грозно насупила брови, метнув в ослушника грозовой взгляд. Мол, колдовству можно и помешать несвоевременными вопрошаниями. Хотела еще одарить юношу безвредным отваром из своих запасов. Для солидности. Но не пришлось.

– Ах, мать твою!!!

Дверь распахнулась с грохотом и чуть не рассыпалась под ударом могучего сапога лорда Джиллса.

– Вот ты где! Отродье ведьмино! Говнюк! – взревел Садред, вонзая гневный взгляд поочередно то в сына, то в колдунью. – Я тебе покажу, как отца ослушаться! Век помнить будешь!

Но, видимо, Ильдерим не с рыбьей кровью родился, потому что ответствовал родителю не смиренно, как полагается вековыми традициями, а весьма и весьма бурно. Перво-наперво налился дурной кровью и крепко сжал кулаки, а потом разорался совсем не по-сыновьему:

– Чего ты пристал ко мне?! Я взрослый! Взрослый! Сколько можно мне указывать как да чего?! Сколько? Я сам разберусь!

Садред взорвался многоярусным матом, возводя напраслину на достойную свою супругу подозрением в прелюбодеянии с разными животными, в том числе и гадами морскими. В ответ сынок присоветовал спилить отцовские рога. Любо-дорого поглядеть порой, как ругаются благородные господа.

Джасс засунула руки в карманы кофты, осторожно проверяя, на месте ли джадд-камень, ибо все знания законов большого скандала подсказывали ей, что колдовским предметом вскоре придется воспользоваться. И верно: как только лорду Садреду надоело пререкаться с упертым сыночком, он сразу переключил внимание на ведьму.

– Чего пялишься, девка?! – взорвался он ничем не сдерживаемой злобой. – Счас выволоку на потеху своим парням, чтоб колдовала там, где велено, а благородным головы не морочила.

И протянул было руку, чтоб ухватить Джасс за волосы, но деревенская колдунья видала виды и вместо того, чтобы испугаться и запросить пощады, вмиг ощерилась дикой кошкой:

– Держи свои руки при себе, лорд! А то я за себя не отвечаю!

Волосы ведьмы зажили собственной жизнью, зашевелились на голове, превращая аккуратную прическу в темный зловеще извивающийся вихрь, одежда затрепетала. Со стороны казалось, что женщина стоит в центре узкого столба яростного ледяного ветра. Острые воздушные потоки хлестнули по мужчинам, заставив их замолчать и отпрянуть в разные стороны.

– Вон из моего дома! – не своим голосом взвыла ведьма. – Пока не напустила на вас Хозяйку бурь! Вон!

Дважды повторять угрозу не пришлось. Оба владетеля Джиллса – настоящий и будущий, вылетели наружу моментально, подгоняемые для надежности хлесткими ударами колдовского ветра. Джасс выскочила следом, растрепанная и злая, и разразилась грозными обещаниями по адресу поздних визитеров, не скупясь даже на откровенные угрозы. Приспешники лорда Садреда числом более десятка – воины из его дружины – поспешили попрятаться за покосившийся тын, с ужасом ожидая, что разъяренная ведьма станет швыряться молниями.

– Говнюки! – подвела итог Джасс и быстренько ретировалась в свою избушку.

С одной стороны, поле битвы осталось за ней, а с другой – вся продемонстрированная мощь была не более чем банальным жульничеством и обманом суеверных островитян. Джадд-камень мог сделать даже ребенок. Достаточно в ветреную погоду взять кусочек глины и прошептать нужное заклинание. И проделывать то же самое каждый раз, как поднимался ветер. Скованный волшебством, ветер высвобождался, стоило разломить джадд в кулаке.

В Маргаре Джасс за такую шутку могла поплатиться жизнью, встретив в ответ более действенное и более опасное колдовство. Так что победа над островным лордом особой радости женщине не принесла. Тем более случилась вещь гораздо более неприятная, чем визит Ильдерима и его батюшки. Чашка упала и раскололась на две неравные части. Черная матовая керамика с золотым затейливым узором по краю и руной Край на дне, похожая на стилизованную рыбку. В Инисфаре за эту чашку была уплачена баснословно высокая цена в шесть золотых алуро. Архадская руна Край посвящалась Пестрому богу Сурабай – богу Искушения и Истины. И для того, чтобы не увидеть в этом происшествии знак, надо было родиться слабоумной.

Джасс бестрепетно собрала обломки в карман. Если Пестрый бог решил ее предупредить, то он опоздал, мрачно подумала кераганская колдунья. Должно быть, визит молодого лорда Ильдерима, заставший ведьму врасплох, случился не на ровном месте. Предсказать, что владетель и сюзерен этих земель решит диктовать ей свою волю, Джасс не могла, человеческая злая воля совсем не то, что воля стихий, ее не предугадаешь. Но то, что Садред так просто ее в покое не оставит, можно не сомневаться. Вот только во что выльется его месть за позор, понесенный на глазах у своих воинов?

Впрочем, теперь ничего не изменить и ничего не исправить. Где-то на великих весах Предопределенности сдвинулись песчинки.

Если меч один раз вложен в руку, вложен толково и умело, вложен великим мастером клинка, таким как Хэйбор, то где же та сила, которая остановит эту руку?

Чуткие пальцы прошлись по плотной коже ножен, лаская бронзовые накладки, лаская, как живое существо, податливое и жаждущее внимания. Пусть никто и никогда не увидит, что молодая женщина нежит спящую сталь, как нерожденного своего младенца, как неверного своего возлюбленного, и какая горькая радость затаилась в уголках бледных губ. Сколько дорог пройдено с тобой, последнее Хэмово дитя? Сколько жизней погубил ты и спас за долгую, удивительную жизнь свою? Если осушить русло могучей и многоводной Бейш, то кровь, пролитая этим мечом, заполнила бы его до самых краев. Ты помнишь? О, ты помнишь. Ты спишь, и тебе снятся сны, полные мучительных стонов и предсмертных криков, тебе снятся теплые широкие руки Хэйбора из Голала, глубокие и синие стальные сны. Должны сниться, потому что они снятся твоей госпоже, твоей рабыне, твоей подруге…

Джасс редко ошибалась в предвидении перемен. Прошло еще немного времени…

Дэрих немного потоптался на порожке, надеясь, что леди выйдет сама. Не хотелось ему заходить, совсем не хотелось. Ему, кабы не господская воля, мысль о том, чтобы в гости к колдунье зайти, и в голову не приходила. Да делать нечего. И он легонько постучался в дверь.

– Входи!

Староста судорожно вдохнул, холодный воздух ожег легкие, притушив ненадолго отчетливый запах перегара, и вошел внутрь. Чистая светелка, светлая, и пахнет приятно сухими травами, свежим хлебом, козьим молоком и, кажется, даже ухой. Гость низко поклонился молодой женщине, сидящей за стареньким ткацким станком. Девка как девка. Перестарок, конечно, но ежели в глазищи не глядеть, то и вовсе ничего такого страшного. И все же боязно. Одно слово – ведьма. Что ни говори, а права сто раз маргарская пословица о волчьей шкуре, которую бесполезно прикрывать атласными бантиками.

– Садись, Дэрих, – пригласила она. – Не бойся, я не кусаюсь.

Староста осторожно опустился на низкий колченогий стульчик, как ребенок, сложив широкие грубые руки на коленях.

– Тут такое дело… Тута гиррема княжья пришла на Балас. Слыхала небось?

Леди кивнул в знак согласия, и староста оживился:

– Из самого Тартоннэ. Вся раззолоченная, длиннючая аж жуть какая. На носу птичья рожа и паруса желтые. Герцог прислал к нашему конену посла. Говорят, чуть ли не герцогский племянник.

– Дэрих, зачем пришел-то?

Она насмешливо сощурилась на одно лишь короткое мгновение, превратившись из внушающей трепет ведьмы в милую и улыбчивую молодуху. Дэрих смутился до полного онемения. Ох и нелегкая это работа – беседовать с леди с глазу на глаз. Пока он набирался храбрости, та терпеливо ждала, прекратив работу.

– Указ вышел такой: мол, все чародеи и ведьмы от подземных демонов происходят и чарами простых людей в глубины преисподней замануют. Мол, все ведьминские штуки суть обман и мракобесие, а ежели кто станет таковых привечать, то, стал быть, тот сам супротив истиной веры в Бога и Пророка. Велено на каждом острове построить по церкви, а герцог с патриархом пришлют к осени нам правильного священника. Стал быть, ведьм велено гнать в три шеи.

Всему на свете приходит конец, особенно хорошему. Причем, что показательно, хорошее имеет необъяснимую тенденцию иссякать гораздо быстрее, чем плохое. И хотя до весны, до того как первая купеческая шикка преодолеет расстояние от Лорарда до кераганских причалов, времени еще немало, но можно считать, что этот этап жизни подошел к логическому финалу.

«Как жаль, – подумалось Джасс. – В кои-то веки появились свой дом, достойное занятие, мирные богобоязненные соседи».

– Ежели его светлость дознается через конена нашего, что ты тут живешь, то худо нам всем придется. Точно тебе говорю – быть беде. Несдобровать тебе, леди. Его светлость на расправу скорые, чик – и повесят. И тебя и нас. За компанию. Понимаешь меня?

– Понимаю, – согласилась женщина.

– Пока зима, оно еще куда ни шло. А чего весной будет?

– А чего весной будет?

Дэрих сначала покраснел, потом побледнел до синевы. Боязно ему было.

– Я о чем говорю… эта… о чем я говорю-то? Ну стал быть, надо тебе… эта… домой надо. Стал быть…

Бедняга трижды вспотел, и трижды пробрало его мертвящим холодом от собственной смелости. Но главные слова уже были сказаны, и теперь отступать поздно.

– Негоже леди прогонять, но с герцогом шутки плохи. Наши кераганские мужики решили, что лучше совсем уж совсем без леди… Ты уж извини нас великодушно, но будь ты хоть трижды своя… а то ведь пришлая. Оно ведь раньше и на Эрмидеях были повелительницы погод. Вера нонче поменялась, господам оно ведь виднее. Будем в церкву ходить. Бог-то ведь один.

Джасс впервые слышала, чтобы староста произнес такую длинную речь. Значит, сильно прижали неуступчивых кераганцев. И тут как раз их понять было несложно. Джасс не обижалась. Рыбаки жили до нее без всякого волшебства, полагаясь лишь на приметы, и дальше обойдутся. Они простые богобоязненные люди, что с них возьмешь.

– Хорошо, как только потеплеет, я уберусь с Керагана.

– Ты не серчай на нас… Так сход решил. А я что?

Леди печально улыбнулась. Опустила виновато голову, теребя кончик толстой короткой косы, точь-в-точь как Дэрихова старшая дочка – тихоня и молчунья Крити. Только у леди волосы темнее и руки тонкие, как у благородной женщины. И хвала Владыке Небес, что Крити никогда не станет похожа на это… чудище в юбке. Безмужняя, некрасивая, злая. Разве такой должно быть бабе? Ото ж!

– Я того… пойду я, леди. Ты только зла на нас не держи? – с опаской спросил Дэрих.

– Ладно, – махнула она рукой и добавила: – Шторм еще три дня будет.

Неуклюже пятясь задом, староста выскользнул наружу и чуть ли не бегом потрусил по тропинке к притихшей кучке смельчаков, с нетерпением ожидавших результата столь серьезного разговора. Ожидание дело тяжкое, и они успели согреться изнутри ядреным самогоном, а теперь, когда появился повод отпраздновать удачу Дэриховой миссии, радостно загалдели. Их путь лежал прямиком в теплую старостову халупу, и никто лишнее мгновение не стал задерживаться в такой непосредственной близости от дома колдуньи.

Прошло еще три дня, три дня покоя, работы и шума ветра, свирепого и ледяного, истинно агейского шторма. Точно в соответствии с предсказанием Джасс, за которое, впрочем, никто не спешил благодарить. А затем небо расчистилось, выглянуло бледное северное солнышко, море успокоилось, сделавшись из грязно-серого синим и радостным. Кераганцы быстро протоптали тропинки сквозь высокие сугробы, торопясь воспользоваться столь редкой в такое время года хорошей погодой. Кто-то из хозяек затеял постирушку, кто-то выбил на свежем снегу пыльные половики, мужчины вышли на лов, а детишки укатали пологую горку рядом с мелким, насквозь промерзшим заливчиком и теперь с визгом и воплями катились с нее кто на рогожках, а кто и на собственных задах.

Джасс тоже присоединилась к всеобщему оживлению и пошла на вершину Дозорной горы, проверить вешки с заговоренной пряжей, камнями и ракушками. После шторма алые и черные нитки набирают много силы. Джасс решила на прощание сплести покрывальце для Ястэ, жены одного хорошего молодого паренька из рыбачьей артели, которая минувшей осенью вышла за него замуж и теперь отчаянно мечтала о малыше. Полуденный склон, более пологий, был засыпан снегом разве что женщине не по пояс, и Джасс лишний раз похвалила себя за догадливость надеть меховые штаны и куртку. Можно, конечно, идти по северному склону, где ветер сдувает с камней весь снег, но там опасно даже летом, а зимой легче легкого ненароком сорваться и сломать себе хребет.

С верхушки холма вид открывался на все четыре стороны, и при хорошем зрении можно было рассмотреть берег соседнего острова. Здесь было спокойно, пусто, светло и очень хорошо. Искрился снег, нетронутый, ровный, как полотно, похожий на прекрасную ткань, вроде парчи. Такую бы парчу да на свадебное платье для принцессы. Для эльфийской королевы в самый раз. Только в Фэйре и сумеют выткать подобное совершенство тамошние длинно-палые мастерицы. Джасс залюбовалась парчовым покрывалом госпожи Зимы. Жалко разрушать совершенную красоту, но что поделать, все одно ведь растает. Джасс недолго сокрушалась и взялась за короткую лопатку. Копать пришлось долго, пока пот не стал заливать глаза. Тогда она сбросила куртку, оставшись в рыбацкой вязаной кофте, которую тоже вскоре пришлось расстегнуть.

…Теплый ветер,

добрый вечер,

месяц молодой,

загляни в мою светлицу,

двери все открой.

Распахни мое окошко,

сядем на крыльцо,

Забери мои печали,

Сердце успокой…

Песенка из тех, что не поются, а снятся, как руки матери или голос отца, которые бессознательно мурлыкают, замешивая тесто или копаясь в огороде. Славные такие песенки без начала и конца. Джасс перевела дух, откинула со лба влажные от пота пряди и поймала сомкнутыми веками робкие солнечные лучики. Ветер обнял женщину за стан, прикасаясь к разгоряченной коже почти ласково, и она позволила ему нашептывать на ухо. Весь мир был таким неизъяснимо прекрасным, щедрым и светлым, таким просторным…

«Где ты?..»

Свеча в распахнутом настежь окне, неспящая тревожная душа.

Тоненькие невидимые ниточки напряглись и зазвенели серебряными голосами…

«Люблю тебя!»

Теплое соприкосновение переплетенных ног и рук.

«Люблю…»

Тихий вздох.

Ветер подхватил маленькую слезинку и унес ее куда-то в море. Душа к душе, соль к соли, снег к снегу… Джасс смахнула влагу с ресниц. Вот и нитки сыскались, мокрые и холодные, но чуть ощутимо дрожащие накопленной силой могучего ветра, небесной воды и самой грозной Зимней госпожи. Глянула в море – туда, куда тянулось сердце, и увидела небольшую шикку с желтым сигнальным флагом на корме.

Чем-то неуловимым этот светловолосый рыцарь был похож на Малагана. Может быть, разрезом дерзких зеленых глаз, может быть, тем игривым взглядом прожженного юбкодрала, которым он окинул кераганскую ведьму. И не то чтобы она была в его вкусе, просто по заведенной издавна привычке эрмидэ взирать на женщин как на разновидность породистых животных, приносящих либо убытки, либо прибыли.

– Ну здравствуй, леди, – сказал он.

Длиннополое агейское одеяние, отороченное пушистым рыжим мехом, сидело на герцогском родиче, как собственная кожа, легко и изящно, словно рыцарь всю жизнь его проносил не снимая. Что тут скажешь – аристократ до мозга костей. И вся многочисленная свита, дававшая, кстати, присягу верности конену Садреду, разве только ниц не валится при одном лишь движении его бровей, начисто игнорируя своего пунцового от переживаний господина.

– И тебе, добрый день, милорд…

– Мэдрран ит-Мильд.

Ах, вот оно как. Джасс, конечно, поклонилась пониже, чтоб видно было, как она уважает правящий дом и лично посланника.

– Милости просим на Кераган, милорд ит-Мильд.

Он отмахнулся от приветствия, как от назойливой мухи, и сразу перешел к делу:

– Я по твою душу приехал, леди. Верно, знаешь уже?

Она кивнула, безропотно соглашаясь.

– Если пожелаешь остаться, то священник совершит над тобой обряд очищения от скверны. Если же нет, то убирайся с острова. Такова воля моего господина Великого герцога Инвара.

Тощий церковник, топтавшийся за спиной Мэдррана, сделал кислое лицо: мол, что тратить слова на сию закоренелую грешницу. В костер ее, в костер.

– Скажи мне, милорд ит-Мильд, а могу я дождаться весны, чтоб уплыть в Игергард?

– Ты оттуда родом?

– Да.

– До весны далеко, сколько душ она развратит, неведомо… – прошипел священник.

– Я только погоду предсказываю и не более того.

– Ветра и воды в руках Божьих…

Джасс не удостоила тощего даже взглядом, сосредоточившись на посланнике. Ну до чего же он похож на Мэда. И даже имя одинаковое. И ничего удивительного, они ведь родственники. Так вот каким мог быть Малаган, подумалось Джасс. Надменным, насмешливым, изящным, истым эрмидэ.

– Я обязательно уберусь с острова, милорд. Но только весной, – сказала ведьма, твердо помня, что в разговоре с аристократом ни в коем случае нельзя дать понять, что в чем-то зависишь от него, тем более просить.

– А что мешает мне приказать связать тебя по рукам и ногам, бросить в трюм моего корабля и отвезти куда-нибудь на необитаемый остров на верную смерть? – сладко улыбнулся герцогский посол.

– Наверное, ты не хочешь, чтоб внезапный шторм разбил твои корабли в щепы, милорд, – в тон ему ответствовала Джасс. – Ежели мне срок пришел помирать, так не в одиночестве. Правда?

Посланник понимающе усмехнулся. Они были в равных условиях. Ведьма могла призвать ветер и бурю, это он знал точно, но не хотел рисковать ни собой, ни своей шиккой.

– Ты смелая…

– Я просто хочу дожить здесь до весны. Спросите у людей, я ведь не сделала им ничего дурного.

– Ты, богомерзкая ведьма…

– Заткнитесь, достойнейший, – мягко приказал Мэдрран. – Вас никто ни о чем не спрашивает. Его светлость приказал навести порядок, а не чинить беззаконие. – Он пристально вгляделся в темные глаза Джасс. – Оставайся до весны.

Джасс кивнула и более кланяться не стала, дожидаясь, когда все они уйдут. Так что не слишком спешил бог Сурабай предупредить колдунью о грядущих переменах. Зря только чашку расколотил Пестрый. Хотя кто доподлинно ведает о помыслах богов? Вот когда начинаешь жалеть о том, чего от рождения не дано и ни за какие деньги не купишь, не вымолишь и не завоюешь. Волшебный дар, который в иных людях полыхает, как солнце, в ней лишь тлеет дешевым фитильком, не способный осветить даже собственной сущности. Джасс стало внезапно холодно, так холодно, что она заторопилась в дом. Нет, в ее хижине было тепло, слишком долго женщина прожила в полуденных краях, холод пробирал откуда-то изнутри. Так в глубине живота зарождается мерзкое предчувствие грядущей беды, похожее на маленькую скользкую змейку, одновременно и щекочущую и грозящую ядовитыми острыми зубками.

«Берегис-с-с-сь, – шептала беда, трогая сердце мяконьким раздвоенным язычком. – Берегись, жен-щ-щ-щ-щина, там вдали кто-то уже сплел на тебя сети, крепкие и просторные. Достаточно просторные, чтобы опутать ими полмира и всех, кто тебе дорог, и достаточно крепкие, чтобы устоять перед их острыми мечами. Даже перед двумя мечами-близнецами. Помни, что через море и горы уже тянутся жадные руки, и на этот раз тебе не уйти наверняка. Ты умудрилась обрасти любящими сердцами, словно старая шикка ракушками, да и согласись, что взрослой женщине тяжелее спрятаться на маленьком острове, чем маленькой девочке потеряться посреди Великой степи, а охотников все прибывает и прибывает. Теперь ты большая, как… как китиха, которую окружили маленькие лодочки отчаянных северных охотников с очень острыми гарпунами. Хорошо, пусть не китиха, пусть серая крия, страшная и зубастая, но и ее побеждают числом и умением. Потому что у крии очень ценная шкура, за которую жадные инисфарские купцы дают серебро по весу. Да и никакая ты не крия, она может нырнуть глубоко и уплыть хоть в море Латин-Сиг, хоть в океан, а ты можешь?»

«ЗАТКНИСЬ!» – приказала Джасс. Ее и раньше не так-то просто было запугать, даже в сопливом детстве. И когда совсем крохотной малышкой ей было страшно засыпать в огромной храмовой спальне, и когда храгасская гиррема плыла в неизвестность через Вейсское море, и когда из-за забора в спину ее летели острые камни. Да мало ли когда? Джасс давно выросла из всех страхов, ну или почти из всех.

Она легла спать прямо в одежде, завернувшись в одеяло с головой, будто ожидая внезапного нападения. И, прежде чем заснуть, впервые за целых три года прошептала на певучем древнем языке иной расы:

– Храним будь моею душою, храним будь в своем пути, храним будь среди врагов, храним будь моею любовью, Ириен.

И где-то на другом краю мира во сне застонал от острой душевной муки эльф с искалеченным лицом и отвратительным характером. Застонал и проснулся, чтоб до самого утра маяться от бессонницы.

Глава 9

БИЛЕТ В ОДИН КОНЕЦ

Все, что когда-то началось, должно однажды закончиться. Вопрос только в том, чтобы найти в себе силы дойти до конца.

Ириен Альс. Эльф. Весна 1695 года

Вдали от городов и поселков, от замков, садов и полей, в самом сердце Фэйра лежит озерный край, именуемый Шассфор. Между высокими острыми скалами Хоррана и холмами Лаго-Феа спряталась земля тысячи озер и бесчисленных седых лугов. Климат там суров, и большую часть года дуют пронизывающие ветра, волнующие травяные моря и пускающие рябь на поверхности глубоких озер. Большинство этих озер не имеют названия, только несколько самых крупных на картах эльфийских владык удостоились такой чести.

Озеро звалось Альва-и-нига, то есть «Глаз-со-зрачком», потому что по центру его располагался остров. Возможно, когда-то давным-давно на острове стояла грозная и неприступная цитадель, по-эльфийски соразмерная и изящная.

Те из людей, кому довелось видеть настоящие эльфийские замки, могут себе представить и стены из грубо тесаного камня, возносящиеся ввысь, и круглые башни-бастионы, подобные стволам тысячелетних дубов, и серую черепицу островерхих крыш, мелкую, как рыбья чешуя, и окованные железом ворота. Все это было. Наверное. Ныне же там остались лишь небольшой участок обрушенной стены, поросшей лишайником и неприхотливыми цветочками камнеломки, остаток древнего донжона и ворота. Эти ворота единственное доказательство наличия волшебства, потому что, несмотря на весьма солидный возраст, они по-прежнему крепки и выглядят так, словно установлены не десять тысяч лет назад, а только вчера. И более на острове нет ничего необычного и странного, ни в старых лодках, ни в бурых навесах, ни в аккуратных поленницах сушняка не таится ни крупинки колдовства. Вьется над очагом тоненький дымок, греется на солнышке здоровенный белый пес, сушится самодельная сеть, развешенная на шестах. Тишина вокруг звенящая, и нет ничего более притягательного в этих местах, чем ее бездонный омут.

Ничего особенного на острове не отыскать, если не ведать, что здесь живут волшебники. Три старых эльфа, таких старых, что это заметно даже постороннему глазу. Три настоящих старца. Достаточно увидеть их снежно-белые седые косы, пергаментные лица, промерзшие до самого дна мудрые глаза. Нет, годы не сгибают прямых спин эльфов, не отнимают ни силы, ни ловкости их рук, ни крепости ног, в отличие от людей, чья старость подобна тяжкой болезни, а порой и хуже смерти. И хотя волшебники счет своим годам перестали вести уже давно, но Мастер Книжник – Риннан мог целый день рубить дрова и не сильно притом запыхаться, а он старше Мастера Мечей – Фьеритири и Мастера Дорог – Ульнари чуть ли не вдвое. И все же они очень стары, великие волшебники из Цитадели.

Остров соединяется с берегом узкой полоской мели, на локоть скрытой под водой. Вполне преодолимая преграда для пешего. А для всадника, так и вовсе не помеха. Иногда мастер Фьеритири ходил в ближайшую деревеньку за мукой и медом, а желающих пересечь отмель в обратном направлении выискалось совсем мало. Но волшебники не удивились, когда в разгар лета одинокий всадник нарушил их многолетнее уединение. Он был не один, а с мальчиком. Пришелец поклонился и указал на ребенка:

– Я нашел его в Озерном Шассфоре. Его зовут Ириен.

– Спасибо тебе, Эвантарин. Ты более ничего не должен нам, – сказал Мастер Фьеритири. – Прощай.

Тот, кого назвали Эвантарин, молча коротко кивнул, вскочил на коня и умчался прочь, оставив ребенка Мастерам. Больше Ириен его никогда не видел.

– Значит, вот ты какой, – задумчиво сказал желтоглазый Мастер Ульнари, внимательно разглядывая мальчика.

– Он знает, – чуть слышно пробормотал по своему обыкновению Риннан.

– Он – Последний, – добавил Мастер Меча.

Ириену исполнилось восемь лет, когда началась его жизнь на острове в компании с тремя чудаковатыми старыми волшебниками, и она была прекрасна. Летом они жили под открытым небом, только в дождь укрываясь под легким навесом, а зимой перебирались в единственное сохранившееся от крепости каменное помещение с крышей из камыша. Каждый день Ириена был заполнен до самых краев. Он учился варить кашу и читать древние свитки на Истинном языке. Он ловил рыбу и искал Отражения слов, плел сетки и слагал заклятия. Он учился быть воином, волшебником, следопытом, охотником, танцором и еще множеству иных ремесел. Всему, чему могли научить его три Мастера. Время их уходило, и они торопились отдать Последнему Познавателю все свои знания.

Когда на зарастающие бурьяном развалины древней крепости явились эльфы-чародеи, чтобы возродить Цитадель, их было больше двадцати. Осталось трое: узколицый мастер Риннан всю свою долгую, даже по эльфьему счету долгую жизнь изучавший Лонгийр – Истинный язык Творения, тот самый, на котором говорил сам Создатель; Мастер Фьеритири, мэтр Фьер, вложивший в руки Ириена два меча; и, конечно, знаток всех дорог мира – Ульнари Мудрый. Они старались изо всех сил, но их последний воспитанник получился особенным, можно сказать, самым неправильным из всех, живших когда-либо Познавателей. Был ли в том промысел Создателя или недочет учителей, останется великой тайной, потому что Творец не имеет привычки делиться своими задумками, а Мастерам из Цитадели не принято задавать откровенных вопросов. Спрашивать же об этом самого Ириена Альса бессмысленно. Не ответит. Вернее, сначала красочно обругает, а потом отправит с такими вопросами куда подальше.

Люди и другие народы мало знают об эльфах и от невежества придумали байку о том, что те взрослеют медленно. Эльфы живут долго, очень долго, но взрослеют они точно так же, как и все остальные. И эльф-подросток в пятнадцать лет почти ничем не отличается от людского мальчишки такого же возраста. Точно так же любит задавать неудобные вопросы, тут же подвергая сомнению и осмеянию любой, даже самый мудрый и осторожный ответ. Но с Ириеном у Мастеров проблем почти не было. Он не бунтовал, не считал нужным пререкаться, не грубил и тем более не подвергал сомнению нехитрые истины, которые в устах волшебников звучали не слишком понятно. Из обычного эльфийского мальчика, в меру серьезного, в меру шаловливого, сначала получился молчаливый и замкнутый подросток, а потом вдруг оказалось, что юноша Ириен имел собственные планы на дальнейшую жизнь. Однажды летним утром он уложил в небольшой мешок все свои скромные пожитки, вложил мечи в заплечные ножны, вежливо попрощался с учителями и ушел по отмели в сторону восхода. У эльфов не приняты долгие прощания. Не принято пускаться в разговоры, давать наставления и напутствия, и махать вслед тоже против обычая. Поэтому Мастера, как ни в чем не бывало, вернулись к своим делам, едва только стих плеск воды под ногами Ириена. Только Мастер Фьеритири позволил себе довольную ухмылку, но не более. Потому что волшебники из Цитадели привыкли воплощать свои замыслы в жизнь, а на пути к их неведомой цели пока что были сделаны только самые первые шаги…

Паршивый это был день, с какой стороны ни посмотри, по всем статьям. От сырости холод казался всепроникающим, и от него не спасали ни десять одежек, ни живой огонь. К тому же атмосфера хозяйственного двора ничуть не способствовала улучшению душевного самочувствия. Прислуга совершенно отбилась от рук, решив, что урезанный паек есть разумный повод для уклонения от своих обязанностей. Слой навоза, смешанного с помоями и гнилой соломой, устилал все пространство от одной стены до другой, ничуть не смущая своим видом и запахом совесть обитателей Тэврского замка. Оттепель и талая вода тут же превратили это отвратительное месиво в липкую вонючую жижу, источающую немыслимое зловоние. И, похоже, смерды успели принюхаться.

Пересечь двор означало окончательно погубить сапоги. И Альс уж было раскрыл рот, чтобы высказать свое мнение относительно творящегося безобразия, но взгляд его случайным образом переместился с визжащего поросенка в загоне на согнутую спину столяра, латавшего ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж пристройки, а оттуда на стену донжона и затем на низкое, затянутое грязно-белыми тучами небо, грозящееся разразиться то ли снегом, то ли дождем. Далеко-далеко, наверное, над самым Чернолесьем, летела одинокая птица неразличимой породы. Летела на север. А это означало, что случилось то самое, что всегда случается, когда кажется, будто уже не осталось никакой надежды, – пришла весна. Пусть еще будут и метели и морозы, но сударыня Весна нанесла смертельный удар в каменное сердце госпожи Зимы. Где-то высоко-высоко уже соткались и зародились теплые воздушные потоки, которые растопят снежный панцирь Запроливья, воскресят эту землю ото сна и возродят к жизни. Несмотря ни на что, это и был первый день весны.

Ириен закрыл рот и даже сделал попытку улыбнуться. Великое искусство сквернословия безвозвратно утратило очередной шедевр, который умер, так и не родившись на его устах. Без всякого волшебства, без прозрений и остальной мистики Альс, стоя по щиколотку в свинячьем дерьме, вдруг понял, что ему самому настало время вернуться. В Игергард, к своей жизни, дать отпор магам всех мастей, отыскать способ защитить Джасс и собственноручно распорядиться своей судьбой. Наверное, так и задумали когда-то Мастера из Цитадели. А возможно, и с самого начала знали…

Кое-кто любит сравнивать магию с мечом. Мол, смотря в чьих руках окажется оружие, таков и результат. Если у злодея и душегуба, то быть рекам невинной крови, а если у праведника и мудреца, то, стало быть, все наоборот. Самообман… иллюзия… призрак… Магия – это не меч, магия – это железная руда. И каждый, кто имеет ее запасы, кто имеет дар, плавит ее в печи собственной души, щедро или не очень подкидывая дрова – чувства и мысли. У кого какие есть, разумеется. Потом льет в свою истинную форму. А вот тут у каждого получается свое. У кого-то действительно «меч». У кого выйдет «серп» или «лопата», у кого – «ланцет», у кого вытянется «струна», а у кого-то и «воровская отмычка». Всякое может получиться: «набатный колокол», «наконечник копья», «корона» или «кандальные цепи». А бывает ведь и просто «ложка». Кто-то из прирожденных волшебников отливает свою силу единожды, и всю жизнь пользуется тем, что вышло. Кто-то пробует себя в новой ипостаси, с успехом или без оного. Все ведь зависит от самого мага. Гораздо больше, чем принято считать.

И если уж ты в конце концов понял, что твоя сила все-таки «меч», то надо им воспользоваться и рубить там, где это необходимо. Разве не это хотел сказать Фьеритири, прежде чем уйти за Грань?

Чистое исподнее, пара рубах, шерстяная туника, запасные ремни, седельные сумки, мечи в ножны… Сборы заняли ровно столько времени, сколько требуется, чтобы уложить вещи, закрепить ремешки, проверить лошадиную упряжь.

– Отпусти меня, милорд, – напрямик сказал Альс, придя к барону.

За плечом у эльфа уже висел дорожный мешок.

– Прямо вот так вот вдруг?

– Да. Мне пора.

Крэнг понимающе кивнул.

– Что ж… значит, так тому и быть… – вздохнул он. – Не стану тебя удерживать, мастер Альс. Мне было приятно знаться с тобой.

– Мне тоже.

Эльф и барон поклонились друг другу. Сдержанно и с достоинством.

– И вот еще что… – Ириен достал из ножен лекс, длинный эльфийский нож, и протянул его лорду Крэнгу. – Подарок твоему сыну.

– Которому из двух?

– Какой окажется достойным, – лукаво улыбнулся эльф, прежде чем уйти.

Гладкая костяная рукоять без всякого узора, одностороннее лезвие, острее которого не бывает в целом свете, – такой не купить ни за какие деньги. Как ни верти, подарок эльф сделал царский. И не иначе со смыслом. Знать бы еще с каким?

…Море накатывалось на берег коричневыми мутными волнами, лениво облизывая галечный берег. Холодное море, забытая земля, низкое небо и ветер, хлесткий, как немилосердный бич в руках опытного надсмотрщика. Дождь моросил без остановки, и через пелену водяной взвеси он увидел Гилгит. Она медленно брела навстречу, глядя невидящими глазами в пространство перед собой.

Голос не хотел слушаться, но Кенард собрал все силы и крикнул:

– Гилгит!

Ветер жестко хлестнул его по щеке.

– Гилгит!

Она остановилась, вгляделась, и легкая улыбка прорезала ее серые обескровленные губы:

– Кен…

Он никогда не слышал от нее такого ласкового и доверчивого тона.

– Гилгит… Зачем? Ну зачем?

– Тише… тише… – пробормотала она. – Не говори ничего.

Ее черты странно выцвели, как рисунок на древнем пергаменте. И когда Кен коснулся ее руки, то почувствовал только липкий могильный холод.

– Там так холодно, милый мой Кенард, – жалобно прошептала девушка. – Ты себе представить не можешь. Обними меня, Кенард. Ты ведь так хотел это сделать. Раньше.

Он шагнул ближе, охваченный забытым, но знакомым томлением. Конечно, ей было холодно. Очень холодно. Этот холод стекал в Кенарда, а Гилгит на глазах расцветала живыми красками. Синие глаза, белая кожа, алые губы…

– Поцелуй меня на прощание, – попросила она.

Ее губы пахли землей, тяжелой промерзшей землей… земля чернела между зубами… и в ней шевелились черви… Морок улыбнулся пустыми глазницами…

– Пусти меня! – рванулся в сторону Кен, не в силах сдвинуться с места и продолжая держать в руках то живую красивую девушку, то начавший разлагаться труп.

– Слушай меня, Кенард! – прогремел ее голос. – Я не раскаялась под пытками. Когда собственный отец вспарывал мне брюхо, выжигая мне внутренности горячим железом! Я не раскаялась, когда выдавала свой секрет. Я не раскаялась, когда палач насиловал мое истерзанное, но все еще живое тело. Я не раскаялась, когда меня бросали в глубокую позорную могилу. Я не раскаялась, когда Милостивый Хозяин лишил меня возможности родиться вновь, обрекая на вечность в небытии. Нет! Я не раскаялась. Но я раскаиваюсь сейчас, зная, как ты страдаешь.

Ветер сорвал с черепа волосы прядь за прядью, волны смыли в пучину тяжелый пепел, в который она превращалась с каждым мигом.

– Раскаиваюсь, потому что не дала зацвести прекрасному цветку нашей любви. Прости меня. Прости и исполни мою волю. Последнюю!

Последний лоскуток морока вытек из рук Кенарда.

– Пусть эльф умрет, – прошипела на последнем издыхании морская пена. – Пусть… он… умрет… от… твоей… руки…

Ревел ветер за окном и хлестал ледяной дождь. Кен с трудом разлепил веки. Сердце бешено колотилось, накатывала тошнота. Пробуждение выбросило его из кровати. Молодой человек заметался по своей комнате, пытаясь натянуть на себя попеременно то штаны, то рубаху, путаясь в завязках, чертыхаясь. Больше всего он боялся опоздать.

– Что случилось? – удивился сэр Гэррик.

Рыцари еще сидели у очага и потягивали горячее вино. Получается, что спал он всего ничего. Только и успел, что смежить веки.

– Где Альс?

– А ты не знаешь? Странно. Он уехал еще утром.

– Куда уехал?

– Кажется, в Лаффон, – задумчиво молвил сэр Соланг.

– А когда вернется?

– Никогда. Я думал, вы уже попрощались.

– Как же так?

На Кенарда было жалко смотреть. Растрепанный, до смерти перепуганный мальчишка, ничего не понимающий, сломленный известием.

– Значицца, сбежал твой эльф, – хмыкнул понимающе Соланг. – И правильно сделал. Тебе свою жизнь надо жить, парень.

– Вы не понимаете, – отчаянно прошептал Кен.

– Ну еще бы! Где нам, старикам.

– Но почему он ничего мне не сказал? Друг называется!

– Не сказал, чтоб ты следом не увязался, – важно пояснил сэр Гэррик. – Касательно же дружбы, сдается мне, что мастеру Альсу ты неподходящий друг.

– Шел бы ты спать, Кенард. Утро вечера мудреней.

Что бы они понимали, эти захолустные рыцари, по сути своей – грубые мужланы? Пьяницы и задиры в юности, заскорузлые в своих убеждениях и взглядах ханжи в зрелые годы и вредные старые пердуны в ближайшем будущем. Кен не собирался сдаваться так просто.

– Вы полагаете, мессир Ангер, что он сразу заявится в нашу гостиницу?

– Полагать тут нечего, мессир Ноэль. Из Ветланда в Игергард есть только одна дорога, и пролегает она через Лаффон.

– Это я как раз понимаю. Но почему Альс должен появиться в «Мече»? В Лаффоне еще три дюжины постоялых дворов, гостиниц и трактиров.

– Я слишком хорошо знаю эльфов, юноша.

Хозяин осторожно приблизился к столику своих постояльцев, чтоб, не приведи боги, не осерчали.

– Еще вина изволите, милостивые государи? Иль чего покрепче?

– Еще вина. Горячего. С пряностями, – ответствовал мессир Ангер.

– Сей момент!

Хозяин тут же испарился выполнять заказ, ибо знал, что промедления волшебники ему так просто не спустят. За пять зимних месяцев, которые эти двое провели в Лаффоне, он потерял больше, чем если бы ему хребет сломали и ноги отнялись. Из-за колдунов этих проклятущих нормальные люди «Меч» обходили десятой дорогой, и только замогильный ужас перед могущественным Оллаверном мешал поставщикам съестного отказаться от сотрудничества с гостиницей. И хотя маги исправно оплачивали все счета и все понесенные убытки, но сколько потребуется времени, чтоб восстановить репутацию порядочного заведения, никому не ведомо.

Великое сидение преизрядно надоело и самим магам. Но приказ Ар'ары – Хозяина Сфер никто не отменял, а волшебники не смели даже мысленно роптать на свою участь. Оставалось только надеяться на то, что скоро Ириен Альс пожалует в Лаффон, и затянувшаяся пытка тараканами, сыростью, дрянным пивом и немытыми женщинами кончится.

В Ветланд кралась весна, шаг за шагом отвоевывая у госпожи Зимы плацдарм за плацдармом. Вот уже и снегопады сменились проливными дождями, и в проливе вскрылся лед, туман медленно, но уверенно подъедал остатки сугробов, а в редких просветах низких тяжелых облаков изредка проглядывало солнышко. К Новому году – дню весеннего равноденствия здесь все изменится. Налетят пронзительные восточные ветра, которые сменят регулярные шквалы из дождя и мокрого снега, по ярко-синему небу помчатся белые быстрые облака, и сиреневые нежные цветы офола, пахнущие медом, оживят бурые холмы.

Но оллавернские маги всем сердцем надеялись, что до тех пор они оба окажутся как можно дальше от суровых местных красот.

Пока же по крыше монотонно барабанил дождь, гарантируя колдунам сырую постель и влажный сквозняк из всех щелей.

– Где наше вино?! – прорычал Ангер. – В жабу превращу!

И в этот момент дверь в трапезную с грохотом распахнулась. На пороге стояла легкоузнаваемая фигура. Черный силуэт с рукоятями мечей, торчащих за плечами.

– Как драматично, – ухмыльнулся Ангер, неприлично указывая пальцем на долгожданного ночного визитера. – Почему без грома и молнии?

– Слишком много чести, – сказал эльф, шумно потянул носом и сплюнул на пол.

С его кос и лица текла вода, словно он только что вышел из реки. Альс по-собачьи отряхнулся и, не глядя на оллавернцев, прошел к стойке.

– Эй, хозяин, ты живой там?! Горячий суп, много мяса и теплую постель! Принимай гостя!

С одежды под ноги эльфа быстро натекала лужа.

– Прямо-таки все и сразу? – продолжал задиристо Ангер.

– Не сразу, а по очереди. Сначала жрать, потом спать. А в промежутке я тебя убью, – пообещал эльф бесстрастным голосом, не оборачиваясь. – Если не возражаешь.

– Возражаю.

Хозяин высунул нос из-за двери и едва не выронил здоровенный кубок с вином.

– Я не пью вина.

– А… это… для господ магов…

– Обойдутся. Тащи жратву, Гитци, пока я в состоянии терпеть, – пригрозил эльф.

– Ну каков хам! Ноэль, вы видели что-нибудь подобное?

Мессиру Ноэлю видеть подобное, разумеется, не приходилось. Хотя бы просто потому, что был он крайне молод, даже по людским меркам, а для магистра Облачного Дома так и вовсе постыдно юн. Тридцать пять лет от рождения для колдуна возраст почти младенческий.

Несчастный Гитци на полусогнутых заметался между столом магов и стойкой, мысленно прощаясь с жизнью, имуществом и добрым именем. В такой переплет ему попадать еще не доводилось.

– Какую вам комнату, мастер Альс? Прежнюю? Так ее господа магистры заняли. Может, крайнюю, там, где ремонт делали прошлым летом?

– Крайнюю, с ремонтом. И пожрать! Быстро!

Альс шваркнул на столешницу тяжелую серебряную монету и без всякого страха направился к магам, чтоб с самым вызывающим видом расположиться с ними за одним столом.

– А мы тебя заждались…

– Обниматься не будем, предупреждаю сразу, Ангер.

– Вот еще, – фыркнул маг. – Ты, как и прежде, совершенно невыносим. Даже не знаю, почему я согласился на это деликатное поручение…

– Наверное, потому что Ар'ара тебя и спрашивать не стал, – небрежно махнул рукой Альс, – и даже поленился открывать тебе портал в Лаффон. Небось пешком топали от самого Оллаверна.

Судя по тому, как искривились губы второго мага – мессира Ноэля, эльф попал в самую точку.

– У Облачного Дома есть для тебя предложение. На мой взгляд, весьма и неоправданно щедрое, – продолжал Ангер уже гораздо более сухим тоном профессионального дипломата.

– Какое?

Гитци появился в самый неподходящий момент. Он принес большую миску с дымящимся наваристым супом, в котором, в соответствии с ветландской традицией, от обилия крупы и разваренного гороха стоймя стояла ложка. Объявлять паршивому эльфу волю Облачного Дома в то время, как тот чавкает горячим варевом, не слишком приятно. Надлежащей событию внушительностью тут и не пахло. А пахло исключительно куриными потрохами.

– Рожай давай, Ангер, я тебя внимательно слушаю, – проворчал Альс, отправляя в рот полную ложку под громкое урчание желудка.

– А еще говорят, что эльфы существа утонченные. Ты еще… ветры начни пускать, – скривился маг.

Альс прыснул с полным ртом, прожевал, едва сдерживая смех, и наконец смог внятно сказать:

– Нет, эту шутку я приберегу для лорда Арьятири.

– Ах, ну да, чуть не забыл, ты же у нас редкая птица, как выяснилось. Познаватель! Лорд Арьятири нам подсказал, спасибо ему.

– С Ведающим мы потом сочтемся, Ангер, – отрезал эльф. – Давай дальше.

– Да хоть в клочья друг дружку рвите. Нас по-прежнему интересует исключительно Джасс'линн. Она и только она. Вернее было бы сказать – воплощение Белой Королевы, не к ночи она будет помянута.

Ириен удивленно поднял бровь. Последняя фраза ему особенно не понравилась.

– Если память меня не подводит, то однажды в Канегоре я уже имел честь беседовать с господином Шаффом, – сказал эльф, делая вид, что совершенно не смущен словами мага. – Его, кажется, зовут в Оллаверне Глашатаем Ночи? Неужели он не поделился со своими коллегами результатами разговора? Странные у вас в Оллаверне порядки. Ладно, скажу еще раз, специально, чтоб ты отстал. Я не знаю, где Джасс, которую вы с удручающим постоянством почему-то именуете напыщенным именем Джасс'линн. Я не знаю. И точка.

Ангер покачал головой:

– Не верю я тебе, эльф. И никогда не поверю. Факты говорят обратное. Вы провели вместе немало времени, не разлучавшись даже на несколько дней, и теперь, спустя три года, ты не знаешь, где она живет, что делает? Ты считаешь меня полным идиотом?

Три года… О, высокие светлые небеса! Для Альса они растянулись на один долгий бесконечный день. Некое безвременье, разделенное на множество восходов и закатов, в котором не было ни радости, ни отчаяния, ни просвета, а была лишь серая беспросветная глухая тоска. Один день сменялся другим, весна – летом, и каждый из прожитых дней был точно такой, как предыдущий. И так подряд три года…

– Лучший способ утаить – не знать, – ехидно фыркнул Альс, смачно обсасывая куриную кость.

Эльф откровенно злорадствовал, видя, как опытный магистр не в силах скрыть эмоции, написанные на его холеном лице. В глазах Альса, в совершенстве умеющем владеть собой, подобная слабость выглядела непростительной. Что возьмешь с человека?

– Знаешь, Альс, я так и не смог понять, что привлекло тебя в этой бабе? Ты вроде тех мужчин, которых влекут не нормальные женщины, а калеки, без руки там или ноги. Есть на свете такие извращенцы. Я читал ее описание из Ятсоуновского храма. Ведь, положа руку на сердце, даже самая невзрачная эльфийка гораздо привлекательнее Джасс'линн. Ты ненормальный. Или ущербный? А может быть, ты чувствуешь себя настолько неполноценным, что ищешь себе кого-то еще более неполноценного?

Эльф никак не отозвался на обидные слова. Он молча доедал свой суп, равнодушный ко всему, совершенно не собираясь доказывать что-либо оллавернцу.

– Я вижу, ваша беседа зашла в тупик, господа, – подал наконец голос мессир Ноэль. – Возможно, так случилось потому, что вы, мессир Ангер, зашли, так сказать, не с той стороны. И если позволите, то теперь я приведу мэтру Ириену свои аргументы.

– Вежливый… – едва слышно проворчал эльф.

– До недавнего времени в Облачном Доме на ваше расположение не возлагалось больших надежд, но теперь все изменилось. И все потому, что теперь мессир Ар'ара знает, что вы – Познаватель.

Маг сделал паузу, чтоб понаблюдать за эффектом, производимым его словами. Молодой человек говорил на ти'эрсоне без акцента, как житель самого Тинитониэлля, со всеми необходимыми тонкостями модуляций. Это было сделано не случайно и ничего хорошего не предвещало. Когда человечий чародей вдруг начинает говорить на эльфийском, это может означать только крупные неприятности, причем для всех. Примета есть такая, если вдруг кто не знает.

– Да, я – Познаватель. А вы знаете, что это значит, господин Ноэль? – проговорил эльф сквозь зубы, почти не разжимая тонких губ.

– Знаю, и именно поэтому мы обращаемся к вам. Даже среди эльфов Познавателей осталось мало, среди людей их нет вообще, я не говорю об остальных расах. Для настоящего же Познавателя не составит труда узнать Истинные имена людей и вещей.

– Ну примерно так оно и есть. И какое до этого дело Оллаверну?

– Прямое. Вы – эльф, а ваша возлюбленная – человек. Но и Познаватель не сможет продлить ее жизнь долее положенного срока. Зато это можем сделать мы при помощи заклинаний. Довольно сложных и малодоступных для большинства, кроме магов самого высокого уровня.

Эльф напряженно молчал, и его молчание повисло в воздухе почти осязаемое, как густой дым смолокурни.

– Я продолжу, если вы не против? – говорил вежливый маг.

– Валяйте.

– Все источники утверждают, что вы любите эту… мм… женщину, а значит, готовы сделать для нее если не все, то практически все. Так почему бы вам не дать ей долгую жизнь? Разумеется, наша помощь вовсе не бескорыстна. Да, Джасс'линн будет жить в Оллаверне под нашим присмотром. Но зато вы сможете быть вместе. Жить долго и счастливо. Потому что Облачный Дом на самом деле вовсе не обитель зла, а очень красивое и обустроенное место. Никто не станет держать вашу женщину в темнице или башне, пытать или вредить любым способом. В наших же интересах, чтобы Проклятие не вырвалось на свободу вновь, согласитесь.

– Очаровательно, – холодно заметил Ириен. – Просто идиллическая картинка. Уютный домик на берегу моря, чистенькая хозяюшка в фартучке, заклятая на бессмертие, любезный хозяин – эльфийский долгожитель, старательно исполняющий попеременно приказы Оллаверна и Зеленой Ложи. Я потрясен вашей щедростью.

– Заклинание вечной молодости возобновляется раз в сто шестьдесят семь лет. Я уверен, мы найдем решение проблемы Проклятия Ильимани к общему удовольствию.

– Вы ставите меня в нелегкое и почти безвыходное положение, – заявил Ириен. – Знаете почему?

– Представьте себе, знаю. Вы не хотите терять единственную любимую женщину и не желаете быть в подчинении у Зеленой Ложи. Это тяжкая дилемма для вас, мэтр Альс.

– Да, вы совершенно правы, – согласился неохотно эльф. – Теперь не знаю, что и делать.

– А ничего и не нужно делать, – легкомысленно улыбнулся Ангер, обрадованный поворотом событий. – Выбора у тебя уже нет. Либо ты сдаешь нам Джасс’линн, либо…

Альс его не слушал, он крепко задумался. Значит, все было зря, все эти годы, которые он безжалостно умертвил, надеясь отвести от Джасс беду. Три года, которые они могли бы быть вместе. Конечно, это мало, но все же… все же гораздо больше, чем то НИЧЕГО, которое оставалось ему теперь. И Оллаверн от него не отстанет, слишком хорошо Альс знаком с методами Облачного Дома, чтобы надеяться на забывчивость волшебников. Еще бы! Такая редкая вещица, как Познаватель, не часто попадает в загребущие руки людских чародеев. Если учесть, что среди людей Познаватели появлялись последний раз лет семьсот тому назад, то размер их заинтересованности сложно вообразить. А кроме того… маг лгал. Он нагло врал прямо в лицо Ириену. Все сказанное им – ложь. Бесчестная, подлая, наглая ложь. И про заклятие вечной молодости, и про совместную жизнь, и про все остальное.

Ириен ощутил, как внутри рождается мутная волна вязкой, тягучей, как мед, боли. Она растекалась по костям и мускулам, просачивалась в мельчайшие капилляры, гулко стучала внутри грудной клетки, она рвалась наружу мучительным стоном. Она означала только одно – что сейчас он будет убивать. Ангера – смазливого и самоуверенного волшебника, рискнувшего нахамить Познавателю, Ноэля – вежливого и вполне симпатичного молодого человека, с которым в иное время и при других обстоятельствах Альс непременно познакомился бы с целью если не подружиться, то хотя бы получить удовольствие от общения с умным, собеседником. Их обоих, ни в чем лично перед ним не виновных, кроме своего предназначения быть волшебниками и присяги, данной старому и хитрому архимагу – Хозяину Сфер. И только потому, что «решение проблемы», о котором так трепетно говорил Ноэль, единственное существующее решение, Ириена не могло устроить ни при каких условиях. После того что сделали с Джасс ятсоуновские жрицы, «проблема» решалась только одним способом – развоплощением.

Видят великие боги, сам по себе Ириен Альс не был таким гордым, чтобы отказаться от возможности подарить Джасс по-настоящему долгую эльфийскую жизнь. Видят светлые небеса, будь Джасс обычной женщиной, он бы на коленях вымаливал у Ар'ары и у Арьятири такую милость. И вершил бы их волю без тени сомнений. А может быть, и нет… Он и сам не знал, что сталось бы, если бы… Потому что выбора у него не было никогда.

Ноэль упустил тот миг, когда Ангер не выдержал напряжения и попытался набросить на эльфа заклятие-сеть. И конечно же человеческому глазу не под силу уловить мгновение, когда стремительно вылетевший из руки Альса узкий стилет заставил Ангера запнуться, вздрогнуть всем телом и повалиться навзничь, как безвольная марионетка с отрезанными ниточками. Молодой чародей даже не усомнился, что его напарник мертв. Резная кость рукояти торчала в груди прямо из того места, где у людей расположено сердце.

– Вижу, ни вы, ни ваши хозяева из Оллаверна так и не поняли, что припереть меня к стенке не получится, – спокойно сказал Альс, бережно извлекая из ножен меч, чтоб приставить его к груди Ноэля. – Познаватель – это, знаете ли, не пустое, хоть и красивое слово.

Есть непреложное правило: хочешь убить – убивай без лишних слов. Обычно Альс сам неизменно придерживался этого правила и, нарушив его, был немедленно покаран.

Ноэля спасло чудо. Чудо звали сэр Кенард Эртэ, и оно, вернее, он ввалился в двери гостиницы в сопровождении могучего раската грома и сверканий молний, восполнив недостаток драматичности, возникший при недавнем появлении Альса.

– Мастер Альс! – прокричал рыцарь, растекаясь счастливой улыбкой. – Наконец-то я вас нашел!

Этого времени вполне хватило магистру Круга Избранных, одному из высших иерархов Облачного Дома Ноэлю Хиссанду, чтобы отворить портал и исчезнуть в ослепительном сиянии Сопряжения.

– Змееныш! Я тебя убью!

Вопль разъяренного эльфа наверняка слышала половина Лаффона. А также поток такой заковыристой брани, что покраснели не только Кенард, хозяин гостиницы – Гитци, не только его жена и трое сыновей, не только кобылы на конюшне, но и недожаренный поросенок, стаканы в кухонном шкафу и бочонок с прокисшим пивом.

– Ириен? – испуганно заскулил Кен. – Ириен, я не знал. Мне сон приснился.

– И ты приволокся следом, чтоб рассказать мне свой сон? – задохнулся от возмущения эльф. – Да в своем ли ты уме, рыцаренок?

Кен всунул нос в приоткрытую дверь, за которой прятался, пока Альс надстраивал «этажи» мата по его адресу, и сразу понял, что если его и будут убивать, то не сейчас. Он молча, вопросительно посмотрел на эльфа: мол, что теперь будем делать?

– Этого закопаем, поедим, выспимся и уберемся отсюда, – сказал Ириен, уже гораздо спокойнее.

Какой смысл бесноваться, если упущенного шанса уже не вернуть?

– Куда уберемся? – не понял Кен.

– Куда глаза глядят, – буркнул эльф.

Сразу видно, у Ириена не имелось ни малейшего желания обсуждать дальнейшие планы.

«Как неловко получилось», – тоскливо подумал рыцарь, помогая завернуть покойника в его широкий плащ. Предварительно Ириен быстро обшарил его одежду, собрав целую горку разных предметов и в том числе кошелек с горсткой полновесного игергардского серебра. Маленькое зеркальце и две медные шпильки – это как бы понятно, а вот предназначение коробочки из тусклого серого металла без всяких признаков замочка, сплетенной из конских волос семилучевой звезды и толстой веревки с кусочками шерсти на концах оставалось для Кена полной загадкой.

– Что это? – спросил Кен, поддаваясь любопытству.

– Глупости, – фыркнул Ириен, не желая ничего пояснять. – Меньше будешь знать, особенно о чародейских штуках, дольше проживешь.

– А это колдун? – подивился Кен.

– Нет, монашка, – съязвил эльф. – Тащи мертвеца через заднюю дверь.

Вполне естественно, что копать яму по дождю пришлось провинившемуся Кенарду. Кто б сомневался. Одно радовало ветландца, эльф его не прогнал.

Ночлег в «Мече», в полусырой постели, под барабанную дробь бесконечного дождя по крыше и угрюмое сопение сэра Кенарда в углу, показался Альсу царской роскошью по сравнению с дорогой от Тэвра. Он устал и продрог, отбил себе всю задницу, до крови стер холку несчастной Оните, и у него не осталось ни единой сухой и чистой вещи. Поэтому проснулся эльф незадолго до полудня, чувствуя, что должен дать своему телу хоть немножечко заслуженного отдыха. И заодно предоставить Кенарду шанс одуматься и вернуться.

– Почему ты следом увязался? – спросил он рыцаря.

Тот, сбиваясь и даже заикаясь, рассказал свой сон, и про морок Гилгит тоже. А главное, про то, что она приказала сделать Кенарду.

История Альсу не понравилась. Он в растерянности почесал подбородок, как это регулярно делал Пард. Привычки у оньгье были чрезвычайно заразные.

– Так ты меня прирезать хочешь или наоборот?

– Честно? Я боюсь, что она возьмет надо мной вверх. Милорд так и сказал, что раз пришла, то и дальше повадится ходить в мои сны. У Тьмы множество лазеек в людскую душу, – признался Кен. – Тьма хитра.

Эльф поморщился:

– Пока сам не пустишь в себя Тьму, она никуда не пролезет.

– Меня барон сам отослал.

«Еще б он этого не сделал, – подумалось Альсу. – Ветландцы все, как один, суеверны, это раз. И ты небось так умолял и в ногах валялся, что барон плюнул, да и отпустил на все четыре стороны. Это два».

– Кен, ты мне совершенно не нужен, – откровенно сказал он. – Ты будешь обузой.

Но Кенард настаивал и не отставал. Он хотел в Игергард, он хотел жить яркой жизнью, он хотел странствий и приключений. Как все люди. Молодые люди. Ведь если бы не такие люди, никогда бы Альс не встретил ни Элливэйда, ни Парда, ни Мэда Малагана. Не получилось бы никакой ланги, и в его жизнь не вошла бы Джасс.

Молодому рыцарю было тяжело, это Ириен видел отчетливо. Жизнь вообще тяжело менять по своему выбору и своей волей. Она словно огромный тяжелый камень, неизменно врастающий в землю, стоит только оставить его в покое. Проходит совсем немного времени, и уже никакая сила не способна вырвать камень из крепких объятий корней трав. Больше, чем к кому бы то ни было в этом мире, такое сравнение относилось к самим эльфам, живущим слишком долго, чтобы постепенно не утрачивать способности к изменениям.

Положа руку на сердце, как любят выражаться тангары, Ириен не прогнал мальчишку прочь только потому, что, вглядываясь в его мрачное, бледное и полное решимости лицо, эльф видел лица живых и мертвых людей. Тех, кто был ему дорог, тех, ради которых он мог бы пожертвовать всем.

Волосы у Кенарда русые, чуть пепельные, глаза зеленовато-серые, словом, мало общего с Джасс, но порой повернется он эдак в сторону, склонит голову, и хоть криком кричи. Может быть, потому что оба – урожденные северяне? Только Джасс с другой стороны пролива – Хаалаан или тот же самый Дэронг. Там у каждой второй темная волна прямых волос, светлая матовая кожа и твердые очертания губ, не пухлых и не узких. Вот только откуда взялись черные без разницы меж радужкой и зрачком глаза? Глаза, как бездонная пропасть, в которую однажды свалился один не в меру романтичный эльф без всякой надежды на спасение.

Отгонять наваждение было тяжко, как просыпаться от приятного теплого сна… Демоны раздери этого назойливого мальчишку, который не только не нужен, но и может помешать.

«А еще ты можешь уготовить ему участь Грина Снегиря», – съязвил голос в голове.

«Грин остался жив», – напомнил Ириен.

«Уточним. Он был жив в тот момент, когда ты его бросил».

«Не бросил, а оставил в надежных руках», – не сдавался эльф.

«Ты уверен, что для Кена тоже найдутся достаточно надежные руки?»

Не был он уверен, нисколечко не был уверен. А вовсе даже наоборот.

– Кен, ты сам не понимаешь, чего хочешь, – сказал Ириен.

– Все я понимаю!

– Очень в том сомневаюсь, – устало бросил Альс, не смея глядеть в глаза мальчишке. – Глупый ты человечий мальчишка, Кенард Эртэ, ты должен хорошо представлять себе, что тебя ждет впереди. Я возвращаюсь и постараюсь обойти Судьбу еще раз, обмануть ее, обыграть, отобрать то, что принадлежит мне по праву. А тебя, малыш, я просто использую в своих целях, как ни цинично это звучит. И, поехав со мной в Игергард, ты, скорее всего, уже никогда не вернешься домой, не увидишь ни родни, ни родителей. Ты подумай хорошенько, человечек, до рассвета еще есть время. Что? Все равно согласен? Да ты подумай еще. Стоит ли оно того? Ну что ж… посмотрим, что из тебя выйдет, человечек. Время еще есть.

С раннего утра шел дождь, и серая вода пролива была покрыта оспинками брызг. Пока Ириен торговался с капитаном парома за каждый медный ягр, Кенард глазел на корабль морских тангаров, швартовавшийся у причала. Обычных тангаров он, конечно, видел, а с некоторыми даже был знаком, но морской народ произвел на юношу неизгладимое впечатление. Высокие и могучие, как корабельные сосны, эти тангары казались настоящими морскими богами. Они налегали на весла, смеялись и громко пели на своем резком и звонком языке. Пшеничные гривы волос и бороды, светло-голубые глаза и серая кожа одежд делали их похожими друг на друга, как родные братья. Скорее всего, так оно и было, потому что, как правило, кораблем владела одна-две семьи и команда набиралась из ближней и дальней родни. Чужих тангары на свои остроносые корабли не брали ни при каких обстоятельствах.

Ириен тоже слышал тангарскую песню. Ее любил мурлыкать себе под нос Тор. А у эльфа всегда перед мысленным взором вставала картина, которой он сам видеть никак не мог. Закованные в сталь рати, замершие друг напротив друга за миг до того, как взревут серебряные трубы, развернутся знамена и златокосый король в белом плаще крикнет: «Дша-а-а-ад!», вонзая в затянутое желтыми тучами небо свой меч. Когда случилась битва? Три или четыре тысячи лет назад. Может быть, даже раньше, потому что Темные века оставили за собой мало свидетельств. Последняя битва, когда сошлись вместе четыре народа, чтобы низвергнуть в века варварства и невежества весь обитаемый мир. Люди уже не помнят об этих временах, эльфы не желают помнить, орки отвергают прошлое и живут лишь настоящим и будущим, а тангары хранят память и до сих пор поют.

Хороший день, чтоб умереть

Под куполом небес,

С собою в вечность унести –

Реку, поля и лес.

Уже грызет свой щит берсерк,

И рать идет на рать.

И будет смерть сама как пес

У наших ног бежать.

Еще посмотрим, у кого,

Достанет силы в ком,

В судьбы ворота постучать

Тяжелым кулаком…

Слова бились в одном ритме с веслами, вспарывая воду и приближая берег. Тяжел и долог поход по штормовому весеннему морю.

– Ну, кажется, все! – объявил эльф, возвращаясь с переговоров удовлетворенный результатом. – Кое-что удалось выторговать. Заводи лошадей на корыто. Нет, лучше я сам.

У него и в самом деле получалось лучше. Пятнистая Онита, казалось, совсем ничего не боялась и безропотно пошла на неустойчивую палубу. А Руде эльф прошептал что-то на ухо, и норовистая скотина повторила подвиг своей товарки. Было здесь какое-то волшебство, но эльф упорно отказывался объяснять свой фокус с лошадями, утверждая, что это всего лишь многолетний опыт.

Паром, забитый народом, медленно тронулся в путь через пролив. Купцы из Ветланда, Минарда и Къентри расположились вокруг своего товара, орки кучковались по кастам, тангары из оседлых ехали на праздник Сошествия Огня в Торраск, где находилась самая большая община огнепоклонников, и потому держались чинно и сосредоточенно. Их традиционное паломничество сопровождалось строжайшим постом, запретом на азартные игры и питие спиртного. Шумные тангарские мужчины сидели тихо, как храмовые послушницы. Большинство были бородаты, что означало семейность, порядочность и достоинство, только несколько совсем молодых парней смущенно прятали бритые подбородки в шерстяные шарфы. Женщин с ними, разумеется, не наблюдалось. Зато орок и людских женщин наличествовал явный переизбыток, как и детей, сновавших туда-сюда по палубе и все время норовящих свалиться за борт.

Заняться на пароме было совершенно нечем, а безмолвно пялиться на серую воду, как это делал эльф, у Кена не получалось. Отвлечь Альса от неведомых дум разговором оказалось занятием бесполезным, хотя юноша честно попытался несколько раз. Но эльф отвечал односложно и в конце концов попросту послал докучливого спутника куда подальше, заставив покраснеть компанию молоденьких орок, расположившихся неподалеку. Дважды просить себя Кен не заставил, он нашел себе очень уютное местечко среди крытых рогожами тюков, где можно не только удобно сидеть, но и прилечь при желании.

Начало путешествия Кенарду, несмотря ни на что, понравилось. Он никогда пролив не переплывал, но разных историй про Игергард успел наслушаться вдоволь. Самое большое и мощное королевство людей дарило миру из века в век великих королей, великих воинов и не менее великих волшебников. Кенард сам учился грамоте по игергардскому «Сказу про Алфроя Великого». Хотя направлялись они с Альсом не в Орфиранг, а вроде как сначала в Ятсоун, а потом в Ритагон, главный город Лейнсрудского герцогства. Последний эльф почитал городом великолепным, всегда поминал добрым словом, и у молодого человека не было оснований не верить. По правде говоря, Кен никогда не видел города больше, чем Лаффон, а потому воображение и фантазия ему отказывали. Он сам себе завидовал. Сбывалась заветнейшая мечта, самое жгучее желание, и порой даже не верилось, что все происходит не с кем-то посторонним, а именно с ним, последним из рыцарей занюханной крепости на краю Чернолесья, чьим уделом до сих пор были рутина и скука. И вот он, Кенард Эртэ, плывет через пролив навстречу подвигам и славе. Да, именно подвигам и непременно славе!

Кенард закрыл глаза и погрузился в мечты, как свинья в грязную лужу, то есть целиком и с ушами. Пред мысленным взором вставали картины одна занимательнее и величественнее другой, где Кенард мчался на горячем вороном скакуне, закованный в сверкающую сталь, сокрушал врагов и принимал как должное внимание и любовь прекрасных юных дев. Сказать, что Кену проза военной жизни была неведома, никто не мог. Все-таки за годы, прожитые в Тэвре, были и стычки с разбойниками, и охрана караванов старателей, – и прочие прелести каждодневного существования отдаленного гарнизона. Чего-чего, а воинского опыта рыцарю Эртэ было не занимать, но в глубине души он точно знал, что остался наивным романтиком. Он, конечно, никому в этом пороке не признался бы даже под страхом пыток. Но разве человеку запрещено мечтать о чем-то большем? Вот Кен и мечтал в свое удовольствие, пока мокрая и от того совершенно ледяная тряпка не шлепнулась прямо ему в лицо. Злорадный смешок сразу обнаружил, чьих рук было дело. Кен, почти не глядя, цапнул рукой в нужном направлении, ловя баловника за капюшон курточки.

– Ай-я-я-я-я! Ма-а-а-ама! А-а! – оглушительно заверещал маленький орк, извиваясь ужом в цепких пальцах рыцаря.

– Сийгин! Что ты наделал? Ой-ой, пусти моего сына! Сийгин, я тебе сто раз говорила!

Отличные легкие достались мальчонке от мамаши, потому что от ее воплей у половины пассажиров парома сразу заложило уши. Молодая орка кричала так, словно Кенард не просто держал ее детеныша на вытянутой руке, а прямо у нее на глазах снимал с того живьем кожу. Кен отпустил орчонка, и тот со скоростью ядра из маргарской катапульты метнулся к матери. Вид у парня был до такой степени ошарашенный, что кое-кто за спиной захихикал.

– Я говорила, чтоб ты не подходил к воинам даже близко? Говорила тебе или нет? – ругала шалуна мамаша, щедро отвешивая ему звонкие шлепки по заднице. – А если бы он тебя мечом зарубил? На два кусочка, пополам. Вжик и все! – живописала орка вероятное будущее отпрыску. Сийгин завывал на высокой ноте.

– А ну перестань реветь! Перестань немедленно! Хватит выть! А то… а то… отдам тебя тому вот злому эльфу! – Орка ткнула пальцем в Альса, замершего возле перил и ничегошеньки не подозревающего. – Видишь, Сийгин, у него целых два меча. Два огромных меча. Это специально для таких противных мальчишек, как ты.

– Ы-ы-ы-ы-ы-ы! – тянул мальчонка, с ужасом косясь мокрым золотистым глазом на темную фигуру эльфа. – Ы-ы-ы-ы!

– Точно-точно, не замолчишь, отдам эльфу. Увезет тебя за леса и за горы и там съест, – убедительно ворковала орка, пытаясь обуздать сыночка, который уже порядком надоел всем пассажирам парома.

Кенард не сдержался и злорадно ухмыльнулся. Пожалуй, на пароме не нашлось бы возражающих против употребления противного ребенка в пищу, буде у эльфа возникнет такое желание. Но подобная перспектива только вдохновила орчонка на новый подвиг, и он сменил тональность воя на более высокую. Те, кто стоял в непосредственной близости, заткнули уши. Кое-кто уже собрался обругать незадачливую мамашу, но пацан неожиданно резко смолк, словно внезапно утратив дар речи. Альс, склонив голову набок, смотрел прямо на мальчишку сквозь прищуренные веки, примораживая крикуна к месту.

– Пошли, я тебе яблоко дам, – сказала шепотом не на шутку перепуганная орка, уволакивая за собой подозрительно тихое дитя в другой конец палубы. – Вкусное яблочко, красненькое.

– Как вы его! – выразил общественное восхищение Кенард. – Умеете вы обращаться с детьми, мастер Альс.

Эльф неопределенно передернул плечами и снова вернулся к созерцанию стылых вод пролива, полностью игнорируя чужое внимание. Сийгин – довольно распространенное имя у орков, независимо от касты. У маленького Сийгина на щеке намечался черный цветок касты талусс – низших, а у того Сийгина, о котором думал Ириен, на лице должен был расправить крылья красно-черный сокол – татуировка высшей касты. Но стоило только прозвучать знакомому имени, как кровь в жилах у эльфа потекла быстрее. В этом мире не так много орков отказались от кастового знака, еще меньше нашлось таковых среди высших – кэву, а потому, если бы Ириен вдруг вознамерился отыскать Сийгина, сделать это будет нетрудно. А кроме этой отличительной черты у орка имелся поразительный нюх на те места, где начинало тянуть дымком и становилось неуютно. Стоило только наметиться мало-мальской заварушке, и Сийгин оказывался тут как тут, благо превосходные стрелки ценились повсеместно, а опытные командиры предпочитали не обращать внимания на наличие или отсутствие татуировки на лице. Если за кого Ириен всегда был спокоен, так это за Сийгина. Лучше, чем стрелять, орк умел только приспосабливаться к жизни.

Ночью Кену поначалу не спалось. Он вертелся, как маленький мальчик, предвкушающий поездку на ярмарку, а когда наконец заснул, то снились ему какие-то невероятные ажурные башни, золотые шпили и прочие чудеса, которые неуемное воображение почерпнуло в основном из ярких лубочных картинок, весьма далеких от истины. С раннего утра Кен пристально вглядывался в приближающийся берег, стараясь не обращать внимания на хмурые придирки эльфа, как обычно недовольного всем мирозданием сразу. Молодому рыцарю казалось, что тяжелогруженый паром движется злонамеренно медленно, оттягивая миг осуществления его мечтаний на нестерпимо долгий срок.

– Смотрите, смотрите!

– Кр-и-и-ия! Кри-и-и-я!

Крик отвлек Кенарда от приступа нетерпения. Рядом с бортом парома волну резал огромный плавник, могучее темное тело описывало вокруг круги, как бы сжимая кольцо. Акула была в воде, но путешественники, все как один, ахнув, помимо воли отступили от поручней. Даже Альс. Причинить вред парому и его пассажирам крия не могла, но Кен отчетливо ощутил себя лакомым кусочком, лежащим на тарелке, вернее сказать, одним из множества кусков мяса в жарком. Морская хищница дала перепуганным пассажирам полюбоваться на лоснящуюся серую шкуру спины и на бледное пузо, то уходя на глубину, то почти полностью выныривая в самых неожиданных местах, а потом внезапно исчезла в пучине, как призрак. Сразу пополз шепоток о плохом предзнаменовании, знамении грядущей беды и прочей суеверной чепухе, на которую горазды в равной степени и орки и люди. Только тангары как ни в чем не бывало, возобновили оживленную беседу на темы, далекие от мистики и визита крии. Их больше интересовали въездные игергардские пошлины. Бодрые голоса разогнали мрачное оцепенение, воцарившееся в душе у Кенарда, но не до конца.

– Я не слышал, чтобы крии заплывали так далеко в пролив. Что бы это значило? – осторожно спросил он у эльфа.

– Это означает только то, что какой-то болван сбросил околевшую лошадь с предыдущего парома, посеяв у твари лишние надежды на поживу, – проворчал Альс недовольно. – Сто лет назад здешние воды попросту кишмя кишели акулами.

– Почему?

– Капитаны бросали за борт умерших и еще живых рабов. После завоевания Минарда в этом товаре недостатка не было очень долго.

– Неужели сами видели? – поразился Кенард.

– Чего я только не видел, – процедил Альс, отбивая у молодого человека всякую охоту продолжать расспросы.

Рассказывать Кенарду Эртэ о том, что у него в тот год имелся реальный шанс очутиться в рабском ошейнике, Ириену не хотелось. Точно так же, как и самому вспоминать старую рыбачью лодчонку, которая плыла прямо по спинам разжиревших крий, и маленькие тусклые глазки этих удивительно умных бестий. Почему они не сожрали его тогда, имея возможность мгновенно перевернуть утлую посудину, осталось для Альса неразгаданной загадкой. Может быть, он просто не показался акулам вкусным? Или они уже пробовали эльфов на вкус? Все же память людей чудо как коротка, и, возможно, их счастье именно в том, что помнят они в основном только хорошее, странным образом полагая, будто в старину все было лучше. Хлеб дешевле, вино слаще, девушки красивее, короли мудрее, а нравы чище. Кто помнит теперь, что век назад минардская армия предала короля Салмана, ударив в спину наемникам? Кто помнит, что Светлый король, едва вернув себе трон и надев двойную корону, сразу припомнил старые обиды неверным вассалам, захватив и разграбив Минард? Кто помнит о целом народе, поголовно проданном в рабство, начиная от старцев и заканчивая младенцами? Пожалуй, никто, кроме особо дотошных зануд-хронистов, закопавшихся с головой в пыльные свитки. С одной стороны, короткая память есть благословение людей. А с другой стороны, разве урок был усвоен, и сделал ли хоть один правитель выводы из трагедии Минарда? Ириен слишком хорошо знал людей, чтобы ответить твердым и определенным «нет» на столь простой вопрос. И, насколько он помнил, они никогда не стремились делать выводы даже из самых ужасных трагедий своей истории.

Напуганные путешественники оживились, лишь когда паром начал швартоваться к причалам Фадара. Тут же возникла перебранка из-за очередности, едва не закончившаяся дракой, но вошедший на борт для досмотра вооруженный отряд во главе с молодым таможенником быстро навел порядок. Черно-желтая форма солдат чуть не вызвала у Ириена приступ сентиментальности, но размер пошлины, заломленной представителями власти, быстро привел эльфа в себя. Двадцать пять скилгов с мужчины и сорок монет за лошадь. Итого почти полусеребряный тарр. Да всего несколько лет назад на эти деньги можно было три дня гулять в приличном кабаке в компании с барышнями. Примерно так заявил Ириен, вступив в неравное словесное сражение с таможенником. Но юноша оказался непреклонен, как статуя лорда-генерала Джарета Гелана на главной площади Фадара, и не соглашался даже на небольшую взятку в знак личного расположения.

– Все претензии к его величеству, – заявил сей образчик честности. – Мне терять денежное место за твои гроши нет никакого интереса.

Выяснилось, что король Хальдар, додумавшись значительно увеличить жалованье казенных чиновников, сделал шаг, достойный его мудрых, по большей части, предков, сведя мздоимство к небывало низкому уровню. Увидев ситуацию в таком разрезе, Ириен вполне согласился с требованиями таможенника и, не моргнув глазом, выложил требуемую сумму за себя и за приунывшего Кенарда. Правда, сразу же после расчета засчитав долю Эртэ ему же в долг.

– Разве я тебе нянька? Раз навязался на мою голову, то плати, – жестко заявил эльф. – За свободу принято платить. А бесплатно сам знаешь только что бывает.

– Что?

– Дерьмо!

Брешь в скудном бюджете тэврского рыцаря стремительно разрасталась. Странствия – удовольствие дорогое. Но, несмотря ни на что, Кенард не торопился унывать, тем более теперь, когда его надежды оправдались стократно. Фадар оказался втрое больше, чем Лаффон, который, кстати, самый большой город в Ветланде. И, в отличие от почти целиком деревянного Лаффона, здесь было такое количество каменных зданий, что Кену показалось, будто он попал из порта не на улицу, а в каменный каньон, по дну которого течет живая человеческая река. Нынешняя династия игергардских королей вела свое начало от легендарной королевы Кайиры, дочери самой Белой Королевы, и потому флаги, вывески, одежды городской стражи были украшены изображениями белой короны о семи острых зубцах. Город стремительно вгрызался в скалистый от природы берег, и недостатка в камне здесь никогда не испытывали, строя из него все, начиная от мостовых и заканчивая отхожими местами. Ириен не поленился ознакомить ошалевшего от восторга парня со знаменитым маяком и с дворцом наместника, больше похожим на драгоценную резную шкатулку, и с главной площадью. Слава всем богам, ничего в Фадаре не изменилось, а бронзовый лорд-генерал Гелан по-прежнему взирал на свой город с невозмутимым спокойствием.

– А кто он такой, этот лорд-генерал? – поинтересовался Кенард, вглядываясь в позеленевшее суровое лицо статуи.

– Один очень хороший человек, – ответил эльф односложно. – Герой, полководец, стратег.

– На постаменте написано, что он величайший из сынов Фадара.

– Так оно и есть. Джарет совершил немало великих дел. Уничтожил пиратское гнездо в проливе, построил маяк, выиграл битву при Мо, спас наследника престола и еще совершил кучу разных подвигов. Вас в вашем Ветланде, похоже, истории совсем не учат, – возмущенно фыркнул эльф. – Кто бы мог подумать, что ты про Джарета Гелана ничего не слышал!

– А?..

– Да, я его знал. Не очень хорошо.

Кен придержал отваливающуюся челюсть обеими руками. Если верить датам, то случилось это примерно сто сорок лет назад, если не больше. Было чему удивиться, хотя Кенард уже раз двадцать давал себе обещание ничему не удивляться, если уж он избрал себе в спутники эльфа. Кто знает, может, тот знался и с самой Белой Королевой. Почему нет?

– Переночуем в гостинице, а утром поедем дальше, – заявил эльф. – Смотри, не отставай, а то заблудишься.

Сначала Кен обиделся на Ириена, полагая себя не такой уж забитой деревенщиной, чтоб потеряться, пусть и в чужом городе. Но по мере того, как они продвигались по узким улочкам, предостережения эльфа уже не казались ветландцу такими оскорбительными и несправедливыми. Пришлось признаться себе, что в одиночку он бы точно запутался в поворотах и направлениях. Цель блужданий поразила воображение рыцаря. Гостиница «Лук и стрелы» занимала целый квартал и имела три этажа в высоту. Трапезная на полторы сотни едоков, огромный штат прислуги, купальни, комнаты, поделенные на шесть рангов по стоимости и комфорту. Такого Кенард в жизни своей не только ни видел, но вообразить себе не мог. А окончательно добил простодушного ветландца фарфоровый кувшин для умывания в его комнате: тонкостенный, розовый с черным рисунком вокруг горла. Точно таким же пользовался сам ветландский князь Кириам, и пажам было строго-настрого запрещено прикасаться к дорогой посудине. Еще, чего доброго, расколотят ценную вещь.

К слову, Кенард ночевал в самой дешевой комнате, соответственно своим денежным возможностям, с пятью другими постояльцами. Все они были людьми, коренными игергардцами, и говорили на правильном койле. В Кенарде с его сильным оркским акцентом сразу признавали чужестранца. Молодой человек никогда не мог подумать, что в Ветланде логри так сильно перемешался с северным языком людей. В свою очередь, игергардцы удивились, не приметив в Кене ни капли орочьей крови, каковая имелась у большинства жителей Запроливья. В честь столь знаменательного события новые знакомцы утянули его в кабак, благо в окрестностях гостиницы нужных заведений было больше, чем обычных жилых домов.

Эльф же снял более дорогие апартаменты – на одну персону. И не столько из жадности или гнусности характера. Он все еще надеялся, что упрямый мальчишка не станет рисковать своими сбережениями и решит вернуться домой. Сомнительно, но вдруг?..

Приложение

ВСЕ О МИРЕ ДВУХ ЛУН

Боги

Великая Пестрая Мать– Праматерь всех богов.

Старые Пестрые боги

Каийя, слепая сестра Файлака – богиня удачи-неудачи.

Курайн– богиня снов и забвения.

Ракейта– бог торга и вестей.

Рудайс– бог тайн и лжи.

Сайнен– бог первой крови.

Сурабай– бог искушения и истины.

Турайф– богиня встреч и разлук.

Файлак– злой бог судьбы.

Великие Старые боги

Арраган– бог неба, властелин земли и небес.

Куммунг– двуединое божество смерти, именуемое одновременно Милостивый Хозяин и Неумолимая Хозяйка.

Оррвелл– бог-странник, бог-волшебник, покровитель магии, прародитель всего колдовства.

Сайлориан– богиня всех страстей, от любви до ненависти.

Яххан– бог-хранитель, хранитель жизни всех существ.

Языки и народы

Адди– общий язык.

Койл– язык северных народностей людей.

Логри– язык орков.

Оролирс– язык южных народностей людей.

Староаддаль– устаревший адди, язык тысячелетней давности, сильно отличающийся от современного.

Ти'эрсон– классический язык эльфов Фэйра.

Химман– язык эльфов Даррана.

Эйлсоон– язык тангаров.

Эл'сьер– тайный язык Познавателей.

Тангары

Мореходы– торговый народ.

Горные тангары– клан отверженных, исповедующих веру в Подгорные Силы. Живут в замкнутых поселениях вокруг рудников.

Оседлые тангары– самая многочисленная часть народа, живущая либо отдельными кварталами, либо отдельными городками. Подчиняются цеховым старшинам и религиозным старейшинам.

Тангары– огнепоклонники. Называть гномами считается тягчайшим оскорблением.

Продолжительность жизни – не более 150 лет.

Орки

Невысокие, стройные, смуглые или меднокожие, глаза янтарно-нефритового цвета, заостренные уши, черные блестящие волосы.

Многочисленный народ, состоящий из множества кланов, разделенных на касты.

Кэву– высшая каста – «горцы». Тату – красно-черный сокол.

Ко-мер– средняя каста – «дневные». Тату – сине-зеленая змея.

Талусс– низшая каста – «ночные». Тату – черный цветок.

Продолжительность жизни – чуть более 100 лет.

Эльфы (самоназвание сидхи)

Народ долин.

Высокие, худощавые, светлокожие, волосы жесткие, прямые, всех возможных цветов, уши заостренные.

Национальное королевство – Фэйр.

Владыка Иланд из династии Андараль.

Столица – Тинитониэлль.

Продолжительность жизни – до 550 лет.

Люди

Самая многочисленная раса.

В некоторых неканонических легендах утверждается, что изначально весь мир населяли только люди, но боги разделили их на четыре разные расы в наказание за четыре смертных греха – братоубийство, гордыню, нетерпимость и жадность.

Королевства: Игергард, Оньгьен, Тассельрад, Маргар, Аймола, Ветланд, Къентри.

Продолжительность жизни – обычно 60, очень редко до 100 лет.

Meтисы

Потомки межрасовых браков.

Брачные союзы регламентируются согласно брачному уложению – Имлану, с последующим признанием законными потомков, наследованием прав и имущества.

Официально браки с другими расами запрещены только у тангаров. В порядке исключения мужчина-тангар может жениться на человеческой женщине. Женщина-тангарка, живущая с мужчиной иной расы, лишается имени, имущества и детей-тангаров.

У людей официально межрасовые браки не запрещены. Жрецы Старых богов такие браки обычно освящают без проблем.

У эльфов единственно приемлемыми считаются браки с людьми.

Мужчина-орк может жениться на любой женщине, а женщинам, наоборот, подобное строго запрещено, особенно женщинам из высшей касты, ее могут даже убить.

Полуэльф– потомок сидхи и человека.

Полуорк– половина оркской крови.

Тэннри– любая примесь тангарской крови.

Ичер– редкая смесь кровей всех четырех рас.

Квартерон– примесь одной четвертой эльфийской или орочьей крови.

Формы браков

Истинный– супругам дается общее Истинное Имя. Заключается очень редко, только при согласии трех волшебников, так как влечет за собой непрерывную связь во всех последующих рождениях.

Освященный– самая распространенная форма, с непременным освящением уз в святилище любого из богов, без возможности развода.

Брак-айора– временный брак для рождения детей с определенной наследственностью. Раньше очень часто встречался у эльфов, для сохранения расы.

Брак-эсха– брак без наследования одним супругом имущества другого, но с признанием детей.

Брак-тенас– брак колдовской, скрепленный волшебными силами.

Магия

Соединение волшебного дара и волшебной силы. Магия Истинных Имен. Собирательная магия – накопленная энергия «намоленных» предметов, мест и строений.

Возможности.

Сложение заклятий. Мыслеязык, чтение мыслей или общение без слов, встречается очень редко. Власть над силами и стихиями. Магия превращений. Истинное превращение и создание личин. Познавание, самый редкий дар видения Истинных Имен, их отражений.

Волшебники-люди

Облачный Дом, или Оллаверн, – главное обиталище людских магов.

Хозяин Сфери Глашатай Ночи, его представитель, входят в так называемый Круг Избранных(его члены именуются магистрами), образуемый главами трех главных кланов – воинов, книгочеев, пилигримов (странствующих колдунов); также к Кругу примыкают Сторожа– внутренний суд магов.

Волшебники-эльфы

Объединены в Зеленую Ложуи именуются Ведающими, решения принимаются коллегиально, путем открытого или тайного голосования.

Орочьи волшебники (шаманы)

Не объединяются. Один раз в сорок лет собираются самые старые шаманы из каждого клана в тайном месте под названием Юта-кас, где избирается ноар-ют, которому на одну ночь даруется сила прозрения будущего.

Тангары лишены магической силы.

Времена года и месяцы

В году 370 дней, 16 месяцев. В каждой неделе по 6 дней.

Алсир, новолунный – 23 дня.

Олотп, месяц огнелиста – 17 дней.

Балагер, нежный – 28 дней.

Алхой, сияющий – 23 дня.

Дейху, медвяный – 23 дня.

Эрби, сладкий – 15 дней.

Гвадер, жаркий – 31 день.

Верован, спелый – 25 дней.

Каесс, изобильный – 25 дней.

Сангареди, увядание – 22 дня.

Эферван, сон травы – 25 дней.

Ирон, глаз зимы – 21 день.

Линог, месяц сов – 21 день.

Ивайти, сон земли – 27 дней.

Араш, ветровей – 23 дня.

Каси, туманный – 22 дня.

11-й день алсира – весеннее равноденствие – Новый год.

19 балагера – приход Весны.

13-й день дейху – летнее солнцестояние.

11-12-й день каесса – осеннее равноденствие.

24 эфервана – Ночь Духов.

11-й день линога – зимнее солнцестояние.

7 ивайти – Йони, эльфийский Новый год.

Системы летоисчисления народов обитаемого мира

Основной датой отсчета современной эпохи Вэйхэлл считается закладка первого камня в основание города Ятсоуна, духовного центра всего континента (соответственно 1695 год от основания Ятсоуна).

У эльфов годы отсчитываются от воцарения очередного владыки – 1695 год соответствует 464 году Нилландэс.

У орков летоисчисление ведется от падения последнего королевства орков – 1695 год соответствует 8731 году.

Летоисчисление у тангаров – от последнего сошествия Священного огня – 1695 год совпадает с 5117 годом.

Книга 2. Армия Судьбы

Глава 1

ДЕЗЕРТИР И РЕНЕГАТ

Если в кого-то все время тычут пальцем и говорят: «Он – враг!» – не верь, пока сам не посмотришь в глаза чужака.

Пард, Человек. 19 лет назад. Осень 1676 года

В самом начале осени по пыльной дороге, ведущей из Тало в Эвраст, шел солдат. Был он молод, не старше двадцати пяти лет от роду, рыжебород и голубоглаз, настоящий урожденный оньгъе, с какой стороны ни посмотри. Невысокий, коренастый, с длинноватыми руками, из тех, что в зрелые года становятся поперек себя шире. Если доживают до зрелых лет. Звали солдата Аннупард, а попросту, для друзей и начальства – Пард. Правда, друзей и начальства у него больше не имелось, но по разным причинам. Друзья Парда все как один полегли в сражении на никому не нужной войне, до которых любителем был оньгъенский король, а от отцов-командиров Пард сбежал сам, добровольно избрав бесславную участь дезертира. Мир достаточно велик, а жизнь коротка, чтобы гробить ее в походах его величества Веррона III, резонно рассудил молодой человек и применил тактический шаг, именуемый в просторечье «дать деру». Теперь возврата в Оньгъен и быть не могло, потому как дезертиров там испокон веков ждала веревка. Но Пард и не думал сожалеть о содеянном. Мир и вправду был несказанно велик, он убедился в том сам, своими ногами, так сказать. Из армии он сбежал еще весной и до сих пор топтал изношенными сапогами дороги королевства Китант, в которое подался исключительно из тех соображений, что местные жители там пока не торопились каждого первого встречного оньгъе вешать на ближайшем столбе. А таких мест оставалось на свете совсем немного и с каждым годом становилось все меньше и меньше. Оголтелые попы из Церкви Вечного Круга – единственного духовного пастыря оньгъе, проповедовали немало спорных идей, и самая популярная их догма отрицала наличие у всех «нелюдей» души, низводя последних на уровень животных, подлежащих скорейшему истреблению. А так как «нелюдей» в мире было ничуть не меньше, чем богоизбранных «людей», то надо ли говорить, как популярна была Церковь среди этих самых «нелюдей». Регулярные, словно смена времен года, Священные походы в сопредельные государства, организуемые Святыми легатами, сделали свое дело. Если у многочисленных владык континента и имелось что-то общее, то это была ненависть к Святым землям – Оньгъену и оньгъе. Потому путь молодого дезертира лежал на юг, к берегам Вейсского моря, а лучше всего в саму Великую степь, где мало знали о том, что творится на севере, и ежели и слышали краем уха о тамошних войнах и междоусобицах, то не принимали их близко к сердцу.

В начале своего пути дезертир Пард прибился к небольшой своре точно таких же беглецов от «священного долга», но долго с ними не задержался. Свора она и есть свора, и замашки главаря Парду пришлись не по вкусу, а кроме того, грабить хутора, уничтожая все живое на своем пути, ему не хотелось. Оньгъе нагляделся на все прелести разграбления небольших городков и замков, еще будучи солдатом регулярной армии. Братские могилы, до краев наполненные ободранными догола телами, до сих пор снились ему каждую ночь. Да что говорить, и солдатом-то Аннупард стал не по желанию сердца, как ни странно это звучит для истинного обитателя Святых земель. И уж никогда и никому он не признавался, что более всего хотел стать скотным лекарем. Ну, хотя бы помощником такового, на крайний случай. Все детство Пард таскал домой увечных зверюшек: собак, кошек, голубей и кроликов, – лечил их, и не без успеха, а лет эдак в пятнадцать вполне профессионально принял роды у соседской коровы, заработав несколько медных монет и единодушную рекомендацию односельчан к провинциальному ветеринару в ученики. Но не сложилось у парня. Как назло, молодой король решил, что ему надлежит превзойти славу покойного папаши по части воинственности. Новый героический поход против «прихвостней поганых нелюдей» требовал много солдат, одними наемниками дело не обошлось. И когда на городской площади зачитали указ его величества о мобилизации всех мужчин старше двадцати лет; Аннупард Шого понял, что мечте его, скорее всего, не суждено сбыться. И верно, вместо ступки с пестиком и скальпеля десятник вложил в широкую ладонь юноши прорезную облегченную секиру – старое доброе оружие оньгъенской пехоты. Что самое удивительное, Пард секиру полюбил, а войну нет. Бывает ведь такое?! Удачно пережив два бездарных похода на Аррнас, солдат решил, что пора возвращаться к любимому делу, то бишь к врачеванию недугов у бессловесный тварей. Но не тут-то было. Веррону III захотелось стяжать славу покорителя Шальги, карберанского города, славного не только орочьим ополчением, но и высокими стенами. Под ними, под этими стенами, и пало более двух третей оньгъенского войска, а с оставшимися много не навоюешь. Тогда добрый король, не будь дурак, решил отыграться на собственных солдатах, объявив, что казнит каждого пятого как труса и предателя. Аннупарду хватило одного взгляда на длинный ряд виселиц, чтобы решить распрощаться и с королем, и с родиной, и с вездесущими попами.

Одному было идти невесело, но все же безопасней, чем ватагой. Народ в Китанте был серьезный и на солдат смотрел с недоверием, не без причин ожидая от них грабежа и насилия, и, завидев их, сразу норовил хвататься за вилы и другой острый сельскохозяйственный инвентарь. Пард специально обмотал лезвие своей секиры полотном и первым делом избавился от форменной куртки, обменяв ее на шерстяное полукафтанье, и потому в иных селениях его даже пускали в трактир поужинать, а иногда и переночевать в конюшне.

Когда дорога сделала очередной поворот, мягкий полуденный ветер принес густой тяжелый запах гари и разложения. Указатель на столбе четко указывал в этом направлении, свежая надпись на нем гласила «Эвраст». В Эвраст так в Эвраст, подумал дезертир, уже без всякой радости примерно представляя, что именно ему доведется увидеть за очередным холмом, поросшим чахлыми деревцами арога.

В Китанте строить замки было как-то не принято. Землевладельцы жили в просторных усадьбах, окруженных садами. Пард находил этот обычай очень симпатичным и, когда подворачивался случай, норовил рассмотреть эти строения поближе. Подобное любопытство порой оборачивалось для дезертира плачевно. Один раз свора злобных волкодавов не поужинала им только из-за его врожденной ловкости и умения лазать по деревьям. А однажды охранники с дубинками едва не переломали Парду все кости. Но в этот раз, похоже, ему ничто не угрожало. Три трупа возле сторожки показывали, что при внезапном нападении короткие дубинки не помогают.

Аккуратно подстриженные деревья вдоль посыпанной песочком аллеи показались какому-то злому шутнику подходящей заменой виселиц, и он не поленился использовать каждую удобную ветку для развешивания уже почерневших на жаре тел. Смутить оньгъе такими выдумками тяжело, потому что Пард видел и кое-что похуже. Здесь по крайней мере на мертвецах была кожа. Местным живодерам до оньгъенских заплечных дел мастеров еще расти и расти, решил он.

Дальше было еще интереснее. Левое крыло богатого каменного дома сгорело дотла, сожженное не случайным пожаром, а чьими-то умелыми и ловкими руками. Мало ли умельцев бродит по земле. Кто-то умеет тачать сапоги, кто-то поет лучше птицы, а кому-то сподручней подпустить красного петуха в хату. По всему было видно, что всю многочисленную челядь заперли в этой части усадьбы и сожгли живьем, добавив для верности в огонь сырой нефти. Вот откуда взялась столь густая и неотвязная вонь. С хозяином поступили немногим лучше, вернее сказать, намного хуже, и прислуге, на взгляд Парда, даже повезло. Он всегда считал, что смерть в огне предпочтительнее, чем смерть на колу, если есть возможность выбирать. Но мужчине средних лет в шелковой окровавленной рубашке, с холеными белыми руками выбора, как водится, не предоставили. Он умер чуть менее суток назад, и разложение еще не успело тронуть искаженного мукой лица, но оньгъе оно совершенно не понравилось. Есть такие лица, которые даже после смерти несут отпечаток тайного и явного злодейства. Даже Неумолимая Госпожа не в состоянии стереть с губ гнусной усмешки, а из глаз удалить огонек жестокости.

Пард прекрасно помнил, какое было лицо у мертвого Ронара Бонго, его десятника, в тот поистине благословенный день, когда шальгские орки-лучники утыкали десятника стрелами до такой степени, что господин Бонго стал похож на дикобраза. Зеленовато-серое, холодное, застывшее, оно и после смерти было лицом садиста, насильника и самодура.

Компанию хозяину поместья составили его ближайшие помощники, чьими изуродованными до неузнаваемости телами, лишенными всех выступающих деталей и частей, был устлан весь внутренний дворик.

Пард по-хозяйски обошел уцелевшие помещения, включая кухню и кладовки, рассчитывая найти что-нибудь съестное. Девственная чистота полок свидетельствовала о том, что неизвестные головорезы оказались людьми серьезными и обстоятельными. Они не только не оставили в Эврасте никакой поживы, но и прихватили с собой шпалеры, гобелены, посуду и даже книги. Да что там книги, вся дворовая живность была либо перебита, либо съедена. Хотя нет, не вся. Где-то по развалинам бродил петух. Пард отчетливо слышал, как тот озабоченно квохчет, и во что бы то ни стало решил получить этот сомнительный трофей. Но то ли птица была не так проста, то ли у оньгъе притупился инстинкт охотника, однако погоня за неуловимой тварью успехом венчаться не торопилась. А куролов забрел в один из уцелевших подвалов и там обнаружил небольшую, но совершенно не поврежденную дверь. Запиралась она на простой, хоть и увесистый засов. Для человека со сложением Аннупарда открыть дверь оказалось делом плевым, и, сунув нос в подземелье, он сразу и безошибочно угадал в нем тюрьму. Только там может стоять такой особый запах прелой соломы, испражнений, крови, ржавого железа и гнилья.

Стон… или хрип? Чье-то неровное дыхание в полумраке.

– Кто там? – спросил Пард, останавливаясь в дверном проеме.

В ответ только вздох и слабое шевеление в самом темном углу узилища. Пард взял в одну руку секиру, другой рукой крепко сжал чахло коптящий факел и медленно двинулся вперед, напряженно вглядываясь в пляску теней на камнях стен. Чутье у бывшего солдата – как у лисицы, и оно подсказывало, что повода для беспокойства нет. Вряд ли кто стал бы прятаться столько времени в запертой снаружи темнице, если бы имел возможность выбраться наружу. Может быть, забытый всеми узник, а может, старый страж, привычный к сумраку и тяжелым запахам подземной тюрьмы. За первой решеткой Пард разглядел скелет и полуразложившийся труп, за второй – несколько изувеченных, относительно «свежих» мертвецов и, наконец, в самом углу он увидел торчащую из вороха гнилого тряпья руку, привязанную толстой веревкой к кольцу, вмурованному в стену. Рука была живая, хотя сильно покалеченная и покрытая коркой черных струпьев. Ее хозяин лежал на полу, уронив голову на голую грудь. Бедолага находился при последнем издыхании, если судить по хриплому бульканью, которое изредка вырывалось из его глотки.

– Эй, приятель, ты живой?

Пард не слишком рассчитывал получить вразумительный ответ, но его и не требовалось. Узник отчетливо скрипнул зубами, дернулся, от чего грязные пасмы волос прочертили в луже полукруг, но голову поднять не смог.

– Я тебе помогу, – пообещал дезертир.

Кем бы ни был бедняга, за что бы ни был столь нещадно искалечен, но даже умирать человек должен не в грязной конуре, а под открытым небом. Небось уже давненько солнца не видел, с жалостью подумал Аннупард. Война сделает бесчувственным кого угодно, и оньгъе мог спокойно пройти мимо мертвых детей, истерзанных женщин, кричащего умирающего. Но сама мысль о неволе и ненависть к ней заставила его перерезать веревку на тощем запястье узника, подхватить под мышки его недвижимое тело и что есть сил протащить его наружу, к солнцу, к свету, к пусть предсмертной, но свободе. Факел пришлось бросить внизу, и дезертир, чертыхаясь и проклиная все на свете, волок длинноногого узника по крутой лестнице, натыкаясь впотьмах на какие-то углы и выступы, которых раньше не замечал.

– Уф! Ну вот и все. Кажется, выбрались.

Хозяйственный двор был залит солнечным светом, ослепившим дезертира, как летучую мышь. Некоторое время он тер глаза, размазывая по лицу пот и грязь, матерясь, но зрение, как назло, не торопилось возвращаться. Пард присел рядом со спасенным, представляя себе, каково узнику – давнему обитателю тьмы, если так худо его глазам после получаса блуждания в подземелье.

– Ты потерпи, мужик. Не смотри пока на свет, а то ослепнешь.

Тот в ответ только легонько пошевелился. «Живучий, однако», – подивился Пард. Он терпеливо подождал, пока глаза перестанут слезиться, и решил-таки осмотреть свою «добычу». Но лучше бы он этого не делал.

Так пытают либо страшного, ненавистного врага, либо ради скотской забавы. Парду доводилось встречать любителей чужой боли, и не только на войне, где нет места милосердию и жалости. В родной деревне он в сопливом детстве до полусмерти избил соседского парнишку, забавы ради замучившего котенка. Лицо бывшего заключенного покрывал толстенный слой грязи, смешанной с запекшейся кровью. Неестественный угол лишенного волос подбородка указывал на то, что челюсть сломана в нескольких местах.

Тело покрывало неисчислимое количество шрамов, язв и ожогов, ногти были сорваны, а сами пальцы рук, сломанные не раз и не два, срослись как попало – вкривь и вкось. Этот человек перенес немыслимые муки…

И тут он открыл глаза. Светло-серые, как жидкое серебро, с точечкой зрачка в центре. Нечеловеческие глаза, полные предельного сосредоточения и боли. Пард отшатнулся и, чтобы убедиться окончательно во внезапной догадке, отодвинул липкие пряди над ушами. Так и есть, заостренные кверху, почти без мочки, самые натуральные эльфьи уши. Если бы в корчме Парду на тарелке подсунули подгнивший трупик крысы, а он умудрился бы откусить кусочек, то наверняка не испытал бы такого отвращения и гадливости. Рыбьи глаза, острые уши, обкромсанные космы тонких и жестких волос – все один к одному. Эльф, проклятущий мерзкий эльф – вот кто это такой! К горлу подступила тошнота, словно дезертир покопался голыми руками в кишащей червями могиле. В водянистых рыбьих глазах нелюдя мелькнуло узнавание.

«Понял, гад, кого ему послала судьба на помощь!»

Лучшая из шуточек злого бога Файлака, позволившего спасти пленника-эльфа его заклятому врагу – оньгъе. Удивление сменилось могильным безразличием. Кажется, эльф за несколько мгновений успел смириться с мыслью о неминуемой расправе.

– Демоны! Вот гадость! Падла! Не пялься на меня, сука!

Пард схватился за секиру, намереваясь проломить эльфу голову, размахнулся как следует и… лезвие глухо тюкнуло по земле рядом с острым ухом. Черная короста на месте губ дернулась, выпуская алую струйку, словно эльф хотел что-то сказать. Проклясть? Поблагодарить?

– Я тебя вытащил – и хватит, – хрипло проговорил оньгъе, выдергивая секиру из земли. – Сдыхай теперь сам.

Он с трудом оторвал взгляд от серебристых омутов и не пошел, а побежал к выбитым воротам, намереваясь помыть руки в ближайшем колодце. Ненависть и отвращение к эльфам текли у него в крови, добавляя ей красного цвета и солености, они передавались из поколения в поколение и превосходили по силе ненависть к остальным нелюдям – оркам и тангарам, вместе взятым, в несколько раз. Где был ее исток, никто в Святых землях и не помнил, но слово «эльф» так давно стало ругательством, что каких-то обоснований уже и не требовалось. В детстве мать рассказывала страшные сказки о злобных и коварных эльфах, которые после смерти превращаются в упырей-кровососов. В безбородом отрочестве за прозвище «эльфья рожа» можно было получить ножиком в пузо, а прозвание «полуэльф» ставило человека на один уровень с растлителями малолетних и скотоложцами.

Убить эльфа дело богоугодное, что клопа задавить, так почему он не зарубил остроухую тварь на месте? Почему оставил помирать своей смертью в полуразрушенной, разграбленной усадьбе? На эти вопросы не было у Аннупарда ответов. Он стремился уйти от проклятого места как можно дальше, куда глаза глядят, лишь бы подальше.

Никогда прежде встречать кого-то из проклятого народа молодому оньгъе не доводилось, да и не стремились, по вполне понятным причинам, эльфы в Святые земли, отсиживаясь за своими горами. Там они лелеяли злобу по отношению к настоящим людям и с помощью своей демонической магии насылали на тех болячки и черный мор. Пард даже поинтересовался однажды насчет этого у своего учителя – лекаря Харанга, но в ответ получил кривую ухмылку да пару подзатыльников, на которые добрый доктор был весьма горазд. Ладно, пусть про хвори все выдумка, а все остальное – правда? Что эльфы воруют детей из колыбелек, подкладывая на их место трухлявый пень или дохлого щенка? Может быть, до сумасшествия пытают пленников, живьем сдирая кожу или вырывая из груди еще живое сердце? Отрезают языки человеческим девушкам, прежде чем изнасиловать?

Сколько бы ни наговаривали на орков, сколько бы ни рассказывали небылиц, но Пард своими глазами видел оркских красоток, гораздо более целомудренных, чем многие девчонки из его деревни, не говоря уже о городских. Орки-стрелки, отчаянно защищавшие Шальгу, вызывали лишь уважение, и не только у Парда. Высокие могучие тангары с такими роскошными бородищами, что любой оньгъенский поп обзавидуется, считались еще более достойными врагами. Достойными для того, чтобы сойтись в честном поединке и, даже будучи сраженными насмерть волнистым двуручником, принять смерть как должное. Правда, если уж быть до конца честными, Оньгъен ни разу не сходился в битве с тангарскими дружинами, все стычки ограничивались попытками пиратов под флагом Святых земель захватить длинные ладьи тангаров-купцов. Оньгъе хватало и этих подвигов.

Сухая пыль скрипела под ногами дезертира, солнце садилось за холмы, и уже не чувствовалось ни гари, ни вони. Там, во внутреннем дворе умирал искалеченный светлоглазый эльф, существо, лишенное души, гнусное и отвратительное по сути своей… Где-то вдалеке подал голос луговой шакал, высоким подвыванием приветствуя восход Шерегеш в сиреневом мерцающем небе. Ему отозвался другой зверь. Ночные мародеры договаривались о встрече на развалинах поместья. Этой ночью эльфу придется худо. Дезертир Пард остановился, сплюнул на землю, проклиная себя, свою безразмерную глупость.

– Будь ты проклят, паразит, будь ты триста раз проклят… Лучше б ты сдох!

И повернул обратно, пытаясь хоть как-то объяснить свой дурацкий поступок. Кроме любопытства – самого распространенного людского греха, – он ничем обосновать его не мог. Любопытство гнало его по жизни, словно семижильный кнут в руках погонщика толстошкурых ленивых волов. Аннупард Шого хотел знать, хотел понимать, хотел своими глазами убедиться в существовании проповедуемых с высоких амвонов истин. Таким уж он уродился ренегатом и еретиком.

Эльфу снова повезло несказанно, и шакалы за ночь не добрались до него. Видимо, им хватило другого мяса. И долго искать бывшего узника не пришлось. Он сумел отползти совсем недалеко. Лежал, свернувшись калачиком, как младенец в утробе матери, грудой костей и истерзанной плоти. Парду оставалось только подивиться невероятной живучести этого существа. Да человек бы уже или с ума сошел, или откинул копыта. Почувствовав его присутствие, эльф проснулся и уставился на оньгъе своими чуть раскосыми глазищами.

– Думай что хочешь, – буркнул Пард злобно.

Но тот лишь вздрогнул всем телом. Пришлось тянуть его в дом, чтоб на месте поискать каких-нибудь чистых тряпок для перевязок, а лучше всего мазь или чего-то подобного. Несколько старых рваных простыней, которыми побрезговали разбойники, пришлись очень даже кстати, а вот с лекарствами не повезло. Кроме полупустой бочки с вином Пард ничего не сыскал, хотя перерыл все, что уцелело при грабеже. Полная фляжка доброго красного вина – вот и все лекарство.

– Открывай рот, – приказал дезертир, склоняясь над эльфом, который подозрительно покосился на флягу. – Это просто вино.

Но нелюдь не только не пожелал подчиниться, но и всеми силами постарался отодвинуться подальше, заслоняясь искалеченными руками.

– Зачем я вернулся? Затем, чтоб тебе помочь, скотина! – не на шутку разозлился Пард. – Надо было мозги тебе сразу вышибить и не возиться с такой неблагодарной тварью, как ты. Хочешь знать, почему я здесь? Я, вишь, на лекаря учился… на скотьего доктора… всякую тварь живую лечил: лошадь, корову, козу. Хоть у них тоже души нету, а боль-то звери чуют… Понимаешь?.. Да и не лекарь пока… уже… а вовсе дезертир и… мародер. Я оньгъе, ты видишь, я оньгъе и таких, как ты, должен перво-наперво резать безо всякой пощады. А я вон тебе помогаю, пытаюсь помочь, а ты что делаешь?

Неблагодарный больной напряг последние силы и разлепил разбитые ссохшиеся губы, сначала издав сдавленный хрип, перешедший в настоящее змеиное шипение, пока не сумел выдавить нечто членораздельное:

– Вино нельзя. Воды. Пить воду.

– Ишь ты! – ядовито ухмыльнулся Пард. – Может, тебе религия пить вина не дозволяет? Благочестивый или как?

– Воды, – прошелестел эльф.

– Ладно, это даже проще.

Пард принес воду. Никогда он не видел, чтобы ее пили с таким наслаждением и такими муками, а уж смотреть на этот процесс было в высшей степени омерзительно. Кроме как втягивать в себя воду с помощью свернутого в трубочку языка у эльфа не получалось.

«Может быть, они так и пьют, словно змеи, эти эльфы поганые?»

Напившись, тот впал в беспамятство. Пард решил времени не терять. Поймал-таки одинокого петуха с подпаленным хвостом, одуревшего от нежданной свободы и одиночества, и пустил упитанную птицу на целебный суп, твердо пообещав себе на капризы эльфа внимания не обращать. А вино выпил сам.

Бульон получился на славу, ароматный, наваристый, с золотистыми кружочками жира, то что нужно для восстановления сил. Оньгъе растормошил эльфа и с нескрываемой угрозой спросил, мрачно глядя прямо в его мутные глаза:

– Куриный навар пить будешь?

Эльф согласно кивнул, но одной доброй воли оказалось недостаточно. Номер с языком тут не прошел, эльф захлебывался и обжигался, а ничего путного не получалось. И пришлось гордому Аннупарду Шого кормить своего пациента из ложечки, морщиться от отвращения, но прикасаться к нелюдю, придерживая того за костлявое плечо.

– Спасибо, – прошипел эльф, опустошив миску.

– Вот ещё, – фыркнул в ответ оньгъе. Даже принимать благодарность было несказанно противно.

– Сними, – внезапно попросил эльф, указывая на тонкий блестящий ошейник, охватывающий его шею. По металлу шли какие-то значки и насечки на незнакомом языке, и Пард, с некоторым ужасом в глубине души, догадался, что это вещь не простая, а волшебная.

– Ты колдун?

В животе сладко зудели от страха кишки. Попы внушали, что магия пошла целиком от демонов и прикоснувшийся к ней обречен на проклятие, а магия нелюдей тем более. В Оньгъене уже двести лет за колдовство сжигали на медленном огне.

– Сними. Не бойся.

Пард гордо вскинул подбородок с курчавой бородкой, задетый за живое.

– Так ты колдун или нет?

Он не собирался сдаваться. Пусть нелюдь скажет, тогда и посмотрим, что делать. Но эльф только прикрыл устало глаза, мол, не хочешь – не надо. Больно гордый был. Ну что же, мы тоже гордые. И Пард оставил узника одного, чтобы подумал как следует над своим поведением. Он облазил все поместье, нашел даже подземный ход, правда, полузасыпанный от старости. Вернувшись, обнаружил, что эльф не пошевелился. Но оньгъе не расстроился. Так даже удобнее изучать объект своего любопытства. Бывает так иногда, что встретишь какого-нибудь жуткого урода, страшного, мерзкого, и не в силах глаз оторвать от его уродства. Когда Пард был маленьким мальчиком, в соседней деревне за рекой жил старый солдат. Где и когда враги вырвали ему глаза, он никому не говорил. Жуткие глазницы его были черны и вечно сочились гноем, и Пард страшно боялся случайной встречи со слепцом, но, если таковая приключалась, не мог глаз оторвать от ран, хотя у него мурашки бежали по спине и сердце заходилось от ужаса.

У этого эльфа от прежнего, наверняка красивого облика остались только длинные темные ресницы и чудом не сломанный прямой тонкий нос с точеными крыльями ноздрей. И глаза, конечно. Единственное, что жило на изуродованном лице. Говорят, что эльфы могут зачаровывать взглядом, и, по-видимому, это так и есть. Иначе и не объяснишь заботу оньгъе о своем самом ненавистном враге. Не глаза, а глазищи. Такие бы бесподобно смотрелись на женском лице – светлые, яркие и совершенно ничем не напоминающие рыбьи, даже не водянистые. Скорее они походили на какие-то чудные светло-светло-серые кристаллы.

– Сними. Прошу тебя, – снова попросил эльф и добавил чуть погодя: – Больно. Очень.

Пард колебался, то поднося пальцы к злополучному ошейнику, то отводя руки, пока наконец не решился. Ничего ровным счетом не почувствовав, он нащупал хитрый замочек, понимая, что переломанными пальцами, да еще и без ногтей, эльф бы ни за что его не одолел. Вздох искреннего облегчения, когда ошейник полетел в другой конец комнаты, дал дезертиру понять, что он сделал не просто доброе дело, а нечто большее.

– Спасибо.

Пард не поверил, увидев в глазах эльфа слезы. А еще говорят, что нелюди не могут плакать. Эльф не плакал, сил не было, но одна слезинка все же скатилась по щеке. От вида чужого унижения оньгъе стало как-то не по себе. Что может быть глупее мужских слез? Пард отвернулся.

– Ириен, – шепотом сказал эльф.

– Что? – не понял оньгъе.

– Имя… Мое.

– Ириен? – переспросил тот.

Эльф кивнул.

– Значит, тебя зовут Ириен. А меня зовут Пард. Вот и познакомились.

Больше они не разговаривали. Спасенный совершенно выбился из сил, затих, а затем и заснул, укрытый куском одеяла, а Пард, наблюдая за наступлением ночи, крепко призадумался. Из поместья нужно убираться. Не ровен час, объявится кто из родни погибшего хозяина. А как отнесутся местные к оньгъе-дезертиру и покалеченному эльфу – это очень тревожный вопрос. И где гарантии, что Пард не разделит предыдущей участи эльфа? Уходить отсюда надо, и все дела, решил за себя и своего пациента Аннупард, прежде чем завалиться спать.

Избавленный от колдовского ошейника, Ириен уже на следующее утро смог самостоятельно слезть с кровати, несказанно удивив Парда. Передвигался эльф не слишком уверенно, но зато целенаправленно. Парду, словно привязанному, пришлось ходить следом, потому как эльф не торопился пояснять ему цель своих тщательных поисков. В итоге ею оказались два чудных меча с узкими лезвиями, необычайно красивые и необычным образом заточенные. Мастерская работа, хоть и явно эльфийская. Недаром покойный хозяин замка польстился на них. Ириен толком рассказать ничего не мог, из его поврежденного горла вырывалось только змеиное шипение, но привел оньгъе в прелюбопытную комнатенку. Владетель Эвраста любил потешить себя не только грабежами и разбоем на большой дороге, но и пытками случайных бродяг, а кроме того, благородный господин баловался чернокнижием. Чего он добивался от эльфа, Парду осталось не вполне понятно, но, разглядывая коллекцию, состоящую из сушеных девичьих голов, бутылей с какими-то отвратительными кусками, кошачьих шкурок и прочей мерзости, он решил, что медленную и мучительную смерть хозяина на колу можно смело называть заслуженной казнью. Прежде чем уйти из поместья, дезертир с удовольствием бросил в колодец чародейский ошейник, впервые в жизни искренне прочитав очистительную молитву.

Они вышли на тракт уже ближе к вечеру. Эльф в одежде с плеча своего мучителя выглядел пугалом, но держался с таким достоинством, что не каждый король осмелился бы обратиться к нему без дела. Он вроде и не стремился к обществу своего добровольного спасителя, специально делая вид, что идет рядом только из-за общего направления. Спрашивать Парда о ночлеге он тоже не собирался. Просто свернул в приглянувшуюся рощицу, нюхом угадав ручеек, скрытый в высокой траве. Оньгъе возмутился, но поплелся следом. Ему же пришлось собирать хворост, разжигать огонь и варить еду, потому что «его эльфячье величество» все время пролежал под кустом, свернувшись калачиком. Пищу принял чуть ли не силком, то и дело бросая на полыхающего злобой оньгъе пронзительные взгляды.

– Ты меня не выводи из себя, тварь, – предупредил Пард. – Последний раз о тебя руки мараю. Мне что, делать больше нечего, как нянчиться с разной нелюдью? Небось ты бы об меня ноги вытер и дальше пошел? Так ведь? Все! Завтра ухожу.

– Уходи, – тихо каркнул эльф и закрыл глаза.

Аннупард всегда считал себя человеком слова – как обещал, так и сделал. Еще до рассвета проснулся, быстренько собрал манатки и направил стопы прямиком на юг. Дорога сама ложилась под ноги, только успевай коленями двигать, осеннее солнышко не пекло, а ласково грело. И вообще, бродяжья жизнь была по всем признакам хороша и удобна, а одиночество совершенно не тяготило. Шел он, шел, но затем присел на обочине, чтоб попить водички и съесть сухарь, да так и просидел на месте, пока не увидел вдалеке высокую фигуру такого же одинокого путника.

Мечи, привязанные веревкой к спине, успешно служили упрямому эльфу противовесом, а не то его точно согнуло б пополам. Голову он обвязал платком, справедливо решив, что вид обкромсанной шевелюры может вызвать ненужные подозрения у встречных прохожих. Обычай срезать волосы рабам был в ходу почти во всех землях. Когда он поравнялся с сидящим Пардом, то лишь покосился на оньгъе с необъяснимым выражением лица и медленно попылил дальше.

Тогда бывший солдат, а ныне дезертир плюнул себе под ноги, грубо выругался и увязался следом и более попыток бросить малахольного эльфа не предпринимал. И очень скоро открыл для себя простую старую истину – какое бы доброе и благое дело ни сделал человек, рано или поздно он хотя бы раз непременно пожалеет об этом. Пард жалел о том, что связался с эльфом, по двадцать раз на дню, а иногда и гораздо чаще. И было от чего. То ли эльф ему попался какой-то особо сволочной, то ли вся их порода отличалась скверным характером, но каждая попытка наладить контакт с Ириеном оборачивалась для несчастного оньгъе припадком раздражения и плохо сдерживаемого гнева. Эльф не желал быть послушным, демонстративно игнорируя все указания добровольного спутника и лекаря в одном лице. С отвращением пил отвары, что готовил ему Пард из знакомых целебных растений, не позволял ставить примочки и тем не менее выздоравливал не по дням, а прямо-таки по часам. Парду становилось чуть ли не до слез обидно. Пациент сам себя лучше всякого лекаря может вылечить. Ну почему люди так не могут? Что за вселенская несправедливость? За что этому остроухому отродью такой дар, в то время как люди от маленькой ранки могут помереть в три счета?

Они уходили все дальше и дальше на юг, убегая от подступающей осени, постепенно притираясь друг к другу, можно сказать даже привыкая, хотя наибольшие усилия потребовались именно от Парда.

Голос у эльфа восстановился довольно быстро, о чем сам оньгъе узнал совершенно случайно, когда услыхал, как тот тихонько мурлыкал себе под нос песенку, когда мылся в ручье. С мытьем вышла отдельная история. Пард себя никогда не считал засранцем, но патологическая тяга эльфа к купаниям была ему непонятна. Зачем, скажите на милость, полоскаться в воде, если накануне они до нитки вымокли под проливным дождем, зарядившим на целый день?

Снова зубами пришлось скрипеть, когда эльф вернулся от ручья не только чистый, но и с тремя рыбинами, нанизанными на примитивную острогу.

– Это ты рыбам песенки пел? – мрачно поинтересовался оньгъе, сердито потроша добычу.

– Нет, себе, – без зазрения совести признался Ириен.

– Дурному не скучно и самому, – фыркнул Пард.

– Сегодня мне почти не больно говорить.

Он осторожно разминал до сих пор неловкие пальцы, которые, в отличие от всего остального, заживали медленно. Медленно, разумеется, относительно той удивительной скорости, с какой исчезали с его тела иные раны. Даже шрамов почти не оставалось.

– Может, все же на следующем привале я сварю отвар из корешков зубата и ванночки из него поделаем? Верное же средство, – давясь раздражением, предложил Пард.

В ответ, как обычно, он получил тяжелое отстраненное молчание. Парду оставалось только созерцать лохматую макушку. Остроухий предпочитал сидеть в странной позе, упершись лбом в согнутые колени. Пард смотрел и злился. На него и на себя.

– Если ты считаешь, что мои лекарства не подходят, то так сразу и скажи, – пробурчал он, возвращаясь к рыбе.

– Некоторые помогают.

Право слово, слышать это было приятно, хотя Пард никому не признался бы в том даже под пыткой. Рыбку он обмазал глиной и запек в угольях. Не еда, а сплошное блаженство, если бы только не требовалось чистить кусочки для эльфа. Мелкие движения были тому недоступны. Странное дело, но челюсть свою Ириен вправил и залечил чуть ли не в первую очередь. Парду, еще в бытность учеником скотьего лекаря, пользовавшего по бедности не только животных, но и людей, довелось сталкиваться с такими неприятными переломами. И он видел, как люди мучаются, пьют через трубочку, едят жиденькую кашку, а иногда и калеками остаются на всю жизнь. А тут всего ничего, какая-то пара суток с небольшим – и полный порядок. Парда трясло от злости и зависти.

– Ты ведь колдун, что ж тебе твоя волшба не помогает с руками-то?

Пард вложил в вопрос все накопившееся злорадство.

– Я не целитель, – спокойно пояснил эльф, не реагируя на явную насмешку. – Я знаю только несколько самых простых заклинаний. Кровь могу остановить, простой перелом срастить, ожог или рану затянуть, шрам убрать – вот и весь арсенал.

– А тот, через щеку, на память оставил?

Ириен невольно потрогал белую толстую нитку рубца, идущую от правого уголка рта к виску.

– От волшебного оружия шрамы не исчезают. Только тот, кто нанес рану, может ее излечить.

– А он, я так понял, не хочет, – усмехнулся недобро Пард.

– И не хочет, и не может. А что касается пальцев, то переломы слишком сложные. Да и больно сильно.

– Так сильно, что мочи терпеть нет? – с наслаждением нахамил оньгъе.

Но Ириен ответил серьезно:

– Я несколько раз пытался, но сознание терял. Не получается.

– А почему тогда от помощи отказываешься? Может, корешки-то помогут?

– Лошадям твои корешки помогают, а у… нелюдей от зубата хрящи окостеневают, – нехотя пояснил эльф. – Мне так разок локоть «полечили». Еще чуть-чуть – и сустав бы уже никто не смог разогнуть.

– Я не знал, – честно признался Пард.

– Ну так теперь знать будешь и никого калекой не сделаешь, лекарь, – сказал эльф как отрезал, продемонстрировав кусочек своего подлинного норова.

Оставалось Парду только челюстью хлопать от неожиданности. Он, конечно, обозлился поначалу, но к сведению случай принял и даже повадился советоваться с Ириеном о лечебных свойствах иных трав. Многого он от эльфа не добился, но попутно выяснилось, что тот изведал в своей жизни немало неприятных приключений, заканчивавшихся серьезными ранениями, и очень часто оказывалось так, что помочь было совершенно некому и приходилось обходиться своими силами.

– А ты кто такой? – поинтересовался как-то раз оньгъе.

– Как это кто? – не понял Ириен.

– Наемник, бродяга, пилигрим, шпион?

Тут эльф внезапно задумался, сделав для раздумий остановку прямо посреди дороги.

– Наверное, наемник.

– Наверное?

– Я ношу оружие, я воин, я иногда нанимаюсь в армию, значит, я – наемник. По крайней мере так можно охарактеризовать род моих занятий.

– Но на самом деле ты считаешь себя кем-то иным? – догадался внезапно Пард.

– Почему ты так решил? – холодно спросил Ириен.

– Очень просто. Я, например, сбежал со службы, значит, я дезертир и к тому же предатель, но я таковым себя не считаю, потому что никто не спрашивал, хочется ли мне быть солдатом. Правильно? Я всегда хотел за лошадьми ходить, быть для всяких тварей лекарем, им я себя в глубине души и считаю. Да, недоучкой и невеждой, но именно лекарем, а не дезертиром.

Внезапно эльф улыбнулся. Еле заметно, самым уголком губ, и то была первая улыбка, которую Парду довелось видеть на его лице. Кривая и неловкая, но это первый признак выздоровления, как говорится в «Канонах».

– Да ты философ, Пард. Этак каждый станет считать себя на самом деле кем-то иным. Шлюха – жертвой мужской похоти, наемный убийца – непризнанным поэтом, а пьяница – праведником. Хотя, возможно, ты и прав. Из тебя на самом деле лекарь лучший, чем солдат.

Пард надулся, углядев в его словах скрытую насмешку. Можно подумать, эльфу виднее, какой он воин, если он и лекарь не самый лучший. Но буквально на следующий день оньгъе выпал случай убедиться в том наглядно.

– Сюда идут люди, – внезапно сказал эльф.

– Что?

– Я говорю, что в нашем направлении со стороны дороги идут люди. Числом… э… одиннадцать.

Глядя, как Ириен аккуратно положил у ног мечи, Пард тоже придвинул свою секиру поближе. Люди эти могли быть кем угодно: лесорубами, охотниками или такими же бродягами, но им следовало увидеть, что два путника возле костерка совсем не безоружны. Прошло еще несколько мгновений, и Пард тоже услышал шуршание в кустах, топанье десятка ног и пыхтение. Эльф даже ухом не повел, продолжая поворачивать прутик с кусочками жирного кролика – вечерней своей добычи.

В людях, которые стали появляться со всех сторон из-за деревьев, Пард сразу и безошибочно опознал отъявленных головорезов. И он никак не мог ошибиться. Оньгъе сам мог стать точнехонько таким. Если бы захотел насиловать, убивать и грабить безнаказанно – до тех пор, пока из брюха не выпустят кишки или шею не обовьет жесткая веревка. Только двое из банды оказались метисами, а остальные представляли собой столь любимую оньгъенскими попами расу «настоящих» людей. Но такое явное преимущество никак не отражалось на их бандитских рожах.

– Что я вижу?! – радостно воскликнул самый толстый и розовощекий из компании. – Оньгъе в компании с эльфом? Ниски, я не сплю? Или, может быть, сегодня какой-то особенный день?

Квартерон с грязной каштановой шевелюрой игриво хохотнул в ответ, но тяжелый топор в его руках выглядел совсем не игрушечным.

– Оньгъенская собака моя. Родня как-никак.

– Трахни рыжего, как дед бабку твою трахал. Авось понравится, – предложил смуглокожий красавец со сломанным носом.

Головорезы довольно заржали. Предстоящая забава их весьма привлекала. И они, и даже Пард прекрасно понимали, что двое против одиннадцати просто не могут выстоять. Типичная оньгъенская внешность Парду приносила одни только неприятности, начиная от проклятий, брошенных негромко вслед крестьянкой, и заканчивая тяжелыми побоями. Даже сбрив бороду, он оставался бритым оньгъе, безошибочно узнаваемым в глухую безлунную полночь.

– А что будем с чучелом делать? – вопрошал тем временем толстяк – главарь.

– Прирезать его…

– В Морокене за остроухих дают десять монет серебром…

– Да на кой нам эльф?

Предложений было много, и разнообразием они не отличались. Пард невольно покосился на Ириена. Тот нимало не смутился и на высказывания разбойников обращал внимания не больше, чем на ветер в кронах местных кривых сосен. Но едва главарь сделал шаг в его сторону, эльф неуловимым движением подхватил мечи и принял недвусмысленную стойку. Определенно, он собрался драться.

– А ты совсем тупой, – усмехнулся толстяк. – Считать не умеешь?

– Умею, – сказал эльф и без всякого предупреждения пошел в атаку.

Мечи в его руках ожили, и за их бешеным блеском Аннупард не сумел разглядеть тех быстрых, текучих движений, которые превратили эльфа в неуловимую тень. Брызги крови расцвели под росчерками его мечей.

– Девять, – сказал Ириен.

Два трупа молча рухнули в начинающую желтеть траву и тем самым побудили к действиям остальных разбойников. Одного, того самого квартерона, Пард зарубил сразу и схватился еще с двумя. Ему повезло, потому что оба оказались не слишком умелыми мечниками. Он тоже не мог похвастаться каким-то особым мастерством, но все же четыре года на войне дают больше практики, чем многие годы грабежа беззащитных. Тем временем Ириен максимально сократил преимущество противника посредством стремительного отсекания голов, рук и ног. Пока Пард справился с одним из своих врагов, тех усилиями эльфа осталось всего трое, в том числе толстяк. И очень скоро наступил момент, когда эльф сказал:

– Один. Устраивает такая арифметика?

В правый глаз и сонную артерию главаря одновременно были направлены лезвия эльфьих мечей. Оказался ли этот аргумент недостаточно весомым, или у толстого помутилось в мозгах от ошеломительного отпора, но он дернулся вперед и умер в тот миг, когда сталь пронзила его мозг.

– Сволочи, – беззлобно сказал Ириен, обтирая оружие от крови. – Такой кролик пропал.

От ужина остались только затоптанные головешки, а никаких иных запасов у них не имелось.

– Опять ложиться спать голодными, – констатировал печальный факт эльф. – Давай посмотрим, может быть, у этих гадов что-нибудь съестное найдется. – И он принялся деловито потрошить походные мешки разбойников. – Помоги мне узлы развязать.

Добыча оказалась скудной. Три лепешки, сваренное вкрутую яйцо, яблоко и пригоршня орехов.

– Маловато, но для ужина сойдет, – вздохнул Пард.

– Жаль кролика, – отозвался Ириен.

Впервые оньгъе полностью согласился со своим исконным недругом. Они быстренько оттащили поверженных бандитов в ближайший овражек, справедливо полагая, что за довольно прохладную ночь те не успеют завонять. Предварительно эльф снял с главаря почти новые ботинки подходящего размера, а с квартерона – красивую куртку из серой замши.

– А ты большой мастер на мечах сражаться, – сдержанно отметил Пард.

Он не мог не похвалить эльфа, не признать очевидного, хотя совсем не хотелось это делать. Самое противное то, что эльф принял похвалу как должное, ничуть не смутившись и никак не отреагировав.

– Как же сталось, что ты попался в плен к какому-то провинциальному психу? – довольно ядовито спросил оньгъе.

Эльф в задумчивости почесал макушку.

– Я сам долгое время не мог понять свою ошибку. Обычно я чувствую… ну, могу ощутить подвох. Но тут… Он присоединился к торговому обозу в Тало. И ничем не выделялся среди других. Обычный помещик, пожалуй, даже приятнее в обращении, чем большинство нобилей. Скорее всего, у него это была обычная тактика. Попасть в обоз, присмотреться, кто из охраны и путников чего стоит, а потом дать своей банде условный знак. Я бы, положим, отбился… мм… разными способами, но он уронил мне на голову кувшин пива и успел застегнуть на шее… ту штуку.

Лицо Ириена исказилось от едва сдерживаемого отвращения. Возможно, даже к самому себе.

– Женщин изнасиловали и перерезали, детей… я не буду тебе рассказывать… а меня и еще нескольких купцов взяли в плен.

Пард пожал плечами.

– Я понимаю, что за купцов можно взять выкуп, а от тебя какая выгода?

– Не было никакого выкупа. Купцов просто запытали. До смерти.

– А тебя?

– И меня, – молвил эльф и демонстративно отвернулся, не желая продолжать разговор.

Он медленно сжевал свою долю ужина и завернулся в одеяло.

– Ложись спать, Пард, – напоследок посоветовал Ириен. – На сегодня с нас развлечений достаточно.

Оньгъе злился на Ириена весь следующий день, стараясь не смотреть на эльфа без особой нужды. Более того, он эльфа ненавидел всей душой, всем сердцем. За то, что тот стремительно, невозможно быстро для человека выздоравливает, нарушая все мыслимые законы исцеления плоти. За то, что не жалуется на дикую боль в плохо сросшихся пальцах. За то, что не просит помощи. За то, что, даже покалеченный, он остается опасным и страшным врагом. За то, что переживет не только его самого, Аннупарда Шого, но и его внуков. За то, в конце концов, что оньгъе привязался к нему. За все сразу.

Как просто устроено было мироздание еще совсем недавно. Нет, Пард не был одержим манией величия человеческой расы и фанатиком веры тоже не был даже в годы доверчивой юности, но вообразить себе путешествие на пару с эльфом он не мог даже в самых горячечных снах. И еще одно он понял – что ненавидеть много проще и удобнее, чем сделать попытку понимать.

Они обошли сторонкой большую деревню, стараясь никому не попадаться на глаза. За рекой, петляющей среди аозовых рощ, начинались земли, принадлежащие Великому князю Даржи. У Китанта с соседом всегда были тесные связи, Великие князья частенько женились на китантских принцессах, а даржанские купцы имели право беспошлинного транзита товаров и существенные скидки при торговле в самом королевстве. А посему пограничные посты между государствами были такой же редкостью, как радуга зимой. Оньгъе слабо представлял себе, что он будет делать в Дарже. Вперед его влекли все то же неистребимое любопытство и жажда нового. Пард и Ириен спустились к воде и, поблуждав по берегу пограничной реки, убедились, что переправиться можно буквально в любом месте. Они расположились под защитой густых кустов в ожидании темноты. Пока Пард собирал сушняк для костра, эльф вооружился острогой и, раздевшись догола, полез в воду. Похоже, он видел сквозь толщу воды так же отчетливо, как и на воздухе, и каждый взмах заточенной палки заканчивался трепетом серебристого рыбьего тела на ее острие. Пард с тихой ненавистью наблюдал за рыбалкой, понимая, что такой точности движений ему не достичь никогда. На долю человека оставались лишь жестокая зависть и растущее чувство неполноценности.

Поймав с десяток некрупных рыбешек, эльф обернулся и радостно, как ребенок, рассмеялся рыбацкой удаче. Пард лишь скрипнул зубами с досады и сделал вид, что не заметил этого греющего душу смеха.

– Почему ты злишься на меня? – спросил Ириен, не выдержав, по-видимому, напряженного молчания спутника.

– Мне надоело таскаться следом за тобой, – пробурчал Пард.

– Разве я заставляю тебя? – слегка удивился тот.

– Заставляешь.

– Как?!

Изумление эльфа было столь неподдельно, что его глаза на мгновение из миндалевидных стали совершенно круглыми.

– Не знаю как! – окрысился Пард. – Так, как вы всё делаете! Втихаря и обманом!

Оньгъе бросил свое занятие и встал во весь рост, сложив руки на груди и вперив гневный взгляд в эльфа. В свете закатного солнца он казался отлитым из кипящей меди. Медная буйная грива волос, огненная борода, загорелая почти до черноты кожа, да и внутри у Аннупарда бушевал настоящий пламень.

– Я ничего плохого тебе не сделал, – спокойно сказал эльф. – И я в самом деле благодарен тебе за помощь. Я немало прожил среди людей, но тебя сейчас понять не могу. Чего ты хочешь от меня?

– Я не хочу, чтобы мной командовал какой-то бродячий эльф! Может быть, у тебя есть касательно меня какой-то особый план? Так поделись! Я не желаю играть втемную.

Ириен недоуменно сдвинул брови. Ему разговор нравился все меньше и меньше.

– Разве я управляю твоей волей или желаниями? Отдаю приказы? Принуждаю к чему-нибудь? Ну, приведи хотя бы один пример, Аннупард!

Он тоже вскочил на ноги, чтобы не смотреть в пышущее ненавистью лицо оньгъе снизу вверх.

– Ты – эльф, – высказал Пард свое главное обвинение.

– Да. А ты только заметил? И что с того? Ты ненавидишь меня за то, что я – эльф? Хочешь меня убить за это?

– Нет, убить не хочу, – не слишком уверенно ответил оньгъе.

– Но я никогда не перестану быть эльфом. Даже после смерти я буду мертвым, но все равно эльфом. А кроме того, эту проблему очень просто разрешить. Ты идешь в Даржу, и я направляюсь туда же, а там поступай как знаешь.

– А почему это мы в Даржу собрались?

Эльф мгновенно успокоился и внимательно посмотрел на Парда. Теперь он говорил рассудительно и спокойно, как взрослый – с несмышленым дитятей.

– А вот это выглядит совсем по-детски. И твоя странная злость… Мы оба совершенно свободны в выборе дорог и направлений, и незачем прятаться за словами. Если я не устраиваю тебя как спутник по причине ли моей расы, или еще по какой, то проще было бы не навязывать себе мое неприятное общество. Я буду всегда признателен тебе за спасение, лечение и поддержку, Аннупард, и никогда не смогу в полной мере отблагодарить тебя. Но разве я виноват, что не соответствую оньгъенским догмам о нелюдях?

– Не разговаривай со мной, как с сопляком неразумным! – прошипел Пард. – Тебе не понять…

– Чего мне не понять? Как просто и понятно ненавидеть, презирать и оскорблять всякого, кто отличается разрезом глаз, формой ушей или цветом кожи? Прекрасно тебя понимаю. В Фэйре это умеют делать ничуть не хуже, чем в Оньгъене, можешь мне поверить на слово. Или ты думаешь, что мне особо приятно было принимать пищу и воду из рук человека, который считал и продолжает считать меня говорящим животным, существом без души? У меня тоже были любящая мать, и мудрый учитель, и настоящий друг, и многое другое, что есть у тебя, и то, чего у тебя, человек, не будет никогда. И кстати, как бы ты меня ни ненавидел и ни презирал, ничего в тебе и тем более во мне это не изменит. Я останусь эльфом, а ты – человеком. И никакого противоречия я здесь не вижу.

Он повернулся и ушел, оставив Парда наедине с его сумбурными мыслями. Кого теперь винить? Ну, только себя. В Оньгъене все вокруг знали прописную истину о том, что они – народ избранный, народ-богоносец в великой милости Творца, наделенный бессмертной душой, тогда как нелюди – лишь говорящие животные, ходящие на задних ногах. Один только Аннупард не знал и все норовил проверить слова отца-настоятеля. И нет чтобы проверить самым простым способом, скажем, распороть эльфу пузо и посмотреть, те ли у него кишки, как и у людей. Ведь совал нос в разные книжонки, что церковники держали у себя под подушками для личного пользования, разговоры водил крамольные, язык орочий выучил, скотина этакая. Такие вот дела. А настоящему оньгъе это ни к чему. На то мы и люди, чтобы косо смотреть на тех, кто отличается глазами, ушами, волосами, цветом кожи, и твердо помнить, кто избранная раса.

Мир вокруг необратимо разрушался, устои, и без того не слишком устойчивые, падали, догмы на глазах ветшали, и Парду хотелось выть от тоски. И не от вселенского этого развала, а оттого, что ни за какие коврижки он не хотел идти дальше без Ириена.

Оньгъе дочистил рыбу и прикопал ее в угольях. Не пропадать же добру. Он скорее почувствовал присутствие эльфа, чем услышал его шаги. Но за ярким кругом света человеческие глаза не в состоянии ничего разглядеть, и потому он просто бросил куда-то в темноту:

– Тут… э… ужин готов, Ириен…

Тот не заставил себе долго ждать, подошел и как ни в чем не бывало, уселся на песочек, но не напротив, а почти рядом. Плечом к плечу. Рыба удалась на славу, но они ели молча. И только когда последний плавничок был обсосан и брошен к горке костей, Пард спросил как бы невзначай:

– А ты бывал раньше в этой самой Дарже?

– Бывал, – буркнул лукавый эльф, жмурясь на желтобокую Шерегеш, как сытый кот. – Но это было давно.

– И какая она?

– Увидишь.

Сказать, что Пард был потрясен Даржой до глубины души, – ничего не сказать. Он вырос в маленьком поселке рядом с небольшим городом и за всю свою недолгую жизнь видел немало небольших городков, больше смахивающих на деревни-переростки. Однажды довелось ему побывать в самой Мегрине – столице Оньгъенского королевства, и с тех пор Пард считал ее великим городом. Но по сравнению с Даржой она оказалась крошечным захолустным городишкой с узкими грязными улочками, кособокими домишками. Даже знаменитый кафедральный собор с его колокольней в пятьдесят локтей – гордость и слава оньгъе – выглядел на фоне храмов Даржи скромно и убого. Пард и представить себе не мог, что возможно такое несусветное столпотворение разномастного народа. Не город, а неоглядная громадина, вальяжно разлегшаяся на обоих берегах полноводной Дой, Даржа представлялась ему кипящим котлом, в котором плавились все мыслимые расы и народы.

Никто не знает, когда и кем был заложен первый камень в основание Даржи. Хроники и летописи единодушно молчат об этом. Кое-кто из высокомудрых ученых мужей полагает, что случилось это еще до начала Темных веков, в непроглядной дали времени. Но опять же никаких достоверных свидетельств тому не сохранила ни единая летопись. Здесь всегда жили люди и нелюди, здесь всегда торговали, молились, сражались, стяжали славу и исчезали без следа. Сюда последний раз сходили с небес боги, здесь бились демоны и колдуны, здесь зарождались и умирали религии, а потому количество храмов в Дарже не поддавалось исчислению. Этот город в разное время становился столицей двух великих империй, пяти королевств и трех княжеств. Только дворец нынешнего Великого князя перестраивался двадцать раз, становясь с каждым разом все больше и пышнее.

Аннупард дивился на мостовые из зеленовато-серого камня, древние и новые, выложенные сложным узором, на трех– и даже, страшно сказать, четырехэтажные дома обывателей, на тысячи лавок с вывесками на всех существующих языках и наречиях. Любовался садами с фонтанами и дворцами с башнями, широкими каменными мостами, переброшенными через Дой, по которым в обоих направлениях могли двигаться по три телеги сразу. Какого только народа ни повстречал оньгъе на своем пути. Казалось, что Даржа собрала под свое крыло всех кого могла: чистокровных и полукровок, все мыслимые помеси из четырех рас. Тут жили никогда не виданные Пардом люди с черной кожей.

«Интересно, – подумал ошеломленный Пард, увидав по-орочьи смуглую высокую даму с крупными тангарскими чертами лица, – а действует ли в этом городе брачное уложение – Имлан?»

Оньгъе, непривычного к такому скоплению нелюдей, окружила со всех сторон разноязыкая, пестрая толпа. И в какой-то момент Пард вдруг с ужасом обнаружил, что он единственный из прохожих принадлежит к человеческому роду целиком и полностью.

– Куда прешь, деревенщина?! – заорал на него здоровенного роста орк в расшитой лазоревым шелком белоснежной тунике, бесцеремонно толкая в грудь. – Дорогу благородной леди из дома Чирот! В сторону! Дорогу!

Над головами прохожих в могучих руках носильщиков плыл тех же цветов, белый с лазоревым, широкий открытый паланкин. В паланкине, на расшитых золотом подушках, сидела невероятная красавица, в жилах которой текла исключительно человеческая кровь. Пард проводил ее жадными глазами, не в силах отвести взгляд от молочной кожи и янтарных локонов. Красотка соизволила бросить на него мимолетный взгляд из-под тяжелых век, покрытых серебряной краской, от которого у оньгъе сперло дыхание и чаще забилось сердце. Толпа быстро оттеснила Парда к стене, и через мгновение он потерял из вида паланкин. И даже голос глашатая смешался с громкоголосым гулом, царившим на улице.

– Чего пялишься, борода? – ухмыльнулся поднырнувший под руку парнишка-метис. – Смотрите-ка, как слюни распустил! Такая не про тебя!

– Отвали! – огрызнулся Пард. – Пока по шее не получил.

– Смотри, как бы самому по рыжей роже не схлопотать, – гоготнул метис и исчез в толпе.

И тут он был прав. Пард не раз и не два подметил, что многие посматривают на него косо, без труда определяя в нем представителя не самой почитаемой народности людей. И только верная секира, возлежащая на его плече, не давала окружающим довести до сведения оньгъе свою неприязнь. Видимо, сомнительная слава Святых земель достигла Даржи и далеко не всем пришлась по вкусу.

«Пожалуй, эльф знал, о чем говорил, когда настоятельно советовал сбрить бороду», – решил Пард и направился к первому встреченному на улице брадобрею. Однако не тут-то было. Цирюльник, по виду чистокровный человек, прогнал его с порога, заявив, что вход в его заведение собакам, свиньям и оньгъе категорически запрещен. Спорить с ним оказалось бесполезно, так как на стороне цирюльника имелся веский довод в лице скучающего полуорка – вышибалы. Следующие пять или шесть попыток побриться тоже не привели к желаемому результату, и в голову к Парду стала закрадываться тревожная мысль о том, что, возможно, и в трактирах к нему могут отнестись подобным же образом. Первая же проба пристроиться на ночлег оказалась столь же плачевной, как и неудавшееся бритье. На дорогую гостиницу у оньгъенского дезертира денег не хватало, а в недорогих, но приличных заведениях ему решительно указывали на дверь. В дешевые ночлежки для бродяг и больных оньгъе идти не хотелось. Но Пард не слишком расстроился, в конце концов, в природе имелись еще приюты при храмах и ночевка под открытым небом, благо погода стояла хорошая. На одном из бесчисленных базаров Пард сторговал несколько лепешек с мясом и приправами, кувшинчик вина и яблоко. Торговка одарила его на прощание нелюбезным взглядом и пожелала поскорее подавиться, а чумазый мальчонка непонятной породы попытался бросить вслед гнилой помидор, но Пард не обиделся. Ему не требовалось любви и уважения даржанцев, а мощная фигура бойца и тусклая сталь секиры оберегали от наиболее рьяных недоброжелателей. Справедливости ради он заметил про себя, что в родном городе его недавнего спутника Ириена давно бы уж забросали камнями или вздернули на ближайшем дереве.

Жители Даржи оказались не в пример терпеливее оньгъе, они дождались ночи. Ночевать Парду пришлось на берегу реки, среди бродяг и нищих, прямо на голой земле. Засмотревшись на городские чудеса и красоты, он пропустил время, до которого пускали в странноприимные дома, и стража прогнала его прочь. У дезертира должен быть очень чуткий сон, но столько впечатлений, полученных за один день, выбили Парда из колеи, и он бессовестно задрых, позабыв об опасности. Сильнейший пинок под ребра разбудил его среди ночи. Удары сыпались на оньгъе, как горох из дырявого мешка, трещали ребра, кровь мгновенно залила глаза, но грабители вовсе не рассчитывали встретить такой яростный и жестокий отпор. Все-таки Пард был солдатом, и били его не первый раз в жизни. После нескольких ответных взмахов секирой ряды разбойников поредели, и те, кто уцелел, бросились наутек, но Парду от этого легче не стало. Вместе с беглецами исчез кошель с деньгами, а эта потеря означала большие неприятности в грядущем, потому что найти работу в городе, где каждый норовит плюнуть оньгъе вслед, будет чрезвычайно Сложно.

И тут Пард не ошибся ни на йоту. Следующее шестидневье он безуспешно пытался пристроиться подметальщиком, камнетесом, золотарем, забойщиком скота, землекопом и посудомоем. За тарелку ухи и ломоть хлеба он прополол огород на окраине, и то лишь потому, что старушка-хозяйка была почти слепа и туга на оба уха. Она, к счастью, не углядела в работнике уроженца Святых земель. Заглянул Аннупард и в казармы городской стражи, но, увидев, что вся она состоит из обладателей разных долей орочей крови, сразу понял, что даже при успешном зачислении в их ряды его в первую же ночь в лучшем случае ждет только изнасилование. Мытарства дезертира продолжались, доводя бедолагу Парда до отчаяния. Через шесть дней ночевок с бродягами Пард мало чем отличался от постоянных обитателей дна. И все равно в грязном лохматом оборванце даржанцы безошибочно узнавали оньгъе. И гнали отовсюду прочь. Пард, стиснув зубы, продолжал сражаться за свою жизнь, он был упрямым человеком и не привык отступать.

Но злой бог судьбы снова решил потешиться за счет смертного, который даже не верил в него. В тот день, когда ему наконец-то повезло и седой длинноусый бригадир каменщиков после долгих уговоров сжалился, наняв Парда подносить кирпичи, тот свалился в яму и сломал ключицу. Случилось это несчастье в полдень, и никто, разумеется, платить за полдня работы Парду не стал.

Плакать было бесполезно, Пард прекрасно понимал, что до тех пор, пока его плечо не срастется, работы ему не найти. А следовательно, к тому времени без денег он подохнет от голода. Чего-чего, а здравого смысла Парду всегда доставало, и теперь глас рассудка возвестил, что настало время запрятать свою гордость подальше в глубь организма и идти на поиски гостиницы «Грифон». Название само всплыло в его памяти, хотя оньгъе честно старался забыть слова, брошенные эльфом перед расставанием: «Случится нужда – ищи меня в «Грифоне». Как в воду глядел остроухий. Верно знал, что в Дарже оньгъе не любят. Знал, но специально ничего, ни словечка не сказал.

Эльфийский район Даржи наверняка строился не один век, потому что занимал он целый холм на правом берегу Дой. Из года в год, из века в век там селились эльфы, и не только из Фэйра или из Даррана, но и из далекой Валдеи. Поближе к ним старались держаться и потомки от смешанных браков. Это был целый город в городе, хотя специально никто стеной его от остальной Даржи не отгораживал. Просто по одну сторону от узкой полосы ургезарских садов жили эльфы, а по другую – все остальные. Улицы в эльфьем квартале были чистые, дома выкрашены во все оттенки синего и голубого, а деревьев и цветов имелось больше, чем где-либо еще в Дарже. Пард впервые видел образцы эльфьих построек: дома не выше двух этажей, витражные окна, балконы и непременные внутренние дворики, заставленные здоровенными горшками с розовыми кустами, – и, говоря откровенно, они ему понравились. По крайней мере здесь по улицам не бегали стаями жирные крысы, как в любом оньгъенском городе, а кучи отбросов не заполняли все возможное пространство между домами. Что-что, а даже до самого твердолобого оньгъе, к которым Пард себя не относил, уже должно было дойти, что приятнее жить в уютном домике в тени громадного ксонга среди нелюдей, чем в грязи и нечистотах, но зато среди соплеменников.

Встречные эльфы с кулаками и ножами на оньгъе не бросались, лишь провожали недоуменными взглядами грязного оборванца, неведомо как попавшего в их ухоженный и благоустроенный мирок.

Долго блуждать в поисках «Грифона» Парду не пришлось. Яркие вывески с черным силуэтом волшебной твари с львиным телом и орлиными крыльями за два квартала оповещали прохожих о всех возможных достоинствах гостиницы, начиная от изысканной кухни и заканчивая вежливостью слуг да ночными развлечениями. Мрачный и усталый, Пард притопал к порогу «Грифона», на ступенях которого застыл молодой парень-полуэльф. А может, и не молодой. Кто знает, сколь долог век потомков смешанных браков.

– Тебе чего надо? – осведомился не слишком любезно привратник, измерив Парда придирчивым взглядом и оставшись увиденным недоволен. Бродяга с подвязанной к груди рукой и с секирой за поясом доверия ему не внушал.

– Эльфа одного ищу. Ириеном его звать, – пробурчал Пард.

– Какого еще Ириена? – подозрительно фыркнул привратник.

– Того, что по прозвищу Альс. С двумя мечами, – терпеливо пояснил оньгъе. – Он недавно у вас поселился.

Видимо, паренек оказался слишком молод, чтобы с ходу определить в пришельце оньгъе. Для него, слава всем сущим богам, Пард был только человеком.

– Жди меня здесь, пока я спрошу. Как тебя звать, человече?

– Аннупард Шого, – назвался тот, морщась от боли в руке.

Привратник шмыгнул за дверь, а Пард уселся прямо на холодные каменные ступеньки. Гордость его забралась в самый дальний уголок души и не подавала никаких признаков жизни. Он бы не удивился, не пожелай эльф его видеть. В последнее время судьба с оньгъе особо не церемонилась.

– Заходите, господин Шого, – позвал его полуэльф, словно по волшебству всем своим видом излучая доброжелательность.

Внутри гостиница в эльфийском районе ничем не отличалась от других подобных заведений, что по эту, что по другую сторону Вейсского моря. Большой трапезный зал с длинной стойкой, распахнутый зев очага, столы, покрытые полотняными скатертями, и резные скамьи. Широкая лестница вела на открытую галерею второго этажа, куда выходили двери комнат постояльцев. Единственная разница состояла в том, что вдоль стен не выстроились шеренги старых бочек с вином. Стоя на пороге, Пард невольно втянул голову в плечи под прицелом десятков пар глаз. Появление оньгъе в эльфийской гостинице вызвало у посетителей если не потрясение, то стойкое и нескрываемое изумление. Особенно смущала Парда гробовая тишина, воцарившаяся с его приходом. Даже шустрые подавальщики замерли на месте с разинутыми ртами. Немая сцена длилась до тех пор, пока из-за столика в углу не встал высокий эльф с платком на голове.

– Пард, я здесь! Проходи, не стесняйся, – сказал он и добавил достаточно громко, чтобы услышали все, обращаясь к своему сотрапезнику, светловолосому улыбающемуся эльфу: – Это он, Унанки. Этот человек спас мне жизнь в Китанте.

Только по голосу да по шрамам на лице Пард и признал Ириена Альса. Он уже не выглядел доходягой, да и одежда на нем была не с чужого плеча, а дорогая и добротная. Раны на лице и руках затянулись без следа. И только подрезанные волосы были тщательно убраны под шелковый зеленый платок. Провожаемый недоуменными взглядами, Пард осторожно приблизился к столику Ириена. Кроме светловолосого Унанки за столом сидели еще две девицы сомнительного происхождения – рыженькая и блондинка.

– Что с тобой приключилось, Пард? – спросил с неподдельной тревогой Ириен. – Да садись, садись, не торчи столбом. Никто тебя тут и пальцем не тронет.

Пард плюхнулся на лавку и принялся рассказывать про свои злоключения, не преувеличивая неприятности и не жалуясь на неудачи. Ириен слушал внимательно, не перебивая, но и не выражая сочувствия. Лицо его оставалось непроницаемо, как стена. Потом он сделал жест, подзывая слугу, и приказал подать обед для его гостя, а к нему пиво.

– Все бы ничего, но вот только плечо… – пояснил Пард, показывая на свою перевязь. – Денег нет ни на лечение, ни на травы, и выходит, что лишь ты можешь мне помочь. Так как?

– Я сделаю все, что в моих силах, Пард, – пообещал эльф серьезно. – Ты пока поешь, а потом я гляну на твою руку. Если у меня не выйдет, то местный целитель точно справится с твоим переломом. Видишь, как он мне помог.

Ириен продемонстрировал свои руки, выглядевшие полностью здоровыми, за исключением только отсутствия нескольких ногтей. Эльф ловко покрутил в руке вилку, заставляя ее быстро сновать между пальцами, точно живую.

– С ногтями ничего не вышло, а так – полный порядок, – похвастался он, довольно улыбаясь. – Ага, вот и наш обед.

Кормили в «Грифоне» отменно, в чем Парду довелось убедиться на собственном приятном опыте. Суп с, какими-то пахучими корешками и грибами, курица под остро-сладким соусом и салат исчезли в его луженой глотке с ошеломляющей скоростью, следом отправилось пиво, и осоловевший от еды и питья оньгъе позволил себе расслабиться.

– Спасибо, – выдавил он из себя, не зная, куда деваться от смущения.

– Не за что, – легко бросил в ответ эльф.

Ириен словно и не удивился совсем Пардову появлению. Как будто совсем недавно тот громогласно не отказывался от его общества. То ли эльф оказался незлопамятный, то ли что-то подобное он с самого начала и предвидел.

– Даржа оказалась не слишком гостеприимным городом, – уклончиво пробурчал Пард.

– Еще бы, – отозвался У нанки, не скрывая некоторого злорадства. – Полгода назад, после налета оньгъенских пиратов на Муварак, в порту вздернули двух ваших попов. Тебе еще повезло, оньгъе.

Красотки согласно закивали и поведали историю про публичную казнь мародеров, схваченных в пострадавшем городке за подлым грабежом и смертоубийством, наперебой живописуя кровавые подробности расправы. Ириен только поморщился, но промолчал, а более резкий и непосредственный в проявлениях чувств Унанки посоветовал девушкам попридержать свои языки. В ответ болтушки показали ему свои розовые язычки и объявили, что он противный зануда. Пард наблюдал шутливую перепалку и, с удивлением для самого себя, подумал, что нечто похожее часто происходило в трактире в его родном поселке, когда Пардов закадычный дружок, Корди, выставлял выпивку местным шлюшкам – девушкам негордым и падким на страшные и кровавые истории. И если закрыть глаза, то словно переносишься на несколько лет назад, в счастливейшие годы юности, когда пареньку по имени Аннупард и во сне не мог присниться обед в компании с эльфами в далеком южном городе. Еще меньше он поверил бы в то, что эльф станет лечить его покалеченное плечо, да еще с помощью самого настоящего волшебства.

Комната Ириена оказалась просторной, и не столько размерами, сколько из-за почти полного отсутствия мебели. Низкая кровать да массивный сундук возле окна, выходящего в сад. Никаких шкафов, буфетов, кресел и широченных столов, которыми были заставлены дома в Оньгъене вне зависимости от достатка обитателей. В богатых домах мебель была дорогая, из ценных пород дерева, резная или даже позолоченная, в бедных – простая и грубая. Но неизменно все внутреннее пространство оньгъенских домов было заполнено настолько плотно, что и двоим жильцам разминуться в одной комнате сложно. Ириен усадил Парда на сундук и долго рассматривал его плечо, осторожно и невесомо водя по коже пальцами.

– Тебе повезло. Перелом простой, – объявил он. – Будет больно – скажешь.

Но больно не было, Пард почувствовал только неприятный холодок, когда эльф накрыл ладонью место перелома, посиневшее и распухшее, и чуть нараспев промурлыкал какое-то заклинание. Он ожидал чего-то большего, чего-то по-настоящему колдовского, но магия Ириена оказалась неброской и не сопровождалась искрами синего огня. Как несостоявшийся лекарь Пард был разочарован, но как пострадавший страшно обрадовался, когда по окончании целительства смог свободно двигать рукой.

– Побереги ее еще пару дней, чтобы спала опухоль, а синяки разошлись, – посоветовал Ириен, довольный своим успехом.

– Я знаю. Лихо у тебя вышло. Прям завидки берут. Мы как-то полгода не могли одной старой карге срастить лодыжку, – признался Пард. – Ты мог бы зарабатывать целительством.

– Я плохой целитель, а тебе повезло, что у меня все получилось как надо. Видел бы ты, какие чудеса творит Кетевиль. Веришь, он залечил мои руки буквально за какой-то час. А еще он на моих глазах затянул ножевую рану в животе у одного бедолаги. Впрочем, настоящему, истинному целителю, хоть эльфу, хоть человеку, под силу гораздо большее. А я так… балуюсь.

– И «баловство» твое неплохо получается, – осторожно польстил Ириену оньгъе. – Спасибо тебе.

Ириен неопределенно пожал плечами. Между ними повисло неловкое молчание. Парду хотелось сказать что-то хорошее, поблагодарить щедрее, но подходящие слова ускользали из головы, а чем больше он напрягал извилины, тем гуще становилась каша в мозгах. Сказывалось отсутствие навыка выражать благодарность нелюдям.

– Ну, ты… значит… зла на меня не держи… Ириен. Привычки, они иногда сильнее нас самих будут. За один раз и не избавишься. Ну, ты понимаешь, о чем я?

– Ладно, забыли, – прервал мучительный для обоих разговор эльф. – Я тоже был не самого лучшего мнения об оньгъе и успел трижды попрощаться с жизнью, когда увидел, кто вытащил меня из подвала. И очень даже удивился, когда ты вернулся за мной. Если уж мы говорим откровенно, то я не более тебя радовался твоему обществу. Может быть, только удачнее скрывал свои чувства. Мои привычки живут дольше, чем твои, как и мнения и о людях в целом, и об оньгъе в частности. Но ты пришел ко мне за помощью, а значит, хоть немного мне доверяешь, несмотря ни на что. И я, в свою очередь, тоже тебе благодарен.

– За что?

– За доверие. Я не уверен, что смог бы прийти к тебе, случись со мной беда.

Тут Пард прекрасно мог эльфа понять. Он даже обрадовался, что столь невозмутимое создание, как Ириен Альс, может, оказывается, испытывать простые человеческие чувства приязни и неприязни.

– Значит, мы смогли друг другу помочь. И это хорошо… В смысле, когда люди доверяют один другому, – сказал Пард и, немного подумав, добавил: – Даже если они и не совсем люди.

– Или совсем не люди, – усмехнулся Ириен. – Я тут хотел предложить тебе одно дело. Раз твоя рука теперь в порядке…

– Какое? – оживился Пард.

– Помахать своей секирой, разумеется.

Оньгъе довольно хохотнул. Наконец-то хоть какой-то просвет в череде неудач и несчастий.

– Это дело хорошее.

Сквозь сон Пард слышал, как приглушенно разговаривали эльфы. Конечно, он не понимал ни слова на их языке, но нетрудно было догадаться, что Унанки не в восторге от выбранного Ириеном напарника. В его голосе преобладали металлические нотки, и Пард только диву давался, как эльф умудряется достигать такого эффекта на языке, состоящем почти из одних гласных и апострофов. Ириен отвечал без всяких эмоций, почти равнодушно, словно разговор его почти не касался.

После ночи, проведенной в относительном покое, под настоящим одеялом и с подушкой в придачу, глаза открывать не хотелось. Пусть хоть по спине толкутся эти говорливые эльфы, но Пард намеревался поспать столько, сколько сможет.

– Похоже, твой оньгъенский друг уже не спит, – заметил его шевеление глазастый Унанки. – Инкаал ов коми и насса, оньгъе.Доброго утра и щедрого дня тебе, оньгъе.

Если очень захотеть, то неприязнь светловолосого эльфа можно было бы маслом мазать на хлеб. Он восседал на широком подоконнике и всем своим видом изображал недовольство. Честно говоря, Пард не слишком на него обижался, еще неизвестно, как бы он сам повел себя на месте Унанки. Тот еще что-то сказал на эльфийском, но Ириен перебил его на полуслове.

– Говори на общем, чтобы Пард тебя понимал.

Унанки развел руками. Мол, как скажешь, ты сам этого хотел.

– А что я могу еще добавить ко всему вышесказанному? Нам этот человек не нужен. Ты благодарен ему за спасение? Прекрасно! Я тоже благодарен. Но не более того. Дай ему денег, посади на корабль, плывущий в сторону Оньгъена, вырази свою признательность другими способами, но необязательно посвящать его в наши дела. Тебе достаточно свистнуть, чтобы дюжина отличных эльфийских парней носом землю рыла по твоей команде.

– Леди Чирот не станет вести дела с командой из одних только эльфов, – заметил в ответ Ириен. Похоже, он не слишком внимательно слушал своего соплеменника.

– Леди Чирот плевать на все, лишь бы дело решилось в ее пользу, – отрезал Унанки. – Или ты думаешь, что в ее глазах наличие в отряде оньгъе прибавит нам веса? Ну так ты ошибаешься, Ирье, она не прибавит за него ни единого серебряного литтана.

Эльф измерил полулежащего оньгъе ледяным взглядом, словно впервые обнаружил его присутствие. Еще никогда Пард не ощущал себя более ничтожным созданием, полным дерьма и еще чего-то похуже. Зеленые глазищи Унанки сверкали, на скулах полыхали алые пятна, и, похоже, он едва сдерживался, чтоб не выкинуть наглого человечишку прямиком в окошко.

– Запомни, человече, я не столь благодушен, как наш общий друг Альс. Я имею на оньгъе зуб такого размера и возраста, что ты себе и представить не можешь. Они мне изрядно насолили в прошлом. Из-за оньгъе я провел два незабываемых года за галерным веслом, – прошипел он.

– Успокойся, Унанки! – рявкнул вдруг Ириен. – Это не Пард сослал тебя на галеры, и не он бил тебя кнутом на палубе, и не он морил голодом в вонючем трюме. Но никто не заставляет тебя возлюбить господина Шого.

Несколько томительно долгих мгновений эльфы буравили друг друга гневными взглядами, и Пард не решился определить, кто в этом безмолвном поединке одержал победу. Ириен отвернулся, а Унанки бесцветным голосом пробурчал себе под нос:

– Знаешь, я, пожалуй, пойду погуляю, а ты пока разберись со своим знакомым.

И чуть ли не бегом выбежал из комнаты.

Не промолвивший ни слова Пард не знал куда деваться. Встревать в разговор двух эльфов, знакомых один бог знает сколько лет, он не посмел. Ругались-то из-за него. Выход был только один – быстрее смыться, тем более что теперь он здоров. Кое в чем этот Унанки прав. Ведь не на Дарже свет клином сошелся? Есть в мире и другие города и страны, где всенародная «любовь» к оньгъе не так остра. Пард осторожно вылез из-под одеяла и стал собираться. Вертеться перед носом у аккуратно одетого эльфа в одних рваных подштанниках ему не хотелось. Ириен же, в свою очередь, внимательно изучал что-то за окном, словно забыв о Пардовом существовании напрочь.

– Я пойду… тогда.

Эльф очнулся от невеселых раздумий и с некоторым удивлением воззрился на оньгъе. Словно видел впервые.

– Куда это тебя несет? Унанки испугался?

– Почему испугался? Совсем не испугался. Но если такое дело… – промямлил Пард.

– Какое такое дело? – фыркнул Ириен. – Унанки от тебя отличается только тем, что ты ненавидишь эльфов, так сказать, заочно, а он имел удовольствие столкнуться с твоими сородичами лично. Сначала они переломали ему руки и ноги, а потом заклеймили и продали в рабство. На галеру к аймолайцам. Два года быть прикованным к веслу Унанки не понравилось. Так что любить людей, а в особенности оньгъе, ему не за что. Поэтому я и хочу, чтобы ты присоединился к нашему небольшому отряду.

– Это еще зачем? – подозрительно спросил Пард.

– В основном в корыстных целях. Ты все-таки профессиональный воин, и махать секирой у тебя получается лучше всего прочего. Пока. А если взглянуть иначе, то вам обоим будет полезно познакомиться поближе. Унанки научится находить общий язык с людьми, а ты – не чураться нелюдей.

От такой наглости у Парда потемнело в глазах. Он-то считал себя достаточно взрослым, чтобы самому решать, чему ему необходимо учиться, а чему нет. Вот потому-то люди и не любят водиться с эльфами. Те все время норовят воспитывать, поучать и всячески переделывать всех и вся, кого вокруг себя видят.

– Тоже мне, воспитатель выискался! – взорвался праведным негодованием оньгъе. – Ты меня спросил, хочу я с твоим дружком водиться? Очень мне нужен твой галерный эльф! Отчего вы вечно лазите к нам со своими науками, господа эльфы? Мы прекрасно без вас разберемся, с кем дружить, а с кем воевать.

– Ты уже разобрался, – хмыкнул Ириен. – Иди куда хочешь. Я тебя держать насильно не стану. Но помни, что такой шанс изменить всю свою жизнь дается только раз. И Унанки здесь повезло гораздо больше, чем тебе. Он еще успеет узнать людей получше, оценить то хорошее, что есть в вашей расе, понять, в конце концов. Что для него каких-то пятьдесят-семьдесят лет? А в твоем коротком существовании такой возможности больше не приключится. Так и останешься до самой смерти дикарь дикарем.

Эльф говорил спокойно, словно вся Пардова жизнь лежала перед ним как на ладони и будущность оньгъе не представляла никакой загадки. И самое печальное заключалось в том, что проклятый нелюдь снова оказался прав. Путь в Оньгъен заказан навсегда, но жизнь-то продолжается. Аннупард Шого молод и силен. Впереди лучшие годы, которые следует потратить с толком. Да и не может быть, чтобы злой бог судьбы свел пути солдата-дезертира и полумертвого эльфа просто так. Если это не шанс, то что же тогда?

– Надо подумать, – проворчал оньгъе.

– Думай сколько угодно.

– Если только твой дружок меня исподтишка ножиком не пырнет…

– Не пырнет, – заверил с самым серьезным видом Ириен.

Сад, посаженный еще отцом нынешнего хозяина «Грифона» – господином Ассинтэром, успел состариться, зарасти кустами дикой розы, и от первоначальной задумки остался только маленький пруд с мелкими пестрыми рыбками. Плиты дорожки, ведущей к нему, раскрошились по краям и местами даже раскололись под напором травы. Место получилось романтическое, и хозяин гостиницы – бесподобный господин Ассинарити за символическую плату предоставлял его для свиданий, со своей стороны обеспечивая парочке надежную охрану и сохранение тайны. Ириен его прекрасно понимал. Грех не воспользоваться такой изумительной красотой и немного на ней не заработать. Но сейчас был день, и широкую мраморную скамью под густыми ветвями старой ивы совершенно бесплатно занимал Унанки. Он на ней лежал в самой расслабленной позе и прилагал героические усилия к разжиганию в себе обиды на Ириена. Получалось не очень, на что, собственно, тот и рассчитывал, памятуя про отходчивый, легкий нрав старого друга.

Ириен бесцеремонно сбросил ноги Унанки на землю и опустился на освободившееся место. Ноги у друга были длинные.

– Ага, явился! – злорадно ухмыльнулся он. – Всего оньгъе обцеловал или осталось еще чуток?

– С каких это пор я должен оправдываться в собственных поступках?

– От тебя дождешься, – огрызнулся Унанки. – Делай что хочешь. По большому счету мне совершенно безразлично, сколько времени тебе понадобится, чтобы вдоволь наиграться с этими существами. Ты взрослый и наверняка сумеешь разобраться, что к чему, раз тебе оказалось мало двух сотен лет. Я, например, выучился только одному – держать запасной нож наготове, если рядом крутится человек.

– Тогда я не вижу существенной разницы между тобой и уроженцами Святых земель. Вы с Пардом словно братья-близнецы во всем, что касается нетерпимости к чужакам. В таком случае скажи мне, что ты делаешь так далеко от границ Фэйра? Здесь Даржа и полным-полно людей, столь презираемых тобою.

Унанки опасно сощурился, встретясь взглядом с Альсом. Он уже не был так благодушен, как мгновение назад. Слова друга задели его за живое.

– Ирье, я знаком с людьми и их повадками ничуть не меньше твоего. С некоторыми дружил, кое-кого даже любил, а возможно, и люблю. Но это не значит, что я не вижу их истинной сущности. И дело не в том, что они по сути своей неблагодарные свиньи и, сколько ни делай им добра, сколько ни помогай, они норовят залезть поглубже в грязь. Мне насрать на их благодарность! Не знаю, как у тебя, а у меня накопилось множество примеров, если хочешь, доказательств правоты своей теории. Я целый год делил скамью и весло с человеком, мы ели из одной миски, и били нас надсмотрщики тоже на пару, но, когда я задумал побег, он сразу донес. Я только потому и пережил порку с солью, что пороли нас опять-таки вместе. Он орал, а я хохотал. Он сдох, а я выжил. В следующий раз я был умнее и в сообщники взял орка из «ночных» и не прогадал. Ты сам совсем недавно побывал в подобном положении. Некоторые из них очень любят издеваться над животными, избивать собак, мучить кошек, – это часть их натуры. И тот выродок, который с таким удовольствием пытал тебя, – он запросто низвел тебя до уровня скота, потому что сам никогда не поднимался выше. Присмотрись получше, и ты увидишь, что все они слеплены из одного теста. Прирожденные мучители, предатели и насильники.

Пресловутая эльфийская сдержанность покинула Унанки, он вскочил со скамейки и заметался между ивой и прудом. Давнее свое унижение, позорные годы рабства, сами воспоминания он до сих пор переживал болезненно. На чистом высоком лбу не осталось и следа от грубого клейма, сошли шрамы от кандалов, отросли волосы, но эльфу по ночам снились безумное солнце, ненавистное весло, бой барабана и свист бича. Унанки никого не желал понимать и никого не собирался прощать.

– Ты во многом прав, Джиэс. Может быть, даже во всем. Но видишь ли, в чем дело, мы все друг друга стоим. И люди, и эльфы, и орки, – сказал Ириен и показал на свою правую щеку. – Вот это мне сделал не человек, а эльф. В высшей степени честный и устремленный исключительно к добру эльф, гордость расы. Зудят ли меньше мои шрамы оттого, что их нанесла рука многоуважаемого сородича? Ничего подобного. Но и больнее мне не становится. Потому что я сделал из своих злоключений только один вывод. Прямо противоположный твоему. Я предпочитаю уважать и любить чистокровного эльфа по прозвищу Унанки – тебя, Джиэс, а не всю свою расу в целом. И еще я, не питая особой привязанности к людям в целом, вполне уважаю и ценю простого оньгъе Аннупарда Шого, достаточно гуманного для того, чтобы спасти от смерти обычного эльфа Ириена Альса, невзирая на все отвращение, которое он, несомненно, испытывал ко мне, руководствуясь лишь собственными понятиями о милосердии.

Ириен задумчиво почесал шрамы на лице. Они с Унанки слишком давно знали друг друга, чтобы таить обиду или недоговаривать в откровенном разговоре, который и так назревал уже очень давно. Примерно лет сто. Они оба были рады, что он наконец состоялся. Хотя в отношениях двух эльфов разговор этот мало что менял. Представь Ириен оньгъе просто как своего друга, и Унанки принял бы сей факт как данность. Ему достало бы простого пояснения, чтобы отодвинуть свои обиды в дальний уголок души и никоим образом не проявлять своих истинных чувств. Пард бы сроду не догадался о том, что эльф совершенно не рад знакомству. Точно так же поступил бы Ириен, доведись ему водиться с приятелями Унанки. Их дружба была много важнее всего остального.

– Я приму любой твой выбор, – улыбнулся Унанки после недолгого раздумья. – Извини.

– Тебе не за что извиняться, Джиэс. Все, что ты сказал, – это правда. Но только часть истины.

– Ты умеешь утешить, когда хочешь. Только не заставляй меня нянчиться с твоим оньгъе.

– Вот этого как раз и не потребуется.

Ириен задумчиво поглядел на друга. Прозвище Унанки – Легкий как Перышко – возникло не просто так. Легкий характер, деятельная натура и страсть к бродяжничеству были сутью Джиэса еще в те годы, когда они оба были детьми. Позлится немного и отойдет, а через какое-то время они с оньгъе станут друзьями. Потому что Унанки, стоит узнать его по-настоящему, невозможно не любить, невозможно им не восхищаться. Потому что только встретив его в Дарже, случайно и нежданно, Ириен наконец смог поверить, что черная полоса несчастий кончилась. Ведь легкий как перышко Джиэс одной своей лучезарной улыбкой приносил удачу всем и всегда. Когда-нибудь и Пард это поймет. А если не поймет, то обязательно почувствует.

Вот говорят, будто люди малочувствительны к невидимым ветрам грядущего. Верно ведь говорят. Потому что если бы Аннупард Шого, со спокойной совестью латающий свои сапоги на хозяйственном дворе гостиницы, смог ощутить шепот будущего, то, возможно, не был бы столь благодушно настроен. И не косил бы глазом на хорошенькую, как принцесса, эльфийскую барышню, словно нарочно гулявшую из стиральни в сушильню и обратно. И не чесал бы за ухом толстого белого кота – любимца господина Ассинарити. А скорее всего, бодро драпал бы в любом направлении от эльфийского квартала Даржи. А возможно, и нет. Может, неведение вовсе и не порок людской, а настоящее благо? Спросить-то не у кого. Разве что у толстого лентяя кота.

– Как думаешь, зверь, неспроста ведь мы с Альсом встретились?

Кот хамски улыбнулся в ответ.

– Вот и я думаю… эльфы просто так на дороге не валяются…

– Он тебя не слышит, – сказал незнакомый голос над головой.

Пард поднял голову и застыл каменным изваянием. На него смотрел орк. Обычный орк, смуглый и красивый парень с искристыми янтарно-золотистыми глазами и жемчужной улыбкой. Только без татуировки на щеке. Совсем.

– Рики-Тики – глухой, – пояснил орк.

– А?! Да я знаю… у него глаза голубые… – промычал оньгъе.

Орк рассмеялся и погладил кота по спинке. Хвостатый конформист мгновенно сменил фаворита, принявшись усердно тереться о штаны орка. Благо белая шерсть на песочно-желтой ткани не так заметна.

– Ты Ириена не видел?

– Он… наверное… в саду.

– С Унанки? Ну, тогда я его здесь подожду. Не возражаешь?

– Нет.

– Меня Сийгином звать, а тебя?

– Аннупард Шого, – ответил сбитый с толку оньгъе и без колебания протянул руку для пожатия.

Рука у орка показалась ему гораздо горячее, чем у людей.

– Ты крепкое пиво-то хоть пьешь? – с надеждой в голосе спросил новый знакомец. – А то с этими эльфами и не выпьешь как следует.

– Пью, конечно. Хорошее пиво?

– Отличное! – обрадовался орк. – Потом я тебя угощу. В честь знакомства, так сказать.

– Благодарствую… если тебя не смущает, что я… оньгъе.

– Если тебя не смущает, что я – эш. [12]

– Не смущает, – заверил его Пард решительно.

Сийгин по-свойски хлопнул его по плечу.

– Вот и наши идут! – воскликнул он.

И в обморок оньгъе падать было поздно.

Оно так всегда и бывает, стоит только глянуть дальше собственного носа, оторвать морду от родимого, до мозга костей понятного «корыта», и возврата уже не будет.

И вот ты сидишь на задворках эльфячьей гостиницы в компании с орком, а через двор к тебе идет высокий, как мачта корабельная, улыбчивый тангар в компании с не менее высоким и добродушно настроенным эльфом. И ты отчетливо понимаешь, что жизнь твоя изменилась навсегда.

Глава 2

ЛЕГЧЕ ПЕРЫШКА…

Благие намерения, которыми мостят дорогу в ад, на самом деле не такие уж и благие.

Джиэссэнэ, эльф

– Ах, несравненная, вы слышали историю про то, что у одной белокурой леди была верная рабыня, которая никогда не покидала свою госпожу, ни днем, ни ночью.

– Что вы говорите?!

– О да! Рабыня ходила за госпожой в купальню, в отхожее место, на базар и во дворец и все время нашептывала ей что-то на ухо. Все время.

– Как интересно!

– И вот случилось несчастье.

– С кем?

– Да слушайте же. Пришел как-то к госпоже цирюльник сделать прическу. И вот бы ему взяться за дело, как рабыня тут как тут, и вертится вокруг хозяйки, и крутится, и делать ничего с ее чудными волосами не дает. Помаялся цирюльник, да и решил схитрить. Сказал рабыне, чтоб сбегала быстренько в соседнюю комнату да принесла золотые ножницы. Та убежала искать, но задержалась, потому что ножницы были у мастера в кармане. И вдруг высокая госпожа как посинеет, как упадет…

– И?

– Померла белокурая дама в одночасье. А тут прибегает служанка и давай причитать и рыдать, кричит, что она хозяйке чего-то главного не сказала. А цирюльник спрашивает у нее, мол, а что главное-то. А та и отвечает: «Вдох – выдох, вдох – выдох!»

И две ядовитые змеищи, увешанные царственными рубинами, ну просто покатываются со смеху так, словно обе слышат эту старую байку впервые. А ведь наверняка они услышали эту, с позволения сказать, историю еще в том году, когда Амиланд Саажэ ри-Ноэ-и-Этсо, Высокая леди Чирот сосала грудь кормилицы и писалась в пеленки. Пусть себе тешатся, дуры набитые, раз кроме злословия им ничего и не осталось. Ни красоты, которой, к слову сказать, и не было никогда, да и быть не могло, ни ума, который, как известно, явление у женщин из рода Саамей редкостное, как синий бриллиант, не говоря уже о такте и достоинстве.

Всем и каждому известно: в стране, где золото женских волос есть чудо дивное, а у большинства красавиц кудри чернее безлунной ночи, придумано столько гнусных баек о скудоумии блондинок, что для пересказа всего арсенала выдумок не хватит и двух тысяч ночей. Сделано это исключительно из тех соображений, чтобы утешить безутешных и хоть как-то исправить несправедливость природы, дарующей истинную красу со скупостью потомственного аймолайского ростовщика.

Даже в бирюзовых шелках, тонких и нежных, леди Чирот выглядела так, словно закована была в эльфийские непробиваемые доспехи, броня собственного достоинства укрывала ее, точно алмазный панцирь ушедших богов. И жаркие мужские взгляды скатывались по тонкой шее в глубокую ложбинку меж высоких грудей, ласкали осиную талию и замирали на крутой округлости бедер. А бирюзовый шелк не скрывал ничего: ни бугорка, ни впадинки, ни изгиба, ни складочки, – и даже нагота не была бы столь зовущей и столь откровенной, как это драгоценное платье, расшитое по подолу золотой нитью. А обжигающие неутоленной страстью взгляды – словно невидимая вуаль, словно сладкая и непременная добавка к шлейфу ее духов.

Никаких диадем, никаких венцов. Зачем, если есть истинное золото кос, уложенных так прихотливо и изысканно? Словно и не обычный это волос, а заморское украшение, шлем воительницы и корона одновременно. Сапфир и золото. Глаза и волосы. Истинная дочь своих родителей, наследница сорока пяти поколений предков, среди которых были даже императоры, знающая шесть языков, сестра самого могущественного человека в Дарже, и прочее, и прочее. А вы говорите – блондинка! Ну да, и блондинка тоже.

Пока она шла к трону Великого князя, каждый пружинящий шаг Высокой Чирот отзывался злобным шипением женщин и тяжелыми вздохами мужчин. Эти звуки сопровождали ее почти всю жизнь точно так же, как шелест волн был всегда слышен из окна ее спальни. Амиланд привыкла настолько, что попросту не замечала ни того, ни другого. Она вообще многого из того, что было ниже ее достоинства, не замечала.

– Богоравный…

И поклон, низкий, церемонный и безупречный с любой точки зрения. Этому Амиланд учили с того дня, как она научилась ходить. Достоинство, честь и верность, слившиеся в едином движении.

– Поднимись, лилейная Амиланд.

У князя имелся только один недостаток в глазах леди Чирот. Он был слишком умен, чтобы принимать ее показное смирение за чистую монету.

Великий князь… Смуглое лицо, длинный нос, бородка, скрывающая мужественный подбородок, черные маслины глаз под тяжелыми веками, чуть раскосые и совсем капельку блудливые. И, конечно, золотой венец над высоким лбом.

«Твое величие, богоравный, держится на могуществе высокого светловолосого мужчины с гордым и холодным профилем, занимающего место по правую руку. Твоя власть покоится на его уме и наглости, о которой уже, должно быть, слагают легенды бродячие салуки».

Амиланд старалась не глядеть на брата, во всяком случае, не поднимать глаза выше его груди. Ей хватало вида скрещенных ладоней и широких бирюзовых браслетов на мощных запястьях. Такие руки свидетельствуют о природной силе, а природа не обидела Кимлада ни в чем.

– Если меня не подводит память, то ваша старшая дочь уже вошла в возраст женственности, Лилейная.

– Да, это так, светлейший.

«Наша дочь», – мысленно поправила она.

– Значит, настало время определить ее дальнейшую судьбу?

Амиланд промолчала, старательно прибив улыбку к губам здоровенными гвоздями своей воли.

«А ты, видно, уже все определил, драгоценный мой».

– У меня есть на примете несколько прекрасных семей, которые мечтают породниться с семьей Чирот, – продолжал князь, глядя куда-то поверх головы Амиланд.

«Под какого старого ублюдка ты решил ее подложить?!»

– Что же касается вашего сына…

«Нашего сына!»

– …то я бы хотел видеть его среди своих пажей. Он уже достиг подходящего возраста?

«Можно подумать, ты не знаешь, скотина?»

– Да, светлейший.

– Разумеется, это всего лишь мои пожелания, но согласитесь, леди Амиланд, они вполне разумны.

– Совершенно согласна с вами, Богоравный. Стоит ли слабой женщине спорить с вашей мудростью? – Амиланд улыбнулась сюзерену, делая над собой неимоверное усилие, чтоб он не догадался о ее истинных чувствах. Впервые в жизни для этого понадобились все силы и весь опыт придворной дамы. – На все пребудет ваша воля, светлейший, – отчеканила леди Чирот, глядя прямо в глаза своего единоутробного братца. Если бы взгляды могли убивать, он бы уже корчился в агонии, исходя кровью и криком.

– Я счастлив это слышать.

Опять нижайший поклон, пять шагов назад, еще поклон, уже менее подобострастный, и стремительное исчезновение из поля зрения Великого князя. Со своего места заслуженного предками, веками служившими верой и правдой властителям Даржи, Амиланд прекрасно видела родича.

«Демоны тебя побери, Кимлад! Не смей так поступать с МОИМИ детьми! Не смей жертвовать их судьбами и жизнями во имя твоих замыслов и целей!»

Брат, как всегда, почувствовал ее неистовый свирепый взгляд и ухмыльнулся краешком чувственных губ. Это почти неуловимое движение, такое знакомое и ожидаемое, охладило пыл леди Чирот.

«На этот раз тебе не переиграть меня, сокровище мое», – пообещала она мысленно. Им обоим.

Кимлад в искристо-белых атласах – это зрелище, достойное богов, зависть демонов всех девяти преисподен и мечта тысяч женщин и мужчин. Струящаяся ткань прикрывает пять л'те [13]самой великолепной плоти в Великой Дарже. Скольким скромницам снятся эти широкие плечи в жарких снах? Без счета. Впрочем, это еще полбеды, если бы только дамы млели при виде Кимладовых достоинств. А то ведь глядеть противно, как собственный, пред богами и людьми супруг томно вздыхает и ведет себя хуже портовой девки, напропалую кокетничая с шурином. Тьфу! Похоже, до сей поры Кимлад не успел развратить лишь кошачьи статуэтки Турайф. Одно только и тешит самолюбие леди Чирот – что свое восхождение к вершинам любовных побед братец начал в ее спаленке. Это непристойное первенство казалось Амиланд некой компенсацией за моральный ущерб и душевную боль.

«Я досталась тебе двенадцатилетней девственницей, выродок. Ценишь ли ты это? Сомневаюсь», – размышляла она, подливая себе еще вина. Почти черного и такого же густого, как та смола, которую воскуряют во имя Двуединого, принося жертвы Милостивому Хозяину. Жертвы… Сначала Кимлад пожертвовал ею, когда свел с наследником, затем пожертвовал собственной природой, когда совратил и его, потом пожертвовал жизнью жены и их родной матери, и все ради власти и возвышения. А теперь, надо полагать, настало время племянников.

– Кимлад!

– Чего тебе, сестра моя?

– Нам надо поговорить.

– Серьезно? – почти искренне удивился тот. – Виссель, дорогой, поди подожди меня в своей комнате.

Пародия на мужчину удалился без доли промедления, лишь бросив укоризненный взгляд на Амиланд.

– О чем будем говорить?

– Ну не о нем же, – проворчала женщина, кивнув в сторону притворенной двери. – Я все слышу, Висс! Убери ухо от щелки и марш в спальню!

Из коридора донесся дробный звук удаляющихся шагов.

– Тебе не противно? – Весь вид Кимлада был исполнен брезгливости.

– Ты сам нашел мне такого мужа. О каком отвращении ты говоришь? Спроси об этом у самого себя. Главное, чтоб тебе не было противно.

Кимлад расхохотался, откидывая назад свои светлые густые локоны.

– Это разные вещи. Одно дело видеть это убожество, а другое дело засаживать…

– Я обойдусь без подробностей, – перебила его леди Чирот. – Держи свою грязь при себе.

– Чем же я еще могу помочь?

– Я хочу знать, что ты задумал сделать с моими детьми?

– Прежде всего они дети Великого князя, потом уж твои, дорогая сестра.

– И все-таки?

– Есть возможность уладить давний конфликт с кланом Сфэлл…

– Что?! Вы оба спятили? Да ты хоть понимаешь, что это означает, дядюшка?

– На границе станет гораздо спокойнее.

– А что станет с Карсти, ты понимаешь?

– Ничего страшного. Она все-таки княжна.

– Байстрючка князя не может называться княжной.

– Я знаю.

– Тогда в чем смысл? Почему должны согласиться Сфэллы? Зачем это нужно тебе?

– Я отвечу на твои вопросы, сестрица, по порядку. Итак… смысл в том, чтобы на северных границах воцарился покой. Старший сын Сфэлл-кайо жаждет породниться с княжьей семьей. А у Дэго… прости, у Богоравного Дэгоннара нет другой родни женского пола, кроме Карсти. А мне это нужно, чтобы мои караваны могли ходить в Маргар без всяких препятствий. Тебе понятно, радость моя?

– Вполне.

– Чудесно. А теперь я допью это замечательное вино и пойду займусь твоим муженьком, пока он весь не упрел от нетерпения. Ты уверена, что не хочешь к нам присоединиться?

– Абсолютно.

– Ты многое теряешь, милая моя. Очень многое.

– Кобель! – рявкнула она.

– Подстилка! – в тон отозвался брат.

– Устрица!

– Корова!

С тех пор как Амиланд научилась говорить, каждый разговор со старшим братом заканчивался скандалом. В детстве еще и дракой, а теперь только словами, полными злобы. Только теперь Кимлад ее не насиловал, как бывало в юности. Боялся в одночасье стать евнухом. Девчушка уже в неполные четырнадцать не стала терять время даром и очень быстро научилась мастерски пользоваться острым обсидиановым ножом. У Кимлада, углядевшего, как Амиланд в День духов собственноручно безукоризненно вскрывает вену на шее жертвенного ягненка, не оставалось никаких сомнений в ее мастерстве. При этом она всегда смотрела ему в глаза. Неотрывно и пристально.

– У тебя нет выбора, – сказал Кимлад на прощание.

Леди Чирот промолчала в ответ, сделав вид, что ее интересует только пейзаж за огромным окном. А пейзаж был великолепный, что ни говори. Морская даль и покрытые лесом скалистые обрывистые берега.

– Пошел к демонам… – пробормотала она.

Вот так бы сидеть на подушках, прихлебывать вино и глядеть, глядеть и глядеть без конца в ночь, любоваться звездами и их дрожащим отражением в черной воде. А звезды над Даржой огромные, недаром ведь считается, что именно здесь небо ближе всего к земле. Как еще объяснить это алмазное великолепие?

Амиланд привычным жестом поправила прическу и поднялась с кушетки. Она не стала звать служанку, почитая новомодную манеру таскать за собой прислугу крайним идиотизмом. Она что, сама дороги в собственном доме не может отыскать? Бирюзовой шелковой тенью Амиланд проскользнула длинными галереями в ту часть дома, где были комнаты детей. Карстана – старшая – спать еще не ложилась, вертелась перед огромным зеркалом, примеряя с помощью трех нянек новые платья. Высокая и гибкая смуглая девочка с глазами-маслинами, копия своего венценосного отца. Именно за это Амиланд ее и недолюбливала. Карсти родилась слишком рано, ее матери едва исполнилось пятнадцать, и никакой радости ее появление родительнице не доставило. Кимлад тогда заглянул в колыбельку, брезгливо приподнял пеленку и бросил через плечо:

– По крайней мере у тебя хватило ума родить от наследника.

Амиланд приказала перевязать себе грудь, отдала ребенка кормилицам и нянькам и пару лет не вспоминала о существовании Карсти. Потом она родила Милмада и возненавидела процесс деторождения настолько, насколько это вообще возможно. С той поры ее чрево было навсегда запечатано надежным заговором, обошедшимся ей… неважно, во сколько… очень дорого.

Леди Чирот понаблюдала за своей дочерью не без тайного удовольствия. Вполне сформировавшаяся девушка, красивая и избалованная. Кто-то будет счастлив обладать подобным сокровищем.

– Миледи…

Прислуга склонилась в низком поклоне при виде хозяйки. Девочка замерла и испуганно воззрилась на мать.

– Все вон.

Только шорох быстрых шагов.

– Твой дядя хочет выдать тебя за старшего наследника клана Сфэлл, – сказала Амиланд без всякого предисловия.

– За Идиго?

Ее наставнице следует поднять жалованье, решила Амиланд. Девочка делала успехи и уже вполне умела разбираться в том, кто есть кто в Дарже. И даже бровью не повела.

– Да. Идиго Сфэлл и-Марро вполне достойная кандидатура, но Сфэлл не пара для Чирот. Не так ли?

– Да, матушка.

– Я бы хотела тебе более выгодной партии.

– Вы правы, матушка.

– Скажем, против Валина Тнойфа я бы не возражала и против наследника Жиарри тоже.

– Как прикажете, – отчеканила Карсти без доли колебания.

Недаром ей с младенчества внушалась мысль о том, что родители распорядятся ее судьбой по своей воле, так, как должно. По большому счету Карсти было глубоко безразлично, кто станет ее мужем, красивый юноша или глубокий старец. После рождения наследника она станет вести такую же жизнь, как и ее мать. Менять любовников, тратить деньги на наряды и драгоценности, плести интриги и делать все что заблагорассудится.

– Я позабочусь о твоем будущем, дитя мое, – пообещала леди Чирот.

– Спасибо, матушка.

«Чтобы какой-то вонючий кочевник владел самой благородной девушкой в Дарже?! – мысленно фыркнула Амиланд, удаляясь. – Никогда!»

Сфэллы уж почти два столетия не кочевали, владели огромными землями и несметными богатствами, но старые аристократы все равно морщили носы за спиной у разодетого в атлас Сфэлл-кайо, словно от него до сих пор несло верблюжьим навозом.

Далее Амиланд отправилась в покои сына. Десятилетнего Милмада стерегли, как зеницу ока, с самого рождения. Единственный живой наследник трона Даржи мужского пола с момента своего появления на свет стал главным достоянием семейства Чирот, и оно берегло его. Дядюшка же, в свою очередь, сделал все, чтобы ни жены, ни наложницы князя не понесли от него дитя, тем более мальчика. Для этого он платил золотом трем магам и двум придворным лекарям. До поры до времени Амиланд была вполне довольна таким развитием событий. А теперь… Леди Чирот прекрасно представляла, зачем Кимладу понадобилось переселить мальчика во дворец. О, разумеется, чтобы приобщить ко всем возможным удовольствиям, а заодно и к порокам, а потом безраздельно управлять племянником точно так же, как он это делает с его отцом – князем. Ее братец никогда не демонстрировал своего влияния, но самому Богоравному Дэгоннару порой казалось, что исчезни его друг Кимлад – и все пойдет прахом, весь мир опрокинется в бездну. Кимлад умел найти общий язык с дикими кочевниками, с венценосными соседями, с пиратами, с женщинами, с мужчинами, с собаками и лошадьми. Теперь дядюшка жаждал взять контроль над Милмадом. А у Высокой Чирот имелись свои виды на мальчугана. Неужели зря она столько времени проводила в детской, играя со своим ребенком, как простая смертная, как какая-нибудь прачка или служанка? К удовольствию леди Чирот, Милмад дядюшку боялся, номинального папашу презирал, а вот ее, свою мамочку, очень любил. И был ей послушен, как никому.

Амиланд полюбовалась на красивое личико спящего ребенка, погладила его по смоляным кудрям. Если все как следует продумать, то спустя какое-то время именно она, а не Кимлад, будет стоять за троном юного князя. Что может заменить женщине уходящую юность и красоту, восхищенные мужские взоры и жаркие признания в страсти? Власть и только она красит женщину в возрасте лучше самых дорогих притираний.

Выйдя из детской, леди Чирот, к радости своей, обнаружила служанку.

– Я еду развлекаться, Лих. Приготовь мне платье и маску.

– Все готово, госпожа. Багряное с золотом, соколиная маска с париком.

Лих на лету поймала брошенную довольной хозяйкой серебряную монету.

– А экипаж?

– Ждет, – улыбнулась девушка. И получила еще одну монету.

– Прекрасно. Я вернусь утром.

Ночью Даржа не спит. Ночные богослужения, карнавалы, факельные шествия – часть жизни великого города. Кабаки и бордели, храмы, молельни, базары, лавки, балаганы продолжают работать в любое время суток. Есть заведения: конторы менял, публичные и игорные дома, трактиры, театры, – которые открыты только ночью, а при свете дня их двери заперты на замки. По ночам бодрствуют не только воры и разбойники, не только шлюхи и попы. После полуночи начинается та часть светской жизни, о которой не принято говорить в обществе. Аристократы выходят на охоту за новыми утехами, дабы придать своей пресной жизни в золоченых клетках величия и условностей немного остроты и азарта. Благородные леди, чье презрение к низам обжигающе, как кислота, и превосходит лишь их высокомерие, наряжаются в яркие платья и маски, скрывающие не только лицо, но и прическу, и отдаются оголодавшим матросам в подворотнях. Благородные лорды покупают себе девятилетних девочек, горы шоши и развлекаются в бандитских притонах. Но это, разумеется, крайности, а благородная Чирот так низко не падала никогда. Она предпочитала роскошные закрытые заведения, где играли в карты и кости не только на золото и драгоценности, но и на желания. Иногда на очень странные и экзотические желания.

Под защитой своей соколиной маски Амиланд чувствовала себя великолепно, но вовсе не потому, что кого-то боялась, ее в «Свирели» прекрасно знали. Маска давала ощущение свободы, абсолютной свободы от всего: от замыслов, от своей личности, от привычек, от уз и обязанностей.

– Располагайтесь, Соколица! Мы счастливы вас видеть! – восклицал хозяин заведения – смуглый пройдоха неведомых кровей и темного происхождения.

Она приняла приглашение и заняла свое любимое кресло в дальнем углу.

– Что нового, Люзимар?

– Прекрасный вопрос, Соколица. У нас каждый день, вернее, каждую ночь новости. Вас не было три дня. С чего начать?

– С главного.

– Милорд Лис зарезал свою очередную девку-любовницу.

– За дело?

– Разумеется.

Люзимар продолжал вещать, пересказывая события последних дней с точностью, достойной княжеского секретаря. Кто, с кем, когда и что, и кто видел, и что говорят, и что из этого выйдет в ближайшие два-три года. Леди Чирот слушала вполуха, ничего не пропуская, запоминая самое важное и при этом внимательно осматривая залитый светом зал.

– Кто это? – вдруг спросила она.

– Где?

– Женщина в зеленом, в кожаной полумаске.

– О! Это Дикарка, леди Веннэда, полукровка, любовница самого Шодара и его компаньонка.

– А кто рядом с ней?

– Эльф? Ее телохранитель. Пригласить его? – совершенно верно уловил интонацию гостьи хозяин «Свирели»

– Да, – твердо сказала Амиланд.

Она и раньше видела чистокровных эльфов, даром, что ли, остроухие векуют в Дарже едва ли не с самого ее основания. И далеко не все они красивы, но именно этот показался ей совершенно необыкновенным. Его волосы были чуть темнее, чем ее собственные, такие же длинные и густые. А как он двигался! Боги, сколько же совершенства вложено в каждый жест. Не поможет сравнение ни с леопардом, ни со степным волком, столько грации, и силы, и еще чего-то неуловимого, прекрасного и изысканного.

Вот эльф перевел взгляд своих зеленых глаз на женщину, последовав ими за приглашающим жестом Люзимара. Их взоры встретились. И эльф решительно подошел к леди Чирот.

– Чем я могу вам помочь, моя леди? – вежливо спросил он.

– Я подумала, что, возможно, вы не откажетесь от знакомства, – пролепетала Амиланд смущенно, чего сама от себя не ожидала.

– В данный момент я на службе, прекрасная… леди Соколица, но как только я освобожусь… – заверил ее эльф.

У него были самые незабываемые губы в Дарже. Не слишком полные и не слишком тонкие, в меру яркие и в меру жесткие. И улыбался он очень искренне.

– Сообщите об этом Люзимару…

– Моя нанимательница сейчас отправляется домой…

– Значит, я вас могу дождаться…

– Закажите десерт, чтоб вам не было скучно.

– Мне не будет скучно. Мои помыслы заняты…

– Чем же?

– Вами.

Ночью в Дарже принято говорить правду, особенно если на вас золоченая маска, перышко к перышку повторяющая рисунок оперения благородной птицы.

Амиланд глядела, как он уходит, отвесив поклон, и внутри что-то сжалось от острого предчувствия. Чего?..

– Его зовут Джиэссэнэ по прозвищу Унанки, – прошептал на ухо вездесущий Люзимар.

– Унанки?

– С ти'эрсона слово можно перевести… мм… легкий как перышко… что-то в этом духе.

– Хм… легче перышка…

А потом Джиэссэнэ вернулся, как и обещал. А потом с ними приключились весьма забавная ночь и еще более удивительное утро. А потом, не сразу, но очень скоро, Амиланд вдруг с ужасом обнаружила, что у нее тоже имеется сердце, как и у остальных смертных женщин.

Рассвет сотворил чудо, заставив успокоиться бушевавшее всю ночь неистовое море. И когда над горизонтом показался кусочек светила, его нежные розовые лучи легли на безукоризненную в своем совершенстве гладь. Волны тихо лизали камни у подножия старинного особняка, и только ветер, лениво шевеливший легчайший шелк занавесок, догадывался, что этой ночью в спальне хозяйки разразилась битва под стать буйству водных стихий.

– Разве есть необходимость сбегать прямо на рассвете? – спросила Амиланд.

Против ожидания, руки эльфа на завязках рубашки ничуть не дрогнули. Джиэс даже головы не повернул:

– У меня дела. Прости, дэлла. [14]

Глядеть, как он одевается, было так же приятно, как и на раздевание, потому что даже самая опытная даржанская куртизанка не могла похвастаться столь гармоничными движениями. Под вызолоченной солнцем кожей перекатывались литые мускулы опытного бойца. Разворот широких плеч говорил о том, что сей муж способен одной рукой сломать подкову, не поморщив ровного породистого носа.

Об иных, более… мм… приятных способностях своего возлюбленного леди Чирот предпочитала молчать. И не столько опасаясь возможного недовольства своего высокородного супруга, сколько из ревнивого желания обладать эдаким сокровищем единолично. Амиланд оставалась эгоисткой до мозга костей и собственницей, каких свет белый не видывал.

– Я тебе не верю, Джиэс.

– Твое право… но я действительно должен уйти прямо сейчас, – мягко ответил эльф.

– Ты мог бы жить здесь, со мной, а не в своей дурацкой гостинице.

Джиэс промолчал, не желая вступать в бесполезный спор. Их взгляды разнились принципиально. Унанки не хотел становиться живой игрушкой, а Амиланд не считала зазорным любым способом сберечь каждый миг, который они могут быть вместе. Ибо у леди Чирот было все, чего она только могла пожелать, кроме времени, оставшегося у них с Джиэссэнэ.

Вот и сейчас буквально через какой-то миг он ловко вспрыгнет на подоконник и бесшумным, опасным хищником выскользнет прочь, а следом его легкая тень заставит колыхнуться занавеси. И все. Словно и не было безумной ночи, полной до краев страсти и нежности, словно не было слияния тел и душ под легким водопадом шитых серебром тканей полога. Проклятье!

– Проклятье! – Леди Чирот иногда говорила то, что думала. – Это какое-то ваше нелюдское колдовство, не иначе.

– Фи, дэлла, а я-то думал, что общаюсь с образованной дамой, – рассмеялся Унанки, подхватывая витым шнуром волосы жестом, от которого у Амиланд перехватывало дыхание. – Сразу – нелюди, колдовство.

– Ты хочешь сказать, я тебя просто люблю?

Эльф поглядел на женщину со странно замкнутым выражением на лице.

– Говоря по совести, я никогда так не думал, Амиланд, – сказал он серьезно. – Это было бы чересчур жестоко по отношению к нам обоим.

Он, разумеется, был прав, и не стоило, пожалуй, провоцировать Джиэссэнэ на подобную болезненную откровенность. Но что сказано, то сказано.

– Много ты знаешь о жестокости, эльф…

Леди Чирот не умела извиняться, тем более просить прощения.

– Практически все, что только можно знать, – заверил ее Джиэс.

– Тогда ты должен выполнить обещанное.

– Нет никакой нужды лишний раз напоминать о моем долге, Лилейная.

Это утро являлось точной копией всех предыдущих рассветов, когда после бурной ночи неистовых грез наступало жестокое похмелье реальности, наполненное множеством неприятных событий, имеющих так мало общего с недавним непередаваемым блаженством. Солнечные лучи растапливали хрупкий лед иллюзий, не оставляя даже следа от их сияющих вершин. Невзирая на свою многоопытность, Амиланд даже и не представляла себе, что именно такой оттенок горечи остается от любого, даже самого идеального романа с эльфом у каждой женщины. Такова уж природа долгожителей, и тут ничего не поделать, только определиться с выбором. Либо да, либо нет. И потом не сожалеть.

Орк-эш поджидал Джиэса в придорожном трактире, нимало не смущаясь тем, какие эмоции вызывает у окружающих его красивая, но лишенная татуировки физиономия. Сородичи, понятное дело, в его сторону даже глазом не вели. Дабы не замараться. А люди пялились вовсю. Еще бы! Орк-эш сродни чуду-юду из детских сказочек. А когда к нему присоединился наемник-эльф, то народ и вовсе потерял дар речи, в том числе нецензурной. Парочка вышла еще та. Смуглый черноволосый орк и светловолосый эльф. Оба зеленоглазые, только очи эльфа цвета юной травки, а орочьи – нефритовые кошачьи глазищи.

Они поздоровались церемонно, не скрывая взаимного дружелюбия. Эльф жестом приказал подать две чашки хассара.

– Я нашел то, что тебе нужно, мастер Джиэс, – сказал орк. – Две надежные женщины-полукровки. Они будут молчать при любых обстоятельствах.

Брови эльфа взлетели изумленными птицами.

– Отчего такая уверенность?

– Одна – немая от рождения, а вторая ради первой пойдет на любую жертву. Дочь и мать, – кратко пояснил орк. – Ребенок родился после изнасилования, и мать всю жизнь корит себя за немоту дочери.

– Печальная история.

– Это их история, Джиэс, не имеющая к нашим делам никакого отношения. Шинтан тренирована на защиту, она профессионалка. Грист, ее мать, будет следить за детьми, а Шинтан – их охранять.

Эльф обдумывал слова собеседника довольно долго, что-то мысленно прикидывая.

– Сийгин, ты им доверяешь? – напрямую спросил он.

– Как самому себе.

– Хорошо. Познакомь нас.

– Они живут в Храмовом предместье. Тут недалеко.

Сийгин не приврал ни единого слова. Стоило только увидеть, как полуорка встает с низкой скамеечки навстречу гостям, чтобы понять, какова она в деле. Кожа Шинтан, почти черная без всякого загара, лоснилась, под ней лежали тренированные мускулы бойца, а формы у нее были такие, что самому целомудренному монаху потребовалось бы шестидневье, чтобы молитвой и постом унять жар в чреслах. Во всяком случае, Джиэс даже после ночи с такой опытной любовницей, как Амиланд, ощутил острое, почти животное желание. Впрочем, женщина в собственном доме не отягощала себя одеждой. На ней не было ничего, кроме браслетов на руке. Однако на эльфа возбуждающе действовала вовсе не ее нагота. Кого в Дарже смутят обнаженные женские прелести? Разве только чужеземцев да матросов, изголодавшихся по женщинам. Шинтан держалась так естественно, совершенство ее было столь полным, а золотые глаза глядели так откровенно, что мысль соединиться с ней прямо на циновке возле очага приходила сама собой. Полуорка, дитя насилия, понимала речь, но сама молчала в ответ, кивая в знак согласия или покачивая головой в знак отрицания. У их с Сийгином народа был развит тайный язык жестов, которым они и пользовались. Точеные сильные пальчики Шинтан рисовали на ладонях Сийгина замысловатые узоры, которые тот без промедления переводил.

– Она спрашивает: как долго понадобятся ее услуги?

– Возможно, шесть раз по шесть дней, – ответствовал Джиэс.

– Долго. Но цена устраивает обеих.

– Спроси, полностью ли она согласна с условиями сделки, потому что потом уже ничего нельзя будет переиграть или изменить. Мне нужно знать точно.

– Она понимает.

– Все равно переведи. На всякий случай.

Сийгин выполнил просьбу.

– Половину денег вперед – и не будет никаких изменений.

Златоглазая красавица улыбнулась, сверкнув зубами-жемчугами, подтверждая свои слова энергичным кивком.

Мамаша полуорки поджидала их, сидя на корточках в густом тенечке старой твы. В отличие от дочки, Грист была закутана в покрывала по самые брови почище иной чистокровной тангарки. Но все равно было заметно, что она женщина невиданной красоты, только часть которой унаследовала Шинтан. Грист взирала на эльфа безучастно, улыбнулась вежливо, как уважаемому клиенту, тут же предложила разбавленный хассар и, услышав отказ, равнодушно пожала плечами.

– Мы будем ждать условленного знака от вас, – заверила она гостей перед прощанием, провожая их до калитки.

– Красивые женщины, – молвил Сийгин. – Шинтан ты понравился.

– Она тебе так и сказала? – полюбопытствовал эльф.

– Почти, – загадочно ухмыльнулся эш. – Ты не должен думать лишнего, потому что Шинтан не просто одаривает своим вниманием каждого встречного. Она долгое время служила жрицей в храме Сайлориан и посвящена во многие таинства Матери всех страстей. Она сама выбирает, с кем провести время. И никто не вправе судить ее.

– Я не сужу.

– Правильно. Шинтан достойна всяческого уважения.

Чистую правду говорил орк. Даже недолгое присутствие посвященной жрицы давало чудесное ощущение заполненности и цельности. Так и должно было быть. За этим и ходили в храмы Сайлориан мужчины и женщины всех рас. А вовсе не за тем, о чем шипели святоши из церкви Круга. За тем самым ходили в бордели. В Жемчужных храмах нет места для грубой животной похоти.

– Грист – мудрая женщина, – продолжал Сийгин. – Она не стала идти против судьбы и отдала ребенка, зачатого насилием и мукой, в услужение к богине учиться любви. Только так можно прервать цепь зла.

Джиэсу вспомнились восхитительные глаза Грист, точеные черты ее лица, и в душе вскипел гнев против того грязного ублюдка, который посмел мордовать столь прекрасное существо. Как всякому эльфу, ему претило попрание красоты в любом ее проявлении, будь то цветок, женщина или произведение искусства. Красота и гармония были и оставались единственной ценностью этого мира, достойной защиты.

– Приглашаю тебя отобедать со мной в «Грифоне», Сийгин. Хочу познакомить тебя с моим старинным другом, – сказал, неожиданно даже для себя, Джиэссэнэ.

– С большим удовольствием, – согласился орк.

В компании с эльфами он чувствовал себя более уверенно, да и в «Грифоне» ему всегда нравилось.

– Только ты не сильно удивляйся, – предупредил эльф.

– А что такое?

– У него в компаньонах… мм… оньгъе.

Орк сверкнул кошачьими глазами в изумлении, а ведь на него трудно было произвести впечатление.

– Твой друг, видимо, необычный… эльф, – молвил он глубокомысленно, не изобретя ничего более оригинального.

– Это ты верно подметил, – весело подмигнул Джиэс.

Он решил, что просто обязан преподнести Сийгину сюрприз после столь необычайного знакомства с жрицей-полукровкой. Потому что искренне считал знакомство с Ириеном настоящим подарком.

Довериться эльфу-наемнику, чужаку и вообще существу другой расы, в сугубо семейном деле – верх возможного риска, но Амиланд не зря слыла азартным игроком. Она умела делать высокие ставки и блефовать до конца. Джиэссэнэ стал ее «двуликим» в игре, где ставкой – жизнь и власть. Но никому больше доверить своих детей леди Чирот не могла. Слуги и друзья предадут либо из страха перед Кимладом, либо из жадности, либо по обеим причинам сразу. Эльфу же от семейства Чирот ничего не нужно. В случае неудачи он мог легко исчезнуть хоть на сто лет. Ну а в случае удачи… ему не пришлось бы исчезать. Амиланд редко кем дорожила, но Джиэс занимал в ее жизни слишком большое место, чтобы легко пожертвовать им самим и его столь приятным вниманием.

Кимлад, к счастью, глядел на увлечение сестры нелюдем сквозь пальцы, как, впрочем, на все остальные интрижки, ибо сохранить тайну свиданий в Дарже не смог бы даже сам Рудайс – Пестрый бог тайн и лжи. Зато Джиэс умел держать язык за зубами, и Амиланд после долгих колебаний доверила ему свой план. Она называла его «спасением моих детей» и изложила эльфу версию, близкую к истине, но в собственной интерпретации и немного сместив акценты. История о злодее-брате, насильнике, негодяе и извращенце, и его видах на невинных детей произвела должное впечатление на вовсе не склонного к сентиментальности нелюдя. Джиэс пообещал помочь и, судя по всему, держал свое слово, раз привел свой отряд для знакомства в условленное место, а именно в один неприметный дом на улице Ковровщиков. Без этой встречи Амиланд обойтись не могла.

– Хотела бы я знать, действительно ли вы, господа наемники, стоите тех денег, которые просите?

Женщины – мать и дочь, ее устроили целиком и полностью. Это хорошо, что они орки, еще лучше, чтоб немыми были обе, но даже одна молчунья вполне подойдет. А вот мужчины… Эльф, орк, тангар и трое людей, из которых один эрмидэ, а другой вообще оньгъе. От вида рыжего коренастого уроженца Святых земель Амиланд просто воротило, но эльф по прозвищу Альс произвел на нее самое отталкивающее впечатление. Эти жуткие шрамы, изуродованные руки и резкие черты лица вызывали у леди Чирот неприятное чувство беспокойства. Стоило только встретиться глазами с его серебристым хмурым взглядом, как сразу хотелось трусливо сбежать и спрятаться. Изумляло отношение к нему со стороны Унанки. Прямо как к брату родному. А ведь не брат. Всего лишь старый друг и даже не родня. Порой непонятно, кто главный в этой компании – Джиэссэнэ или этот отвратительный Альс?

Бронзового оттенка шелк, расшитый сложнейшими узорами, тихо зашелестел, когда обладательница голоса, вызывающего у мужчин нервную дрожь, поменяла положение своего великолепного тела в кресле. Она сквозь полуприкрытые в задумчивости веки рассматривала мужчин, застывших чуть в отдалении. Расстояние почтительное, но Лилейная была уверена, что им и оттуда прекрасно видны все изгибы ее совершенной фигуры.

– Мне не нравится оньгъе. Он слишком… слишком оньгъе, – молвила леди и поглядела почему-то в упор на Альса.

Унанки только склонил голову ниже, но в его молчании без всякого труда читалась непреклонность.

– Или с Пардом, или ищите других исполнителей, Высокая.

Другой вопрос, каких усилий стоило эльфу оставаться непреклонным. Скажем прямо – всего самообладания, а его у чистокровного сидхи имелись немалые запасы.

– Я добавлю еще двадцать золотых рахн, – попыталась надавить на него Амиланд.

– Вы так великодушны, – проворчал в ответ эльф.

Его глаза казались затертыми древними бронзовыми зеркалами.

Леди Чирот уже успела понять, что спорить с Унанки бесполезно.

– Ладно, господин Джиэссэнэ, будь по-вашему, – сдалась она под невидимым напором наемника. – Но я и спрошу с вас по всей строгости.

– Я даже не сомневаюсь.

Врожденная сдержанность, помноженная на мастерство и самоуверенность, это на самом деле коварнейшая смесь, будоражащая кровь почище самого крепкого тростникового вина. Синие и светло-зеленые глаза встретились в последнем жестком поединке воли. Победил эльф.

– Когда вы сможете отправить детей на прогулку?

– Завтра. А вы будете полностью готовы?

– Разумеется.

– В таком случае аудиенция окончена.

Наемники вышли так же молча, как и вошли.

– Джиэссэнэ, задержитесь.

Спорить эльф не стал и спокойно, тщательно прикрыв двери, приблизился к креслу.

– Я тебя слушаю.

– Дай мне слово, что мои дети вернутся ко мне из степи живыми и здоровыми.

– Даю тебе слово, дэлла, – без колебаний заявил эльф. – Мне поклясться честью и именем?

– Слова будет достаточно, – устало вздохнула женщина. – Мне совсем не нравится твой сородич.

– Ты ему тоже не нравишься.

– Ты потрясающе искренен, Джиэс, – усмехнулась Амиланд, но смешок вышел слишком нервный. – И тем не менее он согласился работать на меня. Ты ему доверяешь?

– Альс – мой друг, и я доверяю ему больше, чем самому себе, если хочешь знать.

– До такой степени, что даже подчиняешься ему? – не удержалась от поддевки леди Чирот.

– Альсу можно подчиняться без всякого ущерба для чести, – весьма серьезно ответствовал Унанки. – Как командиру ему нет равных.

– А выглядит словно обычный головорез.

– Дэлла, эльфы не бывают обычными головорезами. – К Джиэсу наконец-то вернулось чувство юмора. – Эльф может стать жутким головорезом, чудовищем, проклятой напастью, но только не обычным. Но насчет Ириена ты ошибаешься.

– О боги, у него еще и имя такое! – ахнула Амиланд. – Имя демона безумия для него вполне подходит.

– Сейчас мало кто знает ту древнюю сказку… – пожал плечами Джиэс.

– Его счастье, – фыркнула женщина. – Кто бы вообще стал иметь дело с нелюдем, да с такой рожей, да еще носящим имя демона?

– Ты, например. – Улыбка у Унанки вышла неприятно похожей на ту, которая совсем недавно чахлым цветком произрастала на кривой физиономии Альса. – Надеюсь, обе орки тебя полностью устраивают?

– Целиком.

Амиланд обиженно поджала губы. Она искренне полагала, что имеет на Джиэса самое большое влияние, стойко пребывая в этом опасном заблуждении.

– Мне ждать тебя сегодня?

– Нет.

И на безмолвный вопрос, застывший в сапфировом взоре леди Чирот, не последовало никакого ответа. Она хотела было оскорбиться, но по здравом размышлении поняла – эльф снова прав.

Тангар неэстетично жевал душистую смолу дерева хен и, слава всем богам, хоть не сплевывал на землю ядовито-фиолетовую слюну, как все остальные любители этого занятия. Все живые существа в Дарже делились на две примерно равные части по отношению к хеннай – древесной смоле. Одна половина готова была отказаться от хлеба ради кусочка хеннай, а вторая находила ее отвратительной на вид и на вкус, а вид двигающихся челюстей и фиолетовый оттенок языка вызывал приступ тошноты. Альс относился к второй половине. Он старался не смотреть на тангара – высокого молодого парня с по-холостяцки бритым лицом. Пшенично-золотистые косы, заплетенные традиционным способом, делали его широкое лицо еще шире, а черты крупнее. Бороться с отвращением к любителям хеннай было гораздо тяжелее, чем с предубеждением против уроженцев Оньгъена, но Ириен старался вовсю. С того самого момента, как Сийгин привел Торвардина сына Терриара в их компанию. К орку-эш Альс проникся симпатией сразу же, к его закадычному другу – маргарцу Элливейду – тоже. И против тангара не было бы возражений, если бы не злополучная хеннай. А Торвардин, как назло, набивал каждый день полный рот смолой и всю дорогу работал челюстями наподобие термита.

Запасы терпения у эльфа были невелики, и очень быстро он вычерпал их до самого донца.

– Тебе действительно нравится эта гадость? – поинтересовался он, не выдержав внутренней борьбы.

– Какая? – не понял Торвардин.

– Хеннай.

Ореховые очи тангара излучали крайнюю степень изумления. Но его ответ оказался еще более удивительным.

– Жуткая гадость, – признался вдруг он. – Дерьмовый вкус.

– Так зачем же?..

Парень замялся.

– Ну, я наемничать пошел… Смотрю, вроде все это делают. Понимаешь, думаю, надо приучаться, хотя… противно так.

– А мне смотреть противно.

– Честно?

И Торвардин, деликатно прикрывшись широкой ладонью, выплюнул изрядный кусок хеннай в кусты. И с облегчением вздохнул.

– Ты зря мне раньше не сказал. Я б не маялся столько времени, – укоризненно покосился он на эльфа.

– Я не знал, что кто-то может жевать хеннай через силу, – пожал плечами тот.

Тангар еще больше смутился и всю оставшуюся дорогу до «Грифона» шел, понурив голову, молча и полыхая жаром смущения. И наверняка уже решил, что многоопытный эльф сочтет его выходку глупостью, недостойной их команды.

А у Альса на самом деле отлегло от сердца, как любят выражаться маргарцы. Насколько ему хватало понимания и опыта, в отряде наемников нельзя позволить себе такой роскоши, как неприязнь между воинами. Пусть даже по такому, казалось бы, ничтожному поводу, как жевание смолы.

– Да не переживай ты! С кем не бывает?! Когда-то, по молодости лет, я нанялся матросом на маргарскую шикку. Вот уж где было весело насчет традиционных шуток над салагами. Я тогда почти и не знал ничего о мире за горами, но сразу умудрился попасть в такое место, где держи ухо востро.

Торвардин покосился на эльфье заостренное ухо. Вот уж сравнение – в самую точку.

– Наверное, ни над кем так не издевались, как надо мной, – усмехнулся Альс своим воспоминаниям вполне добродушно. – Именно тогда я проникся ненавистью к хеннай.

– Было от чего?

– Еще бы.

– Знаешь, Альс, зови меня просто – Тор, – после некоторого раздумья вдруг заявил тангар.

Руна, которой писалось слово «Тор», считалась у магов очень сильной и несла в себе большой заряд неопределенности. Полное тангарское имя меняло ее смысл на прямо противоположный. Называя ребенка Торвардин, родители жаждали, чтоб он неукоснительно следовал традициям, шел по стопам предков, исполняя все предписанные заветы и обычаи. Если парень сам себя называл Тором, то это означало только одно – он решил пойти против собственной судьбы сознательно.

Обостренные чувства Познавателя давали знать, что происходит что-то необычное, но Альс пока еще терялся в догадках. Это только кажется, что Познаватели знают все. Они просто видят Истинное, но, даже видя, нужно еще подобрать нужные и единственно верные слова, чтобы воплотить в них Истинное. А тому, что происходило с ним в Дарже, пока еще у Ириена не имелось названия. Но, возможно, дело было в тех, кого он встретил. Скорее всего.

Сначала Пард – заклятый враг, ставший другом, потом Джиэссэнэ – старый друг, роднее брата, которого, кстати, никогда у Альса не было. Сийгин – орк, отрекшийся от касты, чудо чудное, диво невиданное. Колдун-эрмидэ подозрительно королевских кровей. Везунчик Элливейд. Теперь вот тангар, бросивший родню и ремесло ради бродяжьей жизни наемника, что для тангара сродни бунту и тягчайшей ереси.

– Тор, откуда ты родом? – вдруг спросил эльф.

– С Медных островов – Ролло. Может, слышал про такое место?

– Слышал, – кивнул Альс. – Далеко тебя занесло.

– Мне куда подальше и хотелось, – нехотя пробурчал Тор.

Не надо быть провидцем, да и Познавателем тоже необязательно, чтоб уловить в интонациях тангара недостающую ноту. Темнишь ты, парень, ох и темнишь. Так просто тангар не бежит за тридевять земель. Тангары – это такие люди… тьфу ты… нелюди, которые ничего просто так, от широты душевной не делают. Пожалуй, даже не умирают просто так на ровном месте.

Так что терзать вопросами многомудрый эльф Торвардина не стал. Что-то нашептывало в его не такое уж и острое ухо, что будет у них еще время узнать друг друга получше.

Никогда задумка не получается такой, как было измышлено вначале. Тот, кто живет воинским делом, должен помнить о сем скорбном факте и всегда иметь про запас несколько вариантов развития событий. И, на всякой случай, убедительную причину, по которой можно отказаться от задуманного. У Ириена и Джиэссэнэ имелись в наличии вариации на тему засады, а причин отказать леди Чирот в услуге не нашлось ни одной. На том и погорели.

Вместо трех телохранителей, двое из которых совсем еще молоденькие ребята, детей леди Чирот охранял десяток до зубов вооруженных стражей. И там, где похитители рассчитывали обойтись почти бескровным поединком, пришлось всерьез взяться за мечи. Охрана сражалась не на жизнь, а на смерть. Шестеро против десятерых. Не так уж и много для опытных наемников, но ведь никто не ожидал такого яростного отпора. В итоге в глубине сада усадьбы Чирот произошло не тихое похищение, а настоящее побоище. И если бы не бдительная полуорка, то дети убежали бы, а все дело сорвалось.

Шинтан посадила перед собой в седло девочку, а Элливейд, как самый обаятельный, мальчика. В таком деле, как похищение, время тянуть не рекомендовалось, а тут еще и Альсу в драке сломали пару ребер. Эльф не слишком удачно встрял в поединок Парда с одним из стражей и теперь пожинал плоды своего геройства, то и дело сплевывая на землю кровавые сгустки.

Им всем хотелось поскорее выбраться из Даржи, а Альсу к тому же хотелось надавать Унанки крепко по шее. И в этом желании остальные похитители были с эльфом вполне солидарны. В конце концов, кто должен предусмотреть все мелочи, разузнать заранее про смену телохранителей?

Странное место выбрала Грист, для того чтобы спрятать детей леди Чирот. Не то заброшенный храм, не то чья-то разоренная усадьба. Старый, наполовину засохший сад окружал со всех сторон строение одновременно и массивное, и какое-то неприметное. Высокий забор местами развалился до основания, бассейн во внутреннем дворике зарос сорной травой, а сквозь куполообразную крышу прошла внушительная трещина. Внутри дом был совершенно пуст, ни стен, ни мебели, только странное углубление в полу в самом центре помещения. Из-за трещины акустика нарушилась, и голоса внутри звучали то слишком громко, то слишком тихо. Альсу тут не нравилось. Но Грист настояла, и Шинтан ее полностью поддержала. Ибо более уединенного места в густонаселенных окрестностях Даржи сыскать трудно.

Альс с усилием вытащил свое тело из седла, и боль в боку на миг застила мир черно-алым всполохом. Он только крепче сжал зубы, чтобы не ругнуться. Эльфу, начни он браниться, трудно будет потом остановиться.

– Уведи детей, Ши, – приказал он полуорке.

Ребра нестерпимо жгло огнем.

– Мне придется остаться вместе с женщинами, а вы возвращайтесь в Даржу.

Возражений попросту не возникло. Все видели, что эльф держится на ногах только усилием воли.

– Грист меня перевяжет. Отлежусь, и все пройдет, – шепотом пояснил Альс обеспокоенному Парду. – А вы проваливайте.

Ему хватило сил проводить взглядом удаляющуюся кавалькаду, прежде чем в полном изнеможении привалиться спиной к стене и закрыть глаза. Во рту стоял вкус крови. Плохой знак.

Кимлад рвал и метал. Рвал тонкий аймолайский шелк, рвал привезенные из-за моря игергардские гобелены, рвал бумаги и свитки, какие только попадались под руку. Метал об стену драгоценные маргарские вазы, эрмидэйский фарфор, мраморные статуэтки богов и цветочные горшки. Он приказал высечь всех рабов, лишил полугодового жалованья слуг, избил Висселя, да и леди Чирот перепало несколько горячих оплеух. Лорд Кимлад бушевал, как пустынный самум, сея разрушение и хаос в доме Амиланд.

Лорд Виссель рыдал в спальне, спрятавшись от гнева шурина за огромным ложем. Его лицо представляло собой жуткое зрелище всех оттенков багрового и синего. И это обстоятельство делало достойного супруга леди Чирот совершенно безутешным. Похоже, Кимлад сломал ему нос.

Леди Чирот затворилась в женском святилище и истово молилась Пестрой Матери. Слезы текли по ее щекам сплошным водопадом, обильно орошая алтарь. Такого запредельного счастья Амиланд не испытывала давным-давно. Даже публичное посажение Кимлада на кол не принесло бы ей столько удовольствия, как зрелище бессильной ярости на его красивом лице.

«Прости меня, Пестрая Великая Мать, но если бы я знала, что могу ТАК ему насолить, собственными руками задушила бы обоих своих детей!»

Поначалу мысли Амиланд метались, точно вспугнутые цапли над озером, но слова традиционной молитвы, повторенной раз двадцать подряд, успокоили леди Чирот настолько, что она смогла рассуждать здраво. Ее никто не посмеет упрекнуть, ничто не указывает на ее вину, и теперь у нее развязаны руки.

Амиланд прислонилась лбом к алтарному камню и возблагодарила Великую Мать за то, что та послала ей Джиэссэнэ…

– Джиэс…

Придется подождать несколько дней, прежде чем она сможет обнять его и припасть губами к устам. Но это будет самое приятное ожидание.

– А где Альс?

– Остался с Шинтан и Грист. Ему переломали ребра.

– Демоны!

– Вот именно! Там был десяток стражей вместо трех. Мог бы и предупредить.

– Сколько?

– Сколько слышал.

Губы эльфа сжались в тонкую линию, что не предвещало никому ничего хорошего. Унанки не любил делать ошибки, особенно когда эти ошибки были чреваты неприятностями для тех, кто ему доверился. Унанки не любил оправдываться и просто ненавидел доказывать свою невиновность. У него имелось еще несколько нехороших привычек, одна из которых состояла в том, что Унанки все свои дела доводил до логического конца и не ограничивался полумерами там, где хоть что-то зависело лично от него.

Он развернулся на каблуках и, никому ничего не говоря, покинул «Грифон» на ночь глядя.

– Куда он? – удивился Пард.

– У Джиэса в Дарже полно возможностей прояснить свои вопросы, – ухмыльнулся Сийгин. – Есть места, куда войти может только он один.

– И выйти? – изогнул вопросительно бровь Малаган.

– И снова зайти.

Пард пожал плечами. Его больше беспокоило, как там Альс с его ребрами. Оньгъе прекрасно видел, что до схрона эльф доехал при последнем издыхании, чудом удерживаясь в седле.

– Надо было остаться с Альсом, – пробурчал он.

Тор из-за спины Малагана посмотрел на орка и сделал круглые глаза. Мол, ты это видел? Чтоб оньгъе так сдружился с эльфом… Ох, и не за горами Последняя битва!

Люзимар стелился под ноги эльфу что твой молитвенный коврик. Под руку сопровождал в дальний уютный уголок, хотя еще шестидневье назад снисходил только до банального приветствия и фамильярной усмешки. Теперь уж не узнать хозяина «Свирели». Не иначе подменили злые тати в ночи.

– Вы слышали? Бастардов Богоравного похитили из лома Чирот, – горячо прошептал он на ухо Джиэсу.

– Детей Амиланд?

– Именно! Кимлад в бешенстве.

Люзимар дышал так часто, словно бежал без остановки от самих дальних предместий. Тяжко быть в курсе всех дел.

– А князь?

– Издеваетесь, мастер Джиэс? Кто знает мысли Богоравного? – надул тот щеки.

– Лорд Кимлад, должно быть, – ответил Джиэс, изображая невинного младенца.

– Вы только прикидываетесь простаком, мастер. Верно, глядите на нас, смертных, со своих высот и посмеиваетесь? – делано обиделся Люзимар и кокетливо пригрозил пальчиком: – Всё вы знаете.

– Разве я должен быть в курсе всех интриг и козней Даржи? – пожал плечами эльф. – Я всего лишь сплю с Амиланд. И скажу вам по секрету, у нее нет привычки разговаривать во сне.

– А я вам скажу по еще большему секрету, что вы – самое длительное увлечение леди Чирот. И многих влиятельных людей это обстоятельство наводит на определенные мысли.

Определенность мыслей этих самых влиятельных людей заставила Унанки настроиться на более серьезный лад.

– Хм… ее позиции настолько выросли?

– Богоравный послал за ней свой паланкин. Только за ней. Без лорда Кимлада, – продолжил доклад хозяин «Свирели».

– Вот как?!

– И они говорили наедине. Очень долго.

Великие светлые небеса, как они живут? Как золотые рыбки в пруду, на всеобщем обозрении. Есть ли смысл носить княжий венец, если каждый содержатель притона, каждая базарная торговка могут заглянуть к тебе под одеяло?

– Ну а я-то тут при чем?

Люзимар хитро усмехнулся, чуть ли не подмигнув эльфу в знак одобрения.

– Боги, ну почему бы мне не родиться сидхи? Красивое молодое лицо, долгие годы жизни и возможность, а главное – время, чтобы возвыситься так, как мало кому из людей может присниться в самых смелых снах.

Светлые глаза даржанца закатились под самые брови от избытка чувств. Несколько мгновений он пребывал во власти своих мечтаний.

– Мастер Джиэс, я осмелюсь дать вам маленький совет. Как старый друг.

Унанки едва сдержался, чтоб не рассмеяться в голос.

– Очень скоро к вам в приятели начнут набиваться те, о ком еще вчера вы и слыхом не слыхивали. Это будут и весьма значительные особы, и просто мошенники. Но потом… когда-нибудь… вы не забудете о том, что именно я познакомил вас с леди Чирот?

Хозяин «Свирели» выглядел удивительно серьезным.

– Не забуду, господин Люзимар. У меня прекрасная память, – столь же серьезно пообещал Джиэс.

– Изволите приказать подать что-нибудь вкусное?

– Спасибо. Я не голоден.

– Всегда к вашим услугам.

Намеки Люзимара были более чем прозрачны. Ставки леди Чирот росли, а вместе с ними росло и возможное влияние ее фаворита, то бишь самого Джиэссэнэ.

Оставалось только выяснить, что здесь – воля случая, а что спланировано самой Амиланд.

Свет падал сквозь проломы в куполе пыльными узкими колоннами, разделяя пространство на темные и светлые участки, будто нарезая его тупым ножом, как буханку хлеба, на несколько неровных частей. В самом темном углу залы неподвижно сидела девушка, закутанная во что-то длинное бледно-розовое.

– Где Шинтан? – спросил Альс.

– Что?

Девушка сжалась в комочек от звука его резкого, хриплого голоса.

– Я спрашиваю, где полуорка и твой брат? – проскрипел эльф.

– Они… снаружи. Играют.

«Играют?» Альс прислушался, улавливая среди прочих звуков приглушенный голос и даже смех. Шинтан развлекала мальчишку, посвящая в тайны «прыгунков» – любимой забавы всех уличных детей. Замечательно.

Альс бы сам сейчас сыграл партию, если бы не болели так отчаянно ребра под тугой повязкой, сковывающей его тело от подмышек до пупа. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– А ты чего здесь сидишь?

Девушка промолчала, не сводя с Альса пронзительного взгляда темных глаз. У него даже спина зачесалась от такого пристального внимания.

– Грист! – позвал он.

Орка, словно все время просидела, притаившись за стеной, тотчас появилась в дверном проеме. Ириен попросил пить. У него все во рту покрылось сухой коркой.

– Кто-нибудь из наших вернулся? – спросил он, едва просьба была исполнена.

– Нет.

Эльф ругнулся вполголоса.

– Ладно, подождем.

И попытался поудобнее расположиться на тощем матрасе. Впрочем, без всякого результата, лишь повеселив мать немой полуорки своими неловкими движениями.

– Оставь кувшин с водой, – проворчал он.

– Тебе нельзя много пить.

– Сам знаю.

Когда идешь по мокрому песку на границе между берегом и прибоем, то лучше не оборачиваться назад, потому что волны быстро слизывают следы, и тогда в сердце нарастает ощущение небытия. Все должно оставлять следы, убеждал Джиэса отец. Каждый поступок, каждое слово или шаг. Чтоб нить жизни была видна издалека, даже из-за Грани. При этом отец глядел куда-то в сторону, за свое правое плечо. След Унанки тянулся через перевалы Ши-о-Натай через Тассельрад, Игергард, делал запутанную петлю в Маргаре, потом узел длиною в год, потом… Словом, отец мог бы гордиться. Почему же теперь в Дарже Унанки чувствовал, как теряется его нить? Почему ему хотелось сомкнуть твердые, как корабельные гвозди, пальцы на шее высокородной леди Чирот?

Унанки намеренно спешился и медленно шел вдоль прибоя, не обращая внимания на вопли чаек над головой и на то, что брызги от волн портят одежду. Как же могло случиться, что он пошел на поводу у амбициозной жестокой женщины, готовой поставить на кон собственных детей? Как такое произошло с ним, с тем, кто, кажется, научился видеть людей насквозь? Это так просто. Все написано на их лицах, стоит только повнимательнее присмотреться.

На лице Амиланд жажда власти написала несмываемыми чернилами свои письмена всего лишь на мгновение, но и его хватило для зоркого взгляда'. Леди Чирот быстро стерла эти знаки, заменив их приторно-сладкой смесью испуга, неуверенности и глубочайшего страдания.

Женщина в шелке фиалкового цвета на фоне рассветного неба. Ее рука мертвой птицей лежит на спинке стула, на вырезанных из светлого дерева цветах аймолайского лотоса. Тяжелые покрывала и легчайшие занавеси, которые парусом надувает ветер. Она продумала каждую деталь, каждую мелочь, соблюдя самую ничтожную соразмерность композиции, чтобы все они сработали в ее пользу. Даржанские аристократки фору дадут даже высокородным эрмидэ по части умения создавать впечатление буквально из ничего. Их этому учат с младенчества. Иногда вместо грамоты и счета. Амиланд старалась, очень старалась, но в последний миг забыла погасить золотые искры злорадного торжества на дне своих сапфировых глаз. Унанки слушал ее голос и почти равнодушно думал о том, что, пожалуй, лучшей любовницы у него не было и не будет и что большего унижения он тоже никогда раньше не испытывал. Даже когда носил ошейник раба и вертел тяжелым галерным веслом. Там, на галере, он был невольником, а здесь исполнял чужую прихоть по доброй воле, точно так же не отягощая себя раздумьями о смысле своих поступков, как это делает раб. От раба не требуется думать, за него думает хозяин. За Унанки думала Амиланд. И признаться себе в этом было… обидно? досадно?.. Так же, как признаться себе в собственном несовершенстве.

– …мы получим всё! – сказал леди Чирот вдохновенно.

– А ты уверена, что все – это как раз то, что мне необходимо? – спросил Джиэссэнэ вместо прощания. – В Духову ночь вы воссоединитесь с вашими детьми, Лилейная.

Интересно, поняла ли Амиланд, что их история закончена? Может быть. Скорее всего. Но необязательно. Они так часто придумывают себе «ширмы», за которыми прячут правильные догадки, понимание и истину. Эдакие заслоны, которые создают видимость уверенности в себе. В этом Создатель наградил людей огромной изобретательностью.

– Жаль, что я не могу ничего выдумать для себя, – сказал Унанки, поймав себе на том, что смотрит в том же направлении, что и его отец. – Я не смогу сказать себе, что Амиланд обманула, потому что она меня не обманывала – я сам себя обманул. Я не смогу заставить себя видеть в ней только то, что мне нравится. И… я не смогу забыть, что в ее руках я был марионеткой. И не смогу себе этого простить. Так что видишь, как получилось…

И конечно же никто ему не ответил.

Песочно-серый сумрак, пахнущий камнем и сухой травой, хаотичная пляска пылинок в солнечных лучах и легчайшее, но неровное дыхание эльфа. Замкнутый круг ощущений, каждое из которых цепляется за свое отражение, не давая лишний раз шевельнуть пальцем… Суровая златоглазая орка немилосердно перетянула его грудь и бока широким крепким полотном, не обращая внимания на ругань. Эльф кашлял кровью. И что-то приглушенно шептал на своем языке. А потом заснул.

Карсти осторожно подобралась поближе, не в силах противостоять желанию взглянуть на одного из мужчин, что похитили ее из родительского сада. Кажется, ей от предков досталось храброе сердце. Другая бы умерла от страха, когда откуда ни возьмись появились эти шестеро в широких хаву, с лицами, закрытыми платками. Девушка как завороженная глядела на бой похитителей с охраной, не чувствуя ни тошноты при виде хлещущей крови, ни отвращения к смерти. Люди умирали, кричали от страха и ярости, и все это происходило из-за нее, из-за Карстаны – девы Чирот, из-за которой никто никогда специально не пошевелил и пальцем.

Они нелюди, говорила нянька, когда Карсти спрашивала об тангарах, орках или эльфах. Нелюди. Странное слово, обозначающее загадку и заведомо несущее в себе презрение к чужаку. Не люди, а кто? Звери? Враги? Чем отличается истинный человек от нелюдя? Формой ушей? Цветом глаз?

Если прикрыть волосами уши, то этот эльф был бы неотличим от обычного мужчины, ровесника матери или отца. Болезненно искривленные губы, слипшиеся ресницы, морщинки в углах глаз. Тогда где же разница?

– Что ты делаешь? – спросил он, не открывая глаз.

Так неожиданно, что Карсти едва не прикусила язык.

– Зачем… зачем вы меня похитили?

– Я хочу спать.

– Вы хотите выкуп?

Эльф медленно приподнял тяжелые веки, обжегши девушку серебром своих глаз.

– Тебе и твоему брату ничего не грозит, – прошелестел он.

– Я дочь Богоравного.

– Да хоть самого Файлака. Оставь меня в покое. Пожалуйста.

Разозлить его оказалось делом одного мгновения. А вот заставить обратить на себя внимание было гораздо сложнее. Эльф не видел ничего вокруг себя. Впрочем, нет, он видел Шинтан и видел ее грозную мать. А Карсти он не видел. Без всякого стыда ходил в одних исподних штанах, прикрываясь одеялом, да и то только когда выходил побродить среди деревьев. Чавкал кашей и не стеснялся в выражениях. Карсти была для него чем-то вроде надоедливого детеныша зверя ценной породы. Какая охота разговаривать с волчонком или лисенком? Был бы тот просто сыт и здоров. Может быть, так оно и надо у нелюдей?

Может быть, так и надо, чтоб нелюдь долго-долго сидел под деревьями в редкой тени мелколистной кроны, глядя в пространство холодными глазами? А кажется, будто он ни на миг не упускает тебя из виду. Горячее марево на горизонте колебалось и дышало в такт с ними со всеми – с невольными пленниками пропитанных пылью руин храма-усадьбы. Где-то там должна была пролегать дорога, по которой в Даржу шли караваны из Ан-Риджи и Хисара, много караванов и много людей. Кто-то ведь должен был свернуть к такому уютному маленькому оазису? Но нет, никто не проезжал мимо, никто не сворачивал.

Карсти обратила внимание, что за ними с братом никто строго не следит. Орки не надзирали, они присматривали и делали это так, как делают обычные родственники – краем глаза, после других, более важных дел. Можно было отойти достаточно далеко в степь без всяких последствий. Карсти дважды делала так, но каждый раз возвращалась. И вовсе не из-за брата. Просто идти по сухой траве было тяжело, в горле першило от пыли, глаза слипались, голова кружилась. И она возвращалась, уставшая и голодная. Немая полуорка Шинтан не ругалась, а лишь щурилась по-звериному, бесстрастно и лениво. Ее мать если и отвлекалась от готовки, то лишь затем, чтобы поворчать на своем языке, пожимая при этом узкими плечами.

А эльф… он, казалось, читал все мысли, даже самые маленькие мыслишки, которые перепуганными мышатами бегали в ее голове. «Иди, иди, девочка, все равно идти некуда», – усмехались недобро его глаза. Порой байстрючке Богоравного начинало чудиться, что все они: она, эльф и орки – застряли, как плодовые мушки, в огромной невидимой паутине. Вот-вот паук придет…

Вынужденное безделье и тупая боль в ребрах раздражали Альса больше даже, чем девчонка. На ее болезненное любопытство, и вечно удивленный взгляд, и растерянное выражение на личике еще можно было не обращать внимания. Хотя стоило только встретиться с ней глазами, как она начинала суетливо поправлять одежду, елозя туда-сюда ладонями по шелестящему шелку. Чем-то неуловимым Карсти напоминала Альсу насекомое – саранчу. Она ходила вокруг развалин не нужной никому бродяжкой. То отходя подальше, делая вид, что собирается сбежать, то неожиданно возникая где-то рядом.

Сначала Ириен пытался не выпускать ее из виду, а потом понял, что никуда девчонка не денется. Орки совсем не случайно оставались равнодушны к блужданиям Карсти. Милмад, по малолетству, не слишком досадовал на свою неволю. Наоборот, его здесь никто не заставлял наизусть заучивать целые главы из старинных книг, никто не будил ни свет ни заря, и даже мыться было совсем не обязательно.

У Шинтан свободное время появлялось только тогда, когда Милмад засыпал. А случалось это, едва солнечный диск скрывался за горизонтом. Умаявшись за весь день от беготни и игр, мальчишка мгновенно валился в сон. Тогда полуорка могла уделить немного внимания Альсу. Он умел разговаривать руками, и Шинтан блаженствовала от такой безраздельной возможности общаться.

Ее ладошки уютно ложились в ладони Ириена, теплые, сухие и жесткие. Правая поверх его левой, и наоборот, чтобы тут же «читать» ответ. Иногда не хватало одних ладоней или предплечий, тогда Шинтан отбивала дробь у эльфа на плечах и даже на щеках. Они смеялись. А Карсти в своем уголке обиженно сопела, меча на своих тюремщиков полные праведного гнева взоры.

«Где мы, Шинтан?»

«В брошенном доме».

Тонкие темные пальцы скользили по его ладони в замысловатом танце.

«Чей это был дом?»

«Не знаю».

«Врешь».

Пальцами можно даже улыбаться.

«Вру», – легко соглашалась Шинтан.

«А почему врешь?»

«Мне так хочется. Ложись спать. Завтра должен вернуться Сийтэ-эш».

И ее ладошки выскальзывают прочь. Нет рук – нет слов. И тут ничего не поделаешь. Но загадка оставалась, и она не давала Ириену покоя. Он слушался и ложился спать. И ему снились стены, украшенные замысловатой вязью письмен, которые были страницами никем не написанной книги. Книга эта была спрятана внутри самих стен. Паутина оплетала стены, и, проникая под переплет, нити становились рунами. Там было написано…

– Да вы тут совсем обжились, – громогласно заявил Сийгин, нимало не заботясь о том, что кто-то еще спит. – Как твои ребра, Альс?

– Отлично, – пробурчал эльф, с трудом продирая глаза.

Орк уже спугнул его сон – вещь весьма и весьма хрупкую, особенно в последнее время.

– Что-то непохоже, – усомнился Сийгин, видя, с каким трудом отрывает эльф от земли свой тощий зад. – Может, ты все-таки полежишь?

– Отвали от меня. Мне все едино: что лежи, что ходи, что сиди. В этих распроклятых развалинах никогда ничего не заживет как следует.

– О чем ты?

– Об этом месте. Как ты оказался здесь? Сам нашел?

– Э-э-э… Шинтан встретила на дороге. А что?

– Понятно, – фыркнул Альс. – То-то и оно, что Шинтан.

– Я тебя не понимаю, – пожал плечами озадаченный орк. – Хорошее место. Просто отличное! Раз до сих пор никто не нашел. Хоть Богоравный поднял на ноги всех – кого можно и кого нельзя.

Эльф еще более подозрительно покосился на невинно улыбающуюся из дальнего угла Шинтан и поджал губы.

– Что говорит Унанки? Скоро мы уже отсюда выберемся? – проворчал он.

– Разве он кому докладывает? Однако вторую половину задатка она передала, как и обещала. Даже, по-моему, больше, чем договаривались. – Орк молча и многозначительно показал глазами на сонных детей. – Я приехал отдать женщинам часть денег. Думал, ты уже на ногах.

– А я и уже, – начал было бодрячком эльф, но не договорил, скорчившись в приступе свистящего кашля. Со стороны казалось, будто в эльфе проделали дырку, через которую с визгом проходит воздух.

– Ага! Я вижу, – хмыкнул Сийгин. – Даже и не думай. Если Пард увидит, что я привез тебя в таком виде, то мигом вспомнит старые оньгъенские обычаи и переломает мне все кости. А Тор еще и добавит для пущей важности.

– С каких это дел я стал таким всеобщим любимцем? – искренне удивился Ириен.

– Ты парень обаятельный, – скорчил хитрую рожу орк. – Да и Унанки в тебе души не чает.

– Можно подумать… – смутился Альс.

Грист успела заварить каких-то пахучих листьев, заменявших здесь хаш и хассар, и подала его мужчинам в глубоких ручных чашах без ручек, чтоб могли заодно и руки погреть. Несмотря на то что днем было жарко, утром в степи всегда прохладно, и зимой, и летом. Шинтан молча улыбалась, склонившись над жаровней, словно почуяла, что раз; говор о ней.

– Ты в Шинтан и ее матери не сомневайся, – заверил Сийгин. – Они верные. Не предадут и не обманут.

– Я ничего подобного не думал. Мне сложно объяснить, но думаю, этот дом… – Было видно, что эльф с трудом подыскивает подходящие слова. – Его нет в нашем мире.

– Как это?!

– Спроси у Малагана, он тебе объяснит. Если получится. Не зря твои женщины встречают и провожают каждого, кто сюда попадает.

Нефритово-золотые глаза орка по-кошачьи блеснули детским любопытством. Он обожал тайны и неизменно ожидал от мира чудес.

– Забавно. Я обязательно спрошу у Мэда. – Он задумался. – Тем более честь и хвала этим женщинам, раз они нашли для нас такое необычное место.

– А уж как мои ребра благодарны.

– Зато голова цела.

– И то верно.

Они могли бы болтать еще долго, но Сийгину нужно было возвращаться. Унанки, с подачи леди Чирот, сделал неожиданный ход. Вся их компания, включая Парда, подалась в ряды охотников на похитителей бастардов Богоравного, то есть практически на самих себя. Ириен оценил остроумие сородича в самых красочных выражениях.

– Смотри, как бы Джиэс сам себя не перехитрил.

– Я ему то же самое сказал.

Сийгин убрался еще до полудня, провожаемый невозмутимой, как священная кошка, Шинтан, на прощание сделав Альсу знак рукой, какой обычно делают мамаши, оставляя маленьких детишек одних дома в первый раз. Мол, скоро вернусь с гостинцами, ведите себя хорошо, крошки. Альс, как обычно, ответил непристойностью.

– Хороший парень, – сказала Грист. – И тебя любит, как брата. Зря ругаешься.

Обычно многословием мать немой полуорки не отличалась.

– Братская любовь – это последнее, в чем я нуждаюсь сейчас.

Орка осуждающе покачала головой.

– Я бы так не сказала…

И ушла готовить обед, оставив Ириена злиться в одиночестве.

Усталость тяжелой маской легла на лицо Унанки, опустив вниз уголки его губ, словно у печального актера. Две косы, заплетенные шассфорским способом, точно так же, как у Альса. Перекошенные плечи, выражение глаз, предельная сосредоточенность во взгляде. Кто бы мог подумать, что эти двое могут стать так схожи меж собой?

– Как съездил? Как Ирье?

– Съездил успешно. А твой сородич все еще болеет.

Удивление летучей мышью залетело в глубину черного зрачка эльфа.

– Странно. Все уже давно должно зажить. Что говорит Шинтан?

– Она говорит, что так и надо. В этом месте.

Но Унанки, Легкий Как Перышко, словно и не слышал, что говорил Сийгин, его мысли улетели в одном ему известном направлении. Как у Шинтан совсем недавно, когда ее душа бродила по лесу мудрости Матери всех страстей.

…А орк всего лишь хотел помочь.

– Ему здесь плохо. Тяжело, – сказал он, когда ни Грист, ни тем более Альс их не видели и не слышали.

«Это не смертельно, Сийтэ», – снисходительно улыбнулась жрица.

– Успокой его. Полечи. Как ты умеешь – так ни у кого не выйдет.

Хорошо, что орки не краснеют, когда смущаются собственной смелости.

Шинтан отчаянно затрясла головой.

«Нет. Даже не проси. С ним я ничего не могу сделать».

– Он тебе не нравится?

«Я не умею пить огонь вместо воды. Но если бы и умела, Сийтэ, его огонь не для меня».

– Я не понимаю… – удивился Сийгин.

Взгляд у полуорки стал отрешенный, чужой и необычайно серьезный.

«Ты нашей крови – в тебе я растворяюсь. Джиэс легкий, как дуновение ветра в кронах деревьев. С ним я дышу полной грудью. Торвардин – как теплый камень, нагретый солнцем».

Ее пальцы стали похожими на раскаленные угольки, они разве что не дымились.

– А люди?

«Я наполовину человек, забыл? – снисходительно улыбнулась она. – Они текучие и изменчивые, как вода. Соленые, как море, быстрые, как горные реки, непрозрачные, как воды Бэйш в дельте. Нужно только отдаться их течению».

– А Альс?

Зрачок у жрицы стал огромным, поглотив золотую радужку.

«А он… страшный и бездонный, как самая глубокая бездна на дне самой нижней из преисподней, и он… как острейший, ослепительный луч, вонзенный в самый купол небес».

Глаза женщины стремительно наполнились слезами.

«Я не могу спать с Познавателем. Моя богиня не дала мне такой силы…»

Орк крепко сжал руку на плече эльфа, заставляя вернуться из ментальных странствий.

– Ты знал, что Альс…

Продолжать дальше не имело смысла. Как эти эльфы умеют понимать то, что не сказано?

– Молчи! – Унанки надолго замолчал. – Да! – Он опять замолчал. – Я всегда знал.

– Странное дело… Мне должно быть страшно, но не страшно.

– И правильно. Поздно пугаться.

Что же ты наделала, Лилейная? Что сотворила собственными руками, своими мыслями и словами? Лестницу в небеса? Колодец в преисподнюю?

Только что ты возносилась к вершине блаженства на широких драконьих крыльях страсти – и вот уже кувырком летишь вниз, в ледяную бездну отчаяния. Стыдись, лилейная Амиланд, ты так не лила слез ни над матерью, ни над детьми, ни после поругания, ни в ожидании наказания, а теперь истекаешь горем, как горный водопад. И все из-за существа чужой крови, нелюдя, наемника, бродяги, недостойного даже взгляд поднять на самую прекрасную и благородную женщину Даржи.

Нет, он ничего не сказал. Ни слова упрека. Но губы поцелуями клеймили ее преступницей, сильные пальцы вязали невидимые узы на руках и ногах, жаркие движения вырывали из глотки крики признания. Эта казнь была мучительной, изощренно долгой и бесчеловечной. Вернее, нечеловеческой. Без суда и следствия, без дознания и обвинения, Джиэс вынес свой приговор, не удостоив даже словом.

Радость при виде его легкой тени в распахнутом окне быстро сменилась восторгом, на смену которому пришел леденящий страх. Эльф даже ласками мог заставить страдать. Когда запускал ладони в шелк золотых волос, Амиланд чувствовала себя так, словно он не на атласную подушку клал ее голову, а на мокрую от крови плаху. Право слово, лучше бы он избил ее до полусмерти.

– За что? – пролепетала женщина, когда смогла снова дышать.

– За всё, – чуть слышно отозвался Джиэссэнэ.

– Я только хотела спасти своих детей.

Эльф уже повернулся спиной, чтобы уйти той же дорогой, которой пришел, замер и, повернувшись к ней вполоборота, сказал:

– Ты иногда хотя бы сама себе не ври, Амиланд.

Черный профиль на фоне льдисто-белых занавесей.

Несравненный Тимлар Тнойф решил поразить леди Чирот и остальную компанию не только количеством перемен блюд за обедом, целых шестнадцатью, тогда как во дворце у Богоравного бывает ну самое большее десять. Тимлар не упустил случая щегольнуть также золотой и стеклянной посудой, выбором вин и, разумеется, красотой своих рабынь.

Вместе с кланом Жиарри в лице его главы – лорда Малвана они собрались не только для того, чтобы полюбоваться богатством хозяина дома. Надо было срочно решать участь Кимлада, пока тот их не опередил.

– Наше счастье, что Дэгоннар все еще зол на вашего братца, миледи. Еще неизвестно, чем бы кончилась их аудиенция, – заметил Тимлар Тнойф, швырнув куриную кость в медный горшок.

«Чем? Скорее всего, Кимлад поимел бы Богоравного, как портовую проститутку, а тот бы еще молил о продолжении», – криво ухмыльнулась Амиланд. Но вслух сказала:

– Я раскрыла Богоравному глаза на Кимлада.

– О, я представляю, в каких выражениях.

– В самых изысканных, сударь мой, уверяю вас.

…Они давно не сидели по-простому – на пушистом ковре с босыми, поджатыми под себя ногами, давно не болтали так запросто, заедая засахаренными орешками легкое эрмидэйское вино. Наверное, лет пять, если не больше. За это время у Дэгоннара успело отрасти удивительно аппетитное брюшко, что при изобилии княжьего стола вовсе не удивительно, и, само собой, у Богоравного прибавилось ума и проницательности.

– Ты не выглядишь убитой горем матерью, – усмехнулся он, успешно пряча свой сарказм в холеную бородку. – Мне вся эта история представляется немного странной.

– Поверь, золото, которое я плачу похитителям, делает моих детей защищенными от всех напастей этого мира, – легко соврала Амиланд.

– Весьма своевременное похищение.

Теперь пришло время усмехаться леди Чирот.

– Надо было гораздо раньше намекнуть мне, что ты устал от Кимлада.

– Ты так его ненавидишь?

Единственной слабостью Богоравного – князя Дэгоннара была совершенно непростительная для венценосца чувственность. Во всяком случае, именно так считала Амиланд.

– Ты себе вообразить не можешь, как я его ненавижу.

– Могу, – вздохнул князь, отправляя в рот горсть орешков. – В последнее время он совершенно распоясался.

«А как же! Изнасиловать девственника, которого ты приготовил для себя, милый мой».

– Мне бы доставило столько радости видеть, как его голова скатится с плахи, сердце мое, – мечтательно пролепетала Амиланд.

– Экая ты злопамятная. Нет, душа моя, тебе придется предпринять что-то самой.

– Это приказ?!

– Это совет. Причем настоятельный. Я более не желаю видеть твоего братца. Никогда.

Когда владыка говорит отрывистыми фразами, отрубая ими, как булатным мечом, кровавые кусочки от ядовитого змея своего долго сдерживаемого гнева, то мудрый царедворец спешит исполнить «совет» во что бы то ему… или ей ни стало.

– И мне все-таки хотелось бы видеть своего сына во дворце, – уже мягче добавил Дэгоннар.

– Как пожелаешь, Богоравный, – промурлыкала леди Чирот прямо на ушко князю.

Нежно лизнула кончиком языка лиловую жемчужинку сережки, запуская пальчики в густые волосы у князя на затылке. И платье само по себе сползло с ее округлых плеч, обнажая самые красивые груди в Дарже.

– Хочу тебя, – простонал князь. – Я так хочу тебя…

Но это еще ничего не означало…

Леди Чирот лучезарно улыбалась, думая о том, как они с Дэго предавались воспоминаниям юности.

– И тем не менее нужно еще переманить на нашу сторону Сфэллов, – многозначительно молвил лорд Малван.

Амиланд недовольно поджала пухлые губки. «Вечно от этих варваров что-то зависит. Это несправедливо!»

– Миледи, вам решать, – настаивал Жиарри.

Как будто она могла забыть.

– Вы уже не хотите, чтобы ваш сын взял себе Карстану?

Тнойф нервно заерзал в своем кресле, искоса бросая взгляды на своих союзников. Ему, конечно, очень хотелось получить в дом девушку княжеской крови, но настоящая выгода сейчас располагалась в несколько иной плоскости. Ради будущего можно пожертвовать амбициями. Если бы речь шла о законной дочери князя, то Тимлар скорее дал бы себя разрезать на сто кусков, чем уступил. Тут же байстрючка… и это меняет расклад.

– Если Сфаллы поддержат нашу партию, то я отдам Идиго Сфэлл и-Марро не только Карсти, но и пару собственных ублюдков в придачу, – отрезал лорд Тнойф.

«Я тебе надолго запомню ублюдков,милый мой», – подумала Амиланд, не решаясь посмотреть на собеседника. Если бы взгляды могли убивать…

– Так тому и быть, – кивнул лорд Жиарри.

Собственно говоря, именно эти трое: двое мужчин и одна женщина – кроили сейчас судьбы не только детей князя, но и самого Богоравного. За завтраком они решили, что используют сильное заклинание, благодаря которому у властителя более не будет детей. Для этого требовалось подкупить княжеских магов, что должно было обойтись им в целое состояние. Однако упускать шанс самим вырастить нового князя с младых ногтей было нельзя. Он представляется не так часто, не чаще, чем раз в три столетия. Выгода Амиланд – самая очевидная. Мать наследника пользуется огромной властью. Тнойф и Жиарри представляют самые могущественные семьи старой аристократии. Первому принадлежит самый большой личный флот, а второму – серебряные рудники. И как бы они ни презирали Сфэллов, бывших кочевников можно перетянуть на свою сторону только обещанием пустить их в узкий круг особо избранных. Карстана, сама того не ведая, послужит пропуском в элитное общество. Опальный лорд Чирот в любом случае не мог предложить больше.

– Хорошо, – согласилась Амиланд. – Да будет так.

Сказано – сделано. Лорд Тнойф звонко хлопнул в ладоши, призывая своего доверенного человека, который давно уже томился на коврике возле дверей господина в ожидании одного-единственного слова – сигнала к действию.

– Не медли! – приказал он.

Топот босых ног по полированному дереву полов был ответом. Гонец понес Сфэллам долгожданную весть.

– Лилейная, вы уверены, что жизни вашей дочери ничто не угрожает, а самое главное, невинность ее не пострадает? – Таким тоном барышник справляется о состоянии лошади перед сделкой с заводчиком.

– Разумеется. Я заплатила похитителям столько, что с голов моих детей не упадет даже волоска.

– Всякое бывает, – засомневался Жиарри. – Зачем же вы обратились за помощью к своему любовнику? Вы до такой степени верите мастерству наемников-нелюдей?

– По той же самой причине. Выкуп выкупом, но всегда нужна надежная страховка. Я же не хочу, чтобы мои дети пострадали, если вдруг что-то пойдет не так.

– Разумно, – согласился Тнойф. – Хотя я все равно не стал бы доверять нелюдям.

– Возможно, Лилейная обнаружила у мастера Джиэссэнэ столько неоспоримых достоинств, что нам не понять? – двусмысленно хмыкнул лорд Малван. – В любом случае это похищение произошло исключительно своевременно. Еще немного, и лорд Чирот прибрал бы малыша Милмада к рукам.

Ладони Амиланд стали холодными, как жабье брюхо. За Малваном Жиарри водилась странная слава человека проницательного и даже мудрого. Женщина промолчала, сделав вид, что увлеклась сластями. А ведь прав старый подхалим, рано или поздно не только ему в голову придет простая мысль о том, что Высокая Чирот сама подстроила похищение детей. С этим надо что-то делать. Срочно! Но сначала Кимлад, сначала только Кимлад. Жаль платье, конечно, и себя жаль, но ничего не поделать.

– Пожалуй, я пойду. Прикажите подать мой паланкин, милорд.

– Как пожелаете, Лилейная, как пожелаете.

Шелк шелестел, как тысяча лепестков нарани на осеннем ветру, скрывая шум шагов.

– Уже не здороваешься, сестрица?

Опальный царедворец успел выпить совсем чуть-чуть. Ровно столько, чтобы вино могло толкнуть его на необдуманный поступок.

– Я никогда с тобой не здоровалась, – презрительно швырнула через плечо Амиланд.

– Это верно. В том не было никакой нужды.

– Тем более теперь, когда ты пьешь в одиночку. Даже Виссель сбежал от тебя.

– Я ему сломал ключицу.

Здесь надо было бы без промедления выйти и убежать в свои покои, а лучше всего в женское святилище, но Амиланд сделала все наоборот.

– Ты всегда был грубой скотиной, братец, – заявила она, нагло уставившись на родственника.

– Какая ты стала резвая на язык. Много наговорила Дэгоннару?

– Много. Например, про ту взятку, которую ты получил за снижение пошлины на мясо от маргарских торговцев.

– Часть этой взятки ты носишь в своих ушах, – напомнил Кимлад.

За алмазные сережки в виде стрекоз можно было бы купить небольшое варварское королевство где-нибудь на севере.

– Торгаш! – крикнула леди Чирот.

Этого было достаточно, чтоб разбудить в братце дикого зверя.

– Шлюха!

– Мужеложец!

– Лучше трахать мужиков, чем ложиться под нелюдей. Подстилка!

– Да я лучше с последним ичером [15]лягу, чем с тобой, мразь!

Кровь бросилась в лицо Кимладу. Он, наверное, даже сам не понимал, что делал, когда рвал на Амиланд платье, когда бил ее по лицу, когда наматывал на кулак ее густые волосы, когда грубо и жестоко брал ее прямо на полу. Слуги разбежались по дому, чтобы не попасться на глаза разбушевавшемуся хозяину. Они были уверены, что лорд Чирот убьет свою сестру, как часто делал это с рабынями. Изнасилует, а потом перережет горло. Она и сама так думала, когда Кимлад чуть не раздавил ей гортань, сжав шею, как в клещах.

– Сука, как же я тебя ненавижу… или люблю… как я давно хотел это сделать. Ты грязная потаскуха! – прохрипел он и сполз с нее, пятясь назад на четвереньках. – Я хочу пить, тащи вина, шлюха!

Амиланд, тщательно сохраняя на лице выражение ужаса, поплелась за кувшином. Руки тряслись мелкой дрожью, как у запойного пьяницы, больше всего она боялась, что уронит драгоценный сосуд.

– Налей мне полную чашу! Полную, я сказал! До краев!

– Чтоб ты захлебнулся, выродок!

– Не дождешься, корова белобрысая.

Она сделала все, что он просил. Всё. И немного сверх желаемого.

– Пошла вон, тварь! – прорычал Кимлад, единым глотком опрокинув в себя вино. – Ложись в свою кровать и широко раздвинь ноги, я скоро приду.

Высокая Чирот вывалилась в коридор чуть живая, еле переставляя ноги, ее тут же подхватила Лих и, шепотом причитая, поволокла на себе в опочивальню. Там госпожу уже поджидала бадья с горячей водой и чистая постель.

– Мы подопрем дверь шкафом, моя госпожа, он не сможет добраться до вас снова.

– Да, Лих, обязательно, – выдавила из себя леди Чирот.

Ревущие рабыни раздели ее, вернее, поснимали обрывки платья и осторожно стали смывать кровь, вино и семя, стараясь не касаться свежих ссадин. Но Амиланд Саажэ ри-Ноэ-и-Этсо, Высокая леди Чирот почти не чувствовала боли. Она плакала. От счастья.

Кимлад, сделав еще один большой глоток, вдруг почувствовал тошноту, его бросало то в жар, то в холод, весь рот пекло, словно туда насыпали жгучего перца. Желудок скрутило жесточайшей болью. Он свернулся калачиком, как младенец в утробе матери, и так и не смог закричать. Скрипел зубами и пускал слюни, пока не издох в жутких корчах.

Наутро, когда трясущиеся от ужаса слуги все же решились посмотреть, в чем дело, Кимлада не сразу узнали, до такой степени исказилось лицо самого красивого мужчины Даржи.

Верная Лих, против всяких правил, ворвалась в спальню хозяйки и закричала:

– Миледи, ваш брат!..

– Что мой брат? – спросила Амиланд.

Только не думайте, будто она спала эту ночь. Как невозможно проспать собственное рождение, так нельзя проспать ночь освобождения.

– Он мертвый лежит в зале.

«Я надеюсь, ты вдосталь помучился перед смертью, Кимлад!»

– Слава тебе, Великая Пестрая Мать! – воскликнула Амиланд.

И не нашлось бы в Дарже ни одного человека и нечеловека, который бы не понял ее искренней радости. Уже весь город знает, что тот изнасиловал собственную сестру. И слухи непременно дошли до ушей Богоравного. Теперь Высокая Чирот не только несчастная мать похищенных детей, не только гордая женщина, бросившая вызов чудовищу, но и невинная жертва гнусного преступления. Что и требовалось доказать.

Но скажите на милость, господа мои, как еще она могла подсыпать яд в вино и подать его ненавистному Кимладу, да чтоб он и выпил все до дна? Не было другого способа, просто не существовало в природе. А то, что изнасиловал… ну так в первый раз ей было много хуже. Восемнадцати лет более чем достаточно, чтобы обдумать и совершить самую тонкую месть.

– Отправь кого-нибудь в гостиницу «Грифон». Сама знаешь, к кому. Передай только одно слово: «Завтра».

– Да, моя госпожа! К вам пожаловал личный лекарь Богоравного. Пригласить?

– Конечно. Но только его одного. Для остальных я при смерти.

Амиланд на миг призадумалась, не давая знака прислужнице уйти.

– Лих, твой отец по-прежнему служит мастеру Сайю? – спросила леди Чирот.

Служанка кивнула.

– Вечером я хочу его повидать. Как всегда, без свидетелей. Деньги можешь сулить любые.

– Как прикажете, – молвила умная девушка и поспешно удалилась.

Попасть на Двор Убийц далеко не так просто, даже если там уже сорок лет верой и правдой служит родной папаша. Лих следовало торопиться.

Ребра Альса если и успели зажить, то не слишком хорошо, потому что на коня он взбирался с грацией беременной бабы.

– Ты прямо как неэльф, – фыркнул Пард, недовольно наблюдая за ним.

– Точно, – подтвердил Малаган. – Так у людей заживает. Медленно и тяжко.

– Серьезно? – переспросил Ириен.

– Да, а ты думал, мы прикидываемся, когда после более-менее серьезной раны еще полгода за собой ноги еле волочем?

Наконец-то эта история заканчивалась, к превеликому удовольствию всей компании. Детей можно было вернуть матери, их кошельки прилично потяжелели, леди Чирот становилась самой влиятельной дамой Даржи, всесильный лорд Кимлад отправился на дно всех преисподен. Каждый получил заслуженную награду по трудам своим. Шинтан с матерью выглядели гордыми и страшно довольными. Полуорка, по случаю окончания своего добровольного уединения, нарядилась в лучший наряд, с ног до головы увешалась украшениями и расписала руки пурпурными цветами.

– Всё. Можем ехать, – распорядился Унанки.

Милмад сидел у него за спиной, Карсти взял в седло Тор. Очень скоро они все оказались там, где кончалось трепещущее марево и начинался обычный мир с густым запахом трав и пыли, с нестерпимо палящим солнцем и где эльфьи раны заживают прямо на глазах.

Сийгин мурлыкал себе под нос песенку. Тор и Пард ожесточенно спорили о чем-то малопонятном и божественном. Элливейд строил планы относительно того, как он потратит заработанные деньги. Содержателей притонов, судя по его рассуждениям, ожидало скорое обогащение. Деньги в его карманах не задерживались на сколь бы то ни было длительный срок. Ну, предположим, на целое шестидневье…

– Альс, ты тоже это видишь? – вдруг спросил Унанки.

Из оливковой рощи, принадлежащей лорду Тнойфу, навстречу отряду выходили какие-то вооруженные люди.

– Или у меня начались видения, или это бойцы мастера Сайи, – тихо сказал Ириен.

– Или я полный идиот, – проворчал Джиэссэнэ и грязно выругался на родном языке.

– Тебе виднее, – охотно согласился Альс. – Сийгин, скажи Шинтан, чтоб забирала детей и возвращалась обратно!

Но хоть подручные мастера Убийц и не считались лучшими воинами, а оно и не нужно, особенно тем, кому платят за удачный удар в спину, зато их было больше. Гораздо. А кто сказал, что золото леди Чирот достается просто так?

Жаль только, что ушлый летописец не запишет в свой пергамент о том, какая славная битва выдалась в окрестностях Даржи в канун Духова дня года Зеленого дракона, 16441 года от сошествия Пестрых богов.

Оказалось, что Торвардин сын Терриара своим двуручником умеет пользоваться гораздо лучше, чем от него ожидалось. Что Аннупард Шого будет отважно и самоотверженно прикрывать спину нелюдя Джиэссэнэ. Что Сийгин – стрелок милостью всех старых и новых богов, и что Элливейд-маргарец не только умеет просаживать деньги, а еще и воин не из последних, не говоря уж о Мэде Малагане. Заодно Ириен Альс забыл о своих болячках. Не до ребер ему стало. Голову бы сохранить в относительной целости. А уж свои мечи, ставшие впоследствии знаменитыми, он и вовсе не зря таскал столько лет за плечами.

Впрочем, может, оно и правильно, что ничей посторонний взгляд не стал свидетелем драки компании мнимых похитителей и банды наемных убийц. Ничего там хорошего не было. Были трупы, много крови, дикие вопли, предсмертные хрипы и еще много всяких вещей нехороших, на которые малым детям смотреть на сон грядущий не полагается.

Многие из Сайевых людей умерли, еще больше сбежало, оставив поле боя за наемниками-похитителями. Те, в свою очередь, отделались не слишком серьезными ранениями. И только Шинтан осталась лежать в пыли, сжимая мокрыми от крови руками два арбалетных болта, торчащих из живота. Это называется – случай.

Она должна была умереть почти сразу, но отчаянно сопротивлялась воле Милостивой Госпожи. Она хрипела и неотрывно смотрела на Сийгина. Шинтан хотела что-то «сказать». Только он ее не видел, потому что кровь из резаной раны на лбу заливала ему глаза сплошным потоком.

– Потерпи, – просил ее Альс. – Мэд, сделай что-нибудь, сделай!!! – кричал он, хотя и сам понимал, что сделать ничего нельзя. Один из болтов раздробил полуорке позвоночник, прошив ее насквозь.

Женщина сумела оторвать руку от своего живота и схватила Ириена за запястье.

«Вернуться. Назад. Всем», – только и смогла начертить она скрюченными от боли пальцами.

– Возвращаемся! – приказал эльф.

И, что удивительно, его никто не посмел ослушаться. Только задержались, чтобы наскоро перевязать свои раны. Унанки посадил на лошадь Шинтан онемевших от пережитого ужаса Карстану и Милмада. Тор взял на руки истекающую кровью полуорку. Он ехал впереди всех, чтобы Шинтан из последних сил смогла открыть проход к развалинам усадьбы-храма.

Вот впереди колышется горячий воздух, норовя превратиться в мираж, и вот, словно по волшебству, перед глазами вырастает кривое полузасохшее дерево с такой знакомой веткой, похожей на старушечью руку, на ней сидит невозмутимая черная птица. Милое местечко, что ни говори. Только нет больше пыльных руин, и на месте треснувшего купола и рассыпающихся стен стоит здание невиданной ни в Дарже, ни в Маргаре, ни вообще в этой части обитаемого мира архитектуры, мерцающее изнутри серебристо-зеленым светом. Словно великан из древних сказок высыпал на высохшую траву кучу блестящих кубиков, каждый из которых в длину не менее пятнадцати шагов. Целехонек купол, гладкий, словно отполированное дно медного тазика.

– Похоже, нам туда, – сказал Малаган совершенно спокойным голосом, указывая единственный проход внутрь удивительного сооружения.

– Мэд, может, не стоит… – начал было Пард.

– Уверен, если мы не войдем туда, пока Шинтан еще жива, – молвил эрмидэ, – то обратно нам ни за что не выбраться.

Тора уговаривать не пришлось совсем, он смело шагнул на порог колдовского дома. Он все еще надеялся, что женщину можно спасти. Даже если это может стоить им всем… Неважно. Женщины – святое, и душа мужчины ничто в сравнении с жизнью самой подательницы жизни. Эта такая же истина, как и святость Вечного огня. Во всяком случае для тангара.

– Если вы с братом сойдете с лошади до того, как мы выйдем наружу, то больше никогда не вернетесь к своей матери, в Даржу и вообще в этот… хм… в наш мир, – мрачно предупредил Альс Карстану.

Она ему верила.

Внутри все: и стены, и полы – тонуло в сиянии, не давая возможности разглядеть ни своей природы, ни происхождения. Даже кровавая дорожка, тянувшаяся за Торвардином, казалась разлитой ртутью. Резкий чуждый свет искажал все вокруг до неузнаваемости – цвет глаз, оттенок кожи, – четко очерчивая каждую тень и сглаживая детали. Словно кто-то незримый, хозяин этого места, давал понять, что окружающие чудеса не имеют никакого значения, чтобы останавливать на них внимание. А цель была близка. Надоевший Альсу до рвоты за две дюжины дней высокий разрушенный зал, пространство которого резали золотые пыльные солнечные лучи, неузнаваемо преобразился. Вместо выемки в полу красовался квадратный камень, похожий фактурой и на ощупь на кусок покрытого изморозью льда.

Тор положил умирающую орку на камень, пятная морозную белизну темной горячей кровью. Собственно, больше положить ее было некуда.

– И что теперь? – спросил Пард.

Вопрос относился почему-то персонально к Альсу.

– Понятия не имею, – пожал плечами тот.

Довольно-таки равнодушно для существа, попавшего в такое необычное место.

– Ты знаешь, где мы? – полюбопытствовал Элливейд, которого вообще-то было трудно чем бы то ни было смутить.

– Нет.

– Вы будете лангой, – сказала вдруг Шинтан чужим голосом.

Никто никогда не слышал голос полукровки, в том числе и родная мать, но этот голос не мог принадлежать живой смертной женщине. Так могла говорить только сама Пестрая Мать. Он гудел колоколом, он струился, как вода из священного источника, он обжигал огнем. У смертных не может быть таких голосов.

Торвардин рухнул на колени, готовый внимать Матери богов. Но остальные его сотоварищи не стали спешить. Они просто замерли на месте от неожиданности, памятуя о том, что когда к вам непосредственно обращается любое божество, то это не обязательно милость и благо. Как правило, совсем наоборот. Это означает только то, что бог решил усложнить вам жизнь, расписавшись в собственном бессилии.

С богами такое бывает.

И никогда – с Создателем.

Что, если поразмыслить, вовсе не удивительно.

– Исполнено! Вы будете лангой, вы пойдете одной дорогой, и какой бы она ни была длины, у вас будет одна цель и одна судьба на всех, – прошептала Шинтан.

И от ее шепота швы и нити мироздания туго натянулись и зазвенели.

Засияли нестерпимым золотом глаза полуорки, она сказала…

Не спрашивайте, как становятся лангой, милостивые господа, вам не ответят. Бесполезное занятие и не нужное никому знание, потому что судьба – это такая тонкая материя, которой лучше не касаться без нужды. Себе дороже. Чтоб вам спокойно спать ночами, чтоб не чувствовать всей кожей обжигающие стрелы случайностей и холод предопределенности, чтоб не знать и не ведать до поры до времени. Плохи шутки с лангой, плохи шутки с судьбой.

В бушующем кольце ослепительного сине-зеленого света.

Сладко-терпкая боль в сведенных судорогой пальцах.

Жидкий огонь, текущий под кожей.

Боль. Свет. Кровь на губах. Дорожка слез на ледяной щеке.

Звериный оскал на лишенном татуировок лице орка. Золотистые глаза счастливого кота, глядящие из-под завесы черных смолянистых прядей, как из зарослей густой травы.

Эрмидэец кричит, кричит от острейшего наслаждения, как от соединения с любимой женщиной, с единственной женщиной, и крик его захлебывается, переходит в птичий клекот. Волосы, заплетенные в тоненькие косички, шевелятся, как живые змеи. Гордая птица бьется с коварной змеей. Птица победит.

Неугасимый, вечный, изначальный огонь пляшет в темных зрачках тангара. Он видит только огненные письмена, седой пепел, океан света и бездну ледяного пламени, и из прокушенной губы обжигающей струйкой стекает по подбородку и шее живая кровь. Но боли больше нет. Уже нет.

Человек хрипит и задыхается, пытается кричать, и у него ничего не выходит. Потому что он больше не человек, он – острие самого острого меча, он – вершина поднебесной горы. Человечья судьба больше не властна над ним.

Эльф молча терпит боль, и нет предела его терпению, как нет конца вечности. Медленно, медленно, медленно осыпаются легкие белоснежные перышки, которые уносит прочь ветер. Он сам станет этим ветром, скоро он станет дождем, чтобы пролиться в озеро, на берегу которого родился и вырос. Но время еще есть. Немного, совсем немного, но есть.

Плачет, плачет маргарский мальчишка, нашедший свой истинный дом, никогда раньше не знавший ни дружбы, ни верности. Сердца друзей ему отныне дом, и верность – божество.

Тьма обступала Познавателя со всех сторон, и у нее были теплые губы, и сильные руки, и волосы, пахнущие полынью и медом. Тьма сжала объятия, он выпил ее вздох, задыхаясь от счастья. Тьма обещала стать мукой, но подарила блаженство. Она не умела лгать. Она пообещала довести его до конца Пути, туда, где он смог бы узнать, что…

Лилейная Амиланд не посмела. Даже она, ныне вознесенная на самую вершину власти, даже она не решилась пойти против ланги. И когда они, все семеро, явились к ней во дворец вместе с ее детьми, леди Чирот не смогла молвить ни слова упрека. Джиэссэнэ смотрел мимо. Он был невыносимо вежлив и одуряюще любезен. От его благородства хотелось до крови расчесать кожу. Говорить было совершенно не о чем. Ну не прощения же просить у бывшего возлюбленного за обман и неудавшееся покушение? Если бы Амиланд действительно пыталась его убить, Джиэс мог бы понять и простить. Но людям мастера Сайи был дан приказ убить всех наемников, кроме него самого. Для эльфа нет хуже оскорбления. Милосердие покровительницы – как плевок в лицо.

Такого бесчестья он простить не мог. Ну нелюдь! Что с него взять?

Как там утверждает эльфийская поговорка: «Доспехи чести легче перышка, но тверже алмаза»?

А есть еще и другая, гласящая, что перышко маленькой лжи перешибает стальной хребет доверия.

Дались же остроухим эти распроклятые перья.

К слову, вы думаете, Карстана простила матери свой брак с Идиго Сфэлл и-Марро?

Как бы не так.

Глава 3

ЛЮБИМЧИК УДАЧИ

Раб – это не тот, кто закован в цепи, а тот, кто пожелает своей участи другому.

Ланга. Весна 1690 года

Корчма называлась простенько – «Мухобойка» и располагалась не в самом благополучном квартале Ан-Риджи – Малом Загибе. До зловещего Адашха, в котором и днем появляться без оружия и охраны равносильно извращенному самоубийству, Загибу, конечно, было далеко. Народ здесь обитал незлобливый и относительно законопослушный. В Малом Загибе, зажатом между землей гильдии Кователей и территорией клана Сэанх, помимо множества дорогих борделей и игорных домов имелись также укромные места для серьезных разговоров.

«Мухобойка» имела репутацию солидного и уважаемого заведения. Здесь подавали только саффское двенадцатилетней выдержки, прислуживали исключительно молодые мужчины – коренные ан-риджанцы, привычные с детских лет пользоваться ножами-серпами. Но самое главное – здесь можно было не опасаться выстрела из духовой трубки откуда-нибудь из-за тяжелых портьер. По крайней мере так утверждал хозяин – толстенький бородатый весельчак с колкими черными глазками по имени Кумалан. Доказательством его слов служил тот бесспорный факт, что в «Мухобойке» за все время с момента открытия ни разу никого не убили. Ни меч, ни стрела, ни яд, ни магия не должны были коснуться гостя, перешагнувшего порог корчмы. Кумалан без устали заботился о репутации своего заведения и не пожалел денег на содержание многочисленной охраны, охранные заклинания и услуги колдунов, которые стоили… Короче, об этом лучше не вспоминать на голодный желудок. Можно и язву заработать от напрасных переживаний. Обычно Кумалан был относительно спокоен за исход большинства бесед меж своими посетителями, а уж тем более тех, что происходят в разгар жаркого полдня. В такую жару лишний раз шевелиться не хочется, не то что убивать кого-то.

Однако с обычными мерками к событиям, что разворачивалось на глазах Кумалана, подходить не следовало ни в коем случае. Сначала пришел Фриз в сопровождении двух громил непотребного вида. И хотя эти двое чинно, как детишки в храме, сидели, сложив руки на коленках, одного взгляда на них доставало, чтобы покинуть корчму сразу и надолго. Да-да! Тот самый Длиннорукий Фриз. В Ан-Ридже Фриз слыл если не правой, то по крайней мере левой рукой Бьен-Бъяра – Степного Волка.

Его приход Кумалан пережил более-менее спокойно. Пусть хоть с десятком громил, лишь бы трезвый. Но очень скоро в «Мухобойку» зашли такие гости, что бедняга корчмарь чуть со своего стула не свалился. Он в жизни своей не видел живого эльфа, но сразу догадался, к какой расе принадлежит высокий мужчина, решительно направившийся к столу, за которым сидел Фриз. И неважно, что по эту сторону Маргарских гор эльфы не появлялись уже добрые две-три сотни лет, но не признать эти светлые миндалевидные глаза невозможно. Странное дело, тонкие черты лица не производили впечатления женоподобности, как утверждали знатоки. Даже две толстые косы, толщине и густоте которых позавидовала бы любая красавица, казались отлитыми из стали, словно какое-то немыслимое оружие, носимое на плечах. Впрочем, возможно, эльф казался столь опасным, потому что через его правую щеку тянулся светлый тонкий шрам от уголка губ к виску, очень заметный на фоне загорелой кожи. Его рубашку на спине и на груди крест-накрест пересекали ремни диковинной перевязи для двух крепившихся на спине мечей, чьи рукоятки торчали над обоими плечами эльфа. Нелюдю достало только мазнуть ледяным взглядом по Кумалану, чтобы тот буквально примерз к месту, не в силах пошевелиться. С эльфом тоже заявились двое. Оба люди, в которых и Кумалан, и даже Фриз с изумлением опознали оньгъе и островитянина-эрмидэ. Оньгъе, как водится, рыжеватый, с мощной курчавой бородой. Невысокий крепыш, словно сошедший с картинки в книжке знаменитого путешественника Изумрудного Гарани, описавшего все известные земли мира и всех его обитателей, от аймолайцев до подгорных тангаров и эльфов из Валдеи. По молодости лет Кумалан увлекался подобным чтивом и даже мечтал стать путешественником. Отцовская плетка избавила его от этого желания лишь с третьего раза. Второй спутник эльфа тоже мог претендовать на место в справочной литературе. Крючковатые выдающиеся носы островитян вошли в поговорку, как и сотни косичек, в которые они любили заплетать свои русые кудри.

«Итак, что же мы имеем? – спросил себя корчмарь и сам себе ответил: – Ланга – вот что!»

Эльф, оньгъе и эрмидэец, о которых уже успела прослышать вся Великая степь. На самом же деле их не трое, а семеро, как и полагается в ланге. Два эльфа, тангар, орк и трое людей. Только ланга могла объединить в себе таких разных существ, только ланге такое под силу. Да кто бы сомневался! Каждая собака на континенте знает, что оньгъе ненавидят эльфов и вообще всех нелюдей поголовно, а у орка обязательно найдется повод выпустить кишки любому тангару.

Значит, Фриз решил встретиться с лангером Альсом в «Мухобойке»? Что ж, очень и очень почетно, если, конечно, дело кончится без крови. Бьен-Бъяр как-никак коренной уроженец Хисара и должен знать поговорку, гласящую, что нанявший лангу рискует быть непринятым даже в самую последнюю из всех девяти преисподен. Впрочем, замыслы Степного Волка занимали сейчас толстенького корчмаря менее всего. Он мечтал только о том, чтобы его гости поскорее покинули «Мухобойку», желательно живыми, а уж за порогом пусть хоть на куски друг друга покромсают. Для дела главное – репутация, тем более заработанная каторжным трудом от рассвета до заката и от заката до рассвета.

Кумалан тер стаканы и старался глаза на беседующих лишний раз не поднимать. Голосов он не слышал, но и того, что было видно в начищенное медное блюдо за дальней стойкой, хватило для легкого сердечного приступа. Фриз, как обычно, улыбался своей гаденькой ухмылочкой, поднимающей уголки его тонкого рта резко вверх, как у деревянной куклы. Корчмарь знал, что такая ухмылочка ничего хорошего не предвещала. А вот эльф, наоборот, сохранял на своем лице маску нечеловеческого спокойствия. И если руки Фриза делали какие-то скребущие движения, то ладони эльфа лежали на столешнице как мертвые. Его соратники, занявшие места чуть в сторонке, едва сдерживали ярость. Оньгъе стал пунцовым, а островитянин недобро щурил глаза, бросая гневные взгляды на Фриза. И ничего хорошего сложившаяся обстановка никому не сулила.

Все знают, что злого бога судьбы Файлака не зря зовут злым, ибо та сила, которую он воплощает в себе, никак не может именоваться доброй. Как нельзя назвать добрым море, или ветер, или пламя. Но, с другой стороны, водой можно напиться, если набрать из реки маленький ковшик, а у костра – согреться, если разжечь его из парочки сухих бревнышек. Силы могучи, но никому не возбраняется взять немножко для себя. Судьба же… такая штука, что ни полный величия земной владыка, ни самый распоследний бродяга не могут знать, чем обернется их самый незначительный поступок, малое слово или даже мелкая мыслишка, белкой скакнувшая в полудреме.

Бывает так: выросший в канаве мальчишка-сирота, мелкий воришка, чья жизнь, по всем признакам, должна пройти в той же канаве и там же скоро и бесславно завершиться, становится сначала вожаком стайки таких же воришек. Затем он быстро превращает свою стайку в настоящую стаю, а потом внезапно становится некоронованным королем целой ночной армии убийц, воров, насильников и душегубов прекрасного Хисара. Но и этого бывшему сопливому пацану мало. Мало ему Хисара, прекраснейшего из городов Великой степи, подавай ему всю Великую степь, как пирог с куриной печенкой на золоченом блюде. Год, другой, и уже от края ее до края, от Маргарских гор до моря Лантин-Сиг и от притоков Бэйш до Великого океана летит, обгоняя самого резвого скакуна, жаркая, как пожар, слава о Степном Волке Бьен-Бъяре – самом страшном разбойнике на людской памяти. «Некоронованный король», – говорят за его широкой спиной. И не стоит сгоряча именовать их льстецами. Вот-вот, еще чуточку, и любимчик слепой Каийи, богини удачи-неудачи, решивший, что пора обзавестись не словесной, а самой настоящей короной, начнет присматривать себе подходящее царство-государство, где владыка послабее будет. А что, государи мои, такое уже бывало. И не раз, и не два. Считано ли, меряно ли, сколько раз целая династия грозных и великих королей начиналась с некоего проходимца и ловкого разбойника, чьей наглости хватило не только на грабеж на большой дороге, но и на златой венец владыки? И чем хисарский сиротка хуже? Да ничем, он даже лучше. Ибо силен и отважен, как горный барс, красив, как сказочный див, хитростью и умом тоже не обижен. Какой король пропадает! Вай-вай-вай! Не король, а целый властелин.

И те, что пойдут за таким властелином следом и будут верны, как преданные псы, могут получить многое, почти все и даже немножечко сверху. Фриз был как раз из таких. Они начинали вместе, и более того, Бьен-Бъяр по малолетству ходил под началом Фриза, о чем тот никогда лишний раз старался не упоминать. Если Степной Волк станет королем, то своего наивернейшего соратника не забудет, сделает дворянином и, возможно, одним из советников. Когда Фриз думал об этом, то голова его кружилась от сладких предвкушений. Мечта была так близка и так отчетлива, что бывший хисарский вор уже ощущал чуткими ноздрями запах тонких духов его будущих юных наложниц, ароматы изысканных кушаний и краем глаза зрил блеск драгоценных камней, которые будут принадлежать ему. Даром, что ли, еще в юности дана была ему кличка Длиннорукий? Уж больно загребущими были его тонкие, ныне весьма холеные руки.

Хорошо все шло, просто на удивление складно. Верные соратники, золото, кони, большие планы и возможности немалые. А еще принцесса в придачу. Самая настоящая, всамделишная, сама на шею вешалась, сама пухлые красивые губы для поцелуев подставляла, юная, капризная, девственная. Не угадали кто? А уже вся Ан-Риджа по углам шепчется. Ну да ладно…

Все есть, осталось только царство раздобыть. И не какое-нибудь захудалое, а богатый Сандабар. Уж больно запал Бьен-Бъяру в душу Чефал – древний и красивый город, город трех тысяч лестниц, город храмов и дворцов, что один другого великолепнее. Лакомый кусочек, только возьми да в рот положи, как сладкий спелый персик. Никто из соседних государей и слова худого не скажет, если кое-кто отберет корону у презренной владычицы Тайры-Ли, которая не только имела наглость уродиться женщиной, а значит, существом низким и подлым, но и осмелилась отказаться от навязчивого покровительства соседей. Степной Волк не уставал возносить хвалы слепой богине, но, видимо, переусердствовал в своем рвении и оскорбил ее злопамятного брата. Боги они ведь как люди стоит только дать им повод для зависти и недовольства и они готовы состроить смертным какую-нибудь особенную подлянку.

Шел недавно Степной Волк через Толстый рынок. Не один шел, конечно, с ним «десятка» полная шла при оружии. Торговцы наперебой предлагают свой товар, да не купить, а даром. Кому сколько не жалко. А кому жалко, тот не скажет. Кое-что Бьен-Бъяр берет: шелк там инисфарский или, скажем, кувшинчик саффского. По мелочи, чтоб добрые люди не обижались. К слову, больше ему по душе улыбчивые лица и склоненные спины. Истинный владыка. И тут откуда ни возьмись прямо на дороге сидит старуха. Мерзкая такая старушонка, вся сморщенная, как черная изюмина, в лохмотьях грязных. Попрошайничает старая без зазрения совести и ухом не ведет. Бьен-Бъяр идет, старуха сидит, он уже остановился, а она даже головы не подняла, карга старая. Ну кто такое потерпит? Тем более будущий властитель Сандабара. Пнул сокол степной старую, но не сильно, а легонечко, мол, прочь с дороги. Тогда поднимает бабка лицо, а глазищи-то у нее темно-синие, как вечернее небо, стра-а-ашные. И говорит она тихонечко, но слышно отчего-то всем и сразу, почти всему базару:

«Выбирай, Волк, либо алмазный венец сандабарской королевы, либо королевская кровь чужой нареченной. Твой выбор – твоя судьба. Вижу кровь твою на великом мече и в рабском ошейнике».

Так прямо и сказала, а пока Бьен-Бъяр челюстью туда-сюда двигал да пока его охранники за сабли хватались, исчезла бабка в ослепительном белом пламени. Ибо была то не простая нищая, а сама Мать Танян – чародейка-пророчица из тайного города Сакша. Так-то вот!

Великая степь полна историями о ее пророчествах, как походный котелок кашей. Все знают, что Мать Танян словами не сорит, и ежели кому чего пообещала, так тому и быть.

Кто-то, возможно, покручинится да и смирится, но только не Бьен-Бъяр – любимчик удачи, который провинился только тем, что опоздал родиться для битв с самими богами. Бьен-Бъяр, и без того разумом не обиженный, подумал-подумал и решил нанять лангу. Тем более что заплатить за такое удовольствие ему было вполне по силам. Уж больно не хотелось отказываться от красавицы Сейдфал, совсем не хотелось. Об отказе от сандабарской короны речь вообще не шла.

Ходят, ходят еще по земле отряды непростых наемников, называемые лангой. И людская молва утверждает, что лангерами становятся только те, на ком судьба при рождении не поставила своей печати, которой клеймит она всех без разбору рода и племени. Есть и такие среди смертных как исключение, лишь подтверждающее удручающее правило. И только в их силах повлиять на чужую судьбу.

Хотя смотря какая судьба. Ежели уродился ты, скажем, сыном пахаря, внуком земледельца, то только редчайший случай избавит тебя от предназначенной участи. И никакая ланга не поможет. Но если вплетется в жизнь нежданное пророчество, то тут можно и побороться. Для того и существуют ланги.

– Нет, – сказал после недолгого раздумья эльф.

– Что это означает?

– А разве у этого слова есть еще какое-то значение? «Нет» означает, что мы не пойдем вместе с Бьен-Бъяром ни в Хисар, ни куда бы то ни было, господин Фриз.

Голос лангера звучал так решительно, что посол Бьен-Бъяра даже растерялся сначала. Может быть, он мало предложил? Пять тысяч серебром – это баснословная сумма даже… даже для помешанного на деньгах Инисфара.

– Сколько же вы хотите? – озабоченно поинтересовался фриз.

– Нисколько, – отрезал эльф. – Мы не станем работать на Бьен-Бъяра. Вообще. Никогда.

И сколь ни силился подручный Степного Волка уломать упрямого лангера, но в светлых прозрачных глазах Альса ничего прочитать не смог, не выражали они ничего, как металлические пуговицы на платье. Демоны бы побрали этого безбожного эльфа, который оказался неуступчив, как дикий камень. Никакие посулы, никакие улещивания не смогли сдвинуть дело с мертвой точки, а Бьен-Бъяр хотел только Альсову лангу и никого иного. Хотя последние годы за ней никаких особых подвигов не водилось. К слову, лангеры, которых Фриз видел перед собой, походили скорее на простых наемников, коих в степи видимо-невидимо. Разве что подобрался тот еще «зверинец». Где они тангара-то откопали в степи?

– Если предложений больше нет, то пришла пора прощаться, господин Фриз, – равнодушно сказал эльф.

Он отодвинул бокал с вином, даже не прикоснувшись к благородному напитку.

«Наглый нелюдь! – тихо обозлился Фриз. – Это же старое саффское!»

Недаром говорят, что когда боги делили Первый Народ на четыре расы, то большая часть наглости и высокомерия досталась эльфам. Их сомнительная слава непредсказуемых, своенравных и надменных существ время от времени достигала Великой степи, хотя мало кто из ныне живущих мог похвалиться знакомством с одним из племени остроухих. Проще договориться о скидке с инисфарскими цеховыми мастерами или даже с тангарскими старшинами, чем расположить к себе эльфа.

– Но почему вы отказываетесь, мэтр Альс? – не унимался Фриз.

Эльф измерил его взглядом так, как купцы на базаре прицениваются к залежалому товару, – со скукой и без интереса. Рот его презрительно съехал влево. Еще немного – и плюнет.

– Мне не нравится твой хозяин, Фриз, и у меня нет ни малейшего желания вмешиваться в его судьбу, – снизошел он после длительного молчания. – Но сугубо профессиональный совет я дать могу. Бесплатно. Если он хочет получить корону Сандабара, то женщину придется забыть.

– А может, ты просто боишься связываться с Матерью Танян? Она ведь великая пророчица.

Хрипловатый негромкий смех был ему ответом.

– Считай как хочешь, Фриз, мне плевать. Но для такого… – тут эльф сказал какую-то фразу на родном языке, – …как твой хозяин, я пальцем о палец не ударю. Так ему и передай.

Он повернулся к эрмидэйцу, внимательно следившему за ходом переговоров. Лангеры обменялись короткими взглядами.

– Разговор окончен, – подал голос обладатель косичек, унизанных бусинами.

Ходили слухи, что лангер Малаган колдун, и слухам этим приходилось верить. Руки островитянина были до самых кончиков пальцев разрисованы черными устрашающими узорами: змеи, драконы, птицы сплетались столь замысловато, что не могли не наводить на мысль о волшебстве. А кроме того, у Малагана имелось такое количество амулетов и разных штучек, которыми он был увешан с ног до головы. С колдуном никто связываться не хотел, а посему его слова стали последними в этой встрече. Эльф и оба его лангера удалились столь же стремительно, как и появились, оставив Фриза скрипеть от гнева зубами. Что прикажете теперь говорить Бьен-Бъяру?

Когда я покину свой берег,

Когда оборвется последняя нить,

Когда будет незачем верить

И некого будет винить…

Голоса рабов Элливейд никогда не путал с голосами свободных людей. Их песни, их боль, их страх настигали его волной, заставляя ускорять шаг и обходить Невольничий рынок Ан-Риджи кружной дорогой. Чтоб не видеть, чтоб не слышать, чтоб не вспоминать. И все равно видел, слышал и вспоминал, и просыпался в ледяном поту среди самой жаркой ночи спустя двадцать лет. И скорее всего, будет он терзаем теми же кошмарами и на пороге смерти. Впрочем, рынки рабов везде одинаковы. Юдоль печали и несмываемый позор расы. Только люди могут продавать, а главное, покупать себе подобных. Как вещь, как скотину. Клеймить, истязать и убивать без всякой опаски наказания. И если люди так поступают со своими сородичами, то почему бы и нелюдям не поступать так же с людьми. Тангар не продаст тангара, но ублюдка дочери, согрешившей с человеком, запросто. Как там говорится? Бей своих? А если чужие не испугаются? То-то же…

Когда опадут мои цепи,

Не в силах души удержать,

Когда моя радость навеки

Сумеет свободною стать…

Песня гналась по пятам за маргарцем, вонзая свои когти в его загривок, как серый сокол на охоте в спину неосторожного лисовина, пока ноги сами не привели его в храм Оррвелла – бога-странника, бога-волшебника. Единственного бога, которому Элливейд верил. Верил и чтил, но никогда не молился, не приносил жертв и в храмы его не заходил все свои годы свободы. И даже теперь лангер сам не понимал, что он делает в этом огромном высоком зале в столь неурочный час. Службы Оррвеллу проводились только ночью. Покровитель магов, бродяг, искателей истины, ученых, путешественников, первооткрывателей и прародитель всякого колдовства снисходил к смертным только после заката. С первыми лучами солнца и жрецы, и паломники покидали храм. Элливейд точно знал, что он один во всем здании.

– Привет, – сказал он богу. – Ты меня узнаешь, Странник?

Чуть слышно скрипнуло окошко под самой крышей, приоткрытое для проветривания.

– Будем считать, что ты меня слышишь. Ты не слишком в обиде на меня, что я так долго не приходил? – спросил Элли. – У меня, вишь ли, выдалась удивительно интересная жизнь. Хочешь, расскажу? Наверное, хочешь. После того как ты освободил меня своим Словом, я совсем недолго пробыл попрошайкой…

Он родился «пятикратным», а значит, сыном рабыни и внуком рабыни, правнуком рабов. Он мог породить только раба и только от рабыни. И вся жизнь Элливейда-маргарца должна была пройти в ошейнике с несмываемым клеймом на лбу. И сколько он себя помнил – всегда мечтал только о воле. Откуда в потомственном невольнике взялось столько свободолюбия? Откуда в десятилетнем ребенке столько упорства? Этими вопросами невольно задавались даже его многочисленные хозяева, перепродавая непокорного мальчишку не раз и не два. Он снова сбегал, его снова ловили, а он снова сбегал. Старые рабы только головой качали, заранее предрекая маргарцу быть распятым вниз головой, как часто поступают хозяева с особо упертыми беглыми невольниками. Так оно бы и получилось, если бы во время очередного побега и неизбежной погони он не забежал в храм Оррвелла. Дело было посреди ночи, в храме шла мистерия. Элли растолкал танцующих девочек-жриц, метнулся под ноги Первому жрецу, повалив старика на задницу, и от пущего страха сумел вскарабкаться на алтарь, чего ни разу не удавалось сделать даже ворам-локлакам, [16]похитителям Силы. По зеркально-гладким граням пирамиды, на которой покоился Черный Шар, не очень-то взберешься. Жрецы с ужасом ждали, что Странник покарает святотатца, коснувшегося намоленного священного символа. Но то ли бог решил покуражиться над темной своей паствой, то ли вмешались более серьезные силы, потому что с беглым маленьким невольником не случилось ничего плохого, кроме хорошего. Когда его все-таки стащили с алтаря, на его лбу не было ни следа выжженного клейма. Случилось чудо, которому не находилось свидетелей уже триста лет. Оррвелл стер тавро, изменив долю Элливейда навсегда.

А дальше… дальше Элливейд поверил, что он настоящий везунчик. Вместо того чтобы пополнить ряды бездомных попрошаек, он был подобран сердобольным стариком – знахарем. И опять сиротке повезло, потому что знахарь разбирался не только в травках, но и немного в колдовстве. Он сразу почуял в парне зачатки волшебного дара и постарался пристроить того в ученики к настоящему магу. Благодаря везению и редкой по нынешним временам человеческой доброте, отрочество у Элливейда выдалось сытое и приятное. Пока его ровесники-ученики горбатились за миску супа в лавках и мастерских от рассвета до заката, удачливый паренек прохлаждался в небедном доме волшебника, и единственной его обязанностью было терпеливо выслушивать бесконечные сентенции старикана, которые по большому счету не являлись глупыми или бесполезными.

В квартале колдунов у учителя Элливейда была устойчивая репутация специалиста по помощи во всяческом мошенничестве на поприще азартных игр. Следовательно, колдун этот никогда не бедствовал, потому что всякий маргарец рождается с азартом в душе и большую часть сознательной жизни проводит за поисками возможности спустить честно или нечестно заработанные денежки, сделав их ставкой в какой-нибудь игре. Считается, что маргарцы изобрели все азартные игры, все виды состязаний с использованием тотализатора, а также петушиные бои, собачьи бега и лотереи. А там, где правит удача, особо ценятся те, кто умеет с ней правильно обращаться, предсказывать события и направлять их в нужное русло. Другое дело, что для самих умельцев существовали очень жесткие рамки, за которые они выходить не смели. Скажем, если клиент требовал от волшебника непременного выигрыша своей бойцовой рыбки, то с него взималось лишь щедрое вознаграждение. А вот если завзятый картежник жаждал сорвать крупный банк, да еще у заведомо более опытных противников, то взамен от него требовалась жертва такого рода, что чаще всего клиент сам отказывался от заказа. Повышенный риск потерять зрение или, скажем, мужскую силу многих останавливал.

Элливейд в чем-то превзошел своего учителя. Он мог предсказывать возможные проигрыши и победы с удивительной точностью, достаточно ему было взглянуть на участников игры воочию. Редкий дар, очень опасный дар. Несколько раз парнишка избег встречи с кривыми ножами наемных убийц. Однажды его пытались закопать живьем в саду очень важной особы и дважды неудачно повесили. Но, видно, слепая Каийя сама принимала роды у Элливейдовой матушки, как говорят в Маргаре про любимцев удачи. У убийц оказывались короткие ноги, веревки благополучно обрывались, а женщины всегда старались предупредить о грядущих неприятностях своего «сладкого мальчика». Ибо не было в Инисфаре женщины, к которой Элливейд не смог бы найти подход. Без всякого, кстати, колдовства. Чем влек их смуглый, малорослый, тощий, как нож в профиль, парень с лицом вечного подростка – оставалось загадкой для самых отъявленных ловеласов.

Любвеобильность маргарца и подвела. Ибо в любовницы он выбрал не абы кого, а девку содержателя самого богатого игорного дома в столице. Красотка оказалась выше всяких похвал – пышнотелая медноволосая богиня с кожей такой белизны, что казалось, будто ее изваяли из бесценного снежного мрамора. Но покровитель принял простую альковную интрижку за попытку конкурентов погубить его дело и сильно обиделся. Он и подумать не мог, что колдун искал в его спальне лишь те сокровища, что у любовницы располагались между ног. Элливейду не помогло его чутье, девица оказалась тоже ума невеликого, и в итоге господские подручные нашего кудесника отловили, крепко связали, долго били, добиваясь имен заказчиков, а ничего путного не допытавшись, решили утопить в озере за городом. И тут ему опять повезло.

Издалека, да еще в предутренних сумерках, Сийгину показалось, что топят ребенка, а мимо такого безобразия даже орк пройти не сможет. Сийгин без лишних разговоров негодяев перебил и вытащил уже переставшего дышать колдунишку из воды. Тут-то и обнаружилась ошибка, но исправлять ее было поздно. В отличие от своих мучителей, Элливейд ожил, а умерщвлять только что спасенного собственными руками орк не привык. Возвращаться в Инисфар неудавшийся утопленник не стал, а увязался за Сийгином. Стройный, гибкий, янтарноглазый орк, полная его противоположность, произвел на маргарца неизгладимое впечатление, и, что самое удивительное, они сумели подружиться. Элливейд мог не только предугадывать исход игры, но и мастерски пользовался эльфийским лексом, довольно сносно стрелял из лука, а еще он знал неисчислимое количество красивых маргарских песен и, как выяснилось впоследствии, прилично владел десятиструнной кифой. Каким из своих даров он сумел покорить Сийгина, осталось для ланги тайной, но орк умел ценить истинное мастерство во всех его проявлениях, а с его мнением считались все, даже Альс.

Ошибались только те, кто принимал тощего маргарца за колдуна. В Альсовой ланге им был Мэд Малаган. Да и назвать специфический дар бывшего раба волшебством значило бы пойти против истины. В его устах самое простецкое заклинание вроде того, что помогает сыскать потерянное, оказывалось не более действенным, чем детская считалочка. Однако в ланге Элливейд, невзирая ни на что, снискал уважение. За самоотверженность и отвагу, за честность и искренность, и за свободолюбие тоже. Уважали и прощали всевозможные шалости вроде загулов по кабакам и публичным домам, где Элли и спускал все, что зарабатывал, все до последнего медного итни. Когда маргарец после нескольких дней и ночей отсутствия являлся пред ясные очи Альса полный вины, раскаяния и лукавства, то даже не склонный к милосердию эльф не находил в себе сил устраивать положенную взбучку. К тому же выговаривать за образ жизни взрослому мужчине, которому уж давно за тридцать перевалило, даже эльфу не с руки. За почти пятнадцать лет к выходкам маргарца привыкли все. Да, засранец, да, гуляка и вертопрах, но свой же. Элли умрет, но сделает что должно, и Элли всегда прикроет спину, не отступив ни на шаг.

– У меня есть ланга. И если это и была твоя задумка, то… я никогда не смогу отблагодарить тебя, потому что… нет такой молитвы и нет такой жертвы, которая бы уравновесила твою милость. – Маргарец поглядел на Черный Шар, матовый и непрозрачный, словно видел в нем лик таинственного бога. – Если же это такая кара за святотатство, то… все одно спасибо тебе, бог.

Говорят, что все имеющие волшебный дар, даже в таком малом количестве, как Элливейд, должны испытывать в храме Оррвелла небывалый подъем сил. Черный Шар должен будить потаенные энергии, отчего на него порой больно смотреть глазами. Ничего подобного лангер не испытывал. Наоборот, священный символ хотелось погладить пальцами, снова, как тогда, в детстве, коснуться его чуть шероховатой поверхности. Как котенка.

Конечно же Оррвелл ему ничего не ответил. Старый бог, как всякий истинный маг, как опытный бродяга и как каждый настоящий мудрец, не был склонен к дешевым внешним эффектам. Не засиял алтарь, и с чистого неба не упали молнии, и даже окошко больше не скрипело.

– Прощай… мой… бог, – молвил на прощание Элливейд, внутренним чутьем ощущая, что пора уходить, и, сам не ведая зачем, добавил: – Скоро увидимся!

Когда бы я была вольна,

Как волен ветер.

Тогда была бы я светла,

Как святы дети.

Тогда бы жизнь моя текла

Легко и плавно,

Когда б считала я любовь

Смешной забавой.

Когда б не тот кровавый полдень,

Которого не в силах вспомнить,

Когда б не стали свист

Под хмурой тучей

И не метель

Над неприступной кручей,

Когда б не прошлых жизней

Крепкий якорь.

Тогда бы я не разучилась

Плакать.

«Пой, пой, милая! А добрый лангер маргарец-Элливейд подкинет тебе еще одну маленькую серебряную монетку и еще одну монетку засунет между высоких упругих грудей, так соблазнительно выпирающих из разреза платья. И может быть, тогда ты улыбнешься мне более благосклонно? Ведь сама не знаешь, от чего отказываешься, красавица. Я – хвастун? Спроси у гордых маргарских красоток, спроси у изнеженных хисарских дам, спроси у горячих, как песчаная буря, женщин кочевых племен, у любой из тех, кто делил со мной постель за последние… э-э-э… семнадцать лет… Я – врунишка? Да ты просто смеешься, милая моя! Ну, целуй меня в губы, целуй! Ты же хочешь получить в подарок чудесные заморские сережки с жемчугом и бирюзой? Какая милая и умная девочка! Спой мне еще!»

Лучший способ обрести душевное равновесие – пойти в кабак и там обыграть в шинг парочку провинциальных простаков или поставить на самую тощую бойцовую рыбку и сорвать банк, а еще лучше – вытащить из «мешка Каийи» единственный белый камушек из пятидесяти девяти черных. Элливейд сделал и то, и другое, и третье, легко и непринужденно, практически не пользуясь своим даром. Смуглая певица-квартеронка уже строила планы касательно альковных удовольствий в объятиях удачливого игрока. Синяя рыбка – «бойцовый петушок» – сражалась за его денежки так отважно, что Элли по доброте душевной купил победителя и отдельную банку для него, а отдавая Сийгину, когда тот решил идти на постоялый двор, наказал прикупить корма.

– Шел бы ты домой, – посоветовал орк, не слишком надеясь на то, что будет услышан.

– Не переживай, Сийтэ, ты же видишь, как мне сегодня прет! Грех показывать Каийе зад, когда она так благоволит.

– Она слепая, все одно не увидит, где у тебя зад, а где перед, – ухмыльнулся орк.

– Нелюдь и богохульник, – напутствовал его маргарец, не отрывая взора от расклада в своей сдаче.

Сийгин ушел. Ему азарт был чужд в любом виде. Если орк пил, то знал меру, если заводил шашни с женщинами, то никогда не больше, чем с одной за раз, если играл в карты, то по мелочи. Может быть, таким и должен быть меткий лучник, который всегда попадал в цель. Скажем честно, один из лучших в степи стрелок. И в этом Сийгин являлся полной противоположностью своему давнему другу, не знавшему края ни в чем.

Вот и сейчас, сорвав банк, Элли не мог остановиться. Не из жадности, нет. Его сердце скакало галопом от восторга по мере того, как пустели карманы и кошели его соперников, кровь гудела в голове, и от волнения пересыхало во рту. Словно сама слепая богиня удачи-неудачи целовала его в сухие искусанные губы.

– Ставлю девушку! – крикнул немолодой уже хисарский купец, отчаявшись отыграться. – Против моего предыдущего проигрыша.

– На кой мне твоя девка?! – расхохотался Элливейд и кивнул на гору золота и серебра, выросшую у его правого локтя за этот вечер. – За эти денежки я буду сегодня трахаться со всеми шлюхами Ан-Риджи.

– Не скажи, маргарец. Ей шестнадцать, красавица с рыжими волосами до пят, девственница. Чистокровная, что твоя кобыла. Ни капли нелюдской крови.

Глаза лангера налились кровью.

– Что ты сказал? – тихо спросил он.

Игорный дом притих. Никто не знал истории Элливейда, зато все знали, как он ненавидит работорговцев. Ненавидит люто и при каждом подходящем случае обчищает как липку, до последней нитки.

– Я раздену тебя догола, скотина, – пообещал лангер, опасно щуря глаза. – Ты пойдешь по миру в лохмотьях, и твои сыновья станут батраками, а твои дочери окажутся в борделях, и внуки твои будут просить милостыню на ступенях храма Двуединого. Это я тебе обещаю.

Он выбил из рук опешившего торговца карты и швырнул их на стол. Так, чтоб все игроки увидели «знаки».

– «Кролик», «ползмеи» и «три тальфина». Ты блефовал, хорек! – прорычал Элли и сверху бросил свою тройку.

– «Бык»! «Солнце»! «Двуликий»!

Люди и нелюди сошли сума, подняв неистовый вой. Такого сочетания просто не могло быть, и не потому, что Элли мошенничал. Не может быть такой удачи! Просто не может!

– Так не бывает! – закричал проигравшийся хисарец. – Ты мошенник!

– Я – мошенник? Ха! Люди, вы слышали этого дуралея?! Он назвал лангера мошенником. Да со мной играет сама судьба!

Вот тут Элли немного преувеличивал и искушал свою так называемую «напарницу». Но кто проверять станет?

– Бреши больше, выродок! – взревел купец.

– Где мой выигрыш? – не унимался Элли. – Где девушка? Нет никакой девушки! Ты уйдешь отсюда голый, хисарское животное. Эй, Кито! Сколько может стоить рыжая девственница?

Уловка сработала, и купец, дабы не быть униженным еще больше, велел своему дрожащему слуге приволочь девку. По неписанным, но трепетно блюдущимся законам игрок, не уплативший свой долг, сам становился собственностью азартного заведения. Пока не отработает убыток. А как же иначе? Ведь игорный дом обязан был обеспечить победителя выигрышем.

Как оказалось, не врал хисарец. Была она настоящая рыжая, с волосами цвета живого пламени, была она не по-здешнему светлокожая, и была она такая же «пятикратная», как и сам Элливейд двадцать лет назад.

– Дай мне отыграться, лангер-маргарец. Я разорен.

А Элли глаз не мог оторвать от девчонки и слова не мог молвить. Словно на самого себя смотрел в зеркало. Рабыня в пятом поколении рабов. Никто не в силах ее освободить, потому что считается, что это и есть самая настоящая судьба, от которой не уйти.

«Не бойся, крошка, не бойся меня. Пусть я ничего не смогу сделать для тебя. Я же не бог. Но я помогу тебе, как смогу. Что-то придумаю. Альс придумает. Сийгин сообразит. Не бойся меня, детка!» – кричали его глаза.

– Зачем тебе невольница, лангер? Что ты будешь делать с ней?

– Не твое дело, купец, – жестко отрезал Элли.

– Она стоит…

– Я знаю, сколько она стоит.

– Тогда бери…

– Отвали, тебе сказано!

И тут из толпы кто-то крикнул:

– Дай ему отыграться, лангер! Так нечестно!

И началась свара. Народ поделился на две непримиримые партии. На тех, кто требовал реванша для купца, и тех, кто стал на сторону Элливейда. Кто-то получил по зубам в пылу полемики, а кто-то достал нож. Началась потасовка, быстро переросшая в поножовщину и смертоубийство.

Но Элли испугался не за себя, а за девочку. Под шумок ее запросто могли умыкнуть. Шутка ли, такое сокровище и без присмотра? Бывший раб схватился за лекс и бросился на выручку своей сестре по несчастью.

– Я иду к тебе!

Она забилась в самый дальний угол, сжалась в комочек, накрыв голову руками. Бежать не имело ни малейшего смысла. Поймают и снова продадут. И еще неведомо, в какие руки попадешь.

Поножовщина в игорном доме дело не только опасное, но зачастую прибыльное. Кого-то режут, а кто-то потихоньку сгребает золото и серебро в свои карманы. Поди потом докажи, где чье. А рабыня – это такое же золото, только ходит на двух ногах. Так его даже сподручнее скрасть.

Элливейд раскидал в стороны охотников до его свежеприобретенной живой собственности. Одного порезал сильно, другого – не очень, третьему поддал под зад, четвертому наступил каблуком на запястье, лишая навеки возможности незаметно шнырять по чужим карманам. Вот горе-то какое!

– Давай отсюда выбираться, крошка, – сказал маргарец рыженькой ласково. – И считай, что сегодня тебе несказанно повезло. Я тебя никогда не обижу.

И они уже собирались выскочить наружу, когда Элли вдруг почувствовал боль. Очень резкую боль под лопаткой.

– Это что такое?.. – Из его горла хлынула кровь.

Девушка глянула и закрыла ладошками рот, чтоб не закричать. У лангера из спины торчала рукоять ножа. Ноги перестали слушаться маргарца, колени подогнулись, и мир вдруг сузился до беленького личика юной невольницы. Хорошенькая мордашка, россыпь веснушек на переносице, полные слез серо-зеленые глаза и черный рубец клейма на лбу.

«Не плачь, малышка», – хотел сказать Элливейд.

– Не умирайте, мой господин.

«Я? Умираю? Чушь какая!»

– Я же вижу, вы хороший человек. Не умирайте! Пожалуйста! Не умирайте! Я даже не знаю вашего имени!

Он хотел улыбнуться и сказать своим обычным удалым тоном: «Элливейд-маргарец», – а вышел лишь сиплый клёкот. Ее личико стало таять, размываться, тускнеть, и только тавро оставалось и навязчиво маячило перед его глазами черным хищным пауком.

«Тебе не идет… эта штука», – подумал Элли и последним усилием воли накрыл ладонью ненавистный знак вечного рабства, не желая видеть в свой смертный час символ вечного позора и неволи.

Он уже умер, а девочка все плакала и плакала, обнимая его еще теплое, но уже опустевшее тело.

– … твою мать, Пард!

Мертвецки пьяный оньгъе даже не шевельнулся.

– Клянусь Пестрой Мамой, я ему завидую по-черному, – посетовал Унанки. – Альс, одни мы с тобой как проклятые. Ни напиться с горя, ни забыться.

– Я тебе забудусь, – посулил лангеру его командир, продолжая молча изучать Элливейдовы ножны от лекса, которые сам же ему и дарил несколько лет назад. – Больно будет вспоминать остаток жизни.

– А где сам лекс? – спросил Тор.

– Вот! Правильный вопрос. И еще несколько у меня есть к тому, кто украл лекс.

Сийгин просто лежал на кровати с закрытыми глазами, прямой, как копье. Ему больнее всего. Элливейда он считал ближайшим другом. И теперь поедом себя ел за то, что бросил Элли в том поганом игорном доме. А перед глазами у орка стояло мертвое полузасыпанное землей лицо маргарца.

– Так! – сказал Ириен Альс, вставая со своего места. – До рассвета я вернусь. Ждите меня.

Он не взял с собой ни своих мечей, ни кольчуги, только лекс – близнеца Элливейдову ножу.

– Вместе пойдем, – добавил Унанки.

Эльфы сдержали свое слово. Они вернулись за час до восхода солнца. Руки Альса до локтей были в свежей и успевшей засохнуть крови. Левая половина лица Унанки представляла собой сплошную рану. Ириен швырнул на стол липкий и черный лекс.

– Знаешь, Сийтэ, я не буду утверждать, что все это кровь убийцы Элливейда. Легче сказать, чьей крови на мне нет. Но того человека, который пырнул ножом нашего брата больше нет в живых.

– Но перед смертью он был очень разговорчив, – заверил орка Унанки.

– А вот за его хозяином нам придется побегать по Великой степи.

– Бьен-Бъяр! – прорычал Мэд Малаган. – Я так и знал.

– Твоя проницательность похвальна. А нам пришлось пятерых убить и восьмерых пытать, чтоб разъяснить ситуацию, – проворчал Альс. – Я ведь тоже дорожил маргарцем. Если кто еще не понял.

Сийгин улыбнулся сквозь силу. Элливейд точно оценил бы шутку.

– Отомстим? – подал голос Торвардин.

– Накажем, – уточнил Ириен. – Мэд, протрезви нашего оньгъенского страдальца, и будем собираться. Если уж и ланга спустит это дело Бьен-Бъяру Степному Волку, то существует ли вообще справедливость?

Странное дело, что о справедливости говорил именно Ириен Альс, чьей нечеловеческой жестокости минувшей ночью ужаснулась пышная, богатая и изнеженная роскошью Ан-Риджа.

Жрец Оррвеллова храма обмакнул перо в чернильницу-невыливайку и аккуратно вывел на прекрасно выделанном пергаменте летописные строки:

«Лангер-сидхи по имени Альс и ланга его пресветлая клялись на алтаре Великой Пестрой Матери, что за смерть сотоварища отомстят Степному Волку, поименованному Бьен-Бъяром, страшной местью. Кровью клялись и истинными своими именами. И было это 26 дня месяца балагера на 33 году правления Ваджира Могучего».

Почерк у жреца был просто великолепный, так что получилось красиво. Аддическое письмо, буковка к буковке, ни помарочки, ни запиночки. На радость потомкам, охочим до седой старины, когда хронисты были по-настоящему честны и диво как правдивы.

Сначала он шел по узкой тропинке в густой-прегустой траве, и всюду, куда хватало его взгляда, простирался этот диковинный луг, заросший большими желтыми цветами, которые пахли сладкой горечью. Потом он вышел на широкую дорогу, засыпанную теплым серым пеплом, в котором ноги тонули по самые щиколотки. Дорога уходила в облака и терялась где-то под аркой радуги, повисшей над рекой. Там, под радугой, его ждал старик в широкой темной хламиде. А может, это был и не старик. Глаза у него оказались молодые, зубы целые и усмешка юношеская. Непростой такой старик. Явно бог.

– О! Элливейд-маргарец!

– Привет, – сказал тот богу. – Как ты меня узнал, Странник?

– А я тебя уже давно жду.

– Это еще зачем? – подозрительно поинтересовался Элли.

– Хотел с тобой познакомиться поближе, и вообще… мне тут скучно без тебя.

– Вот как?! Надо было предупреждать.

– Тебя докличешься, – чуть обиженно сказал Оррвелл. – И калачом в храм не заманишь.

– А я, собственно, еще собирался пожить, – хмыкнул бывший раб.

– Поживешь еще.

– А ребята без меня не пропадут?

– Не пропадут.

– Ну, тогда… Кстати, а что с девочкой сталось?

– А ты сам глянь.

Оррвелл подвел своего подопечного к ближайшей луже, в которой должно было, по идее, отражаться небо, а на деле Элливейд увидел хорошенькую знакомую мордашку с россыпью веснушек и мерцающими серо-зелеными глазами. И не было на ее невысоком чистеньком лобике даже следа от клейма. И даже малейшего шрамика не осталось.

– Опа! – обрадовался маргарец. – Так она теперь свободная! Ну, спасибо тебе… бог! Уважил. Вот это я понимаю.

И полез жать руку. Богу.

– Это ты сам сделал.

– Брешешь!

– Ну у тебя и лексикон, маргарец.

– Извини.

– Не переживай. Как ты относишься к небольшому путешествию? Вместе со мной.

– Положительно… Погоди, это что ж получается? Я теперь тоже бог?

– Да кто у нас сейчас не бог, – пробурчал Оррвелл. – Пошли уже… бог.

И хитро так ухмыльнулся. Как не бог прямо-таки, а хрен знает кто.

Чем дальше они уходили по дороге, тем оживленнее становилась их беседа.

Глава 4

БЕГЛЕЦЫ

От сумы и от тюрьмы не зарекайся.

Ланга. Лето 1690 года.

– Пили быстрее… я уже задыхаюсь…

– Да пилю я, пилю. А ты ори громче!

– А! О-о-о-ох! Ах-х-х-х-х!

Вопящая от неутоленной жажды любви кошка, услышав ее страстные завывания, отгрызла бы себе от зависти хвост и ушла бы в какой-нибудь кошачий монастырь, дав обет целомудрия. Взятая в последний момент особо пронзительная нота вырвала из глоток обитателей хисарской ямы вопль нечеловеческой зависти. Оголодавшие мужики рвались со своих цепей, как кобели, учуявшие течную суку.

– Осталось совсем чуть-чуть… – умоляюще проскулил Ярим. – Заведи их как следует.

Эльф был омерзительно липкий от грязи и пота, старого и свежего. А ей приходилось прятаться с головой под куском ветоши, изображая бурное соитие, так что все его запахи предназначались исключительно носу хатами. Справедливости ради надо указать, что и сама Джасс воняла не менее отвратительно. За несколько месяцев в подземной темнице на них только раз вылили бочку протухшей воды. Баню же для узников владыка Сигирин полагал совершенно ненужным излишеством.

– Ах! Ох! Бай! Еще! Еще! О-о-о-о-о! О!

«Когда же ты уже допилишь эту проклятую цепь? Я сейчас охрипну, – думала она. – Или какая-нибудь тварь сорвется с цепи. Великая Пестрая Мать, какой идиотский план!»

– Эй! Что здесь происходит?! А ну, быстро заткнуть глотки! – донеслось сверху из открытого люка.

– Ори громче, – продолжал бубнить Яримраэн.

– Ты тоже голос подавай.

– А! О! О! У! Ы! – подхватил он.

– По идее, я с тобой трахаюсь, а не яйца тебе отрезаю, – зло зашипела Джасс. – Старайся лучше!

На этот раз эльф изобразил восторг гораздо достовернее.

«Великая Пестрая Мать, не оставь свою покинутую дочь в беде! Подай нам чуть-чуть удачи! Совсем немного! Прошу тебя! – истово, как никогда в жизни, молилась Джасс. – Если мы вырвемся… если они сюда спустятся… хоть один… я… я… исполню твою волю. Клянусь тебе, Пестрая Мать! Пусть только вниз кто-то спустится!»

Но поначалу сверху лились попеременно кипяток и застоявшаяся моча. Однако вонь, вместо того чтобы пригасить, только усилила страсти. Уже стены трясутся от воплей разгоряченных и злых, как все демоны девяти преисподен, насильников, убийц, разбойников, живодеров, чернокнижников, людоедов и прочих завсегдатаев знаменитой хисарской ямы. Сотня глоток издает вой и рев, брызжет кровь из рваных и кусаных ран, и новые волны зловония поднимаются над головами узников.

«Вы собираетесь вспомнить о своих прямых обязанностях, господа надсмотрщики?»

Может, и услышала Великая Матерь всех богов клятву бывшей воительницы-хатамитки, а может быть, кто-то из умников наверху подкинул идею спуститься в яму и навести должный порядок. Во всяком случае, из люка посыпались стрелы, прикрывая спуск двух могучих тюремщиков. Их пальцы сжимали знаменитые хисарские бичи толщиной с мужскую руку, один умелый удар таким оружием мог запросто перебить позвоночник или содрать скальп с ослушника тюремного режима.

– Все! Готово! – сообщил Ярим, распрямляясь стальной пружиной.

Она моментально вскочила, скинула с себя грязную тряпку. Выпавшее звено из цепи да тонкая пилка – подарок благодетеля – вот и всё оружие беглецов. Пока. Зря, ох и зря надсмотрщики так недальновидно решили вмешаться в дела, творящиеся на дне ямы. Джасс кубарем покатилась под ноги ближайшего тюремщика, делая рискованную подсечку. Если бы его туша рухнула на нее, то от девушки осталось бы мокрое пятно. Но она змеей отползла в сторону, давая возможность эльфу показать, на что он способен, кроме как быстро пилить проржавевшую цепь. Сам ведь говорил, что эльфы просто страх как сильны бывают. Упавшему врагу Ярим проломил височную кость выпиленным только что звеном. С одного замаха. Потом увернулся от секущего удара жуткого бича, одновременно подбирая с пола пригоршню дерьма и метко швыряя его прямо в рожу биченосца. Ослепленного и задохнувшегося тюремщика с помощью пилки прикончила Джасс. Вскочила на спину и буквально вколотила ее в основание его черепа.

– Эй! Биссель! Пикс! Что у вас там? – крикнули сверху.

– Быстрее! Пока лестницу не вытащили! – предупредил Ярим.

– Я не могу допрыгнуть! Они ее подтянули!

– Я залезу на твои плечи. Не бойся, я легкий!

Эльф стократно прав. Если он вылезет, то и ее вытянет. А вот наоборот вряд ли.

– Давай, лезь.

Легкий-то он легкий, но и она не чета другим хатамиткам, теткам мощным и ничем мужикам не уступающим. Особенно в толщине шеи. Если эльф подпрыгнет да промахнется, то ей-то он точно сломает хребет.

– Шею, шею мне отдавишь! Уши! Ай!

Принц называется! Буйвол какой-то, а не принц.

Но Ярим топтался по девичьей спине совсем недолго. Он сиганул вверх, как белка, и с неменьшей ловкостью вскарабкался по лестнице.

То-то удивились, наверное, надсмотрщики, когда вместо гигантской красной рожи коллеги из зловонной тьмы люка вынырнула нелюдская оскаленная морда.

– Яр, миленький, скорее!

И тут он спихнул лестницу. Эльфу срочно требовалась подмога.

– Я иду!

Наверху уже шла битва не на жизнь, а на смерть, и появление подкрепления в лице замызганной вонючей бабы на противника особого впечатления не произвело. И снова зря! Ведь наверняка начальник караула каждый день напоминал своим подчиненным, что она не просто баба и даже не разбойница. Она – Сестра Хатами. Пусть бывшая, пусть отлученная и отрекшаяся. Вся степь знает, что бывшими хатамитки бывают только после смерти. Первому попавшемуся надзирателю Джасс прыгнула на спину и с громким хрустом свернула шею, следующему выколола глаз, а у третьего имелся короткий нож, быстро сменивший хозяина на хозяйку, пока тот держался обеими руками за отбитое достоинство и выл ночным волком.

– Направо! Два поворота и налево! – снова скомандовал Яр.

Схему подземных коридоров он крепко держал в памяти, лишь единожды бросив взгляд на план. А еще он умудрялся видеть в кромешной темноте и наносить смертельные удары прежде, чем привычные к здешнему чахлому освещению и атмосфере надсмотрщики успевали что-то понять. Они с Джасс отчаянно хотели на свободу и поклялись не сдаться живыми в случае неудачи. За попытку побега хисарские законы предусматривали отрывание мужских или женских статей раскаленными клещами и последующее четвертование. Не самое вдохновляющее будущее, не так ли?

– Лезь по решетке!

О великие боги! Небо, настоящее ночное небо! Тысячи тысяч сверкающих алмазов! Волк и Сова, Журавль и Петля Ловчего – созвездия середины ночи. А воздух! Чистый, ароматный, пахнущий пылью, хлебом и лошадьми. Настоящими живыми лошадьми, а не кусками смердящей червивой конины. Боги! Какое счастье!

– Бегите к южным воротам. Там вас ждет лангер. Он тоже эрмидэ, – сказал человек, закутанный с головы до ног в черный плащ.

– Храни тебя Пестрая Мать, Кевир Саган, – прошептала девушка.

Тот ничего не ответил, крепко сжав ей руку.

– Торопитесь!

Ярим волок ее за собой, спотыкающуюся и быстро теряющую силы. Воздух близкой свободы пьянил, как самое крепкое вино.

– Ты просто стожильный, мать твою… – прохрипела Джасс, когда он попытался тащить ее на закорках. – Я выдюжу, не переживай!

– Захлопни рот, женщина, и дыши размереннее! Береги силенки!

Но как она ни старалась, а на лошадь ее грузили, точно мешок с овсом, поперек. И только когда они отъехали от хисарских стен на значительное расстояние, Джасс пересела за спину эльфу. Прижалась всем телом к его костистому позвоночнику и даже поцеловала куда-то в лопатку от избытка чувств.

– Яр, ты веришь?..

– Еще нет, – прошептал он.

Вот и не верь теперь присказке, что эльфы приносят удачу, если их встретить в подходящем месте и в подходящее время.

«Интересно, – размышляла Джасс, – является ли хисарская яма местом настолько подходящим для исполнения необходимого условия».

Впрочем, можно сказать, что они принесли друг другу удачу взаимно. Надо будет спросить у принца, нет ли у эльфов аналогичной поговорки касательно людей. В частности, женщин и конкретно хатамиток.

Сийгин разбудил Ириена, неделикатно толкнув ногой в бок, прямо посреди ночи, задолго до его смены. В степи даже спать нужно вполглаза, и ночные дежурства никто отменять не собирался. Рядом находился прекрасный Хисар, манивший к себе воров, бандитов и всяческих проходимцев, как куча дерьма навозных мух. Пока Малаган торчал в городе, Тор очень удачно выбрал место для лагеря. В мелком овраге позади чахлой группки негустых кустов ктара. Со стороны дороги разглядеть стоянку было непросто.

– Кто там? Малаган? – пробурчал Альс, не открывая глаз.

– Похоже на то, – ответил орк, но в голосе уверенности не было. – С ним еще двое. Так и надо?

– Угу.

Ириен всецело доверял Сийгинову зоркому глазу и проверять его наблюдения не стал, а деловито поднялся и быстренько растормошил остальных лангеров. Унанки что-то недовольно прошипел. Тор моментально открыл глаза, словно и не видел только что своих таинственных тангарских снов, Пард сладко зевал и потягивался как кот, копаясь в густой бородище. Жизнь в ланге приучала к мгновенному пробуждению даже самого завзятого соню и копушу. Несколько лишних минут дремоты легко могли обернуться сном вечным.

Малаган издали свистнул ночной птицей, предупреждая своих на всякий случай. Получить арбалетный болт в живот от близорукого тангара ему не улыбалось. Его спутники ехали вдвоем на усталой лошади. Издали Тору показалось, что это две женщины – одна с длинными, другая с короткими волосами. Они въехали в круг света от костра медленно. Впереди сидел эльф, а женщина держалась сзади, цепко впившись руками в лохмотья, едва прикрывавшие его наготу. Длинные волосы эльфа, его краса и гордость, свисали неопрятными липкими пластами чуть ли не до пояса. На его исхудавшем ястребином лице сверкали драгоценными камнями сапфировые глаза. Он встретился взглядом с Ириеном, удовлетворенно кивнул и только тогда позволил себе слезть на землю и помочь спешиться своей спутнице, в которой ланга не без изумления признала хатамитку. Остатки жутковатой раскраски лица, размазанные вперемешку с толстым слоем тюремной грязи, делали незнакомку не просто уродливой, а отталкивающей. Обычно хатамитки веки, губы, ноздри и ушные раковины намазывали черной мазью, предохраняющей от воспалений, трещин и язв, а волосы красили в алый цвет маслом пустынного корня, чтоб на голове не завелись вши. Теперь же обнаженное тело женщины покрывали пятна медного цвета – остатки сока лакового дерева, служившего надежной защитой от солнечных ожогов и укусов насекомых. Мэд Малаган поторопился набросить на плечи хатамитки одеяло и заботливо усадил возле костра. Ночи в степи порой выдавались на редкость холодными, и несчастная успела уже посинеть от холода.

– Спроси меня, Яримраэн, почему я не слишком удивлен твоим пребыванием в темнице хисарского владыки? – не без сарказма спросил Альс вместо традиционного приветствия.

– Тебя, похоже, стало очень трудно чем-либо удивить, – в тон ему ответил беглец.

Мужчины совершенно не по-эльфийски крепко обнялись, отбросив в сторону шелуху церемоний, коих у эльфов несть числа.

– Пришлось дожидаться тебя в яме полгода, – заявил Яримраэн. – Что, Сарион не передал тебе моего послания?

– Я Сариона в глаза не видел и узнал о тебе только от Малаганова земляка. Так что, боюсь, наша встреча столь же случайна, как и все в этой жизни, – заверил его Ириен.

Лангеры молча рассматривали пришельцев, терпеливо дожидаясь, когда Альс соизволит представить своего сородича, ради которого Мэд рисковал жизнью в Хисаре. Пард толкнул Тора в бок, показывая на Унанки. Тот выглядел вконец потрясенным.

– Меня зовут Яримраэн Сотиф Андараль, – сказал эльф, диковато улыбнувшись. – Когда-то мы с Ириеном были…

– Врагами, – добавил не без удовольствия Альс. – Кто твоя спутница?

– Ее зовут Джасс, – просто ответил Яримраэн. – В яме мы провели много неприятных дней.

– Хатамитка в яме? – удивился Пард.

– И Сестры ее не выручили? – резонно поинтересовался Тор, с сочувствием взирая на скрюченную фигурку у огня.

– Хатами ничуть не лучше всех остальных, – бросил Яримраэн. – За исключением ланги, разумеется.

Брови Ириена изогнулись в притворном удивлении.

– Кто бы мог подумать, Яр, что ты научишься столь изощренно льстить?

– Я многому успел научиться, – сдержанно проворчал эльф. – Времени у меня было предостаточно. И не только для обучения грубой лести.

Ириен опасно сузил глаза, словно раздумывая над ответом, то бросая быстрый взгляд на женщину-хатамитку, то косясь на Ярима.

– Пожалуй, нам следует уносить от Хисара ноги. Мэд, как там с погоней?

– Всё может быть. Я бы не стал зарекаться, – ответил островитянин, деловито собирая в дорожный мешок свои скромные пожитки.

– Слышали, что говорит Малаган? – отчеканил эльф. – А ты. Тор, позаботься о… Джасс. Договорились?

Тангар согласно кивнул. Ему всегда тяжело было видеть страдания женщины, пусть даже она хатамитка и сама может заставить страдать кого угодно голыми руками. Он порылся в своих бездонных сумках в поисках более-менее пригодной одежды и обнаружил старую рубаху из грубого полотна, которая прикрыла хатамитку до самых исцарапанных коленок.

– Джасс, ты на общем-то хоть говоришь? – спросил он.

– Да, говорю, и ничуть не хуже тебя, – фыркнула женщина.

Голос у нее был ломкий и слабый. Определить ее возраст Тор не взялся, решив дождаться, когда бывшая узница отмоет лицо. Темница владыки Сигирина славилась как место весьма мрачное, откуда редко кто выходит живым и здоровым. Среди Сестер "Хатами слабачек не водилось. После нескольких лет тяжелой муштры в потаенном городе из десятка девчонок выживали две-три самые стойкие, и их уже не брали никакие болячки. Вряд ли хисарская тюрьма смогла слишком серьезно отразиться на здоровье этой женщины.

– Тогда держись крепко, Сестра, – сказал тангар, приглашая ее занять место у него за спиной.

Он знал, что для недавних пленников Ириен делать поблажек не станет. И они направятся в Дгелт так быстро, как это только возможно. Владыка Сигирин не спустит побег из его подземелья и наверняка уже послал многочисленную погоню с наказом схватить преступников живыми или мертвыми.

Дгелт лежал за границами Хисарского царства и служил перевалочным пунктом для всех странников, караванов и паломников, которые стремились пересечь Великую степь с востока на запад. Южнее Дгелта до самого моря простиралась пустыня Цукк, безлюдная и смертельно опасная даже для прекрасно подготовленного каравана. Туда никто в здравом уме соваться не рисковал. Впрочем, из Дгелта и кроме пустыни было куда податься. Десяток дорог и караванных путей расходились в разные стороны, и всякий беглец из Хисара мог преспокойно выбрать самый удобный для себя путь. Местный правитель падшх открыто покровительствовал трем самым богатым караванным мастерам, которые, в свою очередь, диктовали условия всем властителям от Аймоланх'хи до Ан-Риджи, а потому город был одним из самых процветающих и мирных по эту сторону Маргарских гор.

Джасс не жаловалась и не скулила, стараясь не замечать ни отбитого зада, ни болящих с непривычки ног, ни палящего солнца, неумолимо поднимавшегося над горизонтом.

«Радуйся, – твердила она себе. – Радуйся, что жива и на свободе. А больше человеку ничего и не нужно. Все остальное суета и тщета, как говорил Хэйбор, все богатства мира блекнут перед истинной свободой». Много чего еще говорил Хэйбор, а он вообще любил пофилософствовать. Множество его речей Джасс пропускала мимо ушей, но эти слова почему-то запомнила. Наверное, потому что в ее собственной жизни было слишком мало подлинной свободы.

К полудню ланга достигла Каменной реки – Иккас. Широкая лента огромных валунов в редкие дождливые годы действительно превращалась в бурную реку. Но сейчас от нее остался тонюсенький ручеек, петлявший меж серыми глыбами камней, то пропадая в песке, то сверкающей струйкой стекая по щербатому боку валуна. Джасс жадно припала губами к такой струйке, захлебываясь и фыркая. Вода была теплой, но чистой и свежей, и после затхлого питья в хисарской яме она показалась хатамитке слаще и пьяней вина. Напившись, Джасс попыталась умыться, наслаждаясь уже забытым ощущением чистоты. Она даже попыталась распутать колтуны на голове, но с пригоршней воды в этом занятии не преуспела.

Тор с сомнением наблюдал за ее мучениями и в конце концов, посопев носом, извлек из своей седельной сумки острейший узкий нож, предназначенный специально для бритья жесткой тангарской щетины.

– Ничего с ними не сделаешь, Сестра, – сказал он грустно. – Это тебе не эльфийские хвосты. Придется срезать колтуны.

– Не называй меня больше «Сестра». Хорошо? – сказала тихо Джасс и с нескрываемой завистью посмотрела на эльфов. Волосы у них были тонкие и густые, но очень жесткие. По крайней мере после мытья расчесывать их гораздо проще. – Спасибо за нож.

Она так решительно принялась за дело, что Тор даже испугался. Неужели она решила обрить голову наголо, как какая-нибудь аймолайская крестьянка? Но нет. Джасс только срезала красные хатамитские пряди и по окончании работы выглядела совсем неплохо. Для беглой рабыни.

– Ого! – только и сказал Яримраэн, увидев результат стрижки.

– Нас обвинят в работорговле, – хмыкнул Унанки.

А вот у Ириена на лице появилось странное, никогда не виданное Тором выражение. И, конечно, он, в отличие от Унанки, промолчал.

Два эльфа отличались друг от друга, как светлый летний полдень от вечерних зимних сумерек. Унанки искренне верил, что способен в одиночку противостоять десятку рубак любой расы, всегда пребывая в отличном настроении, любил всякие шутки и никогда не обижался на подколки друзей-лангеров. Словом, Унанки считался душой всей компании. Но командиром ланги все равно оставался Ириен по прозвищу Альс. Невозмутимый, расчетливый и мрачный, как грозовая туча. Характер у Альса – скверный и непростой, но никто из лангеров никогда и не мыслил свою жизнь без его бесконечных придирок и невнятного фырканья по любому поводу. И, несмотря на всевозможные различия, Унанки и Альс крепко держались друг друга, как зеницу ока оберегая свою странную дружбу, вынесенную из малоизвестной жизни в Фэйре. С другой стороны, они были, почитай, единственными представителями своей расы на всю бескрайнюю сухую равнину, именуемую Великой степью. В странах, лежащих южнее Маргарских гор, жили в основном только люди да орки, которых на свете больше, чем песка в пустыне. Эльфов в Хисаре и Аймоле не слишком привечали, но по крайней мере не убивали за разрез глаз и форму ушей, как в Оньгъене. Поэтому, когда Альс совершенно случайно узнал, что в хисарской темнице сидит его сородич, он сделал все возможное и невозможное, чтобы его вызволить, рискуя попасть в немилость к самому свирепому и жестокому правителю юга.

– Слышь, Джасс, а это правда, что Яримраэн – эльфийский принц? – спросил Торвардин осторожно. – Унанки тут трепался, но что-то мне верится с трудом. Может быть, тезка?

– Он бастард владыки Иланда, – тихо сказала Джасс.

– И что он делает в Великой степи?

Изумлению тангара не было предела. Королевская кровь не водица, и просто так эльфийские принцы по всему миру не шастают, словно бродяги бесприютные.

– Ярим изгнан из Фэйра, так что кто-кто, а он точно то самое, что ты сказал. Бродяга бесприютный, – спокойно согласилась хатами и добавила, бросив задумчивый взгляд на Яримраэна: – Только ты смотри не скажи ему что-нибудь подобное. Эльфы, они ведь существа обидчивые.

– А то я не знаю, – фыркнул Тор.

Когда Джасс умудрилась оттереть свое лицо от грязи, то, к изумлению Тора, оно оказалось молодым. И в какой-то степени даже миловидным. Чего ни тангар, ни остальные лангеры попросту не ожидали. К Сестрам Хатами отдавали не самых симпатичных девчушек, а тех, которых при всем желании тяжело выдать замуж. Уродок, одним словом. За время, проведенное в яме, загар с ее кожи сошел без следа, а от природы Джасс оказалась светлокожей, как северянка. На юге белая кожа считалась признаком настоящей красоты. На этом вся миловидность Джасс и кончалась. Глаза по-нехорошему черные, брови неровные, нос длинный, рот большой. Так себе барышня.

– Тебе сколько лет? – спросил заинтригованный тангар.

– Двадцать пять… я думаю. А может быть, чуть больше, – ответила Джасс. – Я поздно попала к Хатами. Уже почти взрослой.

Ореховые глаза тангара чуть из орбит не вывалились. Она прекрасно понимала, что именно Тора так поразило. Хатамитками девочки становились в десять-двенадцать, а к двадцати пяти такую женщину тяжело было отличить от мужика и по фигуре, и по количеству шрамов, в том числе на лице. Удивительное воинство Пестрой Великой Матери, древней богини, праматери всех богов, существовало не одно тысячелетие, и если для взрослой девахи сделали исключение, значит, она того стоила. Расспрашивать подробно Торвардин не решился. Все равно не ответит. Да и любой из их собственной ланги в ответ на такой же бестактный вопрос чужака промолчит. Тут и свои иногда могут только догадываться о прошлом соратников, с которыми изо дня в день приходится делить хлеб и воду. Поэтому Тор спросил немного о другом:

– Как ты оказалась в яме у Сигирина?

– Очень даже запросто, – легко ответила Джасс.

Конец весны 1690 года. Несколькими месяцами ранее

Большой караван полз по Великой степи, растянувшись на целый рьяс. [17]Повозки поднимали облака пыли, в которой лошади и мулы задыхались и ревели. Даже опытнейший караванщик Гоавал, сделавший за свою жизнь больше тысячи переходов, не мог припомнить мучений, какие выпали на этот раз людям и животным. Путешествие принцессы Сейдфал-уна-Ваджир к своему жениху уже послужило причиной смерти четырех ее рабынь и двоих погонщиков и затянулось на гораздо большее время, чем обычно занимал переход из Ан-Риджи в Хисар. Потребление питьевой воды пришлось ограничить, превращая каждый жгучий день в настоящую пытку для всех, кроме самой принцессы. Сейдфал уже сравнялось шестнадцать, и по местным обычаям это был критический возраст для замужества. Она была невероятно капризна и привередлива, делая жизнь окружающих ее служанок и рабынь совершенно невыносимой. То она желала сластей, потом холодной водички, а следом фруктов, и так целый день. Вот и сейчас ее крики доносились до наемников, охранявших караван. Переходы по Великой степи справедливо считались рискованным предприятием, и на охрану караванщики денег не жалели. Для сопровождения принцессы и ее свиты наняли целых пятьдесят человек и заплатили с невиданной щедростью. Но многие уже успели пожалеть о сделанном выборе, хотя общалась с дрянной девчонкой исключительно телохранительница-хатамитка, специально приглашенная для того, чтобы доставить невесту к жениху в целости и сохранности.

Худощавая и высокая Сестра Хатами спокойно ехала возле повозки с принцессой и, казалось, не слышала истерического визга, несшегося из-за шелковых занавесок повозки. Она тихонько мурлыкала себе под нос какую-то заунывную степняцкую мелодию, оглядывая из-под полуприкрытых век пологие холмы, то тут, то там выраставшие вдоль дороги. Воинствующий женский орден Сестер Хатами пользовался достаточным и заслуженным доверием и уважением, чтобы ему доверили охрану принцессы Сейдфал – единственной дочери короля Ваджира, безраздельного властелина Ан-Риджи.

– Убирайся, мерзавка! Будешь идти пешком! Вон!

Это Сейдфал собственноручно выталкивала рыдающую служанку из повозки. Лицо девушки было расцарапано, а волосы всклокочены от рукоприкладства хозяйки.

Хатамитка равнодушно покосилась на тиранку и ее жертву, придерживая свою лошадь, чтоб та не затоптала упавшую в пыль девушку.

– Прикрой лицо шарфом и старайся идти в тени повозки, – посоветовала она, не оборачиваясь.

Мысли Джасс витали далеко-далеко от каравана, от взбалмошной принцессы и ее бедолаги-служанки. Она вспоминала Хэйбора. Только сегодня Джасс поняла, что пришла пора смириться с его смертью. Время сделало свое дело, залечив глубокую и болезненную рану. Отчаяние уступило место надежде, а ожесточение – смирению.

Накануне прибытия к границам Хисара караван остановился возле заброшенного храма Великой Матери, который стоял на обочине главного караванного пути уже многие века и служил скорее ориентиром, чем местом поклонения самому почитаемому божеству Великой степи. Огромные каменные блоки с полустершейся резьбой были привезены чуть ли не из самой Валдеи в незапамятные времена, и когда-то в храме служили две тысячи жрецов и жриц. От былого великолепия почти ничего не осталось, кроме гигантского алтаря в виде каменного цветка и священного источника. Маленькая мраморная чаша размером с женскую ладонь наполнялась один раз в три дня и не могла служить настоящим водопоем. Но, несмотря на заброшенность и опустошенность древней обители, каждый караван почитал за обязанность зажечь священную лампадку над алтарем.

– Я желаю посетить храм, прежде чем моя нога ступит на земли моего будущего супруга, – заявила принцесса.

– Как соблаговолит ваше высочество, – елейным голосом произнесла в ответ Джасс, низко кланяясь сиятельной невесте.

Сейдфал не отличалась ни набожностью, ни благонравием, и уже одно ее желание в самую жару вылезти из удобной повозки, устланной мягкими подушками, и забраться в пыльный храм вызвало несказанное изумление у всего каравана. Взгляды путешественников устремлись к принцессе.

– А ты будешь сопровождать меня! – приказала она телохранительнице.

– Ну, разумеется, я и мысли иной не допустила бы.

Сейдфал явила свое совершенство пред простолюдинами, прошествовав в храм вместе с хатамиткой. Тончайший шелк цвета рассветного утра обтекал ее миниатюрную фигурку, а следом тянулся шлейф приторных цветочных ароматов от бесчисленных притираний, которыми пользовались в этом краю женщины всех сословий. Две девушки вошли в пустой храм, оставив всю остальную охрану снаружи. Потолок зала терялся в сумраке, но, если судить по эху шагов, гулко разносившихся где-то высоко под сводами, размеров он был немыслимых. Джасс несла небольшой факел чуть впереди принцессы, чтобы та ненароком не оступилась.

– О великие боги! – прошептала принцесса, потрясенно указывая пальцем на алтарь.

Из местами выщербленного пола рос гигантский каменный цветок. Именно рос, потому что неизвестный камнерез выточил каждую жилку, каждую пору, искусно сделав цветок почти живым.

– Не надо бояться. Великая Пестрая Мать покровительствует добрым и смиренным женщинам, – зловещим шепотом сказала Джасс.

Принцесса испуганно покосилась на хатамитку, пытаясь заметить признаки фальши. Но Джасс, сама выросшая в храме Оррвелла – бога-странника, прекрасно умела копировать интонации опытных жриц.

– Вы ведь знаете, что если руки дурной и злой женщины зажгут лампаду, то богиня может ее покарать? – продолжала вкрадчиво воительница.

– Д-д-да. Это правда… э… Сестра Хатами? – пролепетала Сейдфал.

– Истинная правда, ваше высочество. Вы уже можете зажечь.

Но принцесса нервно теребила краешек своего прозрачного покрывала и не решалась прикоснуться к маленькой медной лампадке, подвешенной прямо над алтарем-цветком.

– Сделай это сама, а то вдруг я что-нибудь напутаю, – предложила Сейдфал, делая шажок назад. – Пестрая Мать должна хорошо относиться к хатамитке.

– Вы уверены?

– Да, да, давай.

Принцесса уже теребила Джасс за рукав, толкая ее к алтарю впереди себя.

«Ага, испугалась, маленькая тварь, – позлорадствовала Джасс, – видно, недаром ходят слухи, что ты путалась с самим Бьен-Бъяром», – и дала себя уговорить.

Она поднесла к пламени факела специально приготовленную длинную щепочку, подождала, пока она загорится, и небрежно сунула факел в руки принцессы:

– Подержите.

Джасс никогда не была особенно религиозной девушкой и, будучи послушницей, мало увлекалась мистикой обрядов Оррвелла, предпочитая изучать практические приемы. И у Хатами ей претили многочасовые молебны в честь Великой Пестрой Матери, которые являлись неотъемлемой частью жизни сестер-хатамиток. Но кое-что из молитв и ритуалов она запомнила, поэтому без смущения зажгла огонек над алтарем богини.

– Великая Мать всего сущего и предвечная покровительница жизни! Даруй свое благословение всем мужчинам и женщинам, что с благоговением ждут у твоего порога!

Она хотела еще что-нибудь сказать, но почувствовала на своем лице свет. Он шел из глубины цветка-алтаря, такой теплый, такой нежный, какой бывает только в детстве летним утром над детской кроваткой в миг пробуждения. Он дышал, и от его теплого дыхания становилось спокойно и радостно на душе. Свет шевелил волосы и ласкал щеки, снимая каркас усталости и напряжения с лица. Джасс не помнила рук матери, но всегда была уверена, что именно так и ласкает мать свое дитя.

– Это ты, Великая Мать? – спросила она, боясь разжать веки и утратить ощущение счастья.

Голос звучал где-то в глубинах сознания, он был одновременно мягок, как птичье перо, и сокрушителен, как ураган:

«Вернись туда, откуда пришла, верни себе свою жизнь и судьбу, чтобы твоя душа снова могла вернуться в круг перерождений, чтобы кончилось то, чего не должно было случиться».

Голос и свет стихли одновременно, и для Джасс храм снова заполнился тьмой, только огонек лампадки мерцал в нем, как сгусток жизни в царстве смерти и теней.

– Ты еще долго, Сестра Хатами? – нетерпеливо спросила принцесса.

Она не слышала ничего и ничего не видела. Видение предназначалось только Джасс.

– Я прочитала молитву. Мы можем возвращаться, – пробормотала хатамитка сама не своя.

– Вот и прекрасно! А то мне здесь что-то неуютно. Темно и пахнет пылью.

– Храм пустует, – тяжело выдохнула Джасс, все еще пребывая под властью случившегося.

– Вот и пусть пустует дальше, но уже без меня.

Легко сказать «вернись и верни». Гораздо проще, чем сделать. Потому что ни в чьих силах исправить то, что сделала Первая жрица Ятсоунского храма. Так утверждал Хэйбор из Голала, и Джасс ему верила. Где ты была, Пестрая Мать, когда леди Мора проводила ритуал? Спала? А теперь немного поздно. Скажем прямо, совсем поздно. Джасс никогда не общалась с богами, и то, что произошло, показалось ей безумным, диким сном. Боги должны мирно внимать голосам смертных и при желании выполнять просьбы либо же карать преступивших их законы татей. Или сидеть молча и не вмешиваться.

Яркий солнечный день после кромешного мрака храма ослепил Джасс на какое-то мгновение. Один миг она была слепа, и именно тогда на ее голову обрушился удар. Тысячи солнц взорвались в мозгу – и сознание оборвалось в бездонную пропасть небытия.

Джасс открыла глаза и увидела то, чего никак не ожидала увидеть. Караван уже заканчивали грабить, кровь мертвых караванщиков успела впитаться в песок и пыль, дико кричали женщины – их насиловали и убивали. Степные грабители – Степные Волки Бьен-Бъяра не ведали пощады и жалости, это знала вся Великая степь. Джасс отчаянно искала глазами свою подопечную, предполагая самое страшное, но хисарская принцесса, целая и невредимая, восседала в собственной повозке, а рядом с ней расположился сам Бьен-Бъяр, некоронованный царь всех разбойников необъятной степи. Хатамитка никогда его не видела до сего момента, но хорошо запомнила, как его описывали в Хатами. Красивый мужик, ничего не скажешь. Смуглый, черноглазый, с резким профилем. Он и сам прекрасно знал, что по-настоящему красив.

– Поднимите ее, – приказал Бьен-Бъяр.

Джасс подхватили под руки и поволокли к повозке. Ее руки были варварски скручены за спиной, ноги связаны до самых колен. Хатамиток боялись. Они с голыми руками оставались опасным оружием.

– Тебя наняли, чтоб охранять мою невесту, хатамитка, а я могу предложить то же самое. Бьен-Бъяр сегодня щедр.

– Меня наняли, чтобы доставить принцессу в Хисар, а не в логово волка, – хрипло ответила Джасс.

– Я могу приказать своим людям, чтобы тебя поимели и вспороли брюхо, как остальному бабью, – грозно нахмурился Бьен-Бъяр.

Он блефовал, и Джасс прекрасно это знала. Ни один мужчина во всей Великой степи не решился бы совершить насилие над Сестрой Хатами. Это все равно что надругаться над самой Великой Пестрой Матерью. Такого человека ждала страшная кара. Хатамитки находили негодяя и лишали рук, ног, глаз, ушей, языка и гениталий, но так, чтобы казнимый не умер, умело предотвращая кровотечения. А потом такой человеческий обрубок оставляли на произвол судьбы и в назидание всем прочим нечестивцам.

– Я оставлю тебя в живых, но только потому, что знаю, как обойдется с тобой хисарский царь, – сказал степняк.

– Я хочу, чтоб ее убили, – капризно пропищала принцесса-предательница.

– Она умрет, но не от моей руки, сладкая, – заверил ее Бьен-Бъяр.

– Я умру только тогда, когда увижу, что твоя голова скатится с плахи, Волк. А ты еще пожалеешь о том, что погубила столько неповинных людей, змеюка, – прошипела Джасс и получила увесистый удар в лицо. Бьен-Бъяр вложил в удар все свое бессилие расправиться с хатамиткой.

– Свяжите ее и бросьте на самом солнцепеке, – приказал он. – Таким, как она, полезно хорошенько прокоптить мозги.

Рот ей завязали так, что при любом движении Джасс рисковала задохнуться. Она лежала тихо и наблюдала, как Степные Волки, отягощенные награбленным добром, исчезают за горизонтом. Как Волк увозит с собой ее оружие – драгоценный меч, полученный в дар от Хэйбора. Нужно было ждать и терпеть из последних сил. По ее расчетам отряд, посланный навстречу каравану, должен появиться через двое-трое суток, но это время нужно еще пережить.

В первый день она старалась медитировать, как учили ее в Хатами. Очень хотелось пить. Второй день прошел в бреду. Сны перемежались с галлюцинациями, и явь ничем не отличалась от кошмара. На третий день она потеряла сознание. Отряд из Хисара примчался только на четвертый день, уже ближе к вечеру.

Джасс пришла в себя, и первое, что увидела, было молодое мужское лицо, светлые глаза и русая прядь волос из-под шлема.

– Попей, леди, только осторожней, – сказал он на оролирсе [18]с замечательным акцентом уроженца Эрмидэйских островов.

– Спа… си… бо, – прошептала она, едва ворочая ссохшимся языком, на родном койле, на котором не говорила столько лет. – Как тебя зовут?

– Кевир Саган. Где принцесса?

– У Бьен-Бъяра, – ответила хатамитка и выругалась так, что видавшие виды дружинники залились пунцовой краской смущения.

– Плохо, – только и сказал сероглазый эрмидэш.

Он знал, о чем говорил.

Когда владыка находится в гневе, то слова слетают с его губ, как пустынные осы, такие же жгучие и безжалостные. Владыка не кричит, он шипит, как смертельно опасная королевская змея – ифса. Сигирин, великий властелин прекрасного Хисара, молчал, и его затянувшееся молчание было страшнее и смертоноснее всяческих угроз. Он восседал на троне предков, вырезанном из цельного куска яшмы, сжимая пальцами резные головы грифонов на подлокотниках. У подножия его трона стояла на коленях связанная хатамитка. Единственная оставшаяся в живых после налета на караван Гоавала и похищения принцессы Сейдфал.

– Я не верю ни одному твоему слову, хатами, – выдавил хриплым шепотом Сигирин. – Ты пытаешься выгородить себя и очернить благородную деву, мою невесту.

– Я говорю правду, владыка. Принцесса жива и ушла с Бьен-Бъяром по доброй воле, – успела сказать телохранительница, прежде чем стражник ударил ее ногой в живот.

– Ты предательница и умрешь как предательница, а я получу удовольствие при виде твоих мук. Даже твои Сестры отказались от тебя, презренная тварь, – прорычал Сигирин. – Ты умрешь, но умрешь не сразу. Уведите ее! Бросить в яму!

Хатамитку уволокли, как животное, не давая даже встать на ноги. Последнее, что увидел Кевир Саган, были горящие ненавистью черные глаза девушки.

Сигирин еще некоторое время сидел неподвижно, глядя в пространство. Его царственный профиль казался высеченным из камня на фоне белоснежных мраморных стен тронного зала. Изумрудно-зеленые шелка легкого кафтана Удивительно шли к его смуглому лицу и иссиня-черным волосам. Огромный изумруд, вделанный в обруч, который хисарский царь носил на голове, казался третьим сверкающим глазом.

– Не смотри на меня с осуждением, Саган, – негромко молвил владыка. – Она северянка, как и ты, соотечественница, но хатамиткой придется пожертвовать.

Он посмотрел на своего личного телохранителя – воина с далеких Эрмидэйских островов, который тяжело молчал, взглядом приказывая тому высказаться.

– Она ни в чем не виновата, повелитель. Слову хатами можно верить.

– Но я не стану ссориться с Ваджиром из-за его идиотки-дочери. Ан-Риджа – наш исконный союзник, и не стоит портить отношения по столь ничтожному поводу. Политика дело тонкое, добросердечный мой варвар.

– Но девушка…

– Она умрет. Кто-то же должен быть наказан, – улыбнулся одними губами Сигирин. – И не печалься так. Хочешь, я подарю тебе рабыню-девственницу?

– Нет, владыка, – спокойно ответил телохранитель.

Тюремщик сорвал с Джасс последние остатки одежды и одобрительно хмыкнул, прежде чем открыть напольный люк и толкнуть девушку в его черный зловонный зев. Она летела вниз, словно падая в Нижние миры, потому что обитатели ямы мало чем отличались от демонов, а возможно, были еще ужаснее и свирепее жителей преисподней. Джасс уже успела догадаться: яма – только начало ее пути на плаху. Вернее, не совсем на плаху. В арсенале хисарского палача имелось кое-что и похуже. Например, Огненный Круг – плоский лист из чистой меди, на котором жертва оставлялась на палящем солнце и под которым разводили огонь, чтобы медленно поджаривать казнимого, как на сковороде. И это не считая тупых кольев, разрывания лошадьми и запекания живьем в печи.

В яме томились самые отпетые, самые ужасные лиходеи со всей Великой степи, какие попались в руки владыки Хисара. Все они сидели на цепях, как волки в зверинце. Правда, цепи эти были довольно длинные, но позволяющие лишь дотянуться до середины ямы-зиндана. Джасс свалилась им на головы неожиданно, не успев приземлиться на руки и ноги. Больно ударилась спиной и откатилась в сторону. При виде нагой женщины негодяи радостно взвыли и, как стая голодных волков, бросились к ней. Однако хатамитке тоже нечего было терять, и сопротивлялась она с отчаянием и невероятной силой. Кое-кто из обитателей ямы в этой неравной схватке лишился глаз, а кое-кто стал евнухом, но развязка была неизбежна. Три десятка пар рук – это уже само по себе достаточно сильное оружие. Джасс уже не могла пошевелиться, когда державшие ее намертво руки внезапно исчезли. Она сразу же вскочила на ноги и увидела, как высокий длинноволосый оборванец угрожающе размахивает тяжелой цепью от ручных кандалов, и эти удары приходятся по спинам других заключенных. Джасс на четвереньках бросилась прямо под ноги к своему нежданному защитнику, сжавшись у него за спиной.

– Назад, твари! – прошипел он. – Убью всякого, кто приблизится к женщине!

Подонки отпрянули, зная, что он всегда держит обещание. Они расползлись по своим углам, как пауки, не смея снова напасть на девушку.

– Никуда от меня не отходи, – сказал спаситель, усаживаясь на грязный тюфяк, служивший ему ложем.

Он откинул грязные волосы с лица, и Джасс с изумлением увидела его яркие эльфийские глаза. Они были удивительного цвета – синие-пресиние, как драгоценные сапфиры.

– Ты эльф! – ахнула она.

– Самый настоящий, Сестра Хатами, – ухмыльнулся тот, довольный произведенным впечатлением. – Зови меня Ярим.

– Я в долгу перед тобой, Ярим. Почему ты спас меня?

Улыбка у эльфа получилась похожей на оскал.

– Если я скажу, что чту Великую Пеструю Мать так же, как и ты, станешь мне верить? – с иронией спросил он.

– Нет, – честно ответила Джасс.

– Правильно, но я все-таки ее достаточно чту для того, чтобы не дать своре выродков надругаться над хатамиткой.

– Меня зовут Джасс, и больше я не хатамитка. Сестры предали меня, – озлобленно пробормотала девушка.

– Странно, обычно хатами всегда горой стоят друг за друга, – удивился эльф.

– Сигирину нужна жертва, и все сошлись на том, что моя кандидатура самая подходящая. А разве Фэйр не станет платить за тебя выкуп?

– Вряд ли в Фэйре есть кому-нибудь дело до меня. Но у меня найдется несколько мыслей о том, как выбраться отсюда без посторонней помощи. Кроме твоей, разумеется.

На непроницаемом лице чистокровного эльфа появилась слабая, но доброжелательная улыбка. Довольно неожиданная, но показавшаяся хатамитке удивительно приятной.

Менее всего она надеялась на чью-то помощь в самой страшной темнице Великой степи. С тех пор, как не стало Хэйбора, она никому не доверяла. Даже хатамитки, клявшиеся на крови, оказавшись перед выбором, пожертвовали ее жизнью. Только эльф-узник, прикованный к стене на дне ямы, протянул девушке руку помощи. Он был веселый и свирепый, как дикий зверь, отчаянный, как тысяча аймолайских пиратов, и, совершенно не по-эльфийски, не скованный жестким кодексом чести. Джасс еще не знала, из какого рода он происходит. Обо всем ей стало известно несколько позже. Гораздо позднее того, как сама поведала эльфу историю всей своей жизни, начиная от самых ранних воспоминаний и заканчивая разговором с владыкой Сигирином.

– Я должен выбраться отсюда. Любой ценой. И ты мне поможешь, а я помогу тебе, – сказал Ярим однажды ночью, когда она лежала на его тюфяке, едва сдерживая слезы, и сказал это так, словно их спасение было лишь делом времени. – Ты не должна впадать в отчаяние, пока ты рядом со мной, а не на Огненном Круге. И даже там остается немного надежды.

– Я уже не верю, Ярим, – вздохнула девушка.

Он осторожно погладил ее по грязным всклокоченным волосам, стараясь утешить, как мог.

– Ты должна верить, маленькая женщина, потому что у твоих сородичей верить получается лучше всего. Просто верь мне и себе. Договорились?

– Договорились.

– А теперь спи спокойно, когда придет твоя очередь сторожить, я тебя разбужу, – приказал Ярим тоном, исключающим возражения.

Но он нарушил свое слово и разбудил ее много раньше. На то был повод.

– Припомни, может быть, в этом городе у тебя есть хоть кто-то знакомый? – попросил Ярим.

Джасс не на шутку задумалась. В Хисаре она бывала от силы два-три раза, и никогда – в одиночестве. Рядом находились старшие Сестры, бдительно следившие за тем, куда, на кого и почему смотрит их подопечная. Ей никогда в Хатами особенно не доверяли, помня о том, что девушку воспитали чужаки и, сколь бы умело ни владела она мечом, какие бы клятвы ни приносила пред ликом Великой Пестрой Матери, она только по имени хатамитка. Чего же удивляться, что ее жизнью распорядились, словно разменной монетой? Кроме старухи-адептки, представляющей в Хисаре Священное сестринство, она никого и знать не могла. Разве только…

– Разве только Саган – телохранитель владыки Сигирина… – несмело предположила Джасс. – Он эрмидэец. Почти соотечественник. По-моему, он мне сочувствовал.

– Эрмидэец? Это такой русоволосый высокий парень?

– Да.

– Тогда напиши ему записку.

Джасс недоверчиво хмыкнула. Она-то писать-читать умела, в храме училась, а вот знает ли грамоту господин Кевир Саган, это большой вопрос. Обычно рубакам хватает выучить, как пишется на общем собственное имя, чтоб ставить крестик против него при получении жалованья.

– Будем молиться Пестрой Матери, чтоб эрмидэец оказался грамотным.

– Очень верная мысль, Джасс, – согласился эльф. – Молись как следует.

– А как ты передашь записку?

– Не твоя забота, маленькая женщина.

– Бьен-Бъяр, говоришь, – мрачно пробормотал Тор. – Ну-ну. У нас к нему тоже свой счет, и немаленький.

– У всех в степи есть счет к Волку, – кивнула Джасс.

– Это ты верно заметила. И выходит, что нам по пути.

Когда-то Дгелт был лишь большим оазисом, в котором останавливались караваны, находя тень под сенью пышных пальм и, самое главное, драгоценную питьевую воду. Целое озеро чистейшей воды стало главным богатством большой семьи аймолайцев, бежавших от эпидемии чумы. За столетие стоянка из десятка палаток превратилась в целый город из белоснежных домиков и рукотворных садов, а в центре оазиса вырос небольшой, но красивый дворец правителя – падшха. Но ланга остановилась, разумеется, не в нем. Небольшой постоялый двор на окраине вполне подходил и для лангеров, и для беглецов из прекрасного Хисара. Большой задний двор, предназначенный для содержания верблюдов, лошадей и буйволов, пустовал, и хозяин постоялого двора несказанно обрадовался, получив постояльцев в самый разгар мертвого сезона. Но цену попытался заломить несусветную. Правда, это было до того, как у него состоялся короткий, но содержательный разговор лично с Альсом.

Джасс сразу заприметила и колодец, и длинную поилку для животных – как раз то что нужно. О ваннах или купальнях в Дгелте известно было лишь понаслышке. А большинство местных уроженцев полагали купания придурью сумасшедших чужестранцев, не ведающих истинной ценности воды. Поэтому, когда Джасс разделась догола и заставила хозяйскую рабыню поливать себя из ведра, посмотреть на зрелище сбежалась вся челядь таверны. Бывшая хатамитка изо всех сил терла себя измочаленным кусочком мыла и не обращала никакого внимания ни на мужчин, ни на женщин. В Хатами нагота порой была более распространена, чем одежда, а за семь лет можно привыкнуть буквально ко всему. Ради такого наслаждения можно потерпеть и возмущенный визг женщин, и пристальные взгляды мужчин.

– Она что, издевается? – поинтересовался Пард, что есть силы дергая себя за бороду. – Можно подумать, тут голуби собрались, а не мужики, которые с весны живой бабы не видели.

– Не обращай внимания, – сочувственно предложил Сийгин. – Тебе же не пятнадцать лет, человече.

– Нет, но так же нельзя! Что она себе думает? – бурчал себе под нос Пард.

– Ничего она не думает. Просто смывает грязь, а ты таращишься на нее, как нецелованный отрок, – сказал Торвардин и демонстративно отвернулся.

Все знали, что отношение тангара к женщинам отличалось большой щепетильностью. На всем белом свете, пожалуй, не нашлось бы ни одной дамы, которая могла бы пожаловаться на грубость и невнимание с его стороны. Впрочем, таковы были тангары испокон веков, и никто не удивлялся. И никто никогда не слышал о насильнике тангарского племени. Такового просто быть не могло.

Мэд Малаган с Унанки устроили настоящее состязание, кто даст наиболее красочное описание прелестей женщины и наиболее интересное их применение. Делали они это в основном для того, чтобы заставить Тора краснеть и хмуриться, заключив предварительно пари с орком на время, по истечении которого тангар полезет в драку. От их россказней даже беленые стены могли стать пунцовыми, благо и фантазии, и опыта им обоим было не занимать.

Ириен молча взирал на все это безобразие, не смущаясь и не возмущаясь. Голод и лишения в темнице должны были стесать часть плоти, но женщина не выглядела слишком тощей. Под бледной кожей, лишенной всякого загара, имелись мускулы, вполне развитые, но не чрезмерно, как у других хатамиток. Единственный, хорошо заметный шрам тянулся с внутренней стороны бедра от колена почти к самому паху. Тонкий и ровный, как бывает от удара узким аймолайским мечом. У самого Ириена имелся подобный, но на плече. Крупные артерии чудом оказались незадеты, иначе от такой раны человек очень быстро истекал кровью. Когда-то девушке крупно повезло.

– Ярим, принеси из моей комнаты простыню и дай ей вытереться, – сказал он.

– Как скажешь, командир, – усмехнулся принц, не слишком торопясь исполнять просьбу-приказ. Лично его все происходящее чрезвычайно забавляло. И смущение людей, и негодование тангара, и невозмутимость Альса.

В итоге он вынес грубую полотняную простыню и с торжественно-насмешливым видом передал ее Джасс. И ни один из пятнадцати церемониймейстеров владыки Иланда, его отца, не смог бы сделать принцу-бастарду замечание. Каждый жест, каждое движение Яримраэна были самим совершенством.

– Делать тебе больше нечего, – раздраженно пробурчал Ириен, сплевывая в песок с досады. – Мы не в Тинитониэле. К счастью.

– Да перестань, уж и пошутить нельзя, – обиделся Ярим.

Купание закончилось, зрители разошлись по своим делам. Только Мэд и Унанки остались спорить с Сийгином, кто кому проиграл серебряную корону, раз Торвардин так и не попытался никому из них набить рожу.

Джасс сидела на низком топчане, скрестив ноги, и тангарским ножом ровняла волосы, глядя в мутное медное зеркало, выпрошенное у старшей хозяйской жены. Увиденное в его отражении хатамитку совсем не радовало. Слишком жалко она выглядела, а Джасс к такому не привыкла.

– Ты в последний раз устраиваешь такую помывку, – заявил Альс, беззвучно образовавшись на пороге ее комнаты.

– Забыла у тебя спросить, – небрежно ответила она, бросая на него недовольный взгляд. Мол, «спасибо» я тебе уже сказала, чего еще надо?

– Действительно, ты забыла. А если бы спросила, то я смог бы организовать тебе купание в теплой воде и без лишних свидетелей, – сказал эльф.

– Я тебя смутила? Ну, извини, не знала, что лангеры такие нежные ребята, – ядовито ответствовала женщина.

– Меня не так легко смутить, а вот по городу теперь волной покатятся слухи о том, что ланга привела с собой беглую рабыню, которая скидывает с себя одежду прямо во дворе.

– Мне какое дело?

– Никакого, разумеется. Но я хотел бы, чтобы о нашем здесь пребывании знало как можно меньше людей. Если бы мне нужна была широкая известность, то я бы нанял герольда. Это понятно?

– Понятно, – рявкнула в ответ Джасс.

– Тогда сиди в комнате и не выходи. Тор за тобой присмотрит, – приказал Альс и уже было развернулся, чтобы выйти, считая разговор оконченным.

– Это еще почему? – дерзко поинтересовалась Джасс.

Эльф повернул голову так, чтобы женщина могла видеть его профиль, и сказал, чеканя каждое слово, будто золотую монету:

– Потому что здесь приказываю я, а все остальные только слушают и выполняют, хатами.

Он не шваркнул дверью, как ожидала Джасс, а просто плотно закрыл ее за собой, аккуратно, как рачительный фермер закрывает сарай.

Альс не сильно надеялся на ее послушание, но Джасс и в самом деле носа из своей комнатушки не показывала. По словам Тора, она в основном отсыпалась и отъедалась, что, по мнению тангара, было признаком присутствия здравого смысла. Эльф не стал спорить, тем более что Ярим занимался тем же самым.

Принц стал теперь очень похож на тощих породистых гончих, которых любили держать эльфийские нобили. Его чувствительные ноздри вздрагивали каждый раз, когда из кухни доносился запах свежей стряпни. Ярим оказался весьма благодарным едоком, сразу же завоевав расположение кухарки целой кучей невероятно льстивых комплиментов и стал дорогим гостем в царстве котлов и плошек. Дородной даме очень нравилось кормить столь экзотического постояльца всевозможными деликатесами. Тем более что Ириен не скупился на оплату и давал неплохие чаевые. До обеда Ярим дрых, а после сытной трапезы заявлялся к Джасс, прихватив с собой Унанки, и там они до самого вечера играли в элтэа-и-ши – сугубо эльфийскую игру с настолько запутанными и сложными правилами, что никто не рисковал присоединяться с игрокам. У принца и хатамитки в хисарской яме оказалось достаточно времени, чтобы девушка освоила эту игру и стала достойным соперником. Унанки тоже играл вполне прилично, и когда они с Джасс объединялись против принца, то частенько даже выигрывали. Яримраэн злился, потому что по правилам каждый игрок сражался сам за себя. Изначально элтэа-и-ши была не просто игрой. В древности великие полководцы-сидхи учились по ней военной стратегии и тактике, а ученые утверждали, что с ее помощью можно оттачивать свой ум. Ириен тоже умел играть в элтэа, но присоединяться не торопился. У него были совсем иные дела и заботы.

Очень часто он с наступлением темноты, а еще чаще на рассвете куда-то исчезал, возвращаясь с каждым разом все мрачнее и мрачнее. Он искал выход на Бьен-Бъяра.

Еще совсем недавно их было семеро. Жизнь Элливейда забрали по приказу Степного Волка. И не в честном бою, а в подлой потасовке во время карточной игры, сунув нож под лопатку. Но не в правилах лангеров оставлять без последствий убийство своего соратника. Маргарец был им братом по содружеству, частью ланги, и его смерть отняла у них у всех по кусочку души. Так что Бьен-Бъяр должен был ответить перед лангой за свое злодеяние. Где-то в Дгелте жил его человек-осведомитель, сообщавший планы путешествующих купцов степным разбойникам.

В середине жаркого месяца гвадера идти через раскаленную безводную степь считалось сущим самоубийством, и Дгелт изнывал от жары и безделья. Духаны работали всю короткую южную ночь в надежде, что томимый жаждой гуляка зайдет на огонек выпить «самого холодного» в городе вина и посмотреть на полуголых танцовщиц, а заодно и выбрать себе забаву на остаток ночи. Эльф ходил из одного заведения в другое, разряженный в шелка, болтал с завсегдатаями, целовал шлюх и пил вино в неограниченном количестве, вернее, делал вид, что пьет, а сам потихоньку и незаметно заменял вино водой. В славном оазисе никто не знал, что для любого чистокровного эльфа винный спирт – это сильный яд, иначе заподозрили бы неладное.

От того количества, которое якобы вливал в себя Альс, любой эльф уже давно бы загнулся. Ириен прекрасно помнил, что с ним случилось в далекой юности, когда он решил проверить эту аксиому на личном опыте. Сутки он блевал кровью вперемешку с желчью, а потом еще шестидневье пролежал пластом, готовясь к скорой смерти. Короче, опыт удался на славу и долгую память.

Ириен разносил по Дгелту слух о том, что с наступлением осени сюда прибудет богатейший караван, а он и его ланга уже, дескать, наняты для охраны по самой опасной части пути. Откуда и куда должен следовать караван, Альс умалчивал, делая загадочный вид и многозначительно пожимая плечами. В конце концов ему поверили.

В заведении под забавным названием «Все тайны оазиса» одна из девиц слишком активно старалась затащить полупьяного эльфа к себе в комнатушку. Для сеанса сравнительной анатомии, надо полагать. Малышка была очень соблазнительна, если бы Ириену на самом деле нравились низкорослые пышечки, источающие розовый запах убойной силы. Он охотно смеялся над ее глупыми шуточками и сам не скупился на комплименты сомнительного свойства. Девушка забралась к нему на колени и норовила укусить его за мочку уха, нашептывая какие-то заманчивые обещания.

– Пойдем ко мне, дорогой. Ты не пожалеешь. Ты ни о чем не пожалеешь, – шептала она, обдавая Альса запахом карамели и сладкого вина. – Я тебя научу кое-чему.

Альс очень сомневался в ее преподавательских способностях, но старательно изображал возбуждение и острую заинтересованность.

– Пошли, милая, я тоже кое-что смогу тебе показать, – наконец сказал он.

У девушки как будто гора с плеч свалилась. Она совершенно искренне обрадовалась и попыталась стянуть с Альса штаны прямо в зале, но он ловко увернулся. Пошатываясь, они пошли в узкий темный коридор, в который выходили двери комнаток. Обычно дверной проем в комнату шлюхи завешивался только пестрыми полосками ткани, которые создавали лишь видимость уединения. Обиталище Мин, как звали красотку, закрывалось массивной дверью, и Альс очень сомневался, что это была случайность или его удостоили особой чести. Кто-то его ждал и жаждал услышать всю правду о несметных богатствах мифического каравана.

Мин сделала все, что в ее силах. То есть впихнула клиента в комнату и выскочила из нее как ужаленная. А прямо в грудь Альсу смотрел тяжелый арбалет с болтом, способным пришпилить эльфа к двери, точно бабочку. Держал его средних лет мужчина-человек с неприятным бородатым лицом, самой запоминающейся деталью которого были яркие пунцовые губы, похожие на свежую рану. Его обширная лысина потно блестела в неровном свете масляной хиалы. У шлюх в комнатах окно не предусмотрено во избежание побега клиента через оное без уговоренной платы, и потому духота здесь стояла несусветная.

– Ты – Альс! – сказал губастый, не вопрошая, а удостоверяя факт.

– Точно! – согласился эльф, внимательно рассматривая собеседника. – А ты кто такой, мил человек?

– Тебе это без надобности, эльф. Ничего тебе мое имя не скажет. А вот ты можешь рассказать много всего интересного.

– Может быть, и могу. А вот захочу ли я? – мило улыбнулся Альс.

– Захочешь, – уверил его владелец тяжелого арбалета и глазами указал на оружие. – У меня есть чем тебя убедить.

Тут Ириен вынужден был согласиться. Ни уклониться, ни вышибить оружие из рук он не мог. Губастый стоял в идеальной позиции, не слишком близко и не слишком далеко. Значит, человек неглупый.

– Расскажи-ка мне о твоем караване, эльф. Кто хозяин, кто поведет, откуда, когда и куда и что за товар повезут? Короче, все что знаешь. Да побыстрее, мне тут недосуг торчать. В этакой жарище.

Видимо, осведомитель Бьен-Бъяра провел в душной клетушке немало времени, потому что его рубашка уже была насквозь мокрая и по лицу струились дорожки пота. Терпение его истощалось с каждым мгновением, а Альс лишь молча изучал собеседника с видом оскорбленной невинности.

– Я тебя прикончу и обрежу уши, – пообещал губошлеп зловеще.

– Мы еще не договорились об условиях.

– О каких еще условиях? – опешил тот.

Альс закатил очи под самые брови, изображая высшую степень разочарования умственными способностями собеседника.

– Ну сам посуди, зачем мне рассказывать столько интересного непонятно кому. Ты ведь на кого-то работаешь, верно? На кого? А вдруг у меня есть что-то, предназначенное для ушей твоего хозяина? Есть ли смысл говорить со слугой, если можно вести беседу с самим господином? – просто и доступно, как несмышленому ребенку, пояснил эльф, продолжая не замечать арбалетный болт.

Говорил он так спокойно, что разбойничий шпион слегка растерялся. Он-то ждал от жертвы совсем другого. Для того и был захвачен арбалет.

– Почему бы нам не поговорить в другом месте, более прохладном, что ли, – предложил Альс и осторожно отвел в сторону прицел арбалета, сохраняя на лице небрежно-равнодушное выражение. – Здесь и впрямь душновато.

То ли опыт и интуиция у губастого были развиты сверх всякой меры, то ли он имел некоторые сведения о самом Альсе, но в последний миг он почуял подвох. Дернулся, но опоздал. Момента промедления эльфу вполне хватило, чтобы перехватить ложе арбалета и рвануть его вверх. Болт с гудением ударился в потолок и выщербил кусок штукатурки размером с кулак. Свободной рукой Альс рубанул доносчика по кадыку, лишив на время возможности не только кричать, но и дышать как следует. Тот попытался увернуться, но эльф вывернул ему руки до упора, рискуя выломать их из суставов. Кусок покрывала с кровати пошел на добрый кляп, а вторым куском Ириен крепко связал за спиной запястья и локти своего пленника.

Изначально план был немного иной. Альс намеревался втереться в доверие к стукачу и с его помощью заманить Бьен-Бъяра в Дгелт. План благополучно провалился, и теперь перед эльфом стояли две проблемы: одна – это выбраться из «Одной тайны» с пленником, а вторая – заставить его не только говорить, но и послать весточку хозяину.

Выглянув за дверь, эльф убедился, что с выносом тела будут сложности. В конце коридора имелся черный вход, но его сторожили двое здоровенных хмурых дядек с увесистыми дубинками у пояса. Ну не волочь же связанного и мычащего пленника через переполненный народом зал. А из оружия у лангера имелся только стилет на запястье. Да и не планировал он никого убивать этой ночью. Впрочем, оставалась еще милашка Мин, заманившая его в западню. Она как раз вертелась в общем зале в поисках нового клиента. Альс с самой дружелюбной улыбкой на устах поманил барышню пальчиком. Снова оказаться в обществе эльфа она не хотела, но под гневным взглядом хозяина, подхватившего на лету золотую монету, специально брошенную эльфом, не осмелилась противиться. Еще одна такая же монета – и содержатель заведения позволил бы сделать со своей шлюхой все, что богатому клиенту заблагорассудится, хоть на кусочки порезать.

Альс тем временем затянул девушку в темноту коридора и ласково прошептал прямо в самое ухо:

– Что же ты покинула нас, милая, да еще так неожиданно? Мы уже заждались тебя.

– О-ой, – прошептала Мин, цепенея под серебряным взглядом эльфа.

– Ой? Это теперь так называется? – изобразил живейшее удивление Ириен. Он держал девчонку за толстую косу, оттянув голову так, что она выгнулась дугой. – Пойди и отвлеки громил, стоящих на черном входе. И без глупостей. Если не хочешь отправиться к прародителям. Поняла? Кивни.

Мин яростно затрясла головой. Ей очень хотелось жить. Кому не хочется в семнадцать-то лет? А в том, что эльф ее не пощадит, Мин была убеждена так же, как и в том, что утром взойдет солнце. И она сделала все, как он ей велел. И даже на прощание получила серебряную корону.

Когда Ириен вернулся, лангеры сидели у Джасс и наблюдали за очередной партией в элтэа-и-ши. А посмотреть было на что. Хитрая хатамитка создала с Унанки коалицию, и теперь они медленно, но верно громили принца Ярима, отыгрывая у него все новые и новые «поля» и загоняя его «драконов» в проигрышный уголок. Ириен прислушался к голосам и узнал, что Яримраэн проиграл уже половину Дгелта и готовится проиграть вторую. Пард и Мэд болели за принца, а Сийгин и Тор – за девушку, оживленно перебрасываясь задиристыми шуточками и наперебой предлагая свою помощь в разделе имущества между выигрывающими сторонами. Эльфу не хотелось портить им развлечение, но с пленником надо было что-то делать. Он осторожно тронул за плечо Сийгина, делая ему знак выйти.

– Посмотри, какой у меня сегодня ночной улов, – сказал он, выведя орка на задний двор, где оставил лежать стукача. – Это человек Бьен-Бъяра.

– Ух ты! – обрадовался Сийгин, рассматривая добычу. – Так вот чем ты промышлял последнее время. А мы-то думали… Позвать остальных?

– Не надо. Мы сами с ним побеседуем, если ты не против. Тут рядом есть замечательный брошенный дом, там нам никто не помешает.

Пленник захрипел, догадываясь, как с ним собираются беседовать. Они взяли связанного человека за руки за ноги и довольно быстро унесли прочь со двора.

– У тебя что-нибудь есть с собой? – с нажимом на слове «что-нибудь» сказал орк, не поворачивая головы.

– Зачем? Одного ножа будет достаточно, – ответил эльф.

Ириен не слишком надеялся, что их намеки помогут сломить губастого. Он не производил впечатления человека слабого или пугливого, но подготовить его следовало жестко. Он еще сумеет убедиться, что эльф никогда не шутит такими вещами, как добротная пытка.

В развалинах хибары пахло тленом и пылью. Крыша давно рухнула, открывая взору сверкающий звездами купол небесной тверди, но стены продолжали стоять, защищая от постороннего глаза. Да и потом, сорная трава в человеческий рост укрывала надежно.

– Ну, вот мы и пришли, – объявил Альс, роняя стукача на утоптанную землю, как мешок с навозом. – Растяни-ка его посильнее, Сийгин, чтоб даже пальцем не смог пошевелить.

Пока орк старательно исполнял приказание, Альс извлек из рукава узкий нож с крестообразной рукоятью и демонстративно покрутил перед собой, но так, чтобы стукач видел, как сталь блистает в свете двух лун. Очень красивое зрелище.

– Советую не кричать, потому что по соседству практически никто не живет, а сторожа здесь не ходят. Тебя никто не услышит. Договорились? – сказал он томно и добавил, обращаясь уже к Сийгину: – А ну-ка, давай попробуем вытащить у него кляп.

– Эх-х-хе, – хрипло закашлялся пленник.

– Горлышко заболело? – участливо поинтересовался Альс. – Ничего, скоро пройдет.

– Ч-чего тебе надо? – спросил тот, откашлявшись.

– Мне нужен твой хозяин – Бьен-Бъяр. Где он сейчас? Как его найти?

Альс присел на корточки рядом с головой распятого на земле осведомителя и с неподдельным интересом разглядывал его смуглое, мокрое от холодного пота лицо. Глаза у типа – препоганые, холодные, мутно-бурые и лживые. Не нужно было быть Познавателем, чтобы видеть эту мразь насквозь.

– Пошли вы, нелюди ушастые. Я вам не северная бледная шавка, я хисарский вор Хорнст и боли не боюсь. Из меня, кроме жил, ничего не вытянешь. Были уже такие умники, – прошелестел пленник.

– Правда? – слегка удивился эльф. – Так то ж тебя люди пытали, а мы с господином орком совсем другое дело. Мы ведь нелюди, и методы у нас что ни на есть нелюдские. Верно, Сийгин?

Сийгин, ухмыляясь во весь рот, кивнул. Так, должно быть, улыбается сытый крокодил на отдыхе. Нет, он был совсем не садист и не живодер, но взгляды Ириена на разные способы развязывания языков всецело разделял. Это Тор попытался бы убедить пленника, а покойник Элливейд, как всегда, стал бы пробовать на практике скудные познания в боевой магии, которые он накопал из всяких колдовских свитков, и, разумеется, все испортил бы.

Маргарец за всю свою жизнь не смог зажечь даже малюсенького колдовского огня. Правда, однажды ему попался настоящий волшебный свиток с заклинанием, и до того момента, как Ириен успел выяснить сей прискорбный факт и вмешаться, успела выгореть целая комната в их доме.

Сийгин же предпочитал старый дедовский метод расспросов особо упертых личностей. В родной деревне в подобных случаях пытуемого сначала медленно поджаривали на огне с разных сторон, а потом запускали на раны жуков-кожеедов, и редко кто оставался молчаливым после третьего жука, не говоря уже о четвертом. Эльфийские же приемчики орку тоже пришлись по душе. По крайней мере не так воняло горелым мясом. И на этот раз орк не разочаровался в своем командире. Когда-то давно он был потрясен разительным несоответствием между вполне обычным сложением Альса, который ничем не отличался от своих сухощавых и гибких сородичей, и чудовищной силой, таящейся в его руках. Не прилагая никаких видимых усилий, эльф мог разогнуть аймолайскую подкову или острым ножом перерезать кость в любом месте. Чем, собственно, он в данную минуту и занимался.

– Не надо… Я-а-а-а скажу… где Степной Волк. Я-а все-о-о-о ска… жу! – завизжал бывший хисарский вор сразу после того, как Альс отделил у него третью фалангу на указательном пальце правой руки.

Сийгин быстренько зажал тряпкой кровоточащий обрубок.

– Вот видишь, Хорнст, а мы ведь еще даже не дошли до рекорда. Один маргарец таким образом лишился почти всех пальцев на руке, – назидательно сказал Альс, вытирая лезвие об одежду пленника.

– Нет, у него осталась одна фаланга на мизинце, – поправил орк.

– Ну, это не суть важно, – бросил эльф. – Итак, я весь внимание.

Хорнст говорил быстро, захлебываясь словами от желания поделиться своими знаниями. К сожалению, Бьен-Бъяр находился далеко, на пути в Чефал, решив-таки осуществить мечту и из разбойника превратиться в царя. В Сандабарском царстве назревал дворцовый переворот, и такой шанс упускать было нельзя. Ириен лишь удовлетворенно кивал, внимательно всматриваясь в лицо допрашиваемого. Какое-то воспоминание назойливо скреблось в его памяти, не давая сосредоточиться как следует.

– Теперь следующий вопрос: есть ли в городе еще люди Бьен-Бъяра? Подумай хорошенечко, прежде чем отвечать. От этого многое зависит.

Хорнст молчал очень вдумчиво, но глаза его непрестанно бегали из стороны в сторону. Точь-в-точь как ускользающее воспоминание Ириена.

– Есть, непременно есть, но я их не знаю. – Хисарский вор отчаянно выторговывал себе жизнь. Он просто обязан был убедить лангера в своей исключительной значимости. – Бьен-Бъяр всегда перепроверяет мои доносы.

– Значит, он может узнать, что ты чрезмерно разговорчив?

– Может. Если другие заметят мое исчезновение, то к Волку отправят специального гонца.

Вероятнее всего, так оно и было на самом деле. Всегда существовала угроза, что кто-то может перекупить доносчика, и Бьен-Бъяр просто обязан был иметь определенные гарантии лояльности Хориста.

Эльф и орк переглянулись. Смысла удерживать хисарца дальше нет. В любом случае Бьен-Бъяр мог предположить, что Альс не оставит без отмщения убийство одного из своих лангеров. Степной Волк будет наготове, даже если напялит на себя сандабарскую корону. Вот только убить коронованного владыку будет посложнее, чем царя разбойников.

Сийгин уже приготовился освободить пленника, но эльф жестом приказал подождать. Подозрение, не дававшее ему покоя все время с момента встречи с хисарским вором, готовилось проклюнуться на свет, совсем как птенец из яйца. Тяжелый арбалет со стальным ложем, болт из которого, толщиной с мужской палец, без труда пробивает броню маргарского панцирника… Вот оно, сказал себе Ириен. Он вспомнил…

– Скажи мне, Хорнст, а давно ты осел в Дгелте? – проникновенно спросил он.

Орк внутренне напрягся, потому что в тех редких случаях, когда ему доводилось слышать подобный тон у Альса, дело заканчивалось смертоубийством. В немелодичный голос эльфа вкрадывались такие леденящие нотки, от которых у Сийгина мурашки шли по телу. Так тянет сквозняком из щели в заброшенном склепе, где кроме обычных покойничков можно найти и кое-кого похуже.

– Года два будет, – ответил Хорнст. Он ничего не предчувствовал.

– А до того ты ведь с Бьен-Бъяром ходил? Верно?

– Верно.

Альс наклонился очень низко над лицом пленника, чтобы смотреть прямо в его глаза, и сказал свистящим шепотом:

– Ты слишком любил пользоваться своим арбалетом.

– Д-да…

– Очень приметное оружие. Даже в степи. А я все думал, где я мог видеть такие же стрелы. И вот вспомнил. В становище Трэуш. Сийгин, ты помнишь Трэуш?

Орк в ответ шумно сглотнул. Это было то воспоминание, с которым он с удовольствием бы расстался. Трэуш снился ему почти целый год, заставляя скрипеть зубами и просыпаться в холодном поту. Если у степных кочевников и можно что-то забрать, то только их жизни. Несколько семей, таскавших свой убогий скарб с места на место на единственном верблюде примитивной волокушей. Пятнадцать детей от двенадцати лет до двух месяцев от роду, три женщины, две старухи и четверо мужчин – вот и вся община, которая при всем желании не могла противостоять сотне отборных головорезов. Лангу занесло туда случайно, и то, что увидели лангеры, называлось зверством даже по меркам не ведавшей пощады и жалости Великой степи. Непробиваемый в иных случаях Пард долго блевал в кустах, а Торвардин замолчал на два дня. Лишь Альс тщательно обошел всю эту бойню и осмотрел все останки. Там была девочка, такая милая десятилетняя девчушка С пушистой толстой косичкой на макушке. Ее распяли на дне перевернутой волокуши толстыми стальными арбалетными болтами и… Лучше дальше вслух не говорить о том, что с ней сделали Степные Волки. Но теперь Сийгин тоже вспомнил.

– Ах ты падаль… – прошипел орк. – Альс, это сделал он?

– Спроси у него сам, – посоветовал Ириен. – Велика ли удаль – прибить маленькую девочку к волокуше?

– Я нужен тебе! Я нужен тебе! – забулькал хисарец, но, глядя в ледяные глаза эльфа, понял, что сейчас его будут убивать, и уже открыл рот, чтобы заорать.

Животный ужас, страшное желание жить, боль, так много боли, ненависть, бессильная ярость… Они промчались через Ириена, словно сгусток огня, опаляя душу. Так много боли, так много ненависти…

Удар по горлу разорвал голосовые связки стукача, лишив его даже призрачной надежды на спасение.

– Ненавижу живодеров. Как же я ненавижу мучителей и живодеров, – зло бросил Альс, быстро делая тонкие, сочащиеся кровью разрезы на лице и теле хисарца, а закончив, встал и добавил, бесстрастно глядя в побелевшие от боли и ужаса глаза Хориста: – Если бы у меня было побольше времени, то ты, мразь ползучая, сдох бы самой медленной и мучительной смертью, которую только могли измыслить мои изощренные в любом деле сородичи. Дней десять, не меньше. Но считай, что тебе повезло, выродок, ты умрешь еще до заката. Бродячие собаки, крысы и, кто знает, может быть, даже маленькие крылатые твари – варта'ш, которые так охочи до свежего живого мяса, успеют неплохо тобой перекусить. Твоя кровь придется им по вкусу, – расписывал Альс, скалясь, словно свирепый пес. – Тебе не будет скучно за Гранью, скоро я пришлю к тебе Бьен-Бъяра. Вам будет что вспомнить.

Сийгин крепко стиснул зубы, отгоняя воспоминания.

Раскрытый в последнем крике рот девочки из становища, ее мертвые черные губы и толстая зеленая муха, ползающая по ним.

– Ириен, что с тобой? – спросил уже в который раз Яримраэн, видя, что лангер полдня пролежал на своем матрасе, внимательнейшим образом разглядывая беленый потолок комнаты. – Что случилось?

– Ничего.

– Твое пятое по счету «ничего» меня не устраивает, – заявил принц-бастард решительно.

– Отстань, Ярим.

– Не отстану. Я, видишь ли, порядком огрубел в хисарской яме и не стану следовать дурацким правилам взаимной вежливости. Не видать тебе столь желаемого уединения, Ириен Альс.

Ириен вздохнул. Яснее ясного, что принц не отстанет, и дело тут не в правилах хорошего тона. Яриму никогда и никакие правила не были в указ.

– Ладно, слушай, – сдался лангер и рассказал принцу о рейде по злачным местам Дгелта и хисарском воре Хористе, а заодно о становище Трэуш и тяжелом арбалете.

– И что же тебя мучает? Что так растревожило твою совесть? Память о мертвой девочке? Ты видел и кое-что пострашнее. Смущает собственная жестокость? Тоже не верю. Тогда что?

Альс устало потер искалеченную щеку, пытаясь собраться с мыслями.

– Я подвел лангу, Ярим. Поддался собственному гневу и убил так необходимого нам человека. И теперь Бьен-Бъяр начнет всерьез готовиться к встрече с лангой. Без боевого мага с полутора сотнями хорошо вооруженных конных воинов нам ввосьмером не справиться. О том моя печаль, дорогой принц. Я уже давно мыслю как командир ланги и с угрызениями совести практически не знаком. Не обольщайся относительно моей чувствительности, – пояснил он, стараясь говорить как можно проще и доступнее.

– А почему без магии? – удивился Яримраэн. – Ты ведь у нас…

И осекся под жестким взглядом Ириена.

– Я за десять лет даже сухую палку не назвал Истинным Именем. Я больше не тот, кого ты знал когда-то давно. Я лангер и останусь им до самой смерти. Наша клятва нерушима.

– Я не спорю… – растерянно пробормотал принц, он уже догадался. – Ты ослепил Зеленую Ложу, отказавшись от своего волшебства.

– С тех пор как покойница Мирамир и Арьятири со товарищи поохотились на меня и мою Силу в Тассельраде, я додумался только до такого способа исчезнуть. И, клянусь, не сожалею. У ланги свой свет и своя сила, и каждый из нас частица целого. Это дает много преимуществ.

Ириен слегка улыбнулся собственным мыслям. Мало кому в целом мире теперь известно о ланге больше, чем принцу-бастарду. Ярим опять сумел всунуть свой породистый нос в совершенно чужие ему дела.

– Элливейд был частью моей души, и тот, кто отнял его у нас, должен получить по заслугам. Если бы кто-то отрезал тебе руку или выколол глаз, то ты наверняка пожелал бы отплатить той же монетой. Так ведь? Ланга вправе карать, да и не осудит никто нас, если мы избавим степь от Волков. Не в обиду будет сказано настоящим волкам.

– Джасс тоже хочет встретиться с Бьен-Бъяром, и я ей помогу, чем смогу, – сказал медленно принц-эльф. – Значит, цель у нас одна. Боюсь только, что хатамитке слишком уж не терпится его найти. Еще немного, и она начнет действовать.

– Ты хорошо ее изучил, – хмыкнул недоверчиво Альс.

– Яма сближает лучше, чем супружеская постель, – пояснил Ярим. – Только не подумай чего-нибудь лишнего, Ирье. Мы помогали друг другу выжить, не более того. – (Ириен пожал плечами). – Я лишь хочу тебя попросить немного присмотреть за ней. Моих глаз не хватит. А когда ты узнаешь Джасс поближе – ты многое поймешь, – оптимистично заявил принц, хлопая сородича по плечу.

– О да! Могу себе вообразить, какое она сокровище, – проворчал тихо Ириен, когда принц выскользнул из его комнаты.

То ли Яримраэн предчувствовал, то ли и в самом деле досконально изучил повадки своей новой подруги, но не прошло и трех дней, как Джасс проявила все признаки нетерпения. Для начала она бессовестно обобрала всех простаков в окрестных игорных домах, играя с ними в обычную шигу. [19]Требуется совсем немного: капелька наглости чуть-чуть ловкости рук и никаких угрызений совести. Все знают, что в шигу выиграть невозможно, но если уж находятся такие дурни, то просто грех не наказать извечную человеческую жадность и глупость. Разбогатев, Джасс приоделась, останавливая свой выбор на добротных мужских штанах и ярких рубашках. Она не собиралась менять свои привычки, но в патриархальном Дгелте, где свободные женщины от мала до велика ходили в широченных балахонах, скрывающих все, что только можно скрыть, наряды Джасс вызывали повышенное внимание у мужского населения. Поэтому Тор добровольно выполнял при Джасс обязанности телохранителя. Обычно любому приставале хватало беглого взгляда на его мощную фигуру, чтобы всякое желание познакомиться с Джасс исчезло на корню. Тор своими обязанностями не тяготился, а Ириен считал, что таким образом просьба Ярима выполняется наилучшим образом. До тех пор, пока в один из прекрасных вечеров, когда злое солнце уже кануло за горизонт, легкий ветерок колыхал пальмовые листы и прохлада от озера начинала растекаться по утомленным улочкам Дгелта, мирное течение Ириеновой мысли не прервал вихрем влетевший мальчишка – метельщик по прозвищу Тушканчик.

– Там драка в духане! Страшная драка! Битва!!! На вашу ба… леди напали!!!

Ириен ловко поймал мальчонку за шиворот, поднял над землей, как мышонка, заставив повторить все то же самое, но подробней и с указанием конкретного места проведения битвы. А потом осторожно отпустил, дав за услугу мелкую медную монетку. Для Тушканчика она была целым состоянием, и за еще одну монетку он очень быстро довел эльфа до злополучного духана.

Альс осторожно переступил через распростертое на пороге тело и нырнул в орущее скопище людей. В центре зала находился Торвардин с длинной скамейкой в руках, выполняющей одновременно роль тарана и щита. Слева от него с длинным кухонным тесаком в руках замерла Джасс, правую руку тангара защищал Унанки, бешено вращающий мечом. Ириен прибыл в духан как раз в тот момент, когда нападающая сторона решила сменить тактику и перегруппировать силы. А силы были немалые. Почти два десятка бородатых, в разноцветных тюрбанах аймолайцев, вооруженных короткими степняцкими мечами, окружили со всех сторон отчаянную троицу. Настроены они были весьма и весьма решительно, несмотря на то что трое их соратников уже лежали на земляном полу неподвижно. Толпа завсегдатаев от души развлекалась развернувшимися боевыми действиями, громко делались ставки. Примерно три к одному и не в пользу лангеров. Охотники за женщинами считались опытными и отважными бойцами, и мало кто кроме лангеров отважился бы выступить против них с оружием в руках. Только в Дгелте они могли появиться открыто и безнаказанно. Вся остальная степь шарахалась от них как от чумных. Охотники за женщинами выходили на свой промысел трижды в год и редко когда возвращались в священный город Сакш без добычи. Будь Джасс юной девой, не познавшей мужчину, Ириен еще понял бы азарт охотников, но хатамитка уже вышла из нежного возраста. Конечно, она была на редкость светлокожа, но для охотников это качество не самое главное.

Передышка длилась очень недолго и возобновилась, когда Унанки увидел Ириена и громко заорал по-эльфийски:

– Ирье! Нам здесь… – точно и красочно обрисовав реальное положение дел одним кратким, но сильно неприличным словом.

Охотники, поняв, что прибыла подмога, снова пошли в атаку. Шутки кончились, Альс извлек свои мечи и присоединился к сражению, внося хаос в ряды атакующих. Унанки дико взвыл на высокой ноте, и теперь меч в его руке стал похож на сверкающее колесо. «Мельница» была и оставалась одним из излюбленных его приемов. Воодушевление эльфа передалось Тору и Джасс. Тангар отмахивался скамейкой, не теряя ни темпа, ни резкости движений. Будь он один, то уже наверняка отбился бы, но он прикрывал спиной Джасс. Молодая женщина, в свою очередь, пользовалась импровизированным оружием с отменной сноровкой и приличной для женщины силой. Разумеется, Альс не считал хатамиток плохими воинами, среди них слабачек и неумех просто не водилось, но тесак в руках Джасс оказался не менее смертоносным оружием, чем узкий эльфийский меч Унанки.

Ланга для того и создается, чтобы сражаться до конца. По всему континенту ходили рассказы о том, как погибла знаменитая ланга Гонфайда-полуорка, приняв совершенно безнадежный бой на острове в дельте Бэйш. Девять против пятидесяти четырех. На безымянном острове и по сей день лежит пирамида из шестидесяти трех черепов. Или, к примеру, история ланги Фендаха, когда оставшийся в одиночестве самый младший из лангеров – двадцатилетний человеческий паренек Дейнер сумел отомстить за всех своих соратников, уничтожив их убийц одного за другим за какой-то неполный год.

Сражение в духане при всем желании нельзя назвать подвигом, достойным героической баллады, но лангеры не собирались отступать. Охотники, со своей стороны, тоже сумели доказать, что неспроста носят мечи. Однако их упорство оплачивалось дорогой ценой. До тех пор пока количество аймолайцев не сократилось на треть, они предпринимали одну за другой отчаянные атаки, норовя добраться до Джасс. Видя же, что усилия их оказываются тщетными, ряды бойцов редеют, а цель не становится ближе, главный среди охотников – коренастый тип с разрисованной татуировками мордой – сделал своим подчиненным знак остановиться. Некоторое время в духане стояла тишина, сопровождаемая только тяжелым дыханием противников. Аймолаец поднял руку и сказал на жуткой смеси общего и оролирса, обращаясь к Ириену, безошибочно отгадав, что разговаривает с равным:

– Мы можем заплатить за женщину, лангер-сидхи. Хорошая цена за сомнительный товар. Сотня золотых алуро – в Сакше это цена за трех пятнадцатилетних девственниц.

– Нет, – ответил Альс не терпящим возражений тоном. – Уходите, пока целы. Я никем не стану торговать.

– Это твое последнее слово, эльф? – серьезно поинтересовался главарь охотников.

– Самое последнее, – отрезал тот и, чтобы не оставалось сомнений, принял боевую позу, подняв оба меча.

– Будь по-твоему; эльф, но мы еще вернемся за ней, – пообещал аймолаец и что-то сказал своим людям на резком, лающем диалекте южан.

Их лица озарились вдохновенной ненавистью, но привычка к послушанию взяла верх. Охотники оставляли поле боя, напоследок окатывая Джасс взглядами, полными бешеной, но бессильной ярости.

«Надо сильно постараться, чтобы так задеть людей, – подумалось Ириену. – Не женщина, а источник мирового зла».

На дворе всех уже поджидали вооруженные алебардами стражники падшха. Их командир разумно решил дождаться финала баталии, чтобы выяснять подробности, когда страсти утихнут сами собой. Зачем совать собственную башку в опасную передрягу, если пришельцы-чужаки рубят друг другу головы и пускают кровь. Очень разумно и предусмотрительно с его стороны, тем более что никто из горожан не пострадал. Приказ был прост. Командиров ланги и охотников доставить во дворец падшха Джофейра. Живыми или мертвыми. Ириен предпочел не сопротивлялся и без возражений отправился вслед за офицером.

В любом другом случае прогуляться через роскошный дворцовый сад Ириену было бы куда как приятно. Аллеи, засаженные белыми розами, подстриженные под линеечку кусты и деревья, журчание десятков фонтанов делали этот уголок Дгелта чарующим кусочком красивой южной сказки. Падшх Джофейр, несмотря на довольно поздний час, не поленился и лично принял нарушителей спокойствия своего города. Если бы Ириену пришлось выбирать себе монарха, которому служить верой и правдой, то он бы непременно склонился к кандидатуре Джофейра. Падшх умудрился из умненького уравновешенного юноши стать умным и толковым властителем. Редкостное качество, свойственное лишь правителям далекого прошлого, непонятным образом воплотилось в нем – падшх на первый план ставил интересы Дгелта, а только на второй – удовлетворение своих желаний.

Молодой мужчина, слегка полноватый от роскошного образа жизни, с ухоженной бородкой, в золотистых шелках, внимательно изучал представленных ему буянов, взирая на них с высоты своего трона. Он молчал, перебирая в воздухе унизанными перстнями пальцами, и то было нехорошее предзнаменование. Падшх и не думал скрывать свое раздражение и недовольство.

– Я не потерплю кровопролития в моем городе, – молвил он, делая знак страже, чтобы лангера и охотника подвели поближе. – Что вызвало ваше столкновение, тунг [20]Фурути?

Старший охотник низко поклонился и, бросив злой взгляд на лангера, сказал, старательно подбирая слова на общем:

– Нам нужна женщина по имени Джасс, заклинательница погод из Храггаса. Она убийца и клятвопреступница. Храггас погиб по ее вине. Выдай нам убийцу тысячи человек, о светлейший.

– Храггас – это где? – спросил падшх у пожилого советника, почтительно склонившего голову за правым плечом Джофейра.

– Маленький городишко на самом юге аймолайского побережья, светлейший, – пояснил тот.

– Понятно, – кивнул падшх. – Я сужу только преступления, совершенные в Дгелте, и никого никому не выдаю. Что скажешь ты, лангер-сидхи?

Ириен тоже поклонился, прежде чем заговорить.

– Женщина находится под моим покровительством, светлейший.

– И все?

– Да, светлейший.

– Понятно.

Джофейр молча изучал обоих, и вид прожженных степных головорезов его вовсе не радовал.

– Фурути, ты и твои люди должны покинуть Дгелт до рассвета. Передашь в Сакше сам знаешь кому, что Дгелт исправно поставляет девушек нужного возраста в храм, чтобы быть избавленным от внезапных посещений охотников.

– Но светлейший… – начал было возражать охотник, но осекся под испепеляющим взглядом правителя. Стражники сделали шаг в его сторону. – Как прикажешь, светлейший падшх.

Обозленного охотника быстро вытолкали из зала.

– Тебе я советую сделать то же самое, Ириен Альс, – проворчал падшх, вставая с резного трона и направляясь к эльфу.

– Дай мне время хотя бы до заката, светлейший, – смиренно попросил тот.

– До заката так до заката. Только чтоб духу твоего больше в Дгелте не было. Покровительствуй бродячим хатамиткам, рубись с охотниками, отрезай пальцы разбойникам, развлекайся как пожелаешь, но делай это в каком-нибудь другом городе, – тихо сказал Джофейр, подойдя к Ириену вплотную, так чтобы слышал только эльф. – Хочешь свалить Волка? Да поможет тебе Великая Пестрая Мать! Сделай это, и в степи станет легче дышать. Только не забудь старую маргарскую поговорку: «Нанял колдуна – готовься в преисподнюю, нанял лангу – готовься, что тебя и туда не пустят», – прошипел падшх и громко добавил: – Убирайся с глаз моих!

Воистину светлейший падшх, правитель Дгелта, войдет в анналы истории как величайший из правителей благословенного богами оазиса. Он не хотел, чтобы Бьен-Бъяр в отместку предал его уютный город огню и мечу, если вдруг ланга не справится со степными разбойниками.

Ланга в полном боевом облачении терпеливо ждала своего командира. Яримраэн сердито молчал. Мэд деловито осмотрел героев битвы в духане. Унанки отделался несколькими глубокими порезами, Тору выбили левое плечо, а у Джасс медленно заплывал подбитый глаз.

– Ничего падшх Ириену не сделает, – заявил самоуверенный Сийгин.

– Посмотрим, – пробурчал Пард, терзающий свою бороду обеими руками от избытка чувств. – Как бы нас не поперли из города. Джофейр на безобразия сквозь пальцы смотреть не станет. Выгонит нас в чисто поле. И все из-за тебя, барышня. На кой ты с охотниками связалась?

– Я их не трогала, – обиженно фыркнула Джасс.

– Ты спятил? Это ж охотники за женщинами! – вмешался Торвардин, морщась от боли.

Отношение тангаров к женщинам общеизвестно, а Тору только дай волю спасти какую-нибудь даму из лап негодяев. Маленькие девочки, юные девицы, зрелые женщины и древние старушки могли смело идти к Торвардину, сыну Терриара, не приведи боги случится с ними какая беда-печаль. Пард справедливо полагал, что, родись тот не огнепоклонником-тангаром, а человеком, быть бы золотоволосому богатырю рыцарем-паладином у какой-нибудь королевы. Пард и сам не брезговал общением с женщинами, но защищать каждую бабью блажь считал делом безнадежным и дурацким по определению.

– Если к утру Альс не вернется, мы пойдем во дворец, – решительно сказал Мэд и извлек из маленькой поясной сумки свиток, перевязанный белой ленточкой.

– Это еще что такое? – подозрительно спросил орк, щурясь, как злой кот.

– Магический свиток из Хисара. Открываешь, читаешь и…

– Дгелту…, – закончил за него Альс. – Дай сюда! – Он требовательно протянул раскрытую ладонь.

Малаган выругался одними губами, но свиток отдал. Альс повертел Мэдово сокровище перед носом, делаясь еще более мрачным и злым, чем был, когда пришел. Потом обвел всех тяжелым взглядом, ледяным, как вершина священной горы Аракойт.

– Вы что, взбесились тут все? Одни изображают из себя великих героев – защитников женщин, другой запасается заклятием Огневея, а третья… – Альс сделал самую длинную паузу за всю историю существования ланги, прожигая глазами у бывшей хатамитки дырку между черных глаз. – Пойдем побеседуем, леди Джасс. Сиди на месте, Ярим, – прикрикнул он на зашевелившегося сородича. – Я жажду поговорить с нашей милой гостьей наедине. А вы, – он снова обвел лангу суровым взором, – собирайте вещички, до заката нам предписано убраться из Дгелта.

Никто не осмелился перечить лангеру, даже вечный спорщик Сийгин, даже Тор, борец за всемирную справедливость. Тангар только печально проводил взглядом Джасс, молча последовавшую за эльфом в соседнюю комнату.

– Ну не пришибет же он ее? – не то спросил, не то уверил самого себя принц, беспокойно ерзая на месте.

Сийгин вздохнул, и лангеры снова затаились, старательно прислушиваясь к звукам по ту сторону двери. Унанки и Тор делали это особенно тщательно, твердо решив между собой вмешаться сразу, как только услышат что-нибудь подозрительное. Унанки знал Ириена чуть ли не с детства и готов был присягнуть, что никогда не видел сородича в таком негодовании. Неизвестно, чем мог закончиться подобный разговор, потому как Джасс тоже не отличалась ни тихим нравом, более подобающим женщине, ни существенным здравомыслием.

– Если будет драка, то чур – эльфы держат эльфа, – предложил Пард.

Унанки и Яримраэн согласно кивнули.

Нет, Джасс совершенно не чувствовала себя виноватой Столкновение с охотниками – чистая случайность. Если бы не уговоры Яримраэна, то и след бы ее простыл в Дгелте. Собственно говоря, Джасс быстро восстановила силы и давно могла отправиться хоть в Чефал, хоть в Даржу в зависимости от того, где сейчас мог бродить Бьен-Бъяр со своими молодцами. От мысли, что грязные лапы душегуба держат ее и Хэйборов меч, рот у Джасс наполнялся горькой слюной и сводило скулы. Поначалу бывшая хатами не возражала против общества лангеров. Надо быть совсем уж дурой, чтобы отказываться от помощи и содействия самых лучших воинов, каких только можно сыскать в степи.

– Что было нужно от тебя охотникам, леди? – спокойно спросил Ириен, предварительно плотно прикрыв за собой створку двери.

Он стоял, прислонившись к стене, в грязной одежде, забрызганной кровью, не расставшись с оружием, холодный и неизмеримо далекий, как облако над горным хребтом.

– Леди?

– А как ты предлагаешь называть себя, заклинательница погод?

– Как и прежде – Джасс.

– Очень хорошо, пусть так, – согласился Ириен с пугающей безмятежностью. – Так вот, Джасс, по твоей милости нам придется убираться из Дгелта. Ты слышала, сколько времени отпустил нам падшх? Я не стану спрашивать, что в действительности случилось в Храггасе…

У Джасс непроизвольно дернулась щека.

– Это не мое дело, да и не в правилах ланги совать нос в чужие дела, когда ее не просят. Мне важнее было бы знать, зачем тебе понадобился Бьен-Бъяр? Он ведь мог убить тебя тогда возле храма. Но не убил, и ты жива, здорова и на свободе, чего тебе еще от него надо?

Ничего в тоне и манерах эльфа не выказывало его вполне ожидаемой злости и раздражения. Он умел держать себя в руках и если не желал демонстрировать своих истинных чувств, то делал это почище самого талантливого лицедея. Худое узкое лицо, словно у каменного идола, не выражало никаких чувств. Иногда Джасс завидовала нечеловеческой выдержке Ярима, но он – другое дело. Яримраэн рожден, чтобы носить корону, и только упущением богов такая возможность для него потеряна.

– Я тебе не присягала, Ириен Альс, и не могу припомнить момента, когда просила опекать меня, – жестко ответила она. – Я хоть и бывшая, но все же хатамитка и постоять за себя могу хоть в кабацкой драке, хоть в степи. А что касается Бьен-Бъяра, то мне по большому счету нужна не столько его жизнь, хотя видит Пестрая Мать, его смерть доставила бы мне несказанное удовольствие, а мой меч. Тот, который он отобрал у меня. Эта вещь для меня ценнее всего на свете, и я ни за что не оставлю его в руках Волка.

– Бьен-Бъяр сейчас в Сандабаре, рано или поздно он окажется в Чефале. И, насколько я могу судить о его планах, никуда он оттуда не денется. А мои… м… люди не вылезали из седел чуть ли не с начала балагера, и я очень надеялся, что самую тяжелую и жаркую пору мы проведем здесь, в Дгелте. А что прикажешь делать теперь, после твоей дурацкой выходки? Тащиться по самому пеклу и гробить лошадей?

– Какого демона! – мгновенно взвилась Джасс. – Это ты приставил ко мне тангара. Я и без него справилась бы с командой Фурути.

– Одна против двадцати? – фыркнул эльф. – Надо было сидеть здесь, в этой комнате, и носа с постоялого двора не высовывать, как я тебе приказал.

– Ты мне приказал? Да кто ты такой, Ириен Альс, чтобы приказывать мне? Я пока еще не вступила в лангу. И никогда этого не сделаю. Мне что, прикажешь в твоей простыне сидеть завернутой?! Я зарабатывала на одежду.

– Зарабатывала? – саркастично ухмыльнулся эльф.

– Каждый зарабатывает деньги как умеет. Можно подумать, ты со своей лангой цветочки на продажу выращиваешь! Мне нужно было одеться, купить оружие. Лошадь, в конце концов, тоже денег стоит…

– Мой человек помог вызволить тебя из тюрьмы только потому, что я узнал о принце, которому не место в хисарской яме, и только поэтому ты оказалась на свободе. В качестве довеска к Яримраэну и не более того. И я не обязан платить за твои наряды, женщина.

В голосе Альса звенела настоящая сталь. Теперь и он уже не стоял, расслабившись и подпирая стенку, и с Джасс слетела маска смирения и раскаяния, которую она старалась удерживать на лице. Они застыли друг против друга, напряженные, как тетивы луков. Пришла пора высказать все то, что накипело на душе у каждого.

– Я ничего тебе не должна, эльф, – тихо выдавила из себя хатамитка. – А если ты считаешь, что должна, то назови, сколько, и я со временем расплачусь полностью, до медного итни. Так сколько?

– Уже сочлись, – отчеканил Ириен. – Бери мою лошадь и убирайся!

Джасс вспыхнула, сдерживая страстное желание съездить по эльфьей физиономии, оттолкнула Альса плечом и вылетела наружу.

– Джасс, ты куда?! – крикнул ей вслед Яримраэн.

– Я ухожу, – буркнула Джасс и принялась деловито собирать свой маленький заплечный мешок.

Тонкое одеяло, веревка, набор дротиков, нож, сменная рубашка, огниво, бурдючок для воды… Весьма скромный дорожный набор для самого бывалого бродяги, но она не пропадет. Бывало и хуже, гораздо хуже. Кто знает как, тот может выжить в степи, даже в середине гвадера. А Джасс не только знала, она не раз это проделывала почти без ущерба для здоровья. В Хатами неженкам делать нечего.

– Куда это ты собираешься? – поинтересовался принц, все время наблюдавший за скорыми сборами.

– У меня есть дела, – ответила она ему безразлично. – Мне давно следовало уйти, а теперь мне с лангой делать нечего.

– Вот как?! Это тебе Ириен сказал или ты сама решила?

– И то и другое. Я прекрасно обойдусь без ланги. Я хатами, и степь мне дом родной, если помнишь.

Высокая фигура Ярима заслонила ей проход.

– Отойди в сторону, Яр, пока я не разозлилась по-настоящему, – прошипела она, глядя на принца снизу вверх.

– А то что будет? Пырнешь меня ножом? А силенок хватит? – в тон ей ответил Ярим, насмешливо скалясь.

– О чем это он? – тихонько спросил Мэд у Унанки.

Лангеры в полном оцепенении наблюдали за развивающимся действом, как крестьяне с хутора смотрят на выступление заезжего балагана. Всякое бывало в их маленьком сообществе за пятнадцать лет. Бывало, Малаган устраивал споры, плавно перетекавшие в громогласные скандалы. Тор, как никто иной, умел демонстративно молчать и день, и два, и десять дней подряд, впадая в жестокую обиду по какому-то своему тангарскому поводу, смысл которого понять может только тангар. Пард однажды подрался с Элливейдом, Сийгин по любому поводу спорил с Альсом до хрипоты, а сам Ириен иногда сварливостью и въедливостью мог переплюнуть любую инисфарскую торговку, но такое представление случилось среди них впервые.

– Ты останешься, Джасс, – спокойно сказал принц, медленно снимая мешок с плеча женщины. – В тебе говорит обида, но если мыслить здраво, то ничего другого тебе не остается. А если ты не хочешь думать как воин, а не как взбалмошная баба, то тогда я просто призываю тебя как свою s'veraety. [21]Хочешь ты того или нет.

Джасс тяжело дышала, как после хорошей пробежки. Это был тот самый недозволенный эльфячий прием, на который остроухие горазды как никто другой. Сначала придумать какое-то дурацкое «Право спасенного-спасителя», а потом вертеть своим подопечным, как сами захотят.

– Яр, так нечестно.

– Запомни, принцы честными не бывают.

– А эльфы?

– Тем более, – заверил ее Яримраэн.

Видимо, ей тяжело далось решение, но в итоге Джасс сдалась, швырнула мешок на постель и села рядом, спрятав лицо в собственных ладонях. А принц Ярим, удовлетворившись ее решением, повернулся к лангерам, со значением вращая сапфировыми своими глазищами. Мол, не трогайте ее пока, и все уладится. Правда, Торвардина пришлось держать вдвоем, силами Парда и Унанки, а то тангар непременно бросился бы ее утешать и тем испортил бы все дело.

Яримраэн отправился к Ириену. И о чем говорили два эльфа, никто из ланги так и не узнал. Говорили они так тихо, что даже Унанки подвел его хваленый эльфийский слух.

– Ты опять берешься вершить чужие судьбы, принц? – зло спросил лангер.

Принц дернул головой, словно его ударили по лицу.

– Это нечестно, Ириен, – сказал он, получая рикошетом собственную недавнюю шутку. – Я бы не стал бить тебя по больному месту.

– А что, болит до сих пор? – осведомился сухо Альс.

– Болит, – признался покорно принц. – И никогда не заживет.

– Тогда что же ты делаешь, ро'а? Зачем ты держишь рядом человека, который хочет уйти своей дорогой? Да еще при этом пользуешься Правом спасителя. Она хочет идти отвоевывать свой меч? Прекрасная мысль, очень романтично, хоть бери и записывай новую балладу. Пусть идет.

Как ни странно, Яримраэн не пытался оправдывать себя или свою подопечную. Язык у него был подвешен так хорошо, что Ириен никогда не старался переспорить эльфийского принца, поднаторевшего в искусстве риторики еще в бытность свою при дворе отца. После очередной пикировки с ним Альс начинал искренне верить, что любой спор проще всего решить хорошим ударом в зубы в качестве жирной точки. Но Яр молчал, печально изучая рисунок папиллярных линий на собственных ладонях, чем несказанно лангера удивил.

– Знаешь, Ириен, ты будешь смеяться, но мне пришлось в хисарской яме очень худо. Вот видишь, ты уже кривишь губы. Конечно, великой тайны бытия я тебе не открыл. Я даже могу представить, какую иронию вызывают у тебя мои признания. Ну как же, нашел на что пожаловаться! В яме кому угодно будет худо. Сначала я крепился и надеялся. Даже один раз спланировал побег. Но тут меня приковали, существенно осложнив жизнь. Но даже цепь меня тогда не сломила. Это случилось потом. После того, как появилась Джасс. Когда она упала сверху – голая, страшная, избитая и замордованная до потери людского облика, то я помог ей только потому, что увидел в ней существо еще более несчастное, чем я сам. Мы спали на одном тюфяке, она носила мне еду, если ее можно так назвать, которую приходилось добывать в жестокой драке. Мы разговаривали… Вернее, это я в основном разговаривал, потому что уже начал забывать речь. Словом, мы держались друг за друга, как за единственное спасение в этой преисподней. А потом… потом я сорвался. Я утратил последнюю надежду. Нет, не сразу, а исподволь, шаг за шагом двинулся к грани отчаяния, за которой лишь безумие и смерть. Я впервые со дня смерти Лайлы плакал. Впервые не мог сдержаться. И знаешь, что сделала Джасс?

Ириен молча покачал головой. Он не знал, что ему делать с этим признанием. А Яримраэн продолжал:

– Она прижала мою голову к своей груди и всю ночь гладила по волосам, что-то шептала, напевала. Я не помню уже. Но знаю только одно: в ту ночь я не спятил, не взбесился и не перестал быть, существовать только потому, что эта женщина удержала меня своими руками на этой стороне разума. И я никогда не смогу расплатиться с ней, мне просто не хватит для этого всей жизни, а может быть, и следующей тоже. Поэтому я прошу тебя, во имя крови, которая…

– Стоп, – резко оборвал его Ириен, не давая закончить слова древней клятвы. – Я все понял. Молчи. Мы пойдем дальше все вместе и вместе завершим общее дело.

Да кто он был такой, чтобы так унижать королевскую кровь эльфийских владык? Да никто!

В итоге Альс явился пред очи своей ланги в весьма скверном, но ровном расположении духа и приказал Мэду отправиться на базар за двумя верховыми лошадьми. Только тогда Тор вздохнул спокойно. Джасс ехала с ними, и тангар не мог скрыть своей радости. Только с ее появлением он понял, как скучал по женскому обществу, по сестрам, по матери, да и просто по звонкому девичьему голосу.

– Будешь с ней сам нянчиться, – проворчал Альс, видя, как воодушевился тангар.

Такая перспектива устраивала практически всех, а главное, нравилась самому Тору. А Пард знай бурчал себе под нос:

– Вот чует мое сердце, эта благотворительность плохо кончится.

Но его, как это часто случается с дальновидными людьми, никто не услышал.

Когда приходится торопиться, то долгий летний день становится удивительно коротким. Закат неотвратимо накатывался на Дгелт, и ланга едва успела выбраться за городские ворота, прежде чем тяжелый солнечный диск опустился в высокие травы и на Великую степь снизошла ночь.

Ириен ехал впереди, рядом с Яримраэном, стараясь не спускать с лица выражение крайней досады, потому что у всех без исключения лангеров в глазах сияла если не радость, то полное довольство. Ланга застоялась, ланга заскучала, лангеры не привыкли подолгу валяться в уютных мягких постелях. А степь – это степь, и кто никогда здесь не жил, не глотал горячий, пахнущий сухими ковылями ветер, не спал на ее теплой и пыльной груди под крупными алмазами звезд, не пил из драгоценных родников самую сладкую воду, тот не поймет этой странной радости, охватившей немолодых и скупых на чувства мужчин. Надо один раз увидеть, как за одну-единственную теплую ночь степь прорастает ковром из цветов, чтобы долго-долго видеть это чудо во сне. И каждый раз, встречая фантастическую степную весну, восторженно замирало сердце в груди любого: хоть эльфа, хоть тангара, хоть человека, не говоря уж об орке.

Впереди была ночь пути, и только к следующему полудню они должны были достичь Белого колодца. Обычный переход для другого времени года. Но в разгар лета степь до жестокости враждебна к своим обитателям. Солнце не просто обжигало, оно стремилось уничтожить всякое живое существо с жидкой кровью, иссушить, уморить, измучить. Лангеры, конечно, не первый день ходили по этой земле, они основательно запаслись водой, которой хватило бы как минимум на трое, а то и четверо суток. Бурдюки приятно булькали, придавая путникам немало оптимизма. Сийгин напевал орочью песенку на варварский мотив, и, будь у Ириена настроение чуть получше, он непременно присоединился бы.

Все ушли, кто искали ответа.

Одарило нас лето сполна.

И туманна река на рассвете,

Только кровь ее холодна…

Песня родилась где-то далеко на севере, в горах Къентри, на родине орка, и рефреном звучащее «Только кровь ее холодна…» помимо воли заставляло память выуживать из своих глубин то, о чем лучше до поры до времени не вспоминать. Пронзительные пейзажи Великой степи до слез напоминали эльфийский Шассфор – прекрасную равнину в сердце Фэйра с морем трав, по которому гуляют ветры. Доведется ли снова увидеть Лаго-Фэа или Озерный край?

Ириен вздрогнул и очнулся от непрошеных мыслей. Над степью, точно спелые серебряные яблоки, висели луны. Только от Шерегеш черный дракон – ночь уже успел откусить маленький кусочек.

– Что ты себе думаешь, Ирье? – пытливо спросил нагнавший командира Пард.

– Ничего я не думаю, – сварливо буркнул эльф. – Думать будем чуть позже. Когда увидим, что задумал Бьен-Бъяр.

– Я не о Волке. Я о Джасс.

– А что с ней не так?

– Всё.

Ириен только пожал плечами и не удостоил лангера ответом. Но Пард как истинный оньгъе, и не ждал услышать что-либо путное от нелюдя. Эльфы существа вредные и мало прислушиваются к словам людей, полагая себя мудрее и дальновиднее. Но что же делать человеку, когда он сердцем чует подвох, который уготовил злой бог судьбы его другу и соратнику – самоуверенному эльфу? И у этого подвоха черные, как полночное небо, глаза.

Глава 5

МЕСТЬ, СМЕРТЬ И ПРЕИСПОДНЯЯ

Про то, что месть – это блюдо, которое подают холодным, знают все. Но собственная шкура все равно дороже.

Ланга

Сначала оказалось, что Белый колодец мертв. Точнее, он иссяк именно этим летом, хотя поил странников в течение пятисот последних лет. То ли подземные воды сменили направление, то ли древнее сооружение просто отжило свой век, но отныне это место станет страшной ловушкой для беспечных. Те, кто рассчитывает утолить жажду свою и животных в Белом колодце, не имея воды в запасе, обречены. До следующего источника ровно два дня пути. И все бы ничего, если бы под Джасс не пала лошадь. Торговец в Дгелте, не обремененный излишками совести, всучил Сийгину запаленную скотину. Животных и так берегли, обделяя водой себя, чтобы напоить их, а теперь же еще одной предстояло нести двойную ношу. Двигались медленнее, чем рассчитывали. Джасс попеременно ехала то с одним, то с другим лангером. Тор же, к величайшему его сожалению, был этой чести лишен. Он и так был слишком тяжел. Зато Ириену «повезло» больше других. Именно у него за спиной Джасс проводила теперь большую часть пути.

За месяцы заточения в хисарском зиндане Джасс настолько привыкла к эльфийской манере со значением молчать, что совершенно не обращала на это внимания. Положа руку на сердце, Альс ей даже нравился. Чем-то он бесконечно напоминал Хэйбора, чем-то – Яримраэна – двух мужчин, чье наличие оправдывало существование всего мужского рода в целом. Воин-маг из обители волшебников и девочка-ведьма из позабытого всеми богами городишки, эльфийский принц и хатамитка-убийца. Странные альянсы и странная дружба. Если Хэйбор был именно таким, каким и должен быть настоящий воин, – серьезным, рассудительным и даже немного занудливым, когда дело касалось обучения, то Яримраэн сочетал в себе черты несочетаемые – мудрость и легкомыслие, проницательность и беспечность, осторожность и самонадеянность и еще многое другое, что Джасс искренне считала проявлением его эльфийской сущности. До Хисара ей не доводилось встречать эльфов. Она лишь читала об этом народе в книгах и хрониках, и то в детстве, в Ятсоуне. Она читала о гордыне и надменности, о доблести и непримиримости Дивного народа, и перед глазами девочки вставали закованные в сталь рыцари, нечеловечески прекрасные и не поддающиеся никакому пониманию. Принц оказался иным. Не таким однозначным, что ли? Вечно улыбающегося Унанки тоже трудно втиснуть в привычный канон. И даже ожесточенный Ириен нисколько не походил на книжные образы. Джасс тихонько рассмеялась, когда ей в голову пришла простая и немудреная мысль: эльфы так же, как и люди, бывают разные, и одно лишь причисление к тому или иному народу еще ничего не говорит о том, с кем придется иметь дело. Хэйбор родился человеком, но если бы у него были остроконечные уши и красивые эльфийские глаза, то оллавернский маг запросто переплюнул бы и Яримраэна, и Ириена во всем.

Джасс сидела у Альса за спиной, обняв его за талию. Чтобы волосы не лезли ей в лицо, эльф предусмотрительно заплел их в две косы, обнажив уши. По мнению Джасс, в маленьких мочках хорошо бы смотрелись серьги с жемчугом. Но в отличие от орков, обожающих украшать себя с ног до головы серьгами, кольцами, браслетами и ожерельями, эльф ограничивался либо браслетом, либо кольцом – тончайшим колечком на указательном пальце левой руки. Оно напоминало узкий листочек ксонга, прихотливо свернутый рукой ювелира в трубочку.

Вконец уморенные, полуживые, они добрались до Адоми, что на границе Сандабарского королевства. Маленькая крепость ничего толком не защищала, но была единственным водопоем на многие лиги вокруг, а потому – местом неприкосновенным и почти священным. Невысокая стена, сложенная из необожженных глиняных кирпичей, неровным кругом опоясывала два десятка таких же глинобитных хижин, возведенных в прямой досягаемости от благоустроенного колодца, добротно закрытого от песка, с поилкой для животных. Для путешественников имелся лишь широкий навес без стен. Ленивый тощий чиновник, в гордом одиночестве несший бремя власти, не вставая из гамака, принял положенную пошлину, но от небольшой взятки брезгливо отказался. На что можно потратить деньги в преисподней? На свежие угольки?

Адоми именовали еще Седьмой Точкой, потому что существовало еще шесть подобных крепостей, отличавшихся друг от друга только размерами и количеством чиновников. Чем ближе к столице, тем больше служивых людей. Путь ланги лежал в столицу, и одуревший от жары и лени таможенник взял с них чисто символическую сумму в одну серебряную энитику.

Лошади и люди пили жадно и помногу. Тор умудрился обжечься на солнце, неосмотрительно подставив голую грудь ветру, и теперь у него поднялся жар. Естественно, Мэд и Джасс взяли на себя заботу о тангаре, попеременно делая ему примочки холодной водой с лечебной травой, сорванной хатамиткой по дороге. Если Ириена ее регулярные остановки в зарослях трав чем-то и раздражали, то он помалкивал, оценив по достоинству заботу о Торвардине. Эльф умел быть справедливым, но мало кому демонстрировал эту добродетель. Хатамитки как никто в степи, за исключением орочьих шаманов, разбирались в лечебных травах, поднимая на ноги самых тяжелых больных без капли магии. Степные воительницы, как правило, лишены даже тени магического дара. Как полагал Ириен, в Сестры Хатами девушку приняли только потому, что ее дар оказался слишком слаб и в бою бесполезен.

Тор дрожал в ознобе и бормотал что-то на родном языке, и одного взгляда на него хватало, чтобы понять – ночевать, а возможно, и дневать лангерам придется в Адоми. Проклятое тангарское упрямство. Сколько раз ему говорилось, чтоб закрывал кожу от солнца? Сам Ириен следовал примеру кочевников, с ног до головы закутываясь в широкий плащ-хаву, оставляя открытыми только лицо и кисти рук. Его собственная кожа была не менее тангарской чувствительна к обжигающему солнцу юга.

Эльф не уловил момент, когда задремал, разморенный жарой, точно скатился в густую тень. Однако пробуждение вышло резким, внезапным и даже болезненным. Рука сработала быстрее, чем открылись глаза. Рывок, перекат, косой росчерк стали и… все, вот он уже на ногах.

Закат раскрасил небосвод во все оттенки алого, пурпурного, золотого и лилового, от чего мертвенно-белые стены домов казались нежно-розовыми. Красиво, но где же опасность? Пард смотрел на эльфа с легкой усмешкой, подозревая, что тот стал жертвой кошмарного сна. С кем не бывает? Остальные лангеры бессовестно дрыхли, пользуясь моментом, и только Джасс точно так же напряженно разглядывала небо.

– По-моему, это дракон, – сказала она тихо, подойдя ближе к эльфу.

– Ты тоже чувствуешь? – удивился он.

– Магия дракона сродни магии стихий, – пояснила она. – Он летит с востока.

Они вышли из-под навеса, продолжая ощупывать взглядами небосклон. Драконы жили далеко в море Латин-Сиг, на островах с дышащими дымом горами, и в степь залетали крайне редко. Опасные, прожорливые и очень разумные существа, до сих пор говорящие на лонгиире – Истинном языке Творения, они оставались непобедимыми врагами. Сильнее самого могучего мага любой расы, бессмертные, видевшие еще зарю мира, они внушали почти божественный ужас. Даже в этот миг, пролетая где-то на головокружительной высоте, недостижимый эльфийским взглядом, дракон заставил содрогнуться всякого, в ком имелась хоть капля волшебства. Дракон летел по своим драконьим делам в сторону Великого океана, ему не было дела до крошечных смертных существ, но сердце Ириена что есть сил колотилось о ребра, норовя выскочить из положенного природой места.

– В Храггасе я однажды видела дракона прямо у себя над головой, – прошептала Джасс, провожая глазами невидимую точку на горизонте. – Это… это было, как… как водопад. Да, как водопад Силы.

– Я себе представляю, – не скрывая зависти, сказал эльф. – А вот я никогда дракона, кроме как на картинке, не видел. Какой он был?

Они встретились глазами. Черный агат и текучее серебро.

– Он был багрово-красный, как сгусток крови, прекрасный и сильный. А крылья… крылья были в лиловых разводах, такие широкие, что, казалось, его тень накрыла половину мира.

Он вдруг увидел, как все было, ее глазами. Багряного дракона, желтый городок у самого подножия гор, море со скорлупками рыбачьих лодчонок, бездонный купол небес, высохшие деревья на холме… и еще бешеный восторг тринадцатилетнего ребенка, которому приоткрылась Истинная Сила.

Всепроникающее единство понимания нахлынуло и откатилось, как волна на морской берег. Ее глаза, как два окна, распахнутые в ночь, его глаза, как туманный рассвет над рекой. Невесомое соприкосновение рук. И все…

– Прости, – выдавил Ириен и отшатнулся.

– Ничего.

Словно на одинокий голос откликнулось горное эхо.

Джасс ушла обратно под навес. Проведать, как там Тор, наверное. А Ириен остался стоять. Закат выдался изумительный.

Великая степь неоглядна и подобна небесам, что сияющим куполом висят над ней. Но это совсем не означает, что всякий конный или пеший может пересечь ее вдоль и поперек, как ему, этому конному или пешему, заблагорассудится. Есть в ней места благодатные, кормящие и поящие многие тысячи своих обитателей. Есть места священные, исполненные тайны и божественной благодати. Но есть и коварные ловушки, гибельные и опасные места, где с равным успехом гибли смельчаки и трусы, хитрецы и простаки. Поэтому всякий житель Великой степи знает, что в путешествии надо придерживаться дорог, проложенных в глубокой древности мудрыми предками, которые ведали, что делают, и делали все на благо своим бестолковым потомкам. Словно знали мудрые пращуры, что со временем умы оскудевают, и оставили знаки для грядущих поколений путников, которые указывают самые безопасные маршруты. И все дороги, какие есть в степи, идут от одного путевого камня к Другому. Века сменились веками, знания древних утратились, а путевые колонны продолжают стоять. Древние Руны на них истерлись под воздействием ветров, дождей и солнца, но Сила, заложенная в колоннах при строительстве, осталась нерушимой. Возле путевого камня принято останавливаться на ночлег и без страха разжигать костер. Принято также гостеприимно встречать любого странника, который подойдет к твоему огню, делиться с ним вином и едой. И бывало, что шайка разбойников делила покровительство путевого камня с купеческим караваном без всякого ущерба для последнего. Что, собственно говоря, не мешало им потом догнать купчину в дороге и обобрать до нитки. Времена изменились, разбойники ныне не столь благородны, но шумный веселый парень – ученик законника с письмом из Эззала в Дгелт без всякого страха подвел свою вороную кобылу к большой компании, какую представляла собой Ириенова ланга.

– Доброй ночи, лангер Альс, – сказал он, склоняя голову.

Джасс бросила удивленный взгляд на Тора. Тангар лишь снисходительно хмыкнул. Мол, нечего дивиться, мы такие!

– Будь гостем, – ответствовал эльф. – Садись рядом, ешь и пей наравне и вволю. Как тебя звать?

– Тамири, лангер Альс.

Как выяснилось, парню и самому было чем поделиться со случайными знакомыми. В его седельной сумке нашлись круг овечьего сыра, лук и хлеб, разделенные вполне по-братски, к общему удовольствию.

После щедрого угощения на привале в степи принято так же щедро делиться новостями. Есть такой странный обычай, неукоснительно соблюдаемый в течение последней тысячи лет. И потому паренек, отхлебнув из бурдюка и стряхнув крошки в траву, с самым серьезным видом поведал о том, что видел в Эззале, каковы цены на лошадей и кому благоволит тамошний властитель. Лангеры слушали со всем возможным вниманием. Мало ли, вдруг пригодится?

– А еще я встретил отряд охотников за женщинами, – сообщил Тамири, бросая осторожный взгляд на Джасс. – Они идут по твоим следам, хатами Джасс.

– Ты знаешь, кто я такая?

– Вся степь знает, – важно объявил Тамири. – Ты и лангер-сидхи идете по следам Волка, а охотник Фурути хочет получить твою голову, женщина-смерть.

Малаган фыркнул:

– Отличное имечко. Тебе идет.

В ответ Джасс только прошипела что-то невнятное.

– И охотники не взяли с тебя слово молчать? – сощурился Ириен.

– Нет. Сказали: «Зачем? Он сам приползет».

– И куда пошли?

– На юг.

– На юг? – изумился было Унанки, но соображал он довольно быстро, и следом за удивлением последовал хлесткий шлепок по собственному лбу. – Демоны, впереди же Драконье ущелье!

И вот после двух восходов и одного заката Ириен Альс стоял возле точно такого же путевого камня – высокого желтого монолита в три, а то и четыре человеческих роста – и мрачно обозревал окрестности. Впереди лежало Драконье ущелье, и эльф много отдал бы за то, чтобы избежать встречи с этим проклятым местом. Никаких драконов там, понятное дело, не водилось. Ущелье, прорезанное древней высохшей рекой в голых скалах, извивалось змеей и если и имело какое-то отношение к драконам, то только своим редкостным коварством и смертельной опасностью для путников. Черный камень к полудню раскалялся на солнце, и от взмывающих к небу скал шел такой жар, что кровь в жилах сворачивалась. Тот, кто прошел этой дорогой хотя бы один раз в самый разгар лета, никогда не пожелает повторить сей подвиг. В холодные же месяцы ущельем можно пользоваться без всякой опаски, более того, оно сильно сокращает путь в Чефал. Вдоль узкой тропы, вьющейся между валунов, то и дело попадались выбеленные кости павших животных, лошадиные или верблюжьи, а иногда можно было встретить и человеческий череп. Как наглядное напоминание наглецам и зазнайкам, решившим лишний раз испытать терпение злого бога судьбы Файлака и слепой сестры его Каийи – богини удачи-неудачи.

Идти южнее, в обход, через каменистые россыпи? Тогда о верховой езде можно забыть, лошади переломают там себе все ноги, их надо вести в поводу. К северу же гряда становилась все выше и выше, вливаясь в отроги Маргарских гор. А следующий путевой камень находится по другую сторону Драконьего ущелья. Вот и думай теперь, что имели в виду предки, когда ставили эти каменюки. Шутники были предки.

Пард тоже изучал пейзаж, и по тому, как яростно он дергал себя за бороду, заплетенную по случаю жары в косички, можно было догадаться, что его выводы еще менее утешительны, чем у эльфа.

– Вот срань, – проворчал оньгъе. – Топать через эту щелку все равно что спать на раскаленной сковородке. Мы там сдохнем. Слышь, Ирье, а может, устроим на охотников засаду?

– В камнях? – скептически переспросил Альс. – И потеряем несколько дней. Воды не хватит до следующего колодца, если потом пойдем в обход. Лошади передохнут, – вздохнул он. – Да и мы тоже.

– Я думаю, нужно идти в обход, – подала голос Джасс, не желая оставаться в стороне от обсуждаемого вопроса. Очень уж ей не хотелось соваться в каменную щель, пышущую жаром.

Альс и Пард мрачно посмотрели на нее, крайне недовольные вмешательством в серьезный мужской разговор.

– Пард, напомни мне, кто нас преследует? – ядовито поинтересовался Альс.

– Охотники за женщинами.

– И кто из нас женщина?

Но бывшую хатамитку тоже смутить было трудно.

– Решил лишний раз блеснуть остроумием? Я восхищена, – холодно ответила она. – Тебе себя не жаль, так хоть остальных пожалей. Тут у нас далеко не все чистокровные эльфы, если ты заметил. Мы, люди, не такие выносливые, как вы. – Она решила, что оньгъе ее поддержит. – Пард, хоть ты-то понимаешь, что соваться в ущелье все равно что идти на верную гибель?

Пард недружелюбно посмотрел Джасс в глаза.

– Леди, ты уж извини, но как Альс скажет, так мы и поступим. Скажет идти через ущелье – пойдем, скажет в обход – пойдем в обход. Такие вот дела, – сказал он хмуро и поправил рукоять секиры. – Ты не из ланги, ты не поймешь.

«Ни добавить, ни убавить! Нашла с кем спорить, – сказала Джасс себе с досадой. – С лангой решила поспорить? Да каждому дурачку в степи известно, что лангер скорее язык себе откусит, чем скажет в присутствии чужака хоть слово против своего командира».

Что бы там ни думали на самом деле Пард или, скажем, Сийгин, но они будут на стороне Альса в любом случае. Хатами фыркнула и ушла к Яриму и Унанки, которые перебирали вещи, откладывая все, что можно бросить без особого ущерба.

– Спасибо, – после долгого молчания сказал эльф. – Я рад слышать, что ты по-прежнему доверяешь мне.

– А как же иначе, Ирье? – удивился Пард. – Ланга может жить только на доверии. Я верю в тебя, ты – в меня, на том и стоим. А девчонка просто не понимает. Она видит лишь шестерых одержимых мужчин, наемников, которые слепо идут за своим командиром, не размышляя и не подвергая его решения сомнению, точно мертвецы под властью некроманта.

Эльф продолжал испытующе смотреть на Парда, и тот чувствовал, что обязан высказаться до конца:

– Мы никогда не считали тебя тираном, иначе ланги как таковой не получилось бы. Даже Сийгин, который везде и во всем ищет ущемление своей свободы, безоговорочно признал за тобой лидерство. Ты разве никогда не задумывался, почему все мы: и люди и нелюди – сколько бы ни спорили с тобой, никогда не подвергали сомнению твои приказы? Не потому, что ты эльф, не потому, что ты волшебник, и не потому, что ты мудрее хотя бы в силу многих прожитых лет. Нет! Ты раз за разом доказывал и доказываешь нам, что готов пожертвовать своей длинной эльфьей жизнью ради каждого из нас, ради наших мотылиных жизней, мы – твоя подлинная семья. И для тебя нет разницы Между Унанки – твоим сородичем, другом детства и юности, и Мэдом Малаганом, Тором или мною – Аннупардом Шого, чьи предки убивали твоих предков не одно столетие подряд. Мы все знаем это, и потому ты – наш командир, а значит, твои решения – это и наши решения тоже.

– Но ведь и я могу ошибиться, – вздохнул Альс. – А вдруг я ошибаюсь и с чистой совестью веду вас всех на погибель? Джасс права хотя бы в одном: я иногда забываю, что мы разные, и то, что выдержу я, тебе и Мэду не перенести.

– Не такие уж мы и хрупкие, выбирались и не из таких переделок. Если ты считаешь, что надо идти через ущелье, значит, так тому и быть. И не переживай за нас, как-нибудь сдюжим.

Прежде чем уйти, Пард похлопал эльфа по плечу, посылая ему кривоватую ухмылку. Мол, не дрейфь.

– Думаешь, мне самому хочется в это пекло? Или вас всех тянуть? – тихо и отчаянно пробормотал Альс, бросая взгляд на немилосердное белесое небо, которое, казалось, с жестоким любопытством разглядывало маленькую букашку-эльфа на огромной ладони Великой степи. Смотрело и ухмылялось.

Себя в этот миг он мучительно и жестоко ненавидел, как только эльфы это умеют, то есть самозабвенно и всем сердцем.

Они выехали посреди ночи, чтобы до утра преодолеть треть пути по относительной прохладе. Ночью камень отдавал тепло, и назвать банную жару прохладой можно было только в сравнении с дневным огненным адом. Мужчины разделись до пояса, и их перевитые мышцами тела блестели от пота. Быстро ехать тоже не было никакой возможности, так узка и извилиста была тропа. Джасс сидела за спиной у Малагана и думала о том, что если ночь так мучительна, то какое же утро их ждет. А если бы знала, то побежала бы со всех ног обратно. Прямо в руки охотников тунга Фурути.

Драконье ущелье дышало огнем. Воздух трепетал, расслаиваясь на узкие мерцающие полоски, раскаленным языком облизывал лицо, стремясь иссушить слезящиеся глаза. Кони стонали и плакали от жара. Но останавливаться было нельзя. Стоило только замереть на месте, как казалось, что кожа вот-вот начнет отпадать лоскутами. Но еще хуже становилось, когда налетал ветер, гнавший впереди себя тучи мелкого черного песка, мгновенно забивающегося в нос, в рот и глаза. Лангеры плевались и на чем свет стоит костерили проклятое ущелье, безумное солнце и свою авантюру. Но скоро сил на ругань у них не осталось совсем, даже рот открывать стало тяжело. В горле все спеклось коркой, которая не рассасывалась даже после глотка воды. Никогда Джасс не испытывала таких мучений, даже в вонючем хисарском зиндане, даже когда ее связанную бросил в степи Бьен-Бъяр. Одно дело – солнцепек, а другое дело – дьявольский жар от раскаленного чуть ли не докрасна камня.

Полдень, когда ущелье заливали прямые лучи солнца, ланга пережила на пределе сил. Малагана мутило, и Джасс едва удерживала его в седле, чтоб эрмидэец не свалился под копыта. Малиновый оттенок кожи Тора и налитые кровью глаза внушали опасение за его сердце. Эльфы, создания невероятно выносливые, и те едва терпели жару, мокрые, обожженные солнцем, с черными растрескавшимися губами. Сийгин не мог открыть век, Пард дышал с таким трудом, что казалось, вот-вот задохнется. Себя Джасс со стороны не видела, но подозревала, что выглядит не лучше остальных.

Двух лошадей пришлось прикончить, чтоб не мучились. Остальных повели в поводу. Мэд Малаган окончательно потерял сознание, и его мешком перекинули через седло. Джасс закрыла глаза всего на минутку…

…Маленькая вытоптанная площадка между бурыми валунами, нещадно палимая солнцем. Руки онемели, а плечи превратились в один сплошной синяк. Солнце – жгучая пытка, горячий ветер, несущий буро-желтую пыль, которая впитывается в воспаленные легкие… Его голос…

– Усталости нет. Ненависти нет. Только твое живое тело, ловкое, сильное и умелое. Оно все вспомнит, оно справится. Ты ощущаешь, как кровь течет по венам?

– Да.

– Громче!

– Да!!!!

Очистить разум… Это просто. И вот мышцы, измученные бесконечными повторениями, сами находят оптимальное решение, чтобы отразить быструю и коварную атаку.

– Олень не раздумывает, как убежать от волка, он убегает, полагаясь на силу своих ног и выносливость сердца. Птица никогда не задумывалась о том, как махать крыльями, а ведь каждая птица когда-то была голым птенцом и не умела летать. Ты слышишь меня?

– Угу.

– Громче!

– Да!!!!

Для Хэйбора воинская премудрость была так же естественна, как дыхание, как улыбка, как голубизна его пронзительных глаз. Возможно, когда-то он и пользовался волшебством в поединке, но те времена давно миновали. «Нельзя осквернять чистоту стали никаким колдовством», – любил говорить он. Он вообще много чего говорил, видя в ней благодарного слушателя.

– Возьми оружие, и начнем все сначала. Шире плечи, мягче руку. Готова? Вперед.

Как учитель он не знал пощады, и тренировка могла продолжаться до полного изнеможения и потом еще чуть-чуть сверх того. Но ради мимолетной похвалы можно выдержать все что угодно.

– Не пяться! Не отступай! Резче!

– Ха-а-а!

– Вот видишь. Уже неплохо… Неплохо… Плохо… Ох…

– Открой глаза, Джасс, – сказал Хэйбор.

Она послушалась, но увидела перед собой тревожные серые глаза Ириена. Он пытался залить ей в рот немного воды, осторожно поддерживая голову. На землю пали сумерки, лиловые, как траурные одежды аймолайцев.

– Уже вечер, – прошелестела она иссохшимися губами.

– Да, и мы вышли из ущелья, – подтвердил эльф, помогая ей сесть.

Рядом сидел измученный до крайности Яримраэн. Лицо его опухло, а на лбу виднелись желтые пузыри от ожогов.

– Я в обморок упала?

– Скорее чуть не сдохла, – подал голос Пард. – Ты не переживай, барышня, Малаган тоже только-только очухался.

Джасс попила, приняв из рук Ириена чашку. Она бы с удовольствием еще поспала, но должен же кто-нибудь позаботиться о лангерах. У всех были ожоги, даже у Сийгина. Орк, как оказалось, пострадал больше всех. У него носом шла кровь, да и дышал он с трудом. Джасс всю ночь провела возле него, обтирая его отваром корней числолиста, который снимал жар.

На следующий день никто никуда не смог идти, даже эльфы. Ириен спал как убитый до самого заката. Пард и Тор приготовили ужин, и когда эльф соизволил продрать заплывшие глаза, то его уже ждала ароматная похлебка с мясом и травами. Лангеры ели молча и сосредоточенно, берегли силы.

Ряд высоких деревьев из рода ксонгов, показавшийся на горизонте, выглядел как мираж. Белоствольные и раскидистые, с узкими серебристыми листиками, которые нежно шелестели на ветру, ксонги ощутимой тени не давали. Зато они росли везде, где была вода, и в степи их иногда называли деревьями надежды. Увидевший ксонг имел все основания надеяться на то, что удастся выжить.

– Озеро Чхогори, – объявил Ириен, и его слова были встречены радостным воем лангеров.

Теперь они плескались в воде, как дети, и не хотели вылезать из нее, по-детски заупрямившись. Унанки нырял с камня. Тор, Мэд и Пард плавали наперегонки. Сийгин плавать не умел и просто сидел по пояс в воде. Яримраэн пытался отстирать свою рубашку.

В сторонке на берегу аккуратной стопкой лежала одежда Джасс, а сама она рассекала водную гладь сильными гребками прирожденной пловчихи. Ее стриженая головка виднелась чуть ли не на середине озера. Она держалась в стороне от мужчин, вняв-таки словам Парда и стараясь не смущать их своей наготой.

Для Ириена ни чужая, ни собственная обнаженность значения не имела, как и вообще для всех эльфов. Но он слишком долго прожил среди людей, чтобы не понимать их отношение к этому вопросу. Когда-то его смешило свойство людей-мужчин приходить в возбуждение от созерцания грубых картинок с изображением голых женщин с огромными грудями. Для эльфа, чтобы пожелать женщину, недостаточно было просто увидеть ее обнаженной. Докапываться до сути явления Альс не стал, а просто отнес его к свойствам расы, которые существуют изначально и не поддаются объяснению. Тангары, например, были еще более стыдливы, чем люди. Известная поговорка утверждала, что тангар бывает голым один раз в жизни – выходя из чрева матери. Злые языки, конечно, преувеличивают, но маниакальная тяга тангаров придумывать одежду для любых случаев жизни общеизвестна. У орков отношение к наготе весьма своеобразное – она считалась одной из форм магии. Потому сородичи Сийгина так любили расписывать свои тела разноцветными татуировками. Это кроме того, что каждая каста имела свой рисунок, который в подростковом возрасте наносился на щеку, шею и вокруг уха.

Джасс выбралась на берег и, повернувшись спиной к мужчинам, стала неспешно одеваться. Кожа у нее стала золотистой от загара. Коротко и неровно обрезанные волосы отросли совсем немного, и взгляду Ириена открывалась тонкая стройная шея, покрытая нежным, выгоревшим на солнце пушком. Пожалуй, ей даже идет такая прическа, решил эльф, наблюдая за процессом одевания. В мужской одежде, в простой рубашке и штанах, босая, она казалась удивительно хрупкой, словно маргарская статуэтка из бежевой глины. Хотя переход через Драконье ущелье доказал, насколько сильна телом и духом бывшая хатами. Он же странным образом примирил их и даже сблизил меж собой. А возможно, Ириен просто исчерпал все запасы недовольства собой и окружающими. Он махнул рукой, приглашая женщину к кострищу, уже погасшему, где жарил на углях только что пойманную рыбу, отломил кусочек и протянул Джасс:

– Пробуй.

Она откусила, осторожно, чтобы не обжечься, и сделала круглые глаза:

– О! Вкусно! Дай еще, пока никто не видит.

Ириен улыбнулся. На нее так приятно было смотреть. Солнечная девушка с черными сияющими глазами.

– Ты хорошо плаваешь, – искренне похвалил он. – Может быть, научишь Сийгина? Сколько я ни пытался, у меня ничего не вышло.

– А он что, не умеет? – изумилась Джасс, бросая на орка взгляд, полный недоумения. – Первый раз такое вижу. Чтоб орк – и на воде не держался.

– Сийгин – уроженец Дождевых гор, из Къентри, там плавать негде. Море далеко, а реки – чистый лед. Если падаешь в такую холодную воду, то, даже умея плавать, долго не продержишься. Холод убивает быстрее, – пояснил эльф. – Однажды я сам свалился в горную речку и жив остался только потому, что там было мелко, по пояс.

– Я смотрю, ты где только не был, – рассмеялась Джасс и уселась рядом.

– У меня было много времени.

Она бросила на эльфа странный взгляд, цепкий и внимательный. Сравнивала с Яримраэном? Золотистые искры на дне темных глаз, что они означают? Джасс осторожно коснулась шрама над бровью, нежно, будто перышком провела. Ириен зажмурился, закрыл глаза, наслаждаясь неожиданной лаской с самозабвением бродячего кота, которого вместо ожидаемого пинка вдруг погладили и почесали под подбородком.

– Это любопытство или ласка? – спросил он, не разжимая век, боясь спугнуть крохотную новорожденную радость.

– Ласка, – глухо ответила Джасс. – Открой глаза.

Он послушался, странно покорный ее словам. Мир вокруг растворился в сиянии дня, в плеске воды, в голосах…

– Эшш! Эшш ху май маэ-хин!

Ириен обернулся и вскочил на ноги. В оазис входил большой караван кочевников. Смуглые черноволосые люди в ярких одеждах красных и оранжевых тонов. Клан Горни – Рожденных в Пути, если судить по узору и цвету их хаву. Глава клана, крепкий, черный от солнца старик с гривой белых волос, взмахнул рукой в традиционном приветствии:

– Храни тебя Пестрая Мать, Альс-лангер.

Эльф низко поклонился почтенному патриарху, как того требовал обычай.

– Мир-ат хин тэ май. Раздели со мной огонь и воду, – ответствовал он и уже совершенно попросту добавил: – Рад видеть тебя, Хинхур-этто.

– Когда встретишь в степи хоть одного, кто тебе незнаком, скажи сразу мне, – тихонько хихикнула за его спиной хатами.

– Кто не знает Альса, тот слышал о стальном сидхи, а кто не слышал, тот проспал всю жизнь, – отозвался Хинхур, у которого оказался отменный слух. – Я не ожидал встретить тебя здесь.

– Как видишь, Хинхур-этто, я как и прежде полон неожиданностей, – рассмеялся эльф.

– Ого! Тогда я тоже тебя удивлю. Сегодня у нас будет праздник.

Руки у патриарха кочевников казались свитыми из тысячи жестких темно-коричневых веревок. Он сделал знак своим людям, чтобы ставили лагерь, и те без промедления принялись за работу. Натягивались пестрые палатки, расстилались ковры, разводились костры под гортанный говор черноглазых мужчин, визг голопузых детишек и смех ярких женщин, звенящих золотыми браслетами. Оказалось, лангеры давно знакомы с кочевым кланом Горни. Многие смуглянки бросали жаркие взгляды на могучего Торвардина и гибкого Сийгина. Джасс оставалось только дивиться тому, как Ириен умудрился завести друзей среди самого гордого клана Великой степи. Рожденные в Пути кочевали из века в век, не меняя уклада, никогда не оседая, никогда не принимая ничьего покровительства, гордые и свободные, как… как драконы. Их бурдюки были полны легкого аймолайского вина, которым они щедро делились с друзьями, равно как и теплом своих костров, лаской женщин, дикими песнями и неистовыми танцами. Детишки норовили доподлинно узнать, на самом ли деле волосы у принца Ярима сделаны из серебра, а глаза – из синих самоцветов, подсылая к эльфу самого смелого и отчаянного из своих рядов. Пард и Мэд перепробовали все вина, не зная, на котором остановиться. Джасс тоже сделала несколько глотков, наблюдая за танцем девушек. Маленькие бубны с серебряными колокольцами звенели в их тонких ловких руках, вторя звонким ножным браслетам. Шелковые ленты в косах, разлетающиеся юбки, обнажающие стройные ноги танцовщиц, жгучие взгляды из-под длинных ресниц.

– Иди к нам, хатами! Танцуй с нами! Пой с нами!

И она танцевала и пела на их языке, которого почти не понимала, но песня была так хороша, а звезды над оазисом так прекрасны, что только глухой и немой мог сдержаться. Потом мужчины стали в круг, обхватив друг друга за плечи, женщины ударили в барабаны, зазвенели флейты, и круг пришел в движение. Дикий танец дикого степного племени. Яркие блики огня выхватывали из темноты то хищное лицо кочевника, то смоляной хвост на макушке Сийгина, то серебряные глаза Ириена, то рыжую бороду оньгъе. Кружились вместе со всеми Яримраэн и Торвардин, что-то весело кричал Малаган, сверкая зубами, и казалось, что пляска не кончится никогда. Рожденные в Пути как никто иной умели радоваться жизни.

– Ешь, хатами, пей с нами, – сказала пожилая женщина в желтом хаву, протягивая Джасс медный ковш с вином.

– Откуда ты знаешь, что я хатами, почтенная эттуи?

Женщина хитро усмехнулась.

– Вся степь знает, что лангер-сидхи по имени Альс и женщина-хатами идут в Чефал взять цену крови со Степного Волка. Дни Бьен-Бъяра сочтены и подобны праху под ногами. Как же тебя не узнать, хатами Джасс?

– О! – только и смогла сказать Джасс.

– Сегодня у нас праздник, моя внучка даст имена своим двойняшкам. Ешь и пей за их здоровье, за их будущую славу и удачу, потому что встреча наша есть знамение, – отозвалась старуха, вкладывая в ладонь Джасс теплую лепешку, и исчезла в темноте и тенях.

– Слова в степи носит ветер, и каждая травинка повторяет их, – напомнил Яримраэн старую поговорку, присаживаясь рядом, чтобы отдохнуть после пляски.

Он завязал, по примеру Сийгина, простой орочий хвост, подобрав все волосы наверх, и его высокий лоб блестел от пота. Вина он, конечно, не пил, но мясо и кашу уплетал за обе щеки.

– У Ириена, похоже, везде найдутся знакомые и друзья. Кто бы мог подумать.

– Отрадно видеть, что ты заметила, какой он… мм… интересный эльф, – одобрительно бросил принц. – Эти простые и бесхитростные люди прекрасно разбираются и в людях, и в эльфах. Не будь Ириен таким, каков он есть на самом деле, они бы не пели и не танцевали с ним в одном кругу. Это знак огромного уважения, Джасс. Тебе и мне поверили только потому, что мы вместе с ним.

– Да, ты прав, я не слышала, чтобы Рожденные в Пути так привечали хатамиток, – согласилась Джасс.

– И не услышишь. Ириен вместе с воинами-горни защищал их становище в год звездопада, когда хисарский владыка попытался истребить род кочевников.

– И давно это было?

– Лет двенадцать назад, если я не ошибаюсь.

– И сколько ему тогда было лет?

– Ай-ай-ай, хатами, ты же знаешь, что у эльфа неприлично спрашивать о возрасте, – снисходительно пожурил ее принц. – Он еще относительно молод по нашим понятиям, если тебя это так волнует. Волнует ведь?

Джасс молчала. Вот он стоит, полуобернувшись, на границе света и тьмы, и странные тени бесприютными стадами бродят по его лицу, превращая прихотливый изгиб губ то в сияющую улыбку, то в хищный оскал, то в хитрую маску.

– Волнует, – призналась она почти через силу.

– Повелительница ветров обнаружила, что у нее тоже есть сердце? – мягко усмехнулся одними глазами Яримраэн. – Не нужно иметь волшебное зрение Ведающих, чтобы понять, глядя на вас двоих, что нет в этом мире более близких душ.

Она склонила голову к его плечу, пряча улыбку. Если и был у Джасс кто-то безусловно родной в этом мире, то это Яримраэн, эльфийский принц-изгнанник. И пусть породнила их хисарская темница, но чем такое родство хуже прочего? Будь иначе, они никогда не смогли бы говорить так откровенно.

– Только… только у меня одна просьба.

– Какая?

– Не сожги его в своем огне, человеческая женщина, – прошептал эльф ей на ухо.

– У него своего более чем достаточно. Мы разные.

– Да. Он готов в любой момент принять смерть, а ты выживешь назло всем. Но вы оба так страстно любите жизнь.

Тон у принца был совершенно несерьезный. Как всегда.

Кочевники начали хлопать в ладоши, задавая изысканно-сложный ритм. Такого Джасс еще никогда не слышала и подошла ближе к большому костру посмотреть, что будет дальше. Внезапно хлопки оборвались, и в небеса взлетела ночной птицей песня. Ее пели в два голоса Унанки и Сийгин, оба обнаженные по пояс, с распущенными волосами. Это было удивительно красиво. Светло-русые с золотом локоны эльфа ветер перемешивал с черными в синеву прядями орка. Один голос вплетался в другой, подхватывал мелодию, и щедрыми горстями бросал ее прямо навстречу звездам.

Там далеко-далеко

В небе, горящем огнем,

Ветер, что рвет паруса

Черным могучим крылом.

Там далеко-далеко

Наш позаброшенный дом,

Радость, печали и гнев

Пеплом рассыпаны в нем.

Там далеко-далеко…

Старая песня, которую часто поют странники на привалах. Но у Джасс защипало в глазах от непрошеных и нежданных слез. Она закусила губу и отвернулась. Сколько лет она не плакала? Пять или больше? Что разбудила в ней эта песня?

Слезы надобно смыть, пока никто не заметил, пока никто не успел ткнуть заскорузлым пальцем в едва поджившую рану.

В тихих черных водах озера толстыми ленивыми рыбами плавали луны, ловили звездную мошкару, не страшась попасться на острый крючок рыболова. Любоваться этим зрелищем можно было до бесконечности, а еще белыми стволами ксонгов, отблесками костров и всеми теми чудесами, что дарует щедрая южная ночь.

Скоро Джасс позвали воздать должное зажаренному жертвенному барану, и тут выяснилось, что сидеть ей придется на почетном месте, рядышком с Альсом. Единственная женщина со стороны ланги должна исполнить обязанности спутницы их главы.

– Смирись, женщина, у тебя сегодня такая судьба, – усмехнулся лукавый эльф. – Это я тебе как лангер говорю. Будешь мне подкладывать самые вкусные кусочки. Так принято у Рожденных в Пути, а мы не будем обижать щедрых хозяев. Верно?

– Я смотрю, ты отлично устроился! – фыркнула Джасс.

– Прекрасная ночь, праздник, красивые песни. Разве этого мало?

– И на удивление романтичен. С чего бы?

– Это, знаешь ли, наша расовая черта. – Альс мечтательно закатил глаза. – Мы, эльфы, вообще существа на редкость романтичные, любим смотреть на звезды, петь песни, цветочки любим, птичек там всяких разных. Неужели никогда не слышала?

Голос у Ириена был так безмятежен, что Джасс специально присмотрелась к его лицу: лукавому, с кривоватой ухмылкой на губах и насмешливым взглядом. Словом, обычное для Альса выражение. Это несказанно успокаивало. Благодушия и романтики содержалось в Ириене Альсе убивающе мало.

– Ты не заболел, случаем? – встревожилась Джасс. – Или все же Пард уговорил тебя хлебнуть вина? Успокой меня скорее, потому что слышать из твоих уст о звездах и песнях более чем странно. Ты меня пугаешь, лангер.

Ириен пропустил ее слова мимо ушей. Он улыбался с видом полного довольства собой и жизнью и стал удивительно похож на горного барса после удачной охоты.

– Я хочу вернуться к нашей прерванной беседе, хатами, – в тон ей сказал эльф, заставляя Джасс серьезно пожалеть о жесте, вырвавшемся у нее помимо воли. – Мне понравилось, если хочешь знать. Давно ко мне никто не прикасался по доброй воле и так… приятно.

Скажи такое любой другой мужчина, возможно, девушка почувствовала бы себя польщенной. Но от Альса… Чего от него вообще можно ждать? Поэтому Джасс поторопилась выполнить свои обязанности, ткнув эльфу под нос баранье ребро, сочащееся жиром.

Ириен умел понимать намеки и больше не лез ни с разговором, ни с подначками. Чересчур быстро крепнущая связующая нить между ним и хисарской беглянкой доставляла немало беспокойства и растерянности. Если так пойдет и дальше, то неизвестно, чем дело кончится для них обоих.

В одной из множества легенд о сотворении Четырех Народов говорилось, что боги создали эльфов, решив примерно покарать жаждущих бессмертия. И поначалу Властелин земли и небес Арраган в страшном гневе решил дать наглецам подлинное бессмертие, но ипостась Двуединого Куммунга – Милостивый Хозяин и бог-хранитель Яххан вымолили меньшее наказание, ограничив срок жизни эльфов пятью столетиями. Во всяком случае, Ириен никогда не считал долгую жизнь своей расы благом.

Костры горели всю ночь, всю ночь над озером Чхогори звенели песни и смех, двое младенцев, Рожденных в Пути, получили имена, а вино было выпито. И настал рассвет.

Горнийская лошадка, такая неказистая с виду, оказалась выше всяческих похвал. Послушная, быстрая и неутомимая, как и ее бывшие хозяева, она обладала удивительно плавным ходом. Джасс назвала ее по-аймолайски – Оссула. Почти Осса. В память об Оссе, которую украл Бьен-Бъяр. Джасс из принципа не стала брать лошадей у лангеров. Зловредный эльф мог запросто обвинить ее в воровстве, а в Чефале конокрадов не жаловали.

Как же, оказывается, приятно вдруг оказаться в совершенном одиночестве. Когда вокруг только бесконечная степь, седовато-бурые травы, обжигающе горячий ветер, бездонная синь неба и ни одной живой души в округе. Еще неизвестно, что хуже – лишить человека свободы или лишить его возможности побыть одному. Без того и другого можно запросто тронуться рассудком.

Конечно, нужно было сказать хоть слово Яримраэну… Однако совесть – это такая юркая штучка… Вот она противно скребется, как ящерица в темноте, но стоит немного напрячься, и она поспешит шмыгнуть в отдаленный уголок, чтобы там затаиться до поры до времени.

«Ну в конце-то концов ланга рано или поздно тоже окажется в Чефале, – думала Джасс. – Тогда, понятное дело, придется объясняться и с Яримом, и с Альсом. Но это будет потом…»

Она еще не забыла уроки Хэйбора, справедливо полагавшего, что нет никакой необходимости забивать себе голову всем сразу. Сначала Бьен-Бъяр, потом Хэйборов и ее меч, а уж потом оба эльфа и вся шустрая компания лангеров. Именно в такой последовательности.

От озера Чхогори до Чефала пролегало ровно восемь дневных переходов. Восемь великолепных одиноких дней, наполненных спокойствием и тишиной, как соты медом, и семь коротких ночей, таких звездных, что проспать эту несусветную красоту грешно. Как будто вернулись те дни, когда жизнь Джасс была проста и ясна и подобна растущей траве.

«Трава растет навстречу солнцу, – говорили хатами. – Мы живем, как трава, выходим из земли и уходим в нее, согретые любовью Великой Пестрой Матери. Незачем задумываться о замысле Праматери, ибо для всего у нее найдется важное место и нужное время».

У Хатами все просто и все ясно, иногда даже слишком просто и чересчур ясно. А Джасс была одной из немногих хатамиток, которой хватало времени на подобные раздумья. Наверное, это случилось оттого, что она оказалась среди Сестер не малышкой-несмышленышем, а взрослой девушкой, достаточно строптивой и критичной. И девушка эта никогда не отождествляла себя с травой. Наверное, потому что ни в коем случае не желала быть скошенной. Те безмятежные дни безвозвратно ушли, утонув в зловонной бездне хисарской ямы-темницы. Хатами отреклись от своей сестры, а Джасс отказалась от них. Но, странное дело, теперь она ощущала себя гораздо более свободной, чем когда-либо. Ланга, удивительное сборище рубак, каким-то невероятным образом одарила свою незваную гостью хрупким ощущением свободы, о котором, как выяснилось, Джасс даже не подозревала. И вот теперь она пила свою нежданную вольность, вдыхала ее полной грудью, купалась в ней. Только теперь, только сейчас, спустя столько лет Джасс наконец поняла, о чем хотел сказать Хэйбор, когда утверждал, что самым тяжким бременем и самым сладким наслаждением в жизни может стать… нет, не любовь, а только свобода. Когда перед тобой лежит целый мир и все его дороги, какие есть, все они твои. Вот с этого самого места и начинаются все трудности, когда требуется срочно решить по какому пути пойти.

Плоская, как стол, степь чем дальше, тем больше дыбилась холмами, сначала пологими, а потом довольно высокими, меж которыми росли рощи ксонгов. И все благодаря великой реке Теарат. Широкая и полноводная, она брала начало у вершин Маргарских гор и делала плодородной почву вдоль своего русла. На ее холмистых берегах всегда кипела жизнь. Аккуратные делянки риса, пышные сады, идеально круглые пруды стали плодами неустанных трудов людей и орков, а зеленоводная Теарат оставалась неизменно щедра.

Чефал лежал в устье реки, как удивительный яркий цветок. Никогда его не охраняли стены, и город привольно разрастался вширь, захватывая один за другим холмы округи. Городом трех тысяч лестниц звали его. Белоснежные башни с прорезными узорчатыми стенами, цветники, дворцы, дома горожан в три-четыре этажа, каскады лестниц, сбегающих с пологих холмов к морю, к гигантскому порту, где сотни кораблей со всех концов света швартовались к причалам. Куда там до Чефала прекрасному Хисару и даже Ан-Ридже, погрязшей в немыслимой роскоши. Он принимал заморских гостей из самой Валдеи в своих ажурных дворцах в те времена, когда Хисар был стойбищем воинственных степняков, а Ан-Риджа – деревней овцеводов.

Несколько лет назад Джасс уже побывала в Чефале, но город снова потряс ее воображение. В довершение прочих его красот сейчас цвели раранги – высокие деревья с гроздьями пахучих мелких цветочков. В конце лета весь город был чуть ли не по колено усыпан розовыми лепесточками размером с ноготок. Запах стоял одуряющий, одновременно сладкий и горький, нежный и резкий, такой, каким только и может быть самый настоящий раранговый аромат.

По улицам Чефала можно бродить не одну неделю и не увидеть и трети его чудес. Кто не был на площади Хрустальных Деревьев, тот вообще может считать свою жизнь прожитой зря. Двадцать два фонтана с чистейшей водой, сорок стеклянных колонн, розовый и пурпурный камень мозаичной мостовой – выдумка царственных предков нынешней королевы. А Золотые сады? А Десять Тысяч Безупречных Ступеней? Не говоря уж о дворцах, коих в Чефале неисчислимое множество, один другого прекраснее и пышнее.

Жаль только, любоваться удивительным городом у Джасс времени почти не оставалось, а то она бы вволю тут побродила, не стесняясь ни круглых своих глаз, ни разинутого от искреннего восхищения рта. Она прямиком отправилась в «веселый квартал» к знакомой своднице по имени Киан. «Веселый квартал» располагался между богатыми и бедными районами города, возле Фруктового рынка. Видимо, чтобы ни бедные, ни богатые не могли миновать этот сад наслаждений, обнесенный чисто символической оградой, увитой розами редчайшего голубоватого оттенка. Среди дня квартал пустовал, девушки отдыхали, купались или наводили красоту. Иные казались красавицами, иные не слишком, но почти все поголовно были метисками – полуорками или тэннри. Чистокровных орок Джасс приметила всего две, и то из низшей касты «талусс» – «ночных». Их зелено-синие татуировки над ключицей изображали змей, свернувшихся в клубок. Киан была оркой из средней касты – «ко-мер», что ставило ее на несколько ступеней выше остальных женщин. Сводня жила в маленьком, почти игрушечном домике, полностью оплетенном диким виноградом и похожем на убежище какой-нибудь сказочной колдуньи. Когда Джасс подошла к калитке, ведя за собой лошадь, орка сидела на пороге и пила обжигающий напиток из лепестков раранга.

– Что-то давненько я тебя не видела, хатами Джасс, – улыбнулась она приветливо и помахала рукой.

– Рада снова видеть тебя, Киан, – ответила Джасс.

Орка выглядела много моложе своих лет: стройная и гибкая, с пушистыми длинными косами, в которые закралось всего несколько седых волосинок. Янтарные глаза она подводила сурьмой, а губы – яркой помадой, обозначающей ее профессию.

– Хочешь раранги-каш? Я только-только сварила целый чайник, – предложила Киан.

– Не откажусь, – с радостью согласилась хатамитка. – Я целую жизнь его не пила.

– Тогда привяжи свое животное снаружи, а то оно мне все цветы пожрет. И заходи.

Орки не любят суетливости, когда собеседник не может полностью отдаться чему-то приятному, а торопится решать свои дела. Несолидно как-то, несерьезно. Серьезные существа сначала попьют горячий каш, побеседуют о погоде, о ценах на рынке, о семьях, потом еще раз выпьют каш и только после этого неспешно приблизятся к интересующей гостя теме.

Судя по чашечке из тончайшего фарфора, в которой Киан подала напиток, ее дела шли в гору. На тонких руках прибавилось золотых браслетов, до которых орки большие охотники, а в волосах – дорогих перламутровых гребней.

– Как поживают твои племянники? – вежливо спросила Джасс, прихлебывая из драгоценной чашки сладкий и терпкий каш.

– Даяни вышла замуж прошлым летом за среднего сына Каранеу-Ото и уже ждет ребенка, – с гордостью объявила Киан.

Дальше шел рассказ о всех ближних и дальних родичах, тетках-дядьках, внучатых племянницах и свояченицах, словом, говорила только Киан, а Джасс вежливо изображала внимание. Раранговый напиток не кончался, но Джасс с избытком запаслась терпением и не собиралась отступать, дожидаясь, пока орка сама выдохнется.

– Ты все про родню да про родню, сама-то как? – участливо поинтересовалась Джасс. – Вроде даже помолодела.

– Тут помолодеешь! – возмутилась орка. – Барышни пошли капризные, а кавалеры привередливые. Теперь, чтоб окрутить девицу, нужно чуть ли не из кожи вылезать. Спроси меня, где былая наивность и доверчивость юниц?

Хатами лишь улыбнулась. Воистину, у каждого свои проблемы.

– А какие ветры принесли тебя, женщина? Работа, любовь или месть?

Иногда орка умела явить удивительную проницательность. Прямо страшно становилось.

– Месть, Киан. Степной Волк, Бьен-Бъяр, – серьезно ответила Джасс, не отпуская взгляда сводни. – По его милости я потеряла все, что имела. Теперь слово за мной.

– Месть – дело благородное. Ты ведь пришла ко мне за помощью? – с ноткой уважения спросила орка. – Бьен-Бъяр, говоришь? – Киан задумчиво помолчала. – Дай мне день или два, детка. Для тебя я постараюсь.

– Спасибо, – поблагодарила Джасс. – Может быть, еще по раранги-каш?

Орка не только напоила Джасс ароматным раранговым напитком, но и пристроила на ночлег. Не у себя, но рядом, у банщицы Тичин. Когда юность Тичин-полуорки миновала, а за ней и молодость, так что рассчитывать на приличный заработок шлюхи больше не приходилось, она ловко пристроила свои сбережения, купив небольшую купальню тут же, в «веселом квартале». Наняла двух девчонок-массажисток, цирюльника, трех прачек и зажила в свое удовольствие. Большой дом Тичин бывшей хатами понравился, таким уютным и тихим он был.

– Экая ты… э-э-э… пыльная, моя госпожа, – деликатно заметила Тичин, оглядывая свою постоялицу с головы до ног. – Уважь меня, помойся и приведи себя в порядок.

Джасс с удовольствием согласилась и ничуть о том не пожалела.

– Женщина должна быть розовой, как жемчужина, – говорила полуорка, собственноручно орудуя мягкой мочалкой. – Мягкими должны быть ее руки и пятки, шелковыми и длинными – волосы, ногти покрыты лаком, а брови красиво подведены. И никаких мозолей, особенно на ладонях.

Джасс с сомнением посмотрела на свои ладони – твердые, покрытые многолетними залежами мозолей. Такие и за полгода не сведешь.

– У тебя ведь кожа белая, как алебастр, а ты безбожно подставляла ее солнцу и совсем стала похожа на орку, – осуждающе ворчала Тичин.

– А что тут плохого? – удивилась Джасс.

– Ты человечья женщина, а не орка, – назидательно ответствовала та. – Если мужчина захочет смуглую орку, он придет к орке, а если он захочет белокожую северянку, то он на тебя смотреть не станет, а пройдет мимо. Он пойдет искать нежную и хрупкую людскую девушку с кремовой, не тронутой солнцем кожей. Так-то! У тебя красивая грудь, тонкий стан, стройная шея, сильные бедра, и как ты обошлась со своим богатством? Обрезала волосы, загорела до черноты, а мышцы у тебя прямо как у мужика.

– Я не собираюсь идти работать в «веселый дом», – ухмыльнулась Джасс.

– Но мужчина-то тебе нужен, верно? А кто на тебя посмотрит дважды? Право слово, я не знаю, – искренне опечалилась Тичин. – У меня всякие мужчины были. Все, какие в этом мире есть. И люди, и орки, и тангары…

– И эльфы? – поинтересовалась Джасс.

– И эльфы. А что, они не такие, как остальные? – усмехнулась банщица. – Только не фэйрские эльфы, а валдейские, но пару раз я была с настоящими сидхи. Не каждая шлюха может этим похвастаться. Разборчивые они сильно.

– Разборчивые? И всё?

– Все мужчины одинаковые, если спишь с ними за деньги. Только тот мужчина особенный, которого любишь. Ты уж мне, старой шлюхе, поверь на слово.

– Ну, что-то подобное я и раньше подозревала, – хмыкнула Джасс.

Подобного рода болтовня ее уже не раздражала, как в былые времена, когда каждое замечание воспринималось кровной обидой. В конце концов, у полуорки могло иметься свое собственное мнение. Когда с мытьем закончили, Джасс занялась массажистка, вооруженная нежнейшим видаловым маслом. Она тщательно размяла каждую мышцу, прошлась по каждой косточке, превращая тело бывшей хатами сначала в кусок теста, а после собрав воедино и заново вылепливая по созданному Хэйбором канону. Одновременно еще одна девушка приводила в порядок пальцы на руках и ногах. Сиреневый в зелень лак в этом сезоне был в необычайной моде. Этот цвет Джасс не нравился, но в Чефале ни одна уважающая себя женщина, хоть благородная, хоть простолюдинка, с грязными ногтями на улицу не выйдет под страхом смерти. А вот с короткими волосами сделать ничего было нельзя, и цирюльник по прозвищу Конёк пришел в отчаяние. Он оставался безутешен, пока не раздобыл шитую литыми бусинами круглую шапочку, модную и полностью скрывающую любую прическу. Тичин не зря платила своим работникам приличные деньги, потому что к вечеру ни одна живая душа не признала бы в холеной, ухоженной молодой женщине, закутанной в мерцающие сиреневые шелка, беглянку из хисарского зиндана. Даже Яримраэн, увидь он вдруг, как Джасс ужинает в компании хозяйки, попивая охлажденный раранги-каш. Это тебе не умывание в лошадиной поилке на заднем дворе постоялого двора в захолустном Дгелте.

Сравнить сон на новой раранговой циновке с твердым орочьим валиком под головой просто не с чем. Сплошное наслаждение и радость тела, если, конечно, это тело умеет пользоваться предлагаемыми благами. Джасс умела и знала толк в искусстве отдыха, как его понимают орки. В Хатами все Сестры, начиная от главной жрицы и заканчивая самой последней соплюшкой пяти лет от роду, спали на простых циновках, только у жриц подголовные валики были сделаны из нефрита, а у соплюх – из обычных деревянных чурочек. Хатамитки, не стесняясь, брали у всех народов самые полезные выдумки. Одним словом, выспалась Джасс на славу, а проснувшись, почувствовала себя сильной и готовой на подвиги, но все равно провалялась в безделье до самого полудня.

– Тебя зовет Киан-сводня, госпожа, – с обязательным поклоном объявила служанка, появившаяся так неожиданно, что Джасс вздрогнула.

Киан сидела на порожке своего сказочного домика и пила неизменный раранговый напиток, изящно оттопыривая нижнюю губку, чтобы не обжечься. Она весьма церемонно пригласила Джасс присоединиться. Золотые браслеты на ее тонких руках призывно звякнули.

– С тобой Пестрая Мать, хатами Джасс.

– И с тобой, Киан.

Орка улыбнулась, сверкнув зубами, но нефритовые глаза ее оставались холодны. Сегодня она была в длинной расшитой серебряными рыбами рубашке и узком шелковом шарфе, который прикрывал волосы, несколькими витками обхватывал шею и на талии подхватывался узким пояском, подчеркивая стройность и изящество немолодой уже женщины.

– Что слышно о Степном Волке? – напрямик спросила Джасс, делая глоток из своей чашечки.

В запасе у нее оставалась всего пара дней, тут не до церемониальных бесед.

– Он поселился в большом доме возле старых верфей, с ним молодая красивая женщина и целая армия воинов.

– Разумеется, под чужим именем.

Киан снисходительно улыбнулась, мол, какие могут быть секреты в славном городе Чефале, но ничего не сказала.

– Раз ты пришла за его головой, то должна знать, что Степной Волк не так прост. Он совсем не глуп и людей к себе берет не последних. Кое-кто очень хочет услышать о его смерти, – пояснила орка. – Он задолжал очень многим, но не каждый сможет взять с Бьен-Бъяра цену крови. Хотя, возможно, тебе удастся, если помнить, что ты хатами.

– Я не хатами. Уже нет, – мягко пояснила Джасс. – Но участи Бьен-Бъяра это не изменит. Я хочу убить этого гада.

– Тогда слушай внимательно, Джасс-не-хатами, – усмехнулась одними глазами Киан. – По городу ходят разные слухи. Кое-что говорят громко, но есть и такие слова, которые нужно произносить шепотом, ночью и укрывшись одеялом.

– О! – только и сказала Джасс.

Когда в Чефале что-то говорят шепотом, то может статься, что кое-кто лишится и ушей, и языка. Ни для кого в Чефале не секрет, что Сандабар силен зоркими глазами, чуткими ушами и ловкими руками малоприметных молодцев из тайного сыска. Эта могущественная и сокрушительная сила опирается на еще более многочисленную армию добровольных источников. Содержатели трактиров, шлюхи, сводни и мелкие торговцы регулярно делятся с тайным сыском своими соображениями. Не всегда добровольно, но и не бесплатно. Киан тоже не являлась исключением.

– Поговаривают, что один могущественный вельможа хочет руками Бьен-Бъяра узурпировать трон. В последнее время слишком многие недовольны государыней.

– Другое дело, что у Волка могут оказаться собственные виды на сандабарский трон, – добавила Джасс многозначительно. – Этот высокородный «кое-кто» сильно рискует своей головой, связываясь с Бьен-Бъяром. С Волком и его армией разбойников не стоит шутки шутить.

– Поговаривают также, что не ты одна хочешь укоротить жизнь Волка и следом идет ланга сидхи Альса. Это правда?

«Ах ты старая сводня! Все ты знала с самого начала. Прикидывалась невинной овечкой, а потом побежала докладывать своим господам», – с веселой злостью подумала Джасс, но улыбнулась Киан еще слаще.

– Правда. Они будут здесь примерно через два, ну, самое большее три дня, если не раньше, – без зазрения совести соврала бывшая хатамитка, честно глядя в глаза орке.

«А у меня есть только одна ночь, чтоб вернуть меч».

– Никто не знает, чего ждать от эльфа и его ланги…

– Я хочу их опередить не потому, что не доверяю, – попыталась вывернуться Джасс. – Нам нечего делить, но ты сама знаешь, что такое ланга.

Орка согласно кивнула, но не поверила. Не хочет хатами говорить о своих планах – не надо. Но просто так от помощи лангеров никто не отказывается. Значит, не врет молва…

Сначала Джасс решила осмотреть гнездышко Бьен-Бъяра со стороны, чтобы на месте прикинуть, как проще будет в него проникнуть. Вот тут-то странный обычай чефальских женщин носить на лицах прозрачные шарфы пришелся очень кстати. В складках тончайшей ткани разобрать черты лица стороннему наблюдателю весьма затруднительно, а вот сама Джасс прекрасно видела, что происходит вокруг. Плюс к тому, в глаза не летела пыль и не пачкалась кожа. Киан выделила из своих запасов набор серебряных заколок, которыми здесь полагалось утягивать по фигуре широкое двухслойное платье, а Тичин подарила пару изящных сандалий, украшенных ракушками и бусинками. В таком наряде не стыдно было пройтись по главным улицам. Впрочем, для прогулки порядочные женщины обычно использовали наемный паланкин. Джасс спустилась с холма по одной из трех тысяч лестниц – старой и щербатой, где местами через камень прорастала трава, прошлась по лабиринту улочек в квартале златокузнецов, повернула в сторону Цветочного рынка и очень скоро оказалась в районе, граничившем со старыми верфями. Дома здесь уже не стояли впритык друг к другу, а отделялись высокими каменными заборами и прятались от любопытных глаз в глубине сада. Купить или сдать такой дом мог только человек состоятельный, не скупящийся на охрану своего покоя. Бьен-Бъяра тоже охраняли, благо было кому. Первым, кого Джасс увидала своими глазами, оказался сам Длиннорукий Фриз. В модном лиловом наряде, украшенный драгоценностями, он вовсе не походил на завзятого бандита и потомственного вора. Фриз нес себя гордо, точно князь, и, по всей видимости, старательно приучался к богатству и роскоши.

«Если таков стал Фриз, то каков же его господин?» – терялась в догадках Джасс.

Следуя за разнаряженным разбойником, она подошла к воротам великолепной усадьбы.

«А губа у Бьен-Бъяра не дура! Или это влияние ан-риджанской принцессы?» – подумала Джасс, изумленно рассматривая хоромы.

Парадный вход украшали статуи в нишах, узорный переплет и разноцветное стекло в окнах, наверное, стоили бешеных денег, а дорожка от ворот до розовых ступенек была выложена мраморными плитами.

«Отличное гнездышко для медового месяца», – усмехнулась недобро хатамитка.

Она точила зуб не столько на Бьен-Бъяра, сколько на принцессу Сейдфал.

Степной Волк превратил обиталище в крепость, расставив повсюду охрану из подручных. Джасс приметила засаду даже на деревьях. На первый и непосвященный взгляд для того, чтобы штурмовать дом в лоб, потребовалась бы небольшая армия, но у Джасс имелись иные методы, полученные в наследство от Сестер Хатами. Она, стараясь не привлекать к себе внимание, обошла усадьбу со всех сторон, изучив все подходы и уязвимые места. Их сыскалось очень мало. Но они были. Например, круглое слуховое окошко под самой крышей, не забранное деревянной решеткой. Или наглухо закрытая дверь, ведущая, скорее всего, в кладовку на кухне, к ней никто не озаботился приставить охрану. А ведь несколько затейливых инструментов в умелых руках могут отворить практически любой запор, и вряд ли на заднюю дверь кто-то ставил сложный замок. Кроме всего прочего, сосчитав охрану снаружи и прикинув приблизительное число людей, прячущихся внутри, Джасс решила, что Бьен-Бъяр ограничился весьма небольшой частью своей разбойничьей армии. Оно и понятно, привести с собой в огромный город орду грязных головорезов, да еще и поселить их в богатой усадьбе весьма затруднительно и вызовет подозрения.

Джасс благополучно закончила разведку, вполне удовлетворенная увиденным. Такая косточка вполне ей по зубкам. Если поторопиться, то завтра она вернет себе Хэйборов меч. Сестры Хатами учили, что все задуманное надо осуществлять быстро, потому что худший враг любого замысла – это время. По большому счету, если бы Джасс действовала не одна, а хотя бы вдвоем с другой хатамиткой, то они бы уже сидели в доме Бьен-Бъяра и дожидались удобного момента. Ни одна хатами не станет откладывать на завтра то, что можно сделать прямо сейчас.

Годы, проведенные среди степных воительниц, и полученные у них навыки впитались в кровь и проникли в плоть. Джасс почти не требовалось долго планировать свой скорый визит в усадьбу, все придумано до нее. Она купила штаны и рубашку черного цвета и столько крепкой веревки, сколько сыскалось в лавке у торговца. Для обоюдного удовольствия они немного поторговались и расстались вполне довольные сделкой. Теперь дело оставалось за чародейством. В Чефале, как в любом большом городе обитаемого мира, исключая только Святые земли и Эрмидэйские острова, имелся целый квартал, населенный исключительно колдунами и чародеями всех уровней мастерства. Здесь можно было купить любое из разрешенных законом заклинаний, да и почти любое запрещенное, но по более высокой цене. Колдуны, они тоже люди, и ничто человеческое им не может быть чуждо. Особенно жажда наживы. Если трактирщик из-под полы разливает контрабандное вино, то почему чародею не навести недозволенную порчу за крупное вознаграждение?

Джасс не интересовала порча или некромантия, она пришла к магам за почти безобидными зельями и наговорами. Симпатичная колдунья, чьей специальностью, как гласила вывеска, были в основном предсказания, ничего подозрительного не заметила и с радостью продала пергамент с рисунком и флакончик из непрозрачного синего стекла.

Мэд продрал глаза на рассвете и уже было собрался огласить окрестности душераздирающим стоном, вызванным ужасающим похмельем, когда услышал тихий разговор эльфов. Оказывается, все трое уже не спали и держали некий совет меж собой. Говорили они на ти'эрсоне, из которого Мэд понимал в лучшем случае одно слово из пяти, говорили тихо, шепотом, но певучие фразы сталкивались почти со звоном, как клинки, разве только искры в разные стороны не летели. Малаган тихонько толкнул Парда в бок, одновременно прикладывая палец к его губам, чтобы оньгъе спросонок не рявкнул. Кроме орка только он знал эльфийский язык достаточно, чтобы понимать трескучую скороговорку бранящихся остроухих. Пард сразу понял, что к чему, и стал внимательно прислушиваться к эльфам.

– …отправилась в Чефал за Бьен-Бъяром.

Это говорил Яримраэн. Даже голос у принца платиновый. Его ни с чьим другим не перепутаешь.

– Я должен был веревками вязать ее, по-твоему? – раздраженно поинтересовался Унанки.

– Ты мог меня разбудить, – отрезал Ярим.

– Зачем? Она что, твоя собственность? Если нет, то к чему навязывать свободному человеку свою волю? Что ты молчишь, Альс? Скажи, что я прав.

– Ты прав, ро'а, – ледяным тоном подтвердил лангер.

– Я волнуюсь, – пошел на попятную принц. – И слишком многим ей обязан, чтобы не принимать никакого участия в ее судьбе. Демоны, не смотри на меня так! Ириен, я тебе уже все пояснил один раз. Это совсем иное!

– Разумеется, – фыркнул Альс. – Еще бы! Столько лет прошло, а ты так ничего не понял и ничему не научился. Совершенно ничему.

Голос Ириена слегка дрожал от сдерживаемой ярости. Меньше всего в этот момент Парду хотелось встретиться с ним взглядом, и он в душе поблагодарил Пеструю Мать за то, что догадался притвориться спящим.

– Ага, и это говоришь мне ты? – не унимался Ярим. – За собой следи. Я имел удовольствие наблюдать за вашей вчерашней беседой. Как ты смотрел на нее…

В свежем рассветном воздухе молчание повисло подобно тяжелому пологу над постелью умирающего. Видимо, Яримраэн сам понял, что преступил границу дозволенного. Пард не видел лиц эльфов, но вполне мог представить то выражение, которое царит на физиономии Альса. Конечно, на сородича, тем более принца, он меча не поднимет, но… кто знает.

– Извини, ро'а, – осторожно выдавил из себя Ярим. – Моя бестактность непростительна.

– Когда-нибудь я укорочу твой язык – как минимум вдвое, принц, – пообещал Ириен шепотом, от которого мурашки побежали у Парда по спине. – Ты договоришься…

Пард осторожно покосился на Малагана и усмехнулся. Тот не понимал из сказанного и половины, но все равно помимо воли вжал голову в плечи. Альс пользовался своим хрипловатым, словно вечно простуженным голосом как оружием. Отсекая на корню любую попытку возразить.

– Надо торопиться… – начал было Ярим, но Альс его перебил:

– Никуда мы спешить не будем. Мимо Чефала твоя драгоценная дама не пройдет, а там мы всегда сможем ее отыскать, – заявил он решительно. – А если Джасс такая шустрая, то она нам и Бьен-Бъяра откопает.

– Ты спятил, Ириен, – огрызнулся Яримраэн, но осекся от резкого шипящего вздоха Унанки.

Когда этот эльф хотел, он смело отбрасывал в сторону все свое нарочитое легкомыслие и показывал истинную натуру, далекую как от легкомыслия, так и от благодушия. За те годы, что Пард провел в обществе эльфов, он успел довольно-таки неплохо разобраться в их характерах и наклонностях и не обманывался личинами, которые они так любят демонстрировать окружающим. Все выходки Альса, коими он часто «баловал» свою лангу, были и останутся лишь жалким отражением подлинной его ярости и гнева. Пард нарочно громко и сладко зевнул, заставив эльфов закончить совещание. Когда он развернулся к ним, то Унанки уже копался в своем мешке, Альс заканчивал поправлять перевязь на груди, а Яримраэн, тот вообще любовался зарей, окрасившей воды озера во все оттенки розового.

«Так-то лучше будет», – подумал Пард.

Он ошибся. Лангеры, все как один, встретили новый день недовольством, быстро переросшим в нескончаемую перебранку по любому поводу. Малаган то и дело бросал на Альса самые мрачные взгляды, словно соревнуясь с принцем, у кого получится вывести Ириена из себя. Похоже, появление бывшей хатамитки внесло полный разлад в установившиеся отношения внутри ланги. Если Тор рвался вперед из соображений своего общего женолюбия, то остальные, кроме проницательного Парда, не принимали Джасс всерьез. Ириен тщательно отгородился от своих сотоварищей непроницаемой стеной холодного отчуждения и пребывал в глубокой задумчивости, пока ланга терзалась в сомнениях, терялась в догадках и не могла поверить пяти парам глаз. Вместо того чтобы выразить свое возмущение в изысканных эльфийских ругательствах, в одинаковой степени красивых и неприличных, Альс отнесся к исчезновению девушки более чем сдержанно, что на него вообще-то непохоже.

– Альс язык прокусил? – осторожно спросил Сийгин у оньгъе, выбрав момент, чтобы эльф ненароком не услышал. Лангеры не без оснований считали Парда специалистом по эльфячьим закидонам. – Я так понял, они переругались утром из-за женщины.

Оказывается, не он один делал вид, что спал без задних ног, этим утром, ухмыльнулся оньгъе. Он бы не удивился, узнав, что все остальные лангеры тоже лишь притворялись спящими. Ланга сложный организм, и все, что происходит внутри нее, сильно напоминает отношения в большой семье, если, конечно, существуют в природе семьи, состоящие сплошь из взрослых здоровенных мужиков разных рас. Эта мысль Парда изрядно позабавила. Ежели Альса представить отцом, Мэда – младшим братцем, Унанки – веселым дядюшкой, а Сийгина – непутевым кузеном, то кто окажется заботливой мамашей? Он, Аннупард Шого, или Торвардин, сын Терриара? Хотя нет, тангар тянул на самого умного старшего сына, опору папаши и правую его руку.

– Ты тоже заметил?

Тон у орка был странный.

– Что заметил?

– Да ладно тебе, Пард, – хмыкнул Сийгин. – Джасс, возможно, где-то женщина привлекательная, но я в толк взять не могу, чем она так приглянулась Альсу. Эльфы-мужчины редко сходятся с людскими женщинами. Мне все это не нравится, если хочешь знать.

– Мне самому не нравится, Сийтэ, – вынужден был согласиться Пард. – Они оба словно заболели друг другом, словно их против воли опоили ядом. Такое заканчивается, как правило, очень плохо. Ты же знаешь, как любят эльфы, если любят по-настоящему. Вот то-то же. Навсегда и насмерть. И добро б эльфийку, а то девчонку, которой, по его меркам, жить что твоему мотыльку.

– Чем скорее она умрет, тем лучше, – жестко сказал орк. – Может быть, Бьен-Бъяр ей не по зубам окажется?

– Пожалуй, уж поздно, – ответил Пард, сплевывая с досады в песок.

Он-то понимал, что поздно надеяться на какое-то чудесное избавление Ириена от любви, которая принесет ему лишь смертную тоску. Возможно, все было предрешено заранее и никакая сила не смогла бы отвратить их встречу. В замордованной грязной беглянке из хисарской ямы Альс сразу разглядел что-то особенное, женщину, способную собой затмить весь мир. И теперь, сколько бы эльф ни изображал равнодушие, ее судьба ему небезразлична. А Парду небезразлична судьба лучшего друга. И потому он, Аннупард Шого, сделает все, чтобы женщина осталась жива и вполне здорова. Оньгъе не верил ни в богов, ни в Пеструю Мать, но верил в дружбу. Только никому и никогда об этом не говорил. Может, боялся насмешек?

Черный провал без сновидений внезапно распался на острые болезненные осколки, и Ириен открыл глаза. Над ним сверкали россыпи звезд. Волк и Паук – первая половина ночи. Несколько мучительных мгновений он вспоминал, что же его разбудило.

Где-то вдали громыхнул громовой раскат. Эльф прислушался внимательнее. По ту сторону Теарат гремела гроза. В воздухе пахло озоном, мокрой землей и… В Чефале бушевала настоящая колдовская гроза. Альс чувствовал не кожей, а где-то внутри. Ритмичный напев в глубинах сознания или тихий голос. Эльф поднялся на ноги и, отмахнувшись от вопросительного взгляда Парда, сторожившего ночевку, пошел к реке. В густых кустах он давно приметил тропинку, ведущую прямо к воде.

Шаг, другой… В Чефале случилось что-то страшное. Эта мысль ворвалась в голову, как штурмовой отряд с тараном в осажденный город. Бум! – и ворота вдребезги! Ириен рухнул на колени в черную воду пополам с ряской. Он напрягся, заставил себя дышать ровнее. Никому еще паника в деле не помогала. Надо заглянуть в воду и увидеть Отражение, а для этого требуются спокойствие и сосредоточение.

Познавателям открыты все Истинные Имена. Так говорят. Так оно и есть на самом деле. Нужно только знать, куда, когда и как смотреть. Если обычный человек посмотрит в ручей, то при определенной зоркости увидит каждый камушек на его дне, мелких рыбок и водоросли. Если маг посмотрит в ручей, то, зная некоторые заклинания, он увидит лицо девушки, которая вчера стирала на его берегу. А если туда же посмотрит Познаватель, то он будет знать Истинные Имена будущих детей юной прачки. Надо уметь видеть, а умение дается лишь очень немногим. Их никогда не было много, ни тысячу лет назад, ни в Темные века, ни на заре мира, но сейчас остался только один.

Он стоял на четвереньках и смотрел в темно-зеленую воду Теарат. После сна волосы растрепались, и тонкие пряди стального цвета, упавшие в воду, струились по течению, извиваясь и скользя, но Ириен этого не замечал. Над Чефалом пролился ливень такой силы, что казалось, будто небесная твердь разверзлась. Вода стояла стеной, за которой ничего не видать. Только тень, крадущаяся мимо каменной стены, как рыба в стремнине. Мокрая насквозь одежда противно липнет к телу тени, легкой и подвижной, несмотря на все неудобства. Ириен слишком много думал о Джасс и теперь без напряжения ощущал все так, как чувствовала в этот момент себя она. А чувствовала бывшая хатами себя прекрасно. Бьен-Бъяр находился почти рядом, только руку протяни, и от этой мысли ей было тепло. Где Волк, там и меч, потому что никто не расстанется с таким оружием по доброй воле. Мысль ускользнула, но самое главное Ириен понял. Джасс пришла в этот дом не только для того, чтобы убить того, кого она считала нужным, и так, как она считала нужным. Одна часть его сознания разозлилась, а другая часть обрадованно возликовала, потому что Ириен сам был знаком с такой наукой. Мастер Фьеритири из Цитадели учил именно этому. Он говорил, и его голос звучал сейчас в мозгу Ириена так же отчетливо, как много лет назад: «Ты молод, но уже владеешь клинками лучше многих и многих из тех, кого я знал в своей жизни. Пройдет немного времени, и никто не сможет сравниться с тобой, ибо у тебя есть все, что требуется подлинному мастеру двух мечей: сила, ловкость, познания. Но помни одно – все едино в глазах Создателя: что твои мечи, что твоя Сила. Ты можешь казнить, можешь миловать. Твое право. Ты видишь Истинное. Можешь казнить невинного, а можешь спасти негодяя. Твое право. Только, когда будешь принимать решение, никогда не пеняй на обстоятельства. Есть только твоя воля и твой выбор. Никаких «так было надо», только «так надо мне». Чтобы впоследствии нести кару за ошибки и получать награду за победы. Или не нести и не получать ни того, ни другого. Но, читая ли по тонким нитям Творения, или вынимая мечи из ножен, ты каждый раз будешь уподобляться Создателю. Это великая ответственность. Помни об этом».

И вот Джасс каким-то чудом получила ключ к тайне Познавания, сама оставаясь слабенькой колдуньей, в которой едва теплился крошечный огонек дара. Ириен был искренне ею восхищен. Восхищен и захвачен, словно в ловушку. Удивительно, но она оказалась ему парой, отражением его собственной души. Такое редко встречается, и эльф, хоть был Познавателем и верил в свои силы, даже не надеялся из миллионов женщин отыскать именно такую. Вот почему его так нестерпимо влечет к Джасс. Внезапное открытие освободило его и дало редкую возможность воссоединиться со всем миром. Нет слов, чтобы описать, как это все происходит одновременно и внутри, и вовне. Как часто бывает в природе, когда море катит волны, шуршит песок под тугими ударами ветра, тучи несутся по небу и движется светило, – каждое движение по отдельности, но все можно охватить взглядом. Так и Ириен в этот миг ощущал всю полноту мира, он был и дождем в Чефале, он был и женщиной, затаившейся в нише каменного дома, он был собственной памятью и теплой водой реки.

Неподвижно сидеть в кустах целый день в этакую духоту занятие не из самых приятных, но можно смотреть, как паучок плетет свою сеточку меж двух веток, можно слушать, как перекликаются веселыми голосами торговки сластями, можно даже немного подремать. Короче, можно потерпеть. Дождь начнется только после заката, а в том, что он начнется, Джасс ничуть не сомневалась. Она сама его позвала. Теперь все тучи, какие только ни есть на расстоянии сотни лиг в округе, сбегутся в небо над Чефалом, будто стадо белых барашков на зов пастушьего рожка.

Небо быстро потемнело, где-то загремел гром, и молния разрезала тьму пополам. Джасс зажмурилась, в лицо брызнули первые капельки дождя, которые быстро превратились в сплошной водопад. Протянешь руку вперед, и в потоках воды даже пальцев не видно. Славная гроза удалась, и пусть теперь все волшебники Чефала вертятся в своих постелях и кусают себя за локти от зависти, такую грозу наколдовала, просто потрясающую грозу.

– Начнем, благословясь, – подбадривая себя, шепнула Джасс и выскользнула из-под бесформенного плаща-хаву прямо под ревущие потоки ливня.

Черные тряпки мгновенно намокли и облепили тело, но Джасс не обратила внимания на такое мелкое неудобство. После трехдневного сидения в настоящем аймолайском болоте пару лет назад Джасс никогда не опечалит чистая небесная влага, сколько бы ее ни вылилось на голову. Легко, как кошка, она перебралась через забор и, полагаясь только на одну лишь память, двинулась к дому.

Мысли текли сами по себе, а тело работало само по себе. Выстрел из маленького самострела никто не смог услышать за громовыми раскатами, и стрела ушла куда-то вверх за козырек крыши, увлекая за собой веревку. Так и есть, тихо обрадовалась Джасс, дергая за нее изо всех сил, выдержит троих таких, как она. Взобравшись на крышу, женщина прикинула, где расположено слуховое окошко, и попыталась дотянуться до него пальцами, лежа на животе. Не тут-то было. Слишком далеко. Но не беда, отступать-то все равно поздно. Джасс зацепилась носками за выступ и повисла вниз головой. Действовать с закрытыми глазами было не слишком удобно, но что поделаешь, за такое прикрытие, как ливень, нужно платить. Рама держалась на двух деревянных винтах, и Джасс сильно рисковала, медля с их раскруткой. Очень скоро старое дерево разбухнет от влаги, и тогда их никакая сила не достанет из пазов.

Молитва Оррвеллу припомнилась как-то сама собой. Бог-странник покровительствовал мстителям и, должно быть, услышал ее, свою давнюю адептку, потому что рама послушно вышла из положенного ей места, освобождая проход. Осталось только подтянуться на руках и протиснуть тело в узкий проем.

«Вот сейчас застряну задницей в проеме, будет смеху-то, – внезапно подумала Джасс и нервно хихикнула. – Ох и дура ты, хатами, ох и дура!»

Однако обошлось, зад вписался в окошко почти идеально.

Внутри была непроглядная тьма, пахло пылью и старыми вещами. Бьен-Бъяр порядок на своем чердаке наводить не торопился. Видимо, рассчитывал в скором времени сменить усадьбу сразу на королевские покои. Ну-ну! Тем лучше для его нежданной гостьи.

Шлепать в мокрой одежде по всему дому Джасс не собиралась. Зря она, что ли, захватила с собой неприметную кожаную сумочку, в которой нашлось место для ножа, колдовской склянки и сменной одежды? Не зря. Джасс быстро переоделась, попутно отмечая, что с короткими волосами справиться не в пример проще, чем с длинными. И почему женщины не носят короткие прически? Впрочем, тому же Альсу и Унанки их длинные волосы ничуть не мешают.

Черные тряпки полетели в сторону. Теперь главное – правильно прочитать наговор, получив в результате ночное зрение. Не доверять магичке, продавшей заклинание, оснований у Джасс не было. Она сосредоточилась на бутылочке, ставшей во влажной ладони скользкой и теплой, мысленно повторяя нужные слова, откупорила пробку и осторожно втянула носом. Вдруг вонь какая? Но нет, запах скорее приятный, чем противный, кисловато-сладкий аромат чуть подкисших фруктов. Сначала он был едва ощутим, но с каждым новым вдохом становился все отчетливее и сильнее, одновременно темнота вокруг стала редеть и светлеть. Джасс дочитала заклинание до конца и оглянулась. Она видела чердак так же отчетливо, как в свете дня: какие-то старые сундуки, горы тряпья, мышонка, сидящего столбиком на ручке рваной корзины, и дверь без всяких признаков засова.

«Нож в руку, склянку в потайной карман, и вперед», – сказала себе Джасс, взявшись за ручку.

Лестница, ведущая вниз, на жилые этажи, никем не охранялась. Правильно, а зачем? Кто спустится с чердака в самый глухой час ночи, когда за окном льет дождь и все, кто не спит, мечтают донести голову до постели? Никто. Никого тут нет, а шорох, похожий на легкие шаги, это просто сквозняк. Сквозняк, и больше ничего. Спите, спите, добрые люди, ничто не потревожит ваш сладкий сон.

Пол, выложенный ркаламской плиткой, под мокрыми пятками немного скользил, и, чтоб ненароком не упасть, Джасс замедлила шаг. Очень вовремя замедлила, потому что навстречу ей по коридору кто-то шел. Скорее мужчина, чем женщина, по звуку шагов определила Джасс и тенью метнулась к стене.

Молодой парень в безрукавке, безоружный, но сильный и рослый, прошел прямо под ней, никого не заметив. И еще раз повезло, решила Джасс. Ширина коридора могла быть больше, тогда как бы она пристроилась под самым потолком, упираясь руками и ногами в стены? Живи пока, родной, убивать мы будем на обратном пути. С мечом оно как-то сподручнее.

Отыскать господскую спальню в чефальском богатом доме проще простого. Самые широкие двустворчатые двери на втором этаже – это она и есть, все же остальные двери одинарные. Однако найти и войти не всегда одно и то же, когда возле них стражи. Три охранника. Один сладко дрыхнет – это правда, зато двое других бодрствуют и удивительно трезвы.

Джасс призадумалась не на шутку. Не то чтобы она на такой поворот не рассчитывала, было бы наивно думать, будто Бьен-Бъяр настолько расслабится, что не выставит караул возле опочивальни.

– Пойду-ка я гляну, что там скребется, – сказал младший из часовых.

– Ежели древесная крыса, то волоки ее сюда. Мясо у тварюки такое, что язык проглотишь, – посоветовал старший.

– Да откуда ж в доме древесная крыса?

– А чего? Я видел одну в саду, да самострела с собой не было.

Молодец без всякой боязни двинулся в самый темный конец галереи. Упокой Двуликий его душу.

– Эй, Армад, – тихонько позвал его напарник. – Ну где ты?

Он боялся громким голосом разбудить атамана, тем более его бешеную девку, поднимавшую крик по любому поводу. Принцесса, мать ее! Охранник зло сплюнул прямо на пол. Да куда он подевался, этот недомерок?

– Армад?! Ах-х-х…

Смерть выпорхнула из тишины ночной мягкой птицей и клюнула стальным клювом прямо в сердце. У нее были огромные черные глаза. Сновидец досматривал свой сон еще ровно столько, сколько потребовалось Джасс, чтобы перерезать ему глотку.

Джасс приказала своему сердцу успокоиться и змейкой скользнула в щель между створками дверей. Внимательно прислушалась к спокойному дыханию спящих, доносящемуся из-за закрытого полога. Женщина дышала ровно, а мужчина немного посапывал, причмокивая и похрюкивая. Это хорошо. Джасс легко метнулась по комнате, надеясь отыскать свое оружие, потому что была уверена: Бьен-Бъяр не станет никому доверять такую драгоценность, хранит его где-то рядом. Некоторые сундуки были открыты, некоторые закрыты. В открытых лежала в основном одежда, дорогая и простая. Бархатные кафтаны вперемешку с холщовыми рубашками, шелковые платки – с кусками кожи, кружева – с грубыми одеялами. Чушь какая-то. В одном из плетеных ящиков Джасс нашла дорогую конскую сбрую, в другом – посуду из стекла, частью битую, частью перепачканную кровью и грязью. Меча же не было нигде. Тем хуже для Волка и Сейдфал.

Бьен-Бъяр занимал две трети огромного ложа, развалившись во весь свой огромный рост и раскинув волосатые руки. От вида его красных, здоровенных, как сковородки, ладоней Джасс чуть не стошнило. Как можно выдержать их прикосновения, она себе просто представить не могла. Впрочем, принцесса, похоже, выдержала не только прикосновения. Тоненькая, почти прозрачная рубашка не скрывала ни округлого живота, ни располневших грудей Сейдфал. Сорняки прорастают на любом поле, так почему дурному семени не взойти в королевском саду? Джасс тяжело вздохнула. Значит, не судьба принцессе умереть этой ночью. Беременные женщины находятся под защитой Великой Пестрой Матери, и сделай Джасс так, как задумала с самого начала, на поддержку божественной Праматери ей не рассчитывать. Нельзя убивать нерожденное дитя.

Связать Сейдфал по рукам и ногам и заткнуть ей рот было делом плевым. Та могла лишь вращать глазами и немножко извиваться.

– Если хочешь жить, успокойся, – ласково прошептала Джасс на самое ушко принцессе. – Знаешь, где Волк спрятал мой меч?

Связанная женщина помотала головой, отрицая.

– Не знаешь, значит? Это плохо. А знаешь, почему? Потому что мне придется будить Волка.

И тут в голову Джасс пришла новая мысль. Она, ни слова не говоря, взвалила принцессу на плечо и оттащила ее к полупустому сундуку подходящего размера. По прикидкам, Сейдфал должна была уместиться в предложенном пространстве без всякого вреда для себя и своего детеныша.

– Лежи тихо-тихо и доживешь со своим выделком до рассвета, – приказала Джасс напоследок и захлопнула крышку. – А теперь, дружок, мы разберемся с тобой, – сказала она чуть громче.

Бьен-Бъяр наверняка с удовольствием продолжил бы ночной отдых, но спрашивать его желания никто не собирался. У Джасс имелись на его счет несколько иные планы. Он открыл глаза и увидел только блеск широкого кинжала, приставленного к своему горлу. Из тончайшей царапины текла кровь. Та, что держала в руке нож, сидела прямо у него на груди и не по-женски сильными ногами прижимала его руки к бокам. В полутьме он сразу не мог точно разглядеть, кто его оседлал, но Бьен-Бъяр был человеком очень и очень догадливым.

– Хатами…

– У тебя хорошая память, Волк, – усмехнулась женщина. – Теперь быстрей вспоминай, где мой меч?

– Ты смеешься, сука…

– Не дергайся, не дергайся, если жизнь принцессы и наследничка тебе по-прежнему дорога, – сказала Джасс.

Атаман скосил глаза в поисках Сейдфал и никого не обнаружил. От хатамиток можно ждать чего угодно, об их нравах ходят самые жуткие рассказы, и большая их часть истинная правда. Только Великая Пестрая Мать знает, сколько крови пролили ее верные служанки, сколько белоснежных черепов лежат на перекрестках караванных дорог как напоминание о врагах степных воительниц.

– Я не убил тебя…

Джасс покачала головой и сделала еще один разрез на могучей шее степняка. Сущий пустяк для дубленой кожи и таких мощных мышц.

– Не-э-эт, ты не мог убить меня, не рискуя обрушить на свою голову гнев моих Сестер. Так ведь? Так. Но ты меня бросил умирать на солнцепеке, обокрал и обесчестил. Да, именно обесчестил. Ты и твоя принцесса, вы оба. Я не смогла исполнить свой долг, доставить невесту к жениху в Ан-Риджу, за что несколько месяцев просидела в зиндане у Сигирина. Так что я очень зла на тебя, Бьен-Бъяр.

– Что с того?

– А то, что я тебя убью. И твою потаскуху тоже, вместе со щенком.

– Ты не можешь, хатами, – заявил уверенно Волк.

– Ошибаешься, очень даже могу. Я ведь больше не хатами. Сестры отреклись от меня. Из-за того что не уберегла принцессу.

– Мы можем договориться?

Чего-то подобного Джасс ожидала и даже рассчитывала, что эти слова будут произнесены. Бьен-Бъяр славился своим хладнокровием, в самом безнадежном случае сохранял ясность ума и почти всегда мог рассуждать логично. Никто и никогда не станет разводить разговоры, если твердо намеревается убить своего врага. Если бы взаимный договор был невозможен, он бы уже лежал с перерезанной глоткой от уха до уха, рассуждал разбойничий атаман, а значит, не все так безнадежно.

– Верни мне меч, Бьен-Бъяр, а я кое-что тебе расскажу.

– И не станешь причинять вреда Сейдфал, – добавил тот. – Я ведь могу и вырваться.

– Если успеешь. Так как насчет меча?

– Он тебе так дорог?

– Бьен-Бъяр… – прошипела Джасс и для убедительности больно надавила пальцем на глаз, угрожая его выдавить. – Не отвлекайся.

– Он лежит под изголовьем, под циновкой. Слишком роскошная вещь, чтоб бросать ее где попало.

Свободная рука Джасс змеей метнулась в указанное место. Бьен-Бъяр не солгал. Знакомые бронзовые накладки на ножнах в виде ящериц, привычная шершавость под чуткими пальцами отозвалась бешеной радостью. О, последнее Хемово дитя, ты снова со мной, чудо мое чудное. Так, наверное, чувствует себя мать, обнимая вернувшегося с долгой войны невредимого сына.

Бьен-Бъяр воспользовался моментом и сбросил с себя Джасс, вскочил на ноги, отпрыгнул на другую сторону кровати.

– Куда? А про принцесску ты забыл? – напомнила бывшая хатамитка, вынимая из ножен свою находку. – Ты знаешь, что он с легкостью рубит и металл, и дерево, и плоть? Я успею развалить девку надвое вместе с сундуком. Лучше не шути со мной.

– Ты не сможешь уйти.

– Как пришла, так и уйду. Но прежде скажу тебе, что завтра здесь будет ланга эльфа Ириена Альса. Вот он-то как раз пришел за твоей головой, и с ним договориться не получится. Ты удивительно неуживчивый человек, Бьен-Бъяр, умудрился насолить сразу и хатами, и лангерам. Или ты думал, они простят тебе Элливейда?

– Я не боюсь Альса. Что он сможет сделать вшестером против моей полусотни?

– Почему же вшестером, нас будет восемь. Потому что я обязательно вернусь. Уж больно мне охота полюбоваться, как эльф разделает тебя под свинячью тушу. И полусотня твоя не поможет, – с уверенностью заявила Джасс. – А пока, пожалуй, я пойду. Отодвинься от окошка. Тут ведь не слишком высоко и земля мягкая.

И тут Степной Волк заорал во всю глотку, а она у него луженая, в один миг подняв на ноги весь дом, и, сорвав полог, бросил его на женщину. Джасс увернулась. Даже безоружный и полуголый, Бьен-Бъяр являлся серьезным противником. Разъяренный бешеный медведь-людоед из чащоб Маргарских гор по сравнению со степным атаманом просто злой котеночек. Джасс увернулась еще раз, поскользнулась и упала, пребольно ударившись локтем. Дом Бьен-Бъяра уже гудел, как растревоженный улей, топот множества ног и крики неслись со всех сторон, а Джасс не могла приблизиться к подоконнику. В нее летели разные тяжелые вещи, но дальше эту пляску продолжать становилось опасно.

«Ириен придет в ярость», – подумалось Джасс.

Она, уклонившись от очередного ящика с барахлом, вдруг сделала резкий выпад и проткнула Волка насквозь, в возвратном движении распоров наискосок его живот. Бьен-Бъяр закричал раненым зверем, а женщина скользнула мимо него к спасительному окну. Она уже летела вниз, когда соратники Волка высадили двери в его спальню.

– Что там такое, Ирье?

Эльф с величайшим трудом оторвал взгляд от черной воды. Его знобило так, что зубы стучали. Он немного отдышался и нервно засмеялся в ответ на тревожный взгляд Парда.

– Она все-таки добралась до ублюдка.

– Она? – не понял оньгъе.

– Джасс забралась в дом к Бьен-Бъяру под прикрытием грозы и пырнула его в брюхо.

Пард досадливо поморщился. У него самого руки чесались на Волка.

– Вот паршивка эдакая. Сама-то хоть жива?

– Вполне, – заверил его Ириен.

– Тогда пошли к костру, погреешься. А то весь мокрый.

В кромешной тьме вовсю хлестал ливень, и Джасс проехалась боком по липкой грязи, пропахав изрядную борозду без всякого ущерба для здоровья. Вскочила и метнулась прямиком к забору, скорее угадывая направление, чем различая его за струями текущей по лицу воды. Подпрыгнула подтянулась и поняла, что вообще ничего не видит. Абсолютно, целиком и полностью. Перед глазами стояла темнота, в которой не было и проблеска света. Отвесить себе пинка за собственную безалаберность Джасс хотела бы, да не могла. Пока она вела беседы с Волком, время шло, и теперь ее накрыло отдачей. Той, какая всегда случается после принятия колдовского снадобья. Не бывает так, чтобы что-то давалось просто так, без нагрузки в виде побочного эффекта или еще чего похуже. Таков уж непреложный закон жизни – за все полагается платить. Слабое утешение, что слепота от «Кошачьего глаза», затягивающаяся от одного дня до трех, наступает не сразу и между приступами темноты есть промежутки. Перегнувшись через забор, Джасс сползла вниз, но как ни осторожничала, все равно плюхнулась в лужу. Рядом оказались какие-то жутко царапучие кусты, в которых она окончательно заблудилась. Еще один прокол – не обратить внимания на то, что растет вокруг дома, и не оставить для себя какие-то ориентиры. Несколько раз бывшая хатамитка стукнулась головой о ствол дерева.

«Демоны, как же плохо быть слепой. Теперь буду всегда подавать милостыню слепцам», – думала Джасс, но надежда на спасение ее не покидала. Она поднялась на ноги как раз в тот момент, когда в глазах немного посветлело. Она стала различать какие-то далекие огоньки. И, решив, что это факелы в руках ее преследователей, пошла, вернее, побежала в другую сторону. Это была ошибка. Большая ошибка.

Удар высек неожиданную вспышку в глубине черепа, которая выжгла сознание…

– А-Й, Я-У-Ю-Э-У-У-У! О-Ы!

– Нь, з-з-з-з-з!

«Боги, как больно! Чего они кричат?»

– Дай я убью эту суку! Я выдеру ее ноги из жопы!

– Остынь, Фриз!

– Я ей сиськи отрежу!

– Заткнись! Волка ее сиськами не воскресишь!

Джасс приподняла веко на волосок и увидела размытый, мутный желтый шар света. И больше ничего.

– Тварюка, ты живая? – Голос то громом грохотал, то пищал комаром.

– Дай ей под ребра!

– Всегда пожалуйста! С удовольствием!

Что-то узкое и твердое врезается в бок, взрывая внутренности болью. Палочка-выручалочка, уводящая из этого мира в призрачный мир на Грани. Или за Гранью? Потом еще один удар, и еще один. А дальше пустота и тишина.

Судя по ощущениям, били ее долго, остановившись за полмига до того, как она могла испустить дух. Теперь же это были руки… Руки. Они везде. Щупают, трогают, мнут и сжимают. А! Плевать! Балансируя на Грани, глупо придавать значение таким мелочам.

Плевок пришелся прямо в лицо.

– Противно браться за это бревно. Просто противно!

– Что, Узкоглазый, не встает? – хрюкнул кто-то.

Ржание нескольких глоток.

– Я не удивлюсь, если узнаю, что ты можешь поиметь даже баранью тушу, – обиженно отозвался Узкоглазый.

– Н-да, выглядит она не лучше.

– Не возбуждает.

– А ты нос зажми.

– И рот заодно, чтоб не блевануть.

Тот, кого называли Узкоглазый, сладострастно причмокнул и нагнулся над распластанным телом. Его пальцы впились в челюсть женщины, развернули ее лицо к себе. И тут она открыла глаза. Черные, бездонные, страшные, одновременно слепые и зоркие. Узкоглазый дернулся от неожиданности. И не успел. Его дружки так и не поняли, что произошло и отчего он издает дикий вопль и валится на пол рядом со своей жертвой, а из щеки, вернее, из того, что от нее осталось, бьет фонтанчиком кровь.

В Хатами эту науку вбивают так изощренно, что забыть не получится даже при огромном желании. Главный постулат ее звучит примерно так: «Нет такой боли, которая отбирала бы желание жить, а потому забудь о ней и попробуй спасти свою шкуру любым способом». Для этого девчонок бросали в яму к песчаным варанам, и те, искусанные до крови, все равно выбирались на волю, вскарабкиваясь по отвесным стенам. Впрочем, у хатамиток был целый арсенал подобных или отличных методик, цель которых была одна – хатами должна найти выход из самой безнадежной ситуации.

Комната без окон, две двери: одна высокая, другая низкая. Если предположить, что это дом Бьен-Бъяра, то скорее всего это подвал или что-то в этом духе. Причем подвал глубокий. Голоса звучат глухо.

Охнув, Джасс перекатилась прямо под ноги своим мучителям, заставив их отскочить в сторону. И откуда у нее только силы взялись. Наверное, от мысли, что где-то рядом находится принцесса Сейдфал, разом потерявшая своего мужчину – отца своего нерожденного ребенка и всякую надежду на достойное будущее. Опозоренная принцесса будет мстить главной причине своих несчастий.

Мужчины, среди которых был и сам Фриз, загородили ей ход в высокую дверь. Не беда! Джасс бросилась в противоположном направлении, рванула на себя низкую дверь и обнаружила за ней ступеньки, ведущие куда-то вниз. Считать их собственным задом было ох как непросто, но двигаться быстрее, чем скатиться кубарем, хатами все равно не смогла бы. Дальше начинался длинный коридор, темный и узкий. Один поворот, другой, а потом она сбилась со счета. В абсолютной тьме она бежала и бежала вперед, выставив перед собой руки, чтобы не врезаться лбом в угол или стену. Так продолжалось довольно долго, пока бывшая хатами не обнаружила себя в тупике. Пространство имело только один вход. Джасс растерялась. Что же теперь делать? Обратно бежать? Не на ту напали! Джасс стала на четвереньки и планомерно обползла все помещение по периметру, найдя то, что искала. А именно – лаз. Небольшой, но достаточный для того, чтобы пролезть по нему на животе. И она, не слишком долго раздумывая, забралась в него.

Глава 6

ПУТИ ПОДЗЕМНЫЕ И ПУТИ НЕБЕСНЫЕ

Кто ищет – тот всегда найдет. Надо только знать, где искать, а главное – кого.

Ланга

Ириен скорчился в три погибели возле костра, терпеливо дожидаясь, когда его перестанет трясти от озноба. Его зубы стучали, и никакой огонь не согревал. Что ни говори, а плата за столь тесное слияние душ и взаимное проникновение иногда слишком высока даже для Познавателя. И всецело поглощенный внутренними ощущениями, Альс только каким-то краем сознания почувствовал приближение чужих. Но предупредить никого не успел. Посреди ночи маленькую стоянку со всех сторон окружили вооруженные пиками конные воины в шелковых кафтанах и широких шароварах, в кольчугах и островерхих шлемах с птичьими плюмажами. Это были воины из Чефала, если судить по золотым крыльям, шитым на их знамени.

– Это и есть лангеры? – озадаченно спросил из темноты неожиданно звонкий женский голос.

– Да, моя госпожа, – ответствовал мужской голос. – А тот тип с перекошенной рожей и закутанный в одеяло – сам Ириен Альс.

– Надо же, – фыркнула женщина-невидимка. – А на первый взгляд настоящие висельники.

– Приятно познакомиться, – сипло прошептал Ириен. Голосовые связки отказывались работать как следует. – С кем я имею честь разговаривать?

Из тьмы в круг света выступила молодая женщина, одетая в такую же, как на всадниках, мужскую одежду. Черные как смоль локоны вьются из-под шлема, маленькие белые ручки украшены перстнями и браслетами, яркие темные глаза, узкий подбородок. Она дала себя рассмотреть со всех сторон. И надо заметить, лангерам очень даже понравились ее округлости. Мэд Малаган аппетитно чмокнул губами. За что чуть не схлопотал острием копья в бок.

– Я владычица Сандабара, эльф, – гордо заявила женщина.

– Как мило. – Альс сделал вид, словно хочет оторвать зад от земли в знак уважения. – Какому чуду мы обязаны возможностью лицезреть королеву Тайру-Ли?

По идее, голос произносящего эти слова должен был литься сладкой патокой. Южные правители, как правило, очень любили подобный стиль общения. Однако заставить свое горло издать мало-мальски пристойный звук Альс попросту не мог.

– Как две луны, снисходящие до созерцания грешной земли, так и владычица Сандабара редко являет свой лик простым смертным, – процитировал он известного менестреля.

Возможно, эти слова и были бы восприняты как уместный комплимент, если бы они не произносились каркающим шепотом и притом с явной неохотой.

Спутник королевы, доселе хоронившийся в темноте, возмущенно фыркнул и сделал несколько шагов вперед. Не иначе как для того, чтобы продемонстрировать лангерам игру света на драгоценных камнях своих перстней. Впрочем, меч, рукоять которого он трепетно сжимал, тоже был знатно украшен.

– Да как ты смеешь так говорить с владычицей?!

– Чего там дальше в поэме, я не помню…

Тайра-Ли оказалась редким исключением из череды венценосцев, падких на красивые словеса. Она гневно нахмурила брови и топнула ножкой в маленьком остроносом сапожке.

– Хватит паясничать, сидхи. Я прекрасно знаю, кто ты такой, и нечего изображать из себя моего покойного визиря, мир его душе. Можно подумать, я никогда прежде не видела эльфов! И считать, что я куплюсь на сладенькие словечки, было бы с твоей стороны не слишком разумно.

– Пока что я только засвидетельствовал свое почтение вашему величеству.

– Считай, что уже засвидетельствовал.

Ириен пожал в недоумении плечами и решил, что пора сменить тактику. Для начала он встал, сразу заставив королеву и ее благородного спутника взирать на него снизу вверх. Причем голову им приходилось задирать довольно сильно.

– Что же сподвигло великую королеву покинуть свой дворец посреди ночи? – с невинной улыбкой поинтересовался лангер.

Королева в ответ изобразила еще более наигранное удивление. Она была достойной соперницей.

– А что доблестная ланга, знаменитая по всей Великой степи от края до края, делает в окрестностях моей столицы?

– Неужели и вашему сну помешал Бьен-Бъяр? – в свою очередь парировал Альс.

Он просто наслаждался негодованием ее величества. Тайра-Ли сжимала и разжимала маленькие кулачки, пытаясь справиться с собой. Будь у нее хоть тень выбора, лангерам бы точно не поздоровилось…

– Сколько?

– Что сколько?

– Сколько тебе нужно времени, чтоб избавить меня от Степного Волка? – напрямик спросила чефальская королева.

Но Альс был неумолим.

– Голова Бьен-Бъяра нынче в цене. Нас всего семеро, а у ее величества целая армия. Разве мы можем быть конкурентами?

Закушенная чуть ли не до крови губа женщины и сведенные в одну линию соболиные брови говорили красноречивее всяких слов. И пожалуй, не стоило перегибать палку, чтобы заставить владычицу заново переживать унижение от тайного бегства из собственного дворца. Лангерам Альсово хамство могло дорого обойтись.

– Те, кого ты видишь тут, это и вся моя армия. На сегодняшний день.

С лица эльфа старой змеиной кожей сползла наглая ухмылка. Он не зря бдительно следил за политическими перипетиями всех сопредельных царств Великой степи. Нужно хотя бы приблизительно знать, кто сейчас в опале, а кто в фаворе, кто с кем спит и кто кому родня. Иначе здесь нельзя ни жить, ни воевать, ни торговать, и никакие боги не помогут, даже сама Пестрая Мать.

– Лой-А-Мараг переиграл вас? Не так ли?

О высокородном князе и его претензиях на власть ходили разговоры уже не первый год. Тайра-Ли и Лой-А-Мараг отчаянно интриговали, взаимно и регулярно отправляя к Двуединому соратников и союзников конкурента, но избавиться от своего злейшего врага у королевы все не получалось. По целому ряду причин. Умел, ну умел Лой-А-Мараг выкручиваться и выходить сухим из воды там, где иной давно распрощался бы с головой. То прикидывался мертвым, то внезапно «воскресал», уходил в монастырь, прятался в борделях и притонах, а потом вдруг объявлялся в своих дворцах целый и невредимый. А потом нашел себе союзника в лице Бьен-Бъяра. Безумный альянс аристократа и безродного душегуба сначала заставил Великую степь до колик смеяться, затем призадуматься, а затем уж содрогнуться от самых ужасных предчувствий.

– Пока нет, – выдавила в ответ Тайра-Ли. – Но может это сделать до рассвета.

Видят светлые небеса, ее стоило уважать уже даже за вынужденную искренность. Не каждая женщина и тем паче не каждая королева способна на такой подвиг.

– Рассвет еще далёко, – философски заметил эльф.

– Тем более у меня нет желания соревноваться с тобой в язвительности, – отчеканила Тайра-Ли.

– Совершенно верно. У меня тоже. И на роль спасителя твоего трона я тоже не претендую.

В переводе на нормальный язык это означало, что владычица не сможет руками лангеров расправиться со своими внутренними врагами.

– Я беру на себя только Бьен-Бъяра. А князь А-Мараг твой, королева, – отрезал эльф.

– А если я найду более убедительные аргументы? – спросила женщина сладким и пьянящим, как медовуха, голосом.

В грудь Парда и бок Торвардина многозначительно уперлись острия копий.

– Надо было внимательнее следить за своими вассалами и вовремя предавать их в руки палача, как того требует закон в отношении заговорщиков. Вины ланги в том, что славный город Чефал, Сандабарское царство и его мудрая владычица попали в столь затруднительное положение, нету, – сварливо ответил Альс.

Тайра-Ли рассмеялась, словно услышала хорошую новость.

– Хорошо. Убедил. Но Бьен-Бъяр ланге по силам?

– Вполне, – важно кивнул Альс.

При этом он очень красноречиво посмотрел на Парда, призывая того держать рот на замке и не в коем разе не проболтаться, что Бьен-Бъяр с недавних пор пребывает в полной власти Неумолимой. Кто знает, как повела бы себя Тайра-Ли, узнав о таком повороте событий.

– Вот это действительно разумное решение, – одобрила королева, оглядывая злющих, как цепные псы, лангеров. – Ваш командир весьма разумен.

Она сделала знак рукой своим солдатам, чтоб те опустили копья.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – сказал Унанки, не глядя на Ириена.

Они проскакали без остановки остаток ночи, солнце уже успело высоко подняться над горизонтом, когда показались окраины Чефала. И лангерам осталось только возблагодарить богов и предков Тайры-Ли за отсутствие у города внешних стен.

– Королева, вы уверены, что заговорщики не знают о том, что вы сбежали? – поинтересовался как бы невзначай Яримраэн, поравняв своего коня с лошадью Тайры-Ли.

Владычица как-то сразу прониклась доверием к эльфийскому принцу, каким-то верхним чутьем признав в нем королевскую кровь. И не пользоваться этим обстоятельством было бы со стороны лангеров глупостью.

– Мои личные апартаменты хорошо укреплены, и их охраняют верные люди. Я рассчитывала на то, что Лой-А-Мараг не сразу решится открыто поднять мятеж. Он ждет, когда у меня сдадут нервы, казня каждый час по одной из моих придворных дам.

Тор и Малаган переглянулись.

– А-а-а-а! – протянул принц. – Подземный ход.

– Вы весьма догадливы.

– Ну а как же иначе вы могли оказаться за городской чертой, да еще в сопровождении личной гвардии?

– Говорят, где-то здесь, еще до того как появился Чефал, был подземный тангарский город, – ни с того ни с сего сказал Торвардин.

– Так говорят. Под землей много ходов, – уклончиво пробормотала королева. – Еще больше там опасностей.

Тайру-Ли передернуло при воспоминании о собственном путешествии по подземельям.

– Мы ударим в спину Лой-А-Марагу, а вы покончите с Бьен-Бъяром.

С холма, на котором остановился отряд, открывался самый лучший вид на Чефал. Город лежал как на ладони, чудесный, древний, незабываемый, как первая любовь, город, одурманенный запахом раранговых цветов. Солнце горело в окнах высоких башен дворцов, словно сигнальные огни тревоги, а вода в устье Теарат и заливе была багрово-кровавого оттенка, предвещая неспокойное утро. Чефал проснулся и еще не ведал о грядущей участи многих из своих обитателей. Пройдет совсем немного времени, времени, которое потребуется для того, чтобы отряд отборных королевских воинов достиг дома первого из заговорщиков – сторонника князя А-Марага. Воины с орлиными плюмажами ворвутся внутрь, сломав ажурные ворота, и не пощадят ни детей, ни жен предателя, а заодно всех, кого найдут внутри. Детей будут бросать прямо из окон на острия пик, женщинам – резать животы, слугам и приживалам – ломать хребты и всем подряд – рубить головы. И так будет продолжаться, пока каждая половица в доме, каждый камень во дворе не будут залиты кровью. И пойдут дальше, постепенно продвигаясь к дому самого Лой-А-Марага. А впереди обезумевшей от ужаса и страха тварью будет бежать слух о кровавом возмездии Великой королевы Тайры-Ли, дочери Сиффмара Чефальского Сокола, внучки грозного Барварра-Ли, огненного цветка на родовом древе династии, основанной самым жестоким пиратом древности. И когда гвардейцы ворвутся во дворец, на пике у каждого воина будут насажены головы родственников предателей. К тому времени у королевы не останется ни единой фрейлины или служанки, ни одного пажа, потому что подлый заговорщик Лой-А-Мараг не сдержал свое слово и казнил каждый час сразу по три заложника. И совершенно зря бывший великий лорд Лой-А-Мараг будет ждать подмоги от Степного Волка. Мертвые не кусаются, даже мертвые волки.

Оставив королеву и ее верных воинов собирать кровавую жатву возмездия, ланга отправилась к старым верфям за своей долей славы. И только со стороны может показаться, что штурмовать укрепленный дом, полный разбойников, – дело простое.

Альсу давно не приходилось так попотеть, работая мечам. Спину прикрывал Пард. Да и Сийгин с Унанки тоже даром времени не теряли. Орк расчистил себе местечко с помощью новенького арбалета и, отбросив бесполезное в ближнем бою оружие, взялся за меч. Малаган, Тор и Ярим зашли через кухонную пристройку и продвигались навстречу своим соратникам. Там, где не доставал меч эльфийского принца, вполне успевал Тор со своим тяжелым клинком. Ловкий и зоркий эрмидэец не давал разбойникам подобраться незамеченными с других сторон.

Еще накануне особняк охраняли полсотни человек, но ночные события и гибель вожака заставили многих сбежать из Чефала. В спальне на втором этаже билась в истерике Сейдфал, на полу в луже крови лежал Бьен-Бъяр. Словом ничего ценного в этом доме, требующего защиты ценой собственной жизни, те из разбойников, у кого имелись мозги, не видели. Как бы ни пыжился Фриз, но держать в повиновении толпу головорезов, как это удавалось покойному Степному Волку, ему не под силу. И несмотря на то что Фриз собственноручно зарезал троих, дисциплину это не укрепило. Меньше всего Фриз Длиннорукий хотел встретиться в поединке с Ириеном Альсом. Довелось однажды видеть, как тот управляется своими двумя мечами. Красиво и жутко, потому что в ушах кроме воплей усекаемой жертвы еще долго стоит хлюпающий звук, который издает сталь, когда врезается в мягкую плоть. Подлый нелюдь не торопится ударить по шее или в сердце или другим способом убить соперника на месте, его оружие рубит руки и выхватывает целые ломти плоти. И по его наглой, надменной до безобразия роже видно, что получает он от этого огромное удовольствие.

– Фриз! – узнал его Альс. – Какая встреча! Как поживает твой хозяин?

Ну до чего неприятно видеть, как на мокром и красном от крови лице сверкают белые зубы.

– Мертвее мертвого!

– Я знаю! – расхохотался эльф и, крутанувшись в пируэте, отрубил еще одному разбойнику правую руку по самую ключицу. – Пришла твоя очередь! У меня давно руки чешутся.

Но Фриз тоже не был беспомощным младенцем, он двадцать лет подряд держал в руках если не нож, то меч. Он защищался отчаянно и довольно успешно, успевая увернуться и от секиры оньгъе, и от клинков эльфа.

– Степь будет еще сто лет слагать байки о том, как лихая девка вспорола брюхо Волку! – проорал Сийгин, перезарядил арбалет и, прицелившись получше, всадил в Длиннорукого подряд два болта. Один в живот, другой под ключицу.

Фриз много раз убивал и в открытом бою, и из-за угла, и во время пытки, но никогда он не думал о том, что при этом чувствовали его жертвы. Ему было неинтересно. И вот теперь, словно в насмешку, Неумолимая уводила его из мира живых за Грань коридором обжигающей боли.

– Не добивай его, Пард! – рявкнул Ириен, останавливая уже было замахнувшегося секирой оньгъе. – Пусть сдыхает так. Как они оставили умирать Джасс в степи.

– Х-хха… – Выталкивать из горла слова было очень больно, но Фризу хотелось говорить даже больше, чем жить, ему хотелось стереть ухмылку торжества с рожи нелюдя. – Не вышло зажарить… теперь само сгниет…

И произнесенные слова, вылетев изо рта, унесли с собой и его душу. Длиннорукий затих, обманутый Слепой Каийей буквально в двух шагах от исполнения всех своих желаний. Впрочем, пенять лукавой богине за обман ему не полагалось. Последнее желание – святыня для всех сущих богов, и оно было исполнено в точности.

Эльф подозрительно сощурился.

– Как ты сказал? Ты слышал, Пард? Что он сказал?

– Что-то такое… «теперь само сгниет»… вроде бы.

– Мне не нравятся эти слова.

Теперь он уже не наслаждался дракой. Ириен прорубал себе дорогу в глубь дома только для того, чтобы как можно скорее разъяснить для себя судьбу Джасс. И жестоко жалел, что Фриз так быстро умер.

Лангеры остановились только тогда, когда сопротивление было окончательно сломлено. Если кто из Бьен-Бъяровых сподвижников и задержался по эту сторону Грани, то только те из раненых, кто не успел истечь кровью. Сейдфал тоже не пострадала, по крайней мере телесно. Но вид воющей, как раненая волчица, обезумевшей женщины несказанно огорчил сердобольного тангара. Ее пришлось связать, чтоб не прыгнула в окно. Малаган, как самый сведущий в целительстве, заявил, что ни женщине, ни ее нерожденному ребенку ничего не угрожает.

– Где Альс? – спросил он. – Что дальше-то делать с девкой?

– Рыщет где-то, – пожал плечами Пард.

– Похоже, кое у кого получилось далеко не все так гладко, как задумывалось.

Альс появился мрачный. В руках у него был меч. Самый прекрасный клинок, который только делали люди, меч мастера Хема. Да, ради такого сокровища можно было сломя голову мчаться через всю Великую степь, рисковать всем и лезть посередь ночи за ним в спальню к самому Бьен-Бъяру. Не только можно, но и нужно. Последнее Хемово дитя. На что надеялся Волк, когда силой отбирал его у законной хозяйки? Лангеры завороженно разглядывали чудесный меч, впитывая матовое сияние его идеального лезвия глазами, лаская взглядами рукоять и гарду в виде птичьих крыльев.

– Роскошно! – простонал Тор. – Само совершенство. Это… то, за чем гналась Джасс?

Эльф кивнул.

– Я бы хотел знать, где она сама? – прошептал он.

– И верно? Она ведь пришла сюда за своим оружием, – согласился Пард. – У меня паршивые предчувствия.

– А уж как мне не нравится…

Альс внимательно осмотрелся вокруг, останавливая немигающий взгляд на тех немногих разбойниках, которым посчастливилось попасть в плен.

– Кто знает, что сталось с женщиной, которая убила Волка? – спросил он и медленно извлек из ножен лекс. – Где она? Кто скажет первый, того отпущу.

Сложно устоять перед такой небывалой щедростью. Темнокожий молодой парень в широких шароварах мгновенно уловил выгоду.

– Девку Фриз и Узкоглазый в подвал уволокли! – закричал он. – Я видел! Она вся в грязи была, мокрая.

Альс досадливо поморщился. С Фризом он слишком поторопился.

– Где Узкоглазый?

Паренек ткнул пальцем. Прозвище соответствовало истине. Глаза у душегуба были как крошечные узкие щелки, выпиленные в темно-коричневом ноздреватом камне изрытого оспой лица. Даже непонятно, какого цвета эти прорези. Один заплыл черным отеком, переходящим в жуткую рваную рану на щеке.

– А щеку-то ему выкусили, – заметил Малаган, наклоняясь, чтоб разглядеть Узкоглазого поближе. – Уж не Джасс ли постаралась? А?

– На нее похоже, – согласился Тор, памятуя о бешеном норове хатамитки.

Альс присел возле пленника.

– Что ты с ней сделал? – спросил он, равнодушно разглядывая пленного злодея.

– Поимел, – прошипел Узкоглазый, рассчитывая уязвить и унизить невозмутимого эльфа.

– Прекрасно, – процедил Альс. – И где она теперь?

– А хрен ее знает. Не помню.

– Тебе освежить память?

– Попробуй, – хрюкнул Узкоглазый.

– Сейчас.

Никто кроме других эльфов не заметил молниеносного движения рукой. Узкоглазый сорвался в жутком крике, червяком извиваясь в путах. Его ухо осталось у эльфа в кулаке. Яримраэн отвернулся, Тор опустил глаза, остальных лангеров смутить оказалось сложнее. Ухо же было с отвращением отброшено в сторону.

– Я ничего не перепутал, другим ухом ты нормально слышишь? – продолжал Альс еще более участливым тоном.

– А-а-а-а-а-а-а-а!

– Мне повторить вопрос?

– А-а-а-а-а-а-а-а!

– У тебя еще много парных органов, мразь, начиная от глаз и заканчивая яйцами. Что не получится оторвать, то можно легко отрезать.

– По-о-ошел ты… – прохрипел разбойник и снова заорал во всю глотку, срываясь на визг, когда эльф распорол острием лекса его штаны.

– Она в подземелье. Кажись, – робко подал голос парень, указавший на Узкоглазого.

– Где?

– В подвале, – белыми от боли и страха губами пролепетал Узкоглазый, когда Альс приставил острие лекса к его животу. – Лестница вниз.

Альс выругался. Страшно, богохульно и коротко. И с наслаждением вонзил нож в брюхо Узкоглазого, обрекая того на долгую и мучительную смерть, как тот и заслуживал. Эльф взял Хемов меч, а свои, к общему изумлению, отдал Парду.

– Держи. Этого, – он указал на сообразительного обладателя шаровар, – отпустить, – и добавил: – Уходите из города и ждите от меня вестей.

Останавливать Ириена было бесполезно, как нет смысла становиться на пути горной лавины. Лангерам осталось только молча глядеть, как эльф ныряет в темноту подземного хода.

Пард в задумчивости поскреб свою бороду и выразился так, что заставил покраснеть даже орка.

«Хорошее выражение», – мысленно одобрил Яримраэн и добавил от себя несколько красочных прилагательных.

Джасс не сразу поняла, что оказалась в ловушке, а когда догадалась, было уже поздно. Она подергалась вперед и назад, попыталась подтянуться на руках, но каменные плиты словно специально сжались плотнее, и Джасс очутилась в положении жука, застрявшего в толстом книжном переплете. Еще некоторое время она сосредоточенно вертелась на одном месте в поисках наиболее удобного расположения, но время уходило, а в расщелине места больше не становилось, и вперед Джасс не продвинулась ни на мизинец. Фактически она лежала пластом лицом вниз, застряв намертво в предательском лазе.

«Попалась!» И если поначалу эта мысль была почти веселой, то чуть позже она зазвенела в голове Джасс как тревожный набат.

«Только не паникуй. Расслабься, успокойся. У тебя ничего не чешется, ничего не болит! Ты чуть-чуть отдохнешь и выберешься», – уговаривала она себя.

А-а-а, как же! Тело уже нестерпимо зудело от пяток до макушки, пот заливал глаза и щипал в мелких ранках на лбу, в рот лезла пыль, и хотелось кричать от подступающего к горлу ужаса. Горячая волна паники стремительно захлестывала разум.

«Успокойся, успокойся, спокойнее…»

– Не-э-э-э-эт!!!

Джасс закричала, срывая голос на визг, задергалась в своей ловушке, ничего уже не соображая, в кровь разбивая руки и затылок, как животное, попавшее в капкан, бездумно рвется на волю до тех пор, пока не выбьется из сил. Сознание рассыпалось на тысячу корчащихся кусочков, на тысячу диких рычащих волчиц, на тысячу бешеных кобылиц, пока благословенное забытье не столкнуло ее в бездонный и черный колодец обморока.

Возвращение получилось мучительным и долгим. Кровь и пот смешались с пылью, покрыли толстой коркой лицо, вся кожа нестерпимо чесалась, а побои Узкоглазого пульсировали резкой болью. Джасс обмякла всем телом, истратив последние силы в припадке безумия. На смену панике пришла тупая усталость, похожая на тяжкое похмелье. Сбылся один из тех кошмаров, которые заставляли Джасс просыпаться в холодном поту. Быть похороненной заживо – не самый приятный способ расстаться с жизнью. Сколько человек может прожить без воды? Семь дней.

«Это будет довольно мучительно», – почти равнодушно думала Джасс. Теперь она прекрасно понимала волка, перегрызающего себе лапу, застрявшую в капкане. Перегрызть самой себе горло сейчас было бы лучшим выходом. А скоро крысы учуют запах крови. Но об этом лучше вообще не думать. Темнота вокруг сгустилась до плотности воды, и теперь Джасс не в силах была даже пальцем шевельнуть, постепенно скатываясь в полубред. Но и забыться не получалось никакими силами. Затекшая спина и здоровенный кровоподтек на боку, там, где Узкоглазый приложился прутом, все время ныли, выдергивая хатами из спасительной дремы.

Сколько времени прошло? Может быть, день, а может, два. Когда Бьен-Бъяр бросил ее, связанную, в степи, там по крайней мере были ветер, и ночь, и возможность перевернуться. Тогда жива была хоть небольшая, но надежда, что пропавший караван станут искать хисарцы, а ее саму найдут и освободят. Правда, спасение очень скоро обернулось темницей, но в яме нашелся Яримраэн. А тут? Тишина, запах крови, боль и отчаяние. И ни капельки надежды. Умирать столь отвратительным способом не хотелось. Сколько возможностей погибнуть быстро и безболезненно от меча ли, стрелы или ножа предоставлял злой бог судьбы, сколько раз Джасс презрительно пренебрегла его подарками, и не пересчитать. Как глупо сдохнуть, словно чумная крыса в узкой норе. Как глупо…

«Может быть, Узкоглазый отбил ей что-нибудь и теперь она умирает от внутреннего кровотечения?» – подала голос жалкая последняя надежда. Слишком уж стремительно разрасталась боль под ребрами и в боку. А если так, то Джасс остались от силы сутки.

«Прекрасно, замечательно. Спасибо тебе, злой бог. Только ты не обмани, пожалуйста!»

Даже пить расхотелось на радостях.

Собственно говоря, пугает мучительная и долгая смерть, а не смерть сама по себе. Не может же быть, чтобы столько веков жрецы всех богов, адепты всех культов, религий и верований, да и сами боги нагло врали насчет бессмертия души. Неважно, что ждет за Гранью: новое ли рождение, новый ли мир, слияние с Творцом или что-то не представимое человеческому разуму. Главное, что оно есть. Сколько Джасс помнила себя, она всегда цепко держалась за жизнь, не сдаваясь и не ломаясь, и никогда не принимала добровольного ухода. В Ятсоунском храме учили, что нет большего греха, чем швырять в лицо Создателю его дар, прыгая из высокого окошка, вдевая голову в петлю или вскрывая вены. И что бы ни произошло: болезнь ли, насилие ли, потери, – оно лишь испытание, которое нужно преодолеть любой ценой. Хэйбор презирал самоубийц, прежде всего считая их трусами. Джасс ему верила, но, видя, как убивается мать над тельцем мертвого ребенка, как лихорадочно блестят глаза обесчещенной девушки, как голосят вдовы, она ставила себя на их место и никогда не могла понять, а что она сама сделала бы на их месте. Смогла бы броситься со скалы, побывав под десятком оголодавших наемников, или продолжала бы жить, залечив раны тела? Смогла бы шагнуть в погребальный огонь к любимому мужу? Смогла бы пережить смерть единственного ребенка? Или вот теперь, намертво застряв среди камней, смогла бы вонзить нож в собственное горло, если бы, предположим, он у нее был? Мысли если не успокаивали, то уводили вдаль от боли в избитом теле и навязчивого зуда. Еще немного, и она ничего не будет чувствовать. Это хорошо! Жаль только, что все закончилось так быстро. В детстве Джасс думала, что в час своей смерти, если та не вонзится в нее вместе с отточенным железом и не унесет единым мигом, она станет горько плакать, и даже иногда представляла себе этот момент. Выходило очень трогательно, хотя череда горюющих внуков воображению давалась с трудом.

Голоса из темноты сначала шептались где-то рядом, а потом, видимо окончательно осмелев, приблизились вплотную.

«Тебе холодно?»– скрипнул песок на зубах.

«Тебе больно?»– пискнуло мышью.

– Уходите…

«Ей холодно»,– шуршит пыль.

«Ей больно»,– отозвалось где-то в занемевшей руке.

«Может быть, она хочет пойти с нами?»

– Не хочу!

«Ты хочешь?»

«Нет!!!»

– Нет… – лопнули губы, покрытые коркой.

«Она не хочет?!»– В голоске столько неподдельного изумления.

«Бедная маленькая крыска…»

Чьи-то мокрые губы коснулись щеки, скользнули по шее и проложили теплую дорожку в ложбинку между расплющенных грудей. Нет, не губы. Кровь, густая и горячая. Видимо, от резкого движения открылась рана на затылке. Голоса возвращались, спрашивали, потом исчезали и снова подкрадывались. Они то насмешничали, то пытались выведать какие-то позабытые и никому не нужные тайны. Порой Джасс узнавала в них голоса своих подружек по Ятсоунскому храму, а иногда они принадлежали другим хатамиткам. Сначала Джасс прислушивалась к ним, а потом попросту устала. Ее бил озноб, и смертельно хотелось пить, а когда измученная женщина проваливалась в забытье, то ей снилась вода – озеро Чхогори, плавное течение Теарат, капельки дождя, повисшие на листьях, круглые аймолайские чашки из толстого фаянса, полные ледяной воды. В пещерных источниках возле Хатами вода бывает такая холодная, что зубы сводит болью…

– Джасс! Джасс!!!

Настойчивый полузнакомый голос ввинчивался в уши, а руки ощущали прикосновения.

Кто?..

– Джасс, это я, Ириен! Джасс, держись!

Она попыталась приподнять голову, но, ничего толком так и не рассмотрев, уронила ее в пыль.

«Ириен? Кто такой этот Ириен?» Сил обрадоваться не нашлось.

– Джасс, ты можешь пошевелиться?

Нет, она не может даже веко приподнять. Доволен?

Но мучитель не сдавался. Когда он крепко сжал липкие от крови, скользкие руки и резко дернул, попытавшись вытащить бессильное тело, Джасс только тихонько застонала. Больно же!

– Потерпи немножко. Я тебя вытащу.

Ка-а-акой ты умный! Додумался наконец-то!

– Расслабься, хорошо? Просто лежи, и все. Договорились?

«А я что, по-твоему, делаю? Какие вы все-таки занудливые существа, эльфы… Эльфы?! Ириен!!!»

– Ириен!!! – хрипло взвизгнула Джасс.

– Тихо. Я сказал тебе расслабиться!

– Ириен!!!

– Заткнись! Заткнись и не двигайся!

Джасс услышала, как он громко выкрикнул несколько слов, и затем ее будто пинком выбросило из щели. В суставах, в плечах, локтях и запястьях взорвалась ослепительная боль. О боги, ей оторвало руки!..

Она пришла в себя и не сразу поверила ощущению свободы. Осторожно подвигала ногой, подняла руку к лицу, удостоверяясь, что и руки на месте, и лицо в порядке, за исключением только того, что оно мокрое и чистое. Под спиной нащупалась куртка.

– Ириен!

– Я здесь, не кричи.

Узкая теплая ладонь накрыла ее пальцы. Кромешная тьма не давала разглядеть эльфа, но он явно сидел рядом.

– Пей, – приказал он, поднеся к губам горлышко фляжки.

Ой!

И она пила, захлебываясь, кашляя и снова припадая к фляге, пока в наполненном желудке не забулькало.

– Как ты меня нашел? – первым делом спросила Джасс, не выпуская его руку из своей. Так, на всякий случай.

– Чудом, – отрезал Ириен. – Какой идиот строил эти норы? Сплошные тупики и ступеньки.

– Ты видишь в темноте? – изумилась Джасс.

Она сосчитала собственными коленками не один десяток высоких и низких ступеней.

– Если бы. Даже для моих глаз нужна хоть капелька света, а тут темно как в заднице у… неважно у кого. Кстати у тебя кровь. Везде. Тебя ранили?

– Нет, только избили. В левом боку болит сильно. А голову я уже здесь разбила.

– Тебя… изнасиловали? – тихо спросил Ириен.

Джасс с отвращением вспомнила липкие лапы Узкоглазого.

– Не успели.

Эльф осторожно погладил ее по волосам. Ему не нужно объяснять, что означает «не успели». Отчаянное сопротивление хатамитки, мало похожее на слабенькое трепыхание обычной женщины, способно отложить на некоторое время неизбежность насилия. Отбиться можно и от троих, а вот от десятка уже вряд ли, будь ты хоть пять раз хатами.

– А что с боком?

– Узкоглазый отходил железным прутом.

Ириен встревоженно завозился. Он что-то прошептал. Джасс молча ждала, что будет дальше. Ей бесцеремонно задрали рубашку, чтобы провести горячими пальцами по животу. Совсем как настоящий колдун-целитель.

– Вылечить я тебя не смогу, но определить, есть там кровотечение или нет, мне вполне по силам, – сварливо пояснил Ириен, предупреждая возможные расспросы. – Подожди! Так ты совсем не видишь меня?

– А должна?

– Должна. Я зажег огонек.

– Какой огонек?

Повертев ее головой вправо-влево, эльф грубо выругался.

– Ты пользовалась «Кошачьим глазом»?

– Ну да.

Наверное, он сильно напряг волю, чтоб сдержаться и не ударить. Только зубами скрипнул.

– Хотел бы я знать, в какой переделке тебе отбили мозги… И что же мне теперь делать с тобой?

– Скоро все пройдет. Я знаю. Ну а как без этого соваться к Бьен-Бъяру? – неловко оправдывалась Джасс, не выпуская между тем руки эльфа из своих ладоней. – Кто ж знал.

Ириен промолчал.

– А как ты меня вытащил оттуда? Это тоже какое-то волшебство?

Перед глазами у Джасс плясали зеленые круги, но зрение восстанавливаться не торопилось.

– Волшебство – это то, как ты сумела забраться в такой узкий лаз, – огрызнулся Ириен. – Сейчас у нас с тобой совсем иная забота.

– Какая?

– Во-первых, нужно найти выход. А во-вторых, сделать это потребно как можно быстрее, – довольно ядовито заявил эльф. – Лучше скажи мне, можешь ли ты идти самостоятельно? Здесь оставаться нельзя.

– Смогу, – заверила его Джасс, хотя очень и очень сомневалась в том, что говорит. – А ты не помнишь дорогу обратно?

Эльф со свистом втянул в себя воздух, задохнувшись от такой наглости.

– Шутишь? Я двое суток метался в темноте, пока искал тебя. Мне было не до того, знаешь ли.

Джасс представила, каково это – добровольно сунуться в ветвящийся каменный лабиринт без каких-либо ориентиров, без карты, полагаясь только на свое волшебное чутье, и вздрогнула. Отчаянные люди эти эльфы. Она сама так ни за что не сумела бы.

– Спасибо.

– Скажешь это, когда выберемся живыми и невредимыми, а пока не за что.

Похоже, эльф пребывал в своем излюбленном раздраженном настроении, недовольный абсолютно всем на свете. Это хорошо. Потому что заботливый, почти ласковый Ириен внушал ей неосознанную тревогу и от такого Ириена неизвестно чего ожидать.

Джасс поднялась на ноги и шатаясь прошлась туда-сюда вдоль стены. Если покрепче сцепить зубы, то можно потерпеть еще некоторое время. Но идти пришлось долго, за пределами всякого терпения, и не столько идти, сколько ковылять, с трудом сдерживаясь, чтобы не стонать и не охать. Ириен и так старался укорачивать шаг, примериваясь к неровным движениям женщины, щадя ее как только возможно. В конце концов Джасс в очередной раз споткнулась и повисла у эльфа на спине.

– Ты что, без мечей?! – ахнула она, не обнаружив знакомых ремней и ножен.

– Не совсем, – спокойно отозвался Ириен. – Я тут кое-что подобрал. Узнаешь?

В руку уткнулась знакомая рукоять, и эту рукоять она не смогла бы перепутать ни с какой другой. На поясе у эльфа висел ее и Хэйборов меч, который она считала потерянным навсегда. Оружие мастера Хема невозможно спутать или забыть, даже увидев его всего один раз.

– Я бы тоже не смог бросить его в чужих руках. Это самый лучший клинок из всех, что когда-либо делали люди, – одобрительно сказал Ириен.

– Отдашь? – спросила Джасс с тревогой.

– Конечно.

Джасс не могла видеть, но почувствовала, что эльф улыбается. Он понимал ее как никто иной.

– Может быть, устроим привал? – внезапно предложил он.

Совершенно лишний вопрос. Джасс сразу рухнула там, где стояла, исчерпав последний хилый запас сил. Половинку сладкой лепешки, которая вдруг обнаружилась у Ириена, она сглотнула, почти не жуя, запивая остатками воды из эльфьей фляжки, и совершенно не обратила внимания на то, что сам Ириен ничего не ест.

– Мы должны немного поспать, – объявил эльф, когда Джасс закончила чавкать. – Вот увидишь, силы к тебе вернутся.

Ириен сел на пол, а Джасс разместилась у него между коленями, прислонившись спиной к его груди, а ее затылок оказался у него под подбородком. Его руки уютно устроились у Джасс на животе, и она быстро согрелась.

– Тебе удобно? – спросил эльф.

– Угу. Как думаешь, мы на правильной дороге?

– Кажется, да. Я уже по крайней мере трижды проходил мимо знакомых поворотов.

Они немного помолчали.

– Как ты догадался, что я в подземелье?

– А я и не догадывался, пока Узкоглазый не сказал. Прежде чем сдох, – бесстрастно признался Ириен.

– Хорошая новость.

– Я рад, что сумел тебе угодить, леди. А теперь давай спать, – предложил сухо Ириен.

– Ты обиделся? Обиделся?

Она попыталась повернуться к эльфу лицом, но умудрилась пребольно пнуть его локтем в живот.

– Ой!

– Я не обижаюсь, а ты не вертись, – миролюбиво отозвался он. – Твои волосы щекочутся.

Джасс покорно замерла, стараясь не шевелиться. Ей было тепло и спокойно. Боль постепенно стала отступать, и по следам ее арьергарда незаметно подкрался сон. Скоро Джасс совсем расслабилась, задышала глубже, но, прежде чем окончательно ускользнуть в сновидения, чуть слышно пролепетала:

– Дай руку, – и сильно сжала в кулаке его ладонь.

Над ними были лиги камня и земли, сотни древних ловушек, разбросанных по подземелью, ожидали своего часа, где-то в потаенных норах шевелились неведомые чудовища – порождения магии и тьмы, под истершимися от времени знаками спали сокровища и клады. За двое суток блужданий по подземелью Ириен успел несколько раз впасть в полное отчаяние, прежде чем тончайшая ниточка Познавания вывела его к зажатой в камне женщине. Лишь нащупав твердые, как дощечки, ладони Джасс и убедившись, что она жива, он смог вздохнуть спокойней.

Там, наверху, взошло солнце нового дня, и Ириен какой-то неизведанной частью своей сущности ощутил это протер залепленные пылью глаза, без всякого результата просто по привычке, и осторожно коснулся губами щеки Джасс.

– Просыпайся, соня.

– Уже? – сонно вздохнула Джасс. – Еще так темно…

Но бывшую хатамитку отличала от многих людей та черта, что просыпалась она очень легко, мгновенно переходя от дремоты в полное бодрствование. Была ли то привычка степных воительниц или природный дар, эльф не знал, но давно подметил это свойство и оценил. Его вполне устраивало, что Джасс не нужно бесконечно теребить и долго приводить в чувство, как, к примеру, вечного утреннего страдальца Парда.

– Воды у нас не осталось, еды тоже, так что хочешь не хочешь, а выбираться нужно срочно, – предупредил Ириен.

– Я поняла, командир, – усмехнулась Джасс. – Куда ты, туда и я.

«Еще бы знать куда», – подумалось ему.

Пришлось признаться себе, что после суток блуждания по подземелью, после того как он испробовал все способы отыскать выход без помощи магии, они с Джасс очутились в тупике, они заблудились и, хуже того, он утратил чувство направления. Видимо, они находились в самых низких горизонтах, самых глубоких и самых опасных.

– Как твой бок? – спросил он Джасс.

– Намного лучше, – бодро отчиталась она. – Теперь я не буду тебя задерживать. И кажется, я снова стала видеть.

«Кажется, кажется, – хмуро проворчал про себя Ириен. – Кажется, ты слепая пока, как пещерная рыба, моя драгоценная».

Он зажигал ненадолго волшебный огонек, но женщина этого не заметила. Так всегда и бывает, когда по самые уши зальешься чародейским эликсиром. Впрочем, от человеческих глаз в этой тьме толку все равно никакого не было, тут и эльфийским делать нечего.

Ириен обвязал талию спутницы тонкой бечевкой и прикрепил свободный конец к собственному поясу, пропуская мимо ушей недовольное бормотание Джасс. Ее мнение интересовало эльфа в последнюю очередь.

– Сейчас мы пойдем очень быстро, не останавливаясь, и лучше тебе покрепче держаться за мою руку, – предупредил он со всей серьезностью.

– А…

– А главное, мы пойдем молча, вернее, молча пойдешь только ты. Понятно?

– Понятно, но…

– Вот и отлично.

По тому, как сильно эльф стиснул ее плечо, Джасс поняла, что с любыми возражениями стоит повременить. Она не видела, но всей кожей ощутила, как сгустился и затрепетал воздух вокруг, как грубо обработанные стены резко надвинулись на них со всех сторон. Стало жарко и страшно. Ириен начал негромко нашептывать короткие фразы на незнакомом языке, немного напевно и очень ритмично. С каждым звенящим словом слабое колебание воздуха усиливалось, превратившись в настоящий ветер, с неожиданной силой хлестнувший по лицу. Эльф дернул ее за руку и буквально бегом поволок за собой навстречу этому ледяному резкому ветру, пахнущему почему-то пресной речной водой, рыбой и, кажется, даже полусгоревшим костром. Джасс задыхалась от бега, задыхалась от ветра, от страха и молчаливой темноты перед глазами. Ритм слов нарастал, гулко разносился в разные стороны, словно они бежали не по узкому коридору, а по гигантскому подземному залу, в котором гуляло эхо от звонких фраз, которые теперь не шептал, а во весь голос выкрикивал Ириен. У Джасс не было времени удивиться тому, насколько ясно звучал обычно хрипловатый голос эльфа. Она бежала, не отставая, подхлестываемая то холодными, то теплыми воздушными потоками, превозмогая себя, свою боль и свой страх. Это было похоже даже не на бег, а на падение, какое бывает лишь во сне. Когда летишь с большой высоты и еще не знаешь, что через миг проснешься в собственной постели, просыпаешься и в первое мгновение не понимаешь, где очутился, а сердце бьется, загнанное смертельным ужасом неминуемой смерти. А потом все становится на свои места. Джасс очень хотелось проснуться.

Их руки стали мокрыми от пота, скользкими, и теперь Джасс оценила предусмотрительность эльфа, когда он дополнительно подстраховался веревкой на поясе. Несколько раз Джасс отшвыривало куда-то в сторону, и она удержалась рядом с Ириеном только благодаря этой самой веревке.

Ветер усилился до ураганной силы и теперь лупил по бегунам порывами-бичами почище любого галерного надсмотрщика, чуть ли не сбивая с ног. Ириен что-то прокричал сквозь его рев, мучительно закашлялся и внезапно остановился, успев поймать падающую Джасс, пока она не распласталась на камнях.

Тишина и безветрие обрушились тяжкими молотами, придавив обоих неподъемной тяжестью.

– Мы смогли, Джасс, мы смогли это сделать, – прошептал Ириен, с трудом выдавливая из себя каждый звук. – Ты смогла… Ты сама не знаешь себе цены…

Джасс ничего не ответила. Она не могла пошевелиться, кровь стучала в голове, и, уже проваливаясь в омут беспамятства, она слышала тихий голос Ириена:

– Теперь мы обязательно выберемся… я тебе обещаю… мы скоро выйдем отсюда… Ты отдыхай, спи. Спи, человечек, спи и ни о чем не беспокойся. Я позабочусь о тебе…

Первым, что увидела Джасс, проснувшись, были каменные лица, едва освещенные каким-то призрачным светом. Он сочился откуда-то с непроглядной высоты, рассеиваясь в крупинках мельчайшей пыли и оседая на головах тысячи статуй, заполнявших все пространство вокруг. Сама Джасс лежала в центре гигантского зала, и со всех сторон ее окружали пыльные изваяния.

– Ой! Я вижу! Ириен! Я снова вижу! – радостно пискнула Джасс, ища глазами эльфа. – Ирье! Ты где?!

– Я тут, не кричи, – отозвался он, выныривая из-за статуи.

– Что это такое? Где мы?

– Да, у тебя восстановилось зрение, радость моя, – улыбнулся он, присаживаясь рядом и заключая Джасс в объятия. – Вот это здорово!

От эльфа остро пахло пылью, волосы и одежду покрывали клочья паутины, и весь его вид говорил о том, что, пока Джасс отдыхала, он излазил все вокруг. Джасс ни разу не доводилось видеть Альса таким радостным, по-хорошему возбужденным, исполненным оптимизма.

– Тут до поверхности рукой подать, всего ничего осталось.

– А где мы?

– Это чертоги Трайана. Один из церемониальных залов подземного тангарского города. Разве тебе эти лица никого не напоминают? – Он кивнул в сторону статуй. – Тут огромное каменное воинство с каменным и настоящим оружием. Целый арсенал, с катапультами и таранами.

Джасс встала и зачарованно огляделась вокруг. Насколько хватало глаз и наверняка еще дальше в разных позах стояли изваяния древних тангарских воинов. Суровые бородатые лица, могучие руки и плечи, торсы, закованные в броню, щиты, мечи, топоры и копья. А еще колесницы в полном боевом снаряжении, с возницей, двумя стрелками и трубачом. Словно могущественный чародей обратил живых тангаров в камень. Ни одного похожего лица, как в жизни.

– Сколько же всему этому лет?

– Не меньше пяти тысяч, если желаешь знать мое мнение. Я сделал небольшой подсчет и думаю, что эту каменную армию ваяли задолго до того, как Мергисидир вывел свой народ из гор. Точнее сказать не могу.

– Какая-то усыпальница?

– Не знаю. Может быть. Говорят, чертоги Трайана полны разных чудес и сокровищ, но про целую армию истуканов я никогда не слышал.

– Какая красота, жаль, Тор всего этого не видит. Было бы что рассказать сородичам, – вздохнула Джасс. – Слушай, а они, часом, не оживут?

– Вряд ли. Это ведь простой камень и глина и ни капли колдовства, – пожал плечами эльф.

Тут Джасс спорить не стала. По части магии Ириен стал теперь для нее главным авторитетом. Раз говорит, что нет колдовства, то его и вправду нет.

– А что ты сделал там… ну, когда мы бежали? И этот жуткий ветер… и вообще… Это ведь настоящие чары? – осторожно спросила женщина.

– Я как-нибудь в другой раз тебе все расскажу, – уклончиво ответил Альс. – Нет, действительно, все расскажу как есть, только не сейчас. Все не так просто.

Джасс смущенно кивнула. Чародеи не любят делиться тайнами, но и она не будет ловить Ириена на слове. Если захочет, то действительно все расскажет сам.

– Сюда бы вернуться с кирками и лопатами, – вздохнула Джасс. – Здесь обязательно должны быть зарыты сокровища.

– Угу, – ухмыльнулся Ириен. – Только Тору об этом ни словечка. Он такого интереса к святыням предков не поймет.

– А ты уверен, что тут тангарская святыня?

Ириен только руки развел в стороны.

– Я, скажу откровенно, сомневаюсь, что во всем обитаемом мире отыщется хоть одна нора, которую тангары еще не объявили своим памятником. Тут у них – Схождение огня, там – Усыпальница трех великих царей, здесь – вообще Священное озеро Истины. И заметь, все с большой буквы. Благодаря нашему общему другу мы в ланге стали за последние годы крупными знатоками тангарской истории.

– Вот видишь, – хихикнула Джасс. – Все не так уж и плохо… Хотя не мешало бы поесть и попить.

Что правда, то правда, животы у обоих уже подводило от голода.

– С первым желанием ничем помочь не могу, а вот со вторым… Пошли, я тебе что-то покажу.

Эльф так уверенно вел Джасс за собой, будто успел досконально изучить подземелье. Потолок зала терялся в вышине, и можно было только догадываться, как он держится, потому что ни колонн, ни сводов женщина вокруг не разглядела. Только свирепые каменные воины, чьи искаженные яростью лики выплывали из сумрака, как тени Темных веков, только шорох собственных шагов, вязнущий в толстом слое многолетних наслоений пыли. Свет был какой-то серовато-зеленоватый, зыбкий и мерцающий, так что даже определить его направление было невозможно. Видимо, древние световоды, прорубленные для этой цели в породе, и система зеркал давали такое странное освещение. Храмы Сайлориан, где не было места живому огню, освещались точно так же не одно столетие подряд. Даже ночью, особенно в двойное полнолуние, света жрицам хватало и для таинств, и для обрядов. А переняли технику люди у тангаров, чего и не скрывали.

Идти пришлось долго, прежде чем воинство статуй кончилось. Сначала из сумерек проглянуло что-то темное и большое, лишь подойдя ближе, Джасс догадалась, что это стена. Стена, покрытая росписью и искусной резьбой везде куда хватало взгляда. Женщина тихо ахнула. Краски фресок за века ничуть не потускнели, камень не истерся, руны не утратились. Великая битва кипела, запечатленная навсегда безымянными тангарскими мастерами. Тут были, кроме тангаров, и люди, и эльфы, и орки, и странные крылатые существа, и кони, и огромные собаки. Джасс даже забыла, что очень хочет пить.

– Как ты думаешь, что это за побоище? – тихонечко спросила она.

– Похоже на одну из ранних битв Темных веков, – ответил Ириен.

Он был зачарован картинами сражения не меньше, чем Джасс.

– Если судить по лукам орков, то выходит эпоха Нирэльт. У эльфов очень интересные доспехи. Здесь вот видно, что у людей мечи короче, чем у других.

– Ты когда-нибудь слышал о синекожих людях? Или о крылатых?

– Никогда.

– Интересно, кто с кем здесь сражается? Вот эльф и человек рубятся с тангаром. – Джасс ткнула пальцем в переплетение тел. – А дальше, смотри-ка, эльф стреляет в человека в трехрогом шлеме.

– Времена Нирэльт прежде всего известны множеством недолговечных альянсов. Союзники частенько предавали друг друга, – припомнил с ходу Ириен. – А вот, например, сражаются меж собой орки «ко-мер» и «талусс». Заметь, рисунок ни «черного цветка», ни «синего змея» с тех пор ничуть не изменился.

– Ужасно… – выдохнула Джасс и передернула плечами. – Такая битва была – чудовищная, кровопролитная… Столько ярости, столько гнева и злости. Посмотри, посмотри на их лица, они же сошлись биться не на жизнь, а на смерть. И теперь мы, их потомки, даже не ведаем, что это было за сражение, кто кого победил, за что воевали и с кем. Забылись имена королей, забылись подвиги героев, забылись крылатые создания… Как это все несправедливо…

– Несправедливо? – Голос эльфа звучал бесстрастно. – А по-моему, это и есть высшая справедливость. Любая война, любая битва помнится ровно столько, сколько заслуживает. Даже самая важная, даже самая справедливая. Потому что временам свойственно меняться, а воинам – умирать, будь то люди, тангары или эльфы, и вместе с ними уходят идеалы, уходят цели, и может статься, что победителями в итоге окажутся совсем не те, кто праздновал победу ночью после битвы. А там, глядишь, еще поле сражения не заросло травой, а история уже переписана новым договором, брачным союзом или волей простого случая. Мне, знаешь ли, больше по душе те, кто строит города и мосты.

Джасс удивленно воззрилась на Ириена.

– И это говорит мне воин?

– Именно потому и говорит, что знает, как оно бывает на самом деле. Я не могу, конечно, утверждать точно, но примерно могу представить, чем тут у них все кончилось. – Ириен задумчиво прошелся вдоль стены, внимательно разглядывая фрески, а Джасс вся обратилась в слух. – Победили люди и эльфы, тангаров отбросили в горные укрытия, орков перебили. Затем эльфы стали покупать оружие у тангаров, а люди заключили сепаратный мир с орками, натравили их на тангаров и… словом, каждый старался утопить бывшего союзника в собственном дерьме. Иногда получалось, иногда нет, а в итоге все оставались в проигрыше.

– Удивительно, – вздохнула Джасс. – То же самое говорил мне когда-то один чародей, буквально теми же словами. У меня было такое чувство, словно время повернуло вспять. Странное чувство.

– Все объясняется просто. Наверняка твой чародей читал «Невольные поучения юным» Ниненила. А как его звали?

– Хэйбор.

– Хэйбор из Голала? – уточнил Ириен.

– Да. А ты его знал?

Люди всегда умели преподнести Альсу сюрпризы, и теперь, видимо, пришла пора Джасс. Он внимательно всмотрелся в женщину, будто пытаясь разглядеть то, чего раньше не замечал.

«Какой же ты дурак, – сказал он себе. – И не просто дурак, а дурак слепой и глухой. Ибо только слепец и глупец в одном лице не сумел бы сложить воедино Хемов меч и девушку-хатамитку. Последним, кто владел этим оружием, был оллавернский маг из клана воинов Хэйбор, в узких кругах более известный как Хэйбор-ренегат, самый мятежный чародей из Круга Избранных Облачного Дома. Скандал был такой силы, что даже Ар'ара – Хозяин Сфер не сумел скрыть его от любопытных глаз и ушей. Понятное дело, что здесь, за Маргарскими горами, никто о Хэйборе слыхом ни слыхивал, иначе о хатамитке с редкостным мечом стало бы известно давным-давно. Вот уж воистину, пока головой не ударишься, в глазах не посветлеет, как любит говаривать Торвардин, сын Терриара».

– Лично не довелось, а так был весьма наслышан, – уклончиво сказал эльф. – Хм, в свое время его имя было за морем у всех на устах. Твой Хэйбор наделал в Оллаверне много шума.

– О да! Он был такой, – подтвердила весьма неохотно Джасс.

Было видно невооруженным глазом, что говорить она не хочет. Ириен не стал настаивать.

– Ладно, мы ведь за водой шли, – напомнил он. – Тут рядышком есть ручеек. Идем дальше.

Джасс чуть ли не с облегчением вздохнула и пошла следом за эльфом вдоль расписной стены, то и дело останавливаясь полюбоваться какой-нибудь особо яркой сценой. Она недостаточно хорошо знала эльфийскую натуру, иначе ни за что не ослабила бы внимание. Если эльф захочет что-то вызнать, то своего непременно добьется. А Ириен вообще не привык довольствоваться отрывочными сведениями и твердо намеревался выспросить у женщины все возможное про Хэйбора из Голала, и даже примерно представлял, как это можно сделать.

– Ух ты! – Восторгу Джасс не было предела, когда она увидела тоненькую струйку воды, вытекающую из пасти мраморного чудища и падающую в чашу в виде морской раковины.

Мастерство, с каким древние тангары превратили естественный подземный ручей в красивейший фонтанчик, было сродни настоящему высокому волшебству, а возможно, даже превышало его, потому что тангары никогда своей магии не имели и чужой не пользовались. Только умелые руки и светлые головы, трудолюбие, настойчивость и целеустремленность. И ничего сверхъестественного.

Они по очереди жадно пили, благо вода оказалась чистейшая и вкуснейшая, как самое дорогое вино. Ириен наполнил флягу, вслух сожалея, что она только одна.

– Еще пожевать бы чего, – тоскливо пробурчала Джасс.

– Как насчет крысы? – спросил Ириен и посмотрел на женщину с нескрываемым интересом.

– Ты смеешься надо мной? – хихикнула бывшая хатамитка. – Я знаю с десяток способов приготовления крыс. Мы с Яримраэном в Хисаре только и делали, что ловили этих зверюшек на завтрак, обед и ужин и лопали их за милую душу.

– С тобой не пропадешь, радость моя.

Не то чтобы Ириен был особым охотником до крысиного мяса, но перспектива медленно терять силы от голода и в конце концов помереть в двух шагах от выхода из подземелий его совершенно не прельщала. Брезговать пищей он отучился давно и навсегда, и то, что в спутницы ему досталась такая разумная и опытная девушка, несказанно радовало Альса.

– И как ты думаешь, куда надо идти, направо или налево?

Эльф прислушался к своим ощущениям, целиком отдаваясь во власть инстинктов. После бега по Открытым Путям у него попросту не осталось сил для настоящего качественного Познавания.

– Налево, – бросил он, совершенно не уверенный, что выбрал правильное направление.

В огромном зале обязательно должна была отыскаться дверь или какой-либо иной выход. Если только основательные, как водится, тангары не завалили его пять десятков веков назад с умопомрачительной тщательностью и старанием, как они делали все. Но этим опасением Ириен делиться с женщиной не стал.

– Внимательно гляди наверх, вдруг там окажется окно, балкон или ложа.

Джасс согласно кивнула. Она тоже подозревала, что, покидая чертоги, тангары сделали все, чтобы чужаки не смогли попасть внутрь, но эльфу ничего не сказала. Пусть думает, что она спокойна и безмятежна.

Стене не было ни конца ни края, и очень скоро им обоим надоело смотреть на красочные изображения тангаров, рубящих в капусту всех без разбору, на оскаленные морды крылатых тварей, на волков, терзающих тела орков и эльфов, на людей-пленников, бесконечными караванами бредущих к подножию далеких гор. Угловатые руны тангарского эйлсоона [22]читать одно мучение, тем более что ничего толкового они не содержали, кроме бесконечного прославления доблести воинов, гения королей и ничтожества иных рас.

– Похоже, тангары не слишком нас любили, – заметила Джасс, переведя сообщение о том, как в один день был захвачен, разграблен и разрушен человеческий город Руке, а десять тысяч его обитателей преданы огню и мечу.

– Их тоже не сильно жаловали. Эльфы загнали их в Проклятые горы, с орками их веками разделяла взаимная ненависть, а людям просто нужны были новые земли.

– Как только все друг друга не перебили? А ведь могли, правда же? Те же орки, когда собрались в Последний поход, уничтожили почти все на своем пути. Их остановил эльфийский принц Финнеджи со своим войском…

– Который сам был не прочь скинуть остальных в море, – фыркнул Ириен. – Все были хороши. И всем досталось по заслугам.

– Да-да, я помню это место из Ниненила, там говорится, что нужно платить за ошибки. Империю Лайюферри изничтожила чума, орки перегрызлись меж собой и истребили собственную касту королей, что называется, под корень, тангары в Проклятых горах все больше стали вырождаться, а эльфы…

– С эльфами расправился сам принц Финнеджи, этот неуемный деятель. У нас это в порядке вещей – чтобы губить самих себя собственными руками, если вдруг не найдется достойных врагов.

Тонкие губы Ириена сложились в горькую ухмылку. Видимо, это утверждение возникло у него не на голом месте.

– К людям это тоже относится, – утешила его Джасс. – Мне даже кажется, что эльфы переняли эту милую черту именно от людей, потому что человек худший из врагов для себе подобного.

– Это тоже сказал твой друг Хэйбор? – немного ревниво спросил эльф.

– Нет, сама придумала, – огрызнулась Джасс без всякой злости, но для порядка вскидывая подбородок. – Ага! Смотри, чего там?!

На высоте в три-четыре человеческих роста виднелся темный провал.

– Почаще задирай голову. В кои-то веки людская надменность принесла свои плоды, – ухмыльнулся Альс.

– И как ты собираешься этими плодами воспользоваться?

Вопрос был непразден, тем более что ни лестницы, ни других подручных средств, кроме несерьезной веревки, у них не имелось, а стены вокруг оштукатурены до блеска. Разве только… Мысль явилась к ним одновременно.

– Статуи… – бросила Джасс. – Пусть уж тангарские воины не обессудят, но придется их побеспокоить.

Сказать всегда проще, чем сделать. Фигуры, изваянные из цельных кусков камня, нипочем не желали укладываться в штабеля, они и падать-то не торопились, несмотря на отчаянные совместные старания пленников подземелья. Они пыхтели и сопели от напряжения, а толку выходило чуть. Поваленная статуя ничем существенным не помогла.

– Мы похожи на мышей в кувшине, – мрачно заметила женщина, наблюдая, как Ириен безуспешно пытается подпрыгнуть и дотянуться до края провала. – Да брось ты, еще сломаешь ногу, чего доброго.

Эльф зло пробурчал себе под нос, что с чувством равновесия у него всегда все было в порядке, но совету последовал. Сломать он, может, ничего и не сломает, а вот напороться при падении на каменный меч будет очень неприятно.

– Вот был бы у тебя самострел или хотя бы лук… Ты же эльф, почему лук не носишь? Я все время удивляюсь.

– Даже если бы он у меня был, то в подземелье, в этих каменных кишках с ним делать нечего. Я б его с собой не взял, – терпеливо пояснил Ириен. – Давай поищем другой выход.

– Давай, – согласилась Джасс.

Они бросили прощальный взгляд на недостижимую дыру и пошли дальше. Мрачные прогнозы начали сбываться очень скоро. Огромные каменные врата, когда-то открывавшие проход в зал, были взорваны, и теперь куски гранита, покрытые искуснейшей резьбой, перемешанные с кусками простой породы, заполняли арку сверху донизу. Ириен воспользовался этой рукотворной осыпью только для того, чтобы залезть на нее и с высоты осмотреться. Слезая, он сильно ругался на нескольких языках, и по этому признаку Джасс поняла, что разведка ничего не дала. Зал был слишком велик, а света чересчур мало.

Но сдаваться никто не собирался, и решено было продолжить путь вдоль стены. Росписи уже не радовали глаз своей кровожадностью, и вскоре Джасс перестала обращать внимание на фатальные сцены, тем более что разнообразием они не отличались. Тангары везде побеждали своих многочисленных врагов, невзирая на численное превосходство противника. А ведь, насколько она помнила хроники, никаких особых побед за тангарами не числилось. Этот народ многое претерпел за свою многотысячелетнюю историю, проявляя в меру сил и чудеса отваги, и глубину предательства, но своего нынешнего благосостояния тангары достигли в основном благодаря терпению, трудолюбию, сплоченности и богобоязненности. Впрочем, тангары-мореходы с побережья Вейсского моря никогда не притеснялись остальными расами, в отличие от своих родичей из горных анклавов, которые сумели перессориться со всеми соседями, а иногда и насолить им по-особенному гнусно.

В Ятсоунском храме изучению истории обитаемого мира уделялось времени ничуть не меньше, чем затверживанию порядков богослужения или совершенствованию в обрядовых танцах. Жрец или жрица Оррвелла, как, впрочем, и иных богов, могли считать на пальцах и с трудом разбирать аддические письмена, но все основные события и даты последних пяти тысячелетий накрепко застревали у них в голове. В основном благодаря бесконечной зубрежке, повторению и пересказыванию. Прошло двенадцать лет, как Джасс покинула Ятсоун, но она и сейчас наизусть помнила «Сорок битв», «Века и песни», «Плач о деве Иньеросэ». Пересказ занял бы это примерно два шестидневья, если не есть, не спать и не пить.

Как раз в «Плаче» речь и шла об одном неприглядном деянии тангарских горцев. Когда жадные тангарские мастера, решив, что при оплате драгоценностей эльфы их обманули, сожгли и разграбили Канолон, один из самых древних эльфийских городов, похитили принцессу Иньеросэ и объявили ее заложницей. Сначала ее отец вместе с требованиями получил отрубленный мизинец, затем второй, а третьего пальчика эльфы дожидаться не стали, уничтожив поголовно весь клан и изгнав остальных северных тангаров в Проклятые горы, где водилась нечистая руда, вызывающая тяжелые болезни. Именно после трехсот лет проживания в тех местах тангары получили оскорбительное прозвище «гномы». В подземных выработках народ стремительно вырождался, дети рождались уродами, женщины умирали родами, а те, кто выживал, продолжали рожать коротконогих карликов с непомерно большими головами. И когда потомок Финнеджи – Лирдейлэ увел эльфов из Риньеннели, нынешнего игергардского Ланданнагера, за горы Ши-о-Натай, пришедшие на освободившиеся земли люди обнаружили странный низкорослый народ с темной кожей, в котором ничто не осталось от истинных тангаров – высоких, светлокожих, светловолосых и светлоглазых. Люди назвали их гномами, боялись и сторонились своих недружелюбных соседей, и те быстро вымерли, оставив после себя ужасную память. И по сей день, назвав тангара «гномом», можно было поплатиться жизнью.

Тангары с юга тоже немало зла сделали и людям, и оркам. Войны с ними шли с переменным успехом, и тангары народа Трайана то затворялись в подгорных крепостях, то выплескивали свои силы на поверхность, основывая города и царства. Так продолжалось несколько тысяч лет, пока Мергисидир Меч Свершений не решил, что раз на стыке меж Великой степью и благословенной долиной Теарат становится слишком тесно от людей и орков, то нужно поискать более спокойные места. Например, северные отроги Маргарских гор, малонаселенные и суровые, где полным-полно уединенных долин, не слишком плодородных, но свободных от вездесущих орков и многочисленных людей.

– Тебе не кажется, что света стало меньше? – спросила Джасс, когда в очередной раз не смогла рассмотреть вырубленную в камне надпись у себя над головой.

– Очень может быть, – согласился Ириен и вздохнул. – Надо делать привал.

– Кто пойдет за крысами?

– Никто. Здесь нет крыс. Им ведь тоже нужно что-то жрать, а здесь пусто, как…

– Как у меня в желудке, – жалобно заскулила Джасс. – У тебя даже крошечки не завалялось?

Эльф смерил ее тяжелым взглядом, сочетающим в себе все возможное недовольство несовершенством человеческой природы, свое собственное физическое и моральное превосходство, а также крайнее раздражение столь непристойным поведением в ответственный момент. Оно и понятно, Ириен не ел на двое суток дольше, чем Джасс.

– Ну, нет так нет, я просто так спросила, – примирительно сказала она. – Хорошо хоть вода есть.

Пока выбрали место для ночлега, стало стремительно темнеть, зал быстро погружался в сумрак, словно кто-то сверху накрыл крышкой огромную кастрюлю. Бесцельно пошарив вокруг и не обнаружив ничего даже приблизительно напоминавшего дерево, от мысли разжечь костер отказались. Но Ириен на всякий случай обвел вокруг места ночевки защитный круг, связав его воедино со статуями и плитами пола рунами, не слишком убедительно начертанными в пыли при помощи лекса.

– Ты настоящий чародей! – восхитилась Джасс, с нескрываемой завистью посмотрев на его с первого взгляда небрежную, но, несомненно, качественную работу. – Научишь потом?

Эльф дернул плечом и промолчал. И правильно сделал, бывшая хатамитка и сама знала, что силенок у нее не хватит для такого дела, по большому счету плевого и простого для любого не шибко талантливого колдуна. Она успела смириться с мыслью, что навсегда останется слабенькой ведьмой, способной только предсказывать погоду. А все высоты великого чародейского искусства существуют для кого-то иного, как снежные вершины гор, как бездонные глубины океанов. С другой стороны, ее никогда не томила свойственная всем более-менее одаренным магам жажда, которая гнала их вперед в поисках новых знаний, новых возможностей, новых открытий. Хэйбор неоднократно доказывал ей, что радоваться восходу и закату, сытному ужину, ребенку, любви тоже совсем неплохо. Для настоящего же чародея главной ценностью и мерилом жизни становилась только его магия, одновременно цель, средство и смысл всего существования.

«Оставайся тем, кто ты есть, леди. Не каждый король может позволить себе такую роскошь, а уж чародей так и вовсе мечтать о таком не смеет. Поверь мне пока на слово», – говорил частенько Хэйбор.

– Ты собираешься стоять всю ночь? – поинтересовался Ириен. – Ложись скорее, я совсем замерз.

Они крепко обнялись, стараясь поделиться теплом, отделенные от остального мира неровным колдовским кругом, словно моллюск в своей раковине, словно птенец в скорлупе яйца, словно дитя в утробе матери. Джасс уткнулась носом куда-то под эльфову ключицу, слушая мерный стук его сердца. Точно так же она спала с Яримраэном в хисарской яме, только принц был не в пример более тощим и вместо добротной рубашки и куртки его тело прикрывала рваная вонючая дерюга. И какими бы нестерпимо мучительными ни были ночи в темнице, они с Яримом никогда не размыкали рук во сне, боясь потеряться каждый в своих кошмарах.

– Ты ведь северянка. Как ты очутилась в Великой степи? – вдруг спросил Ириен.

– А разве Ярим тебе еще не все обо мне разболтал?

– Не такой уж и длинный язык у нашего принца, как тебе может показаться. Но если не хочешь, то не говори…

На самом деле это была больная тема. Воспоминания о годах, проведенных в Храггасе, стали похожи на застарелые шрамы, которые уже и болеть перестали, но все равно навсегда изуродовали душу. Проклятый песчаный город, которого давно не существовало в мире живых, продолжал жить в снах. Сны были жаркими, горячими и душными, как аймолайские ночи. В них песчаные волны накатывались, заполняли рот, нос и легкие, песок тонкой струйкой стекал в горло, медленно душил, и Джасс просыпалась от собственного сдавленного крика.

Унылое поселение на берегу коварного южного моря, где жили желтокожие, плосколицые люди, не знавшие ни песен, ни танцев, словно сотворенные из окружающего Храггас желто-бурого песка, столь же грубые, как барханы в пустыне. Со временем Джасс убедилась, что это не природа, а сами боги, все какие есть – старые и новые, пытаются стереть городок и его жителей с лица земли. Ветер по прозванию Бешеный приносил из океана пропитанные влагой тучи и обрушивал высоко в горах дожди, превращавшиеся в селевые потоки. Неумолимой и неукротимой лавиной скатывался сель на Храггас, уничтожая все на своем пути. За несколько веков такого существования жители Храггаса сумели приспособиться и избегали гибели, уходя на лодках в море во время бедствия. Единственным условием их спасения было присутствие в городе предсказателя погоды. Иногда им становился местный уроженец, но чаще всего старейшины покупали такого колдуна в храме Оррвелла. В этом проклятом городишке Джасс провела четыре долгих года. Четыре года, похожие на четыре века.

…Там никто и никогда не делал свою работу с охотой или для удобства. Если гончар лепил горшки, то они оказывались кособокими; если за работу брался столяр, то стулья и столы получались колченогие; ткани ткача рвались или выходили чрезвычайно грубыми. Дети там рождались часто, но те, кто выживал, росли чахлыми, золотушными и жестокосердными. Во всем Храггасе не нашлось достаточно красивой девчонки, чтобы в единственном портовом кабаке появилась хоть одна шлюха. Корабли не задерживались в порту более чем на одну ночь. Местное вино всегда было кислым, а пища – жирной и безвкусной. Проклятый город, проклятые люди. Они заплатили за нее Ятсоунскому храму Оррвелла столько, что хватило бы купить две гирремы с трюмами, полными зерна. Словом, слишком много. И городской голова господин Огари, когда увидел, за кого была отдана такая куча денег, пришел в ярость. Он сначала рассказал, что думает о господине Маури, его умственных способностях и верности его жены, а затем усомнился в том, что жрицы Оррвелла сохранили остатки здравого смысла.

– На кой ляд мне эта пацанка – кости да кожа? Три сотни за выродка, за писявку ублюдочную? И она собирается заклинать погоду? – вопил он, бегая кругами вокруг «приобретения». – Козлы! Да пусть она сначала свинарники чистить научится.

Он приблизил свое плоское лицо к лицу девочки и дохнул на нее перегаром. Джасс сморщила нос. Она, конечно, не ожидала, что к ней отнесутся подобным образом. В храме говорили, что жриц Оррвелла уважают во всем обитаемом мире. Храггас оказался исключением. Первым делом ее заперли в темном сарае, затем местные подростки попытались ее избить. Без всякого успеха. В храме ее учили не только гимнам, таинствам и ритуалам, но и драться. Нет, не с мечом или копьем, как учат мужчин. По-другому. Жрица Оррвелла пускала в ход руки, ноги, зубы, ногти и вообще все, чем природа наделила женщину. Короче, обидчикам от Джасс досталось изрядно. Много больше, чем они ожидали от тринадцатилетней девочки.

– Расскажи мне, коза, зачем мне кормить тебя до конца твоей паршивой жизни? А? – прошипел Огари. – Может быть, мне тебя трахать, чтоб хоть какой-то толк от тебя был, за такие-то деньги? – Он больно ухватил девушку за грудь и захохотал. – Плоская, как полено.

Джасс оттолкнула его руку и сделала то, что сделала бы в подобном случае в любом месте, хоть в королевском дворце, хоть в глинобитной халупе. Она прыгнула вперед, вонзая ногти в лицо Огари, одновременно нанося удары ногами куда придется: в живот, в пах, в колено. Трое очень сильных взрослых мужчин едва оттащили девчонку от Огари. Она оказалась нечеловечески сильной, словно в теле ребенка жил кто-то несравненно более могучий.

– Не смей ко мне прикасаться! – прорычала Джасс, сплевывая на пол кровь из разбитой губы. – Еще раз тронешь меня – я весь твой город с землей сровняю. Я – жрица Оррвелла, и, оскорбляя меня, ты наносишь обиду моему богу!

Джасс по возрасту была ребенком, но в храме дети быстро взрослеют, быстрее даже, чем во дворцах князей и королей. Она окинула онемевшую толпу горожан презрительным взглядом, словно видела перед собой большую навозную кучу.

– Пусть твои люди покажут, где я буду жить, – сказала она тоном повелительницы, не переставая буравить чернющими глазами господина Огари.

Нельзя сказать, чтобы этот случай остался единственным. Храггасцы еще много раз пытались испробовать свою леди на прочность. Для начала ей отвели под жилище покосившуюся мазанку на самой окраине поселка, без окон и дверей. Но подобные мелочи девочку не смутили. Она была привычна и приучена ко всему. Спать на утоптанной земле? Да запросто. Сложить очаг из крупной гальки? Не беда. Сплести циновки? Легче легкого для настоящей жрицы. Но первым делом она стала делать джад-камни, постепенно накапливая силу ветра в глиняных шарах, а ветров в Храггасе хватало. Жаль только, что джад нельзя сделать больше, чем умещалось бы в ее пригоршне. Но и этого вполне хватало, чтобы отбить охоту у хилых храггасских парней лезть жрице под юбку. Вернее, в узкие шаровары, которые она носила вместе с темно-синим балахоном жрицы. Жизнь в Храггасе напоминала Джасс обитание в диком лесу, где за каждым кустом подстерегает путника хищный зверь, а если не зверь, то капкан или ловушка коварного охотника. Ее дразнили «поганой оркой» не только дети, но и взрослые, хотя она никогда не понимала, что в этом такого оскорбительного. Все знали, что орки очень красивые, и мужчины, и женщины. Сравнивая Джасс с оркой, невежественные храггасцы невольно делали девочке комплимент. Только через год с небольшим они оставили ее в покое, разрешив жить так, как она того желала, то есть не разоряя ее огород, не пытаясь изнасиловать, избить или оскорбить. Может быть, в благодарность за то, что малолетняя жрица вовремя предсказала несколько разрушительных селей и штормов, сберегая тем самым их ничтожные жизни, а возможно, оттого, что большинство горожан, поняли – девчонка способна за себя постоять. Разумеется, обещанного жрицами уважения не было и в помине, но Джасс добилась для себя такого положения, что даже господин Огари не рисковал ругать ее последними словами. Она жила сама по себе, раскрашивала «счастливые» ракушки, совершала необходимые обряды, ловила рыбу, готовила сама себе и стирала. Грустная жизнь для одинокого ребенка. Но потом, потом все изменилось. Когда появился Хэйбор…

Эльф не стал ее ни жалеть, ни утешать. Точно так же, как этого не стал делать Яримраэн. И то и другое не имело никакого смысла хотя бы просто потому, что ничего его слова уже не могли изменить. Прошлое осталось в прошлом навсегда.

– И что стало с этим городом? – спросил Ириен, немного помолчав.

– Я не стала никого предупреждать о надвигающемся селе. Промолчала. Охотники Фурути были правы в одном: я – убийца. Более того, я не раскаиваюсь и, наверное, никогда не стану сожалеть о содеянном. Они заслужили смерть.

– Чем?

– Они убили Хэйбора.

– А кем он был для тебя?

– Человеком, давшим мне меч.

…Когда ему пришло в голову научить девушку-жрицу обращаться с оружием, Хэйбор, пожалуй, и не вспомнил бы при всем желании. Может быть, в тот день, когда она пришла к нему с расквашенной губой. Он знал, что Джасс достается от храггасцев, и не считал это чем-то страшным. В конце концов, в жизни бьют всех. Кого-то больше, кого-то меньше, это уж как кому повезет. Жизнь и сама любит что есть силы врезать кулачищем в лоб зазевавшемуся смертному. Жрица не давала себя в обиду, но когда он дознался, что ее били сразу пятеро, то ему стало неприятно. Да, характер у барышни противный, но когда пять здоровенных парней лупят щуплую девчонку – это не дело. Хэйбор собирался показать ей только пару приемов, но Джасс оказалась столь благодарной ученицей, что сумела воодушевить на большее даже бывшего главу клана магов-воинов. Откровенно говоря, у него никогда не было такого способного ученика. В Оллаверн попадали только дети с самыми сильными задатками, и обычно их обучение начиналось в возрасте пяти-шести лет, в пятнадцать маг проходил посвящение и затем всю жизнь совершенствовался в воинском искусстве и воинской магии. Джасс еще не сравнялось пятнадцать и, положа руку на сердце, ее нельзя было даже в шутку назвать магом, но Хэйбор считал, что если есть на свете прирожденные воины, то она из их числа. Нет, конечно, совершенства ей не достичь никогда. Времени просто не хватит. Вот если бы она была эльфийкой, тогда другое дело. Тогда Хэйбор за двадцать лет смог бы подарить миру совершенное существо, лучше и искуснее полулегендарных эльфийских убийц – лемелисков. Но с другой стороны, он загорелся идеей воплотить в жизнь столько, сколько можно выжать из девочки. Замечательная задача, достойная мастера своего дела. А Хэйбор был мастером, ибо не зря носил уже два столетия меч самого Хема, творение величайшего из оружейников-людей. Два века! Но все равно каждый раз, когда он извлекал из ножен его синеватую сталь, то не мог не полюбоваться совершенством формы, воплощенной в металл с таким мастерством. Другого оружия не нашлось, и Хэйбор учил Джасс с его помощью, презрев мысль о том, что, возможно, девчонка и недостойна брать в руки драгоценный меч. Не сразу, разумеется. Сначала жрица вдоволь намахалась деревяшкой, пока он доверил ее рукам меч мастера Хема. Меч да посох – вот то немногое, что смог он дать Джасс, но эта малость казалась ей великим даром. Теперь никто не смел подойти к жрице на расстояние удара. Она завела себе палку-посох, и немалое количество забияк получило возможность убедиться, что она умеет пользоваться таким прозаическим предметом. А кроме того, с Хэйбором можно было разговаривать на всевозможные темы, можно было спрашивать об огромном мире, что лежал где-то далеко-далеко, недосягаемый и влекущий…

Больше Джасс рассказывала только Яримраэну, от которого вообще ничего не скрывала. Но Яримраэн был другом. Первым в жизни, настоящим и пока единственным. Хисарскую темницу, провонявшую разложением, мочой, грязью, кровью, мучениями и ужасом яму должна была Джасс благодарить за такого друга, как эльфийский принц. В Ятсоунском храме она дружила с девочками, если так можно назвать тихое перешептывание под одеялами и пряник, разделенный на две неравные части, но то было сопливое и не слишком радостное детство, которое быстро закончилось. В Храггасе друзей быть просто не могло. Хэйбор мог считаться в крайнем случае учителем, но не более. Хатамитки… это отдельная история. Странно то, что первый же встречный эльф смог стать для Джасс самым близким существом. Отцом, братом и другом в одном лице. И вот теперь появился второй эльф, которому она смогла раскрыть душу. Что бы это значило?

Джасс сама не заметила, как уснула, убаюканная тихим дыханием Ириена, его теплыми руками и собственными размышлениями.

Ей снились холодное серое море, серый песок и крики ненасытных чаек над головой. Дети в домотканой грубой одежде бегают вдоль линии прибоя, а следом за ними с радостным лаем носится маленькая рыжая собачка. Так весело, что трехлетняя девочка уже не чувствует голода. Она самая младшая в компании, но зато и самая шустрая. Она хохочет, падает на песок и молотит в воздухе ногами. Радость щекочет ее изнутри, как будто в животе порхают сотни бабочек. Песчинки липнут к рваным штанишкам. Отец опять станет ругаться…

– Я не полезу… опять…

– Еще как полезешь.

– Нет, не полезу! Попробуй заставь меня! Заставь!

– А ты сомневаешься, что я смогу заставить? Очень зря ты такого мнения.

Голос у Ириена стал угрожающе ласков, и от его приторной медовости хотелось до крови расчесать кожу. Но и дыра, в которую предстояло сунуться, была еще уже, чем та, из которой эльф ее совсем недавно извлек. Ужас перед ловушкой еще гнездился где-то внизу живота и давал о себе знать предательской дрожью в коленках.

– Я боюсь, – призналась Джасс и жалобно посмотрела на эльфа. – Давай поищем еще.

– Давай ты перестанешь валять дурака. Я все проверил, ты там не застрянешь. А если и застрянешь, то я тебя вытащу.

– А почему я должна лезть первой?

– Потому что у тебя задница шире, – пояснил Ириен. – Если ты пролезешь, то и я тоже помещусь.

– Какая ты сволочь, Ирье.

– Я знаю. Лезь!

Делать было нечего, Джасс зажмурилась и сунула голову в нору. В нос ей ударил резкий запах плесени. Она не выдержала и громко чихнула.

– Тут темно…

– Давай, давай, не останавливайся! – подталкивал сзади Ириен.

Между ползаньем на четвереньках по зеркальному дворцовому паркету и по каменному желобу есть очень существенная разница, и ее отчетливо ощущают колени и ладони ползущего. Через некоторое время занятие превращается в невероятную пытку, когда в кости с каждым движением врезается огненными гвоздями лютая боль. Джасс выдержала немного и дальше выла в полный голос, сопровождая каждый шаг площадной руганью. Даже мысль о том, что эльф испытывает такие же муки, не приносила заметного облегчения.

– Я тебя ненавижу! – визжала она. – Я тебя ненавижу!

– Я тебя тоже ненавижу, – отзывался он свистящим от напряжения голосом.

Но когда желоб вдруг кончился пещеркой, они рухнули не порознь, а крепко-прекрепко прижавшись друг к другу. И лежали так неведомо сколько, прежде чем онемевшие суставы вернули себе способность гнуться, а мышцы – сокращаться.

– А знаешь, похоже, мы почти выбрались, – прошептал Ириен. – Чувствуешь запах?

– Воняет? – не поняла измученная женщина.

– Не воняет, а пахнет. Травой, землей…

Джасс принюхалась, но, видимо, и носы у эльфов под стать их глазам и ушам – особо чуткие, сама она ничего не учуяла.

– Тогда веди.

Охая и вскрикивая от боли, они с большим трудом поднялись на ноги и дальше шли, то и дело повисая друг на друге. Больше всего Джасс боялась, что эльфу придется нести ее на руках, а он не сможет.

– О светлые небеса!

Джасс и Ириен выбрались наружу, когда, к счастью, солнце уже село и на землю легли нежные лиловые сумерки. Иначе они бы ослепли от яркого света после стольких дней, проведенных в темноте подземелий.

– Мы где-то в стороне от Чефала, может быть, даже с другой стороны Акульего мыса, – предположил эльф, осторожно оглядываясь вокруг.

Рядом плескалось море, ветер пах степью. Джасс легла на землю, прижалась щекой к теплой еще траве, давая себе обещание никогда больше не лазить в подземелья, пусть они хоть до краев будут полны несметными сокровищами пусть от этого будет зависеть жизнь. Люди созданы для жизни под солнцем, под небом с тысячами тысяч звезд, и теперь даже крыши будут казаться ей чем-то противоестественным.

– Ну, теперь-то мы точно не пропадем, радость моя, – заверил ее Ириен. – По крайней мере с голоду точно не сдохнем.

Первым делом они посрывали с себя грязную одежду и полезли в теплую воду, плескаясь и по-детски радуясь. Волосы слиплись от пота, а тело зудело и жаждало купания. Конечно, Ириен, имея выбор, предпочел бы нырнуть в теплый бассейн настоящей маргарской купальни с последующим массажем. Но и теплое ночное южное море тоже вполне сойдет, чтобы смыть многодневную грязь. Он быстро бесшумно нырнул, проплыл под водой, пока хватило дыхания, и вынырнул далеко от берега.

– Джасс?!

И не успел испугаться, как ее темная на фоне воды голова показалась совсем рядом. Отросшие волосы облепили лоб и щеки, открыв маленькие ушки, ресницы склеились в стрелки, она смешно фыркнула, точь-в-точь как морская выдра, и засмеялась. Впервые за последние дни. Так радостно и свободно, что Ириен не смог удержаться и присоединился к этому внезапному веселью.

– Мы живы, Ирье, мы живы, – прошептала Джасс и прижалась губами к его ждущим губам, выпивая и без того неровное дыхание.

– Если это благодарность, то не стоит, – сказал он серьезно.

– А если нет?

В ее черных глазах плясали звезды. Счастливые, чуть насмешливые звезды.

– Тогда совсем другое дело.

И вернул ей поцелуй.

На этот раз они ушли под воду, и чужая стихия, хлынув в уши и нос, некстати напомнила им, что они не дельфины.

– Ну что, наперегонки к берегу? – предложила Джасс, лукаво улыбнувшись. – Кто проиграет, тот утром готовит завтрак! – И быстро нырнула.

Они поплыли почти рядом, обдавая друг друга черными искрящимися брызгами. Конечно, Ириен поддался, и она проиграла с минимальным разрывом. Но справедливости ради стоило признать, что плавала Джасс очень хорошо для человека, а для голодного и усталого человека тем более.

Джасс так и не смогла дождаться, пока Ириен разведет костер, и быстро заснула, свернувшись клубочком прямо на теплом песке, предоставив ему редкую возможность без помех, не таясь, смотреть на нее, любоваться и мечтать…

Сколько живут под одним небом и на одной земле четыре народа, столько, невзирая на все различия, мужчины и женщины влюбляются друг в друга, находя в объятиях чужака что-то такое, чего нет у сородича. Стремятся навстречу неизбежным трудностям и страданиям, как мотыльки к чужому огню, и кое-кто сгорает по-настоящему, не в силах отказаться от своих чувств в угоду древним традициям и прадедовским запретам. И ни изгнание, ни наказание, ни преследования не страшат отчаявшиеся сердца влюбленных. И если есть на свете сила, способная заставить жить рядом в относительном мире тангаров, орков, эльфов и людей, то это сила любви, которую они питают друг к другу, несмотря ни на что. И хотя в памяти народов еще живут Темные века, когда родичи пытками лечили орка от любви к эльфийской деве, а эльфийку ее родные братья – белоперыми острыми стрелами. Но кто помнит имена борцов за расовую чистоту. А об Амарис и Ковенгине поют менестрели в каждой корчме.

Но самое удивительное не в том, что кто-то осмеливается любить, презрев запреты и закон, а в том, что это вообще возможно. Потому что, кроме запретов, вековой ненависти и предрассудков, существует еще и та неизменная суть, что делает человека – человеком, а орка – орком.

Что для тангара любовь? Долг и божественное предназначение, скажет любой из этого племени. Спросите о том же орка, любого, любой касты, мужчину или женщину, и ответом будет – магия духа. Люди мнят свои чувства таинством души и плоти, а жаждут одновременно страсти, наслаждений, выгоды, удобства, стремясь совместить несовместимое. Что же до эльфов, то они, пожалуй, ответят, что любовь – это дар, и от него нельзя отказываться ни при каких обстоятельствах. Спорное утверждение, но только не для самих эльфов. А потому спорить предпочитают другое. Одни говорят, что эльфы – существа хладнокровные и потому-то они так скупы на любовь и страсть. Другие говорят: «Для них любовь лишь изысканная игра»; третьи убеждены, что все эльфы – однолюбы; четвертые приписывают этому народу какие-то неведомые высокие чувства. Истина же, как обычно бывает, лежит где-то посередине.

Во всяком случае, Ириен не стал бросаться на обнаженную девушку, как это мог сделать распаленный желанием человек, но и утверждать, что ее нагота и открытость не вызвали в нем отзыва, тоже было бы большой ложью. Как раз в своих чувствах Альс ничуть не сомневался. В конце концов, он был Дознавателем. Достаточно было один раз увидеть эти глаза-омуты, достало одного ласкового прикосновения, чтобы его жизнь изменилась навсегда. Узы легли сразу, крепко-накрепко связав обоих в единое целое, не подлежащее расторжению, пока они живы. Ириен понял это сразу. Понял и не испугался, а скорее даже обрадовался, потому что уже и не мечтал о любви. Нет, он влюблялся в разное время в разных женщин: эльфиек и женщин других рас. Заботился о них, привязывался к ним, скучал по ним, но никогда ни одна из них не становилась частью души, частью судьбы. Его с женщинами связывали всякие чувства. Имя им было «нежность», или «доверие», или «тревога», желание или возвышенная дружба, и ни одно из них не звалось именем Истинной Любви. Познаватель как никто иной знал, насколько велика на самом деле разница между настоящей любовью и тем, что принято считать ею, или тем, что хотят считать ею. Счастье большинства людей в том, что они не видят и не чувствуют этой разницы. А потому Ириен никуда не торопился и предоставил Джасс самой выбрать и решить, почувствовать и осмыслить. Пускай сама разберется в себе, найдет в своем сердце место для него. И что бы девушка ни решила, он примет ее выбор как награду, как подарок. Если Джасс не сможет полюбить, то эльф готов был стать ей другом, соратником, защитником… Ведь на самом деле в любви главное – любить… Кто долгие годы жил с пустотой в сердце, тот непременно поймет.

Желудок Джасс проснулся раньше, чем она успела осознать пробуждение, от одуряюще аппетитного запаха жареной рыбы, громко заурчав. Не смея поверить в чудо, она осторожно приоткрыла левый глаз и принюхалась.

– Вставай, вставай, кушать подано! – позвал ее Ириен. – Я все вижу! Ты не спишь!

Он удобно расположился на камне и неторопливо вскрывал лексом раковины моллюсков, аккуратно раскладывая перед собой половинки с еще живым содержимым. Из одежды у невозмутимого эльфа был только вышеупомянутый нож и медный амулет на кожаном шнурке. Однако нагота Ириена меньше всего интересовала в этот миг бывшую хатамитку. Равно как и собственная.

– Ух ты! Здорово! Как я есть хочу!

Приглашать к трапезе Джасс дважды не требовалось никогда, она впилась зубами в горячую рыбу, шипя и плюясь, обжигая руки, губы и язык, но не в силах оторваться от угощения. Обглодав без остановки подряд три рыбины, она набросилась на моллюсков.

– А ты чего не ешь? – спросила Джасс в промежутке между глотками, заметив, что эльф не торопится к ней присоединяться.

– Уже, – похвалился тот, хлопнув себя по плоскому, как доска, животу. – Вкусно!

Джасс не стала спорить, продолжив пиршество. Если эльф говорит, что сыт, значит, так оно и есть, значит, успел наесться, собирая ракушки. Вон, целую гору осколков набросал.

– И куда теперь? Обратно в Чефал? – спросила Джасс, залезая на теплый камень, поближе к эльфу.

Ириен откинулся назад на локти, подставив утреннему солнцу лицо и грудь, не то размышляя с закрытыми глазами, не то просто наслаждаясь льющимся с небес теплом. Оно и понятно, они оба не видели солнца целое шестидневье.

– Нет, там делать нечего, – лениво проговорил он. – Лучше подождем лангу.

– А как они найдут нас?

– Я послал вестника Малагану.

– Какого вестника? – не поняла Джасс.

– Птицу. Чайку, – сказал эльф, запрокинул голову назад и открыл один глаз. – А что? Хороший вестник, быстрый и достаточно разумный.

Отчего-то Джасс сразу поверила. После чудесного высвобождения из каменного лаза, после безумного бега в потоках нездешнего ветра она знала, что Ириен совсем не простой эльф, если слово «простой» вообще применимо хоть к кому-то из этого племени.

– Ты волшебник? – тихо спросила девушка.

– Не совсем. Я Познаватель. Ты должна знать, кто это.

Она знала. Холодные потоки беспокойства струились где-то вокруг переполненного желудка.

– Хэйбор говорил, что Познавателей больше нет, – не слишком уверенно заявила девушка.

– Среди людей, – уточнил эльф, по-прежнему взирая на Джасс одним серебристым глазом.

– Почему ты мне это говоришь?

– Потому что это ты, – просто ответил он и снова погрузился в расслабленное созерцание внутренней поверхности век.

– Это не причина.

– Очень даже причина, такая же, как и любая другая. Может быть, мне просто приятно, что моей тайной будет владеть красивая и сильная женщина. Может быть, мне хочется, чтобы эта женщина отнеслась к моей скромной персоне со всей возможной серьезностью и внимательностью. Может быть, мне не хочется, чтобы между нами имелись какие-то тайны. Все ведь может быть, Джасс, разве не так?

Джасс ничего не смогла ответить. Вернее, она не могла ответить ничего вразумительного. Мысли вертелись в голове бешеным водоворотом, и изловить в нем что-нибудь толковое бывшая хатами не сумела, как ни старалась. Хэйбор мало рассказывал о Познавателях, ровно столько, сколько нужно было для пояснения тайн Истиных Имен. Для каждого разумного существа, обитающего под двумя лунами этого мира, сохранение тайны собственного имени было непреложным правилом жизни, непоколебимым постулатом существования.

Будь ты королем ли, свинопасом, колдуном, воином, разбойником или святым, самым ничтожным из нижайших или великим и могучим, орком, человеком или эльфом, ничто не даст большей власти над духом и телом, чем твое Истинное Имя. А посему береги его от врагов, друзей, родни, жен, мужей, от любящих и ненавидящих, ибо нет сокровища ценнее от рождения и до самой смерти.

– Не бойся, – странно улыбнулся эльф. – Я для тебя не опасен.

– А я и не боюсь…

– Неужели? – сладко потягиваясь, пропел Альс и посмотрел на Джасс так…

Видит богиня всех страстей лилейноликая Сайлориан, от этого гибкого, немного звериного движения Джасс просто не могла отвести взгляда. Люди так не умеют и никогда не научатся. И не бывает у людей таких красивых светлых глаз, зовущих и обещающих. А еще говорят, что эльфы обладают какой-то особенной любовной магией, которая делает женщин податливыми их желаниям, и устоять против их магии невозможно, если рождена ты сама способной рожать.

Была ли в Ириене эта магия, Джасс не знала и, признаться по правде, знать не хотела. Разве это имеет хоть какое-то значение?

– Ты… – пролепетала она.

Он осторожно коснулся ее руки. Почти неуловимо, словно теплый ветерок, но прикосновение обожгло и заставило женщину закусить до боли губу.

– Ты ничего не должна делать против воли. Ты ничего мне не должна и… – Он вздохнул, не отводя испытующего взгляда. – И если ты сейчас передумаешь… я не обижусь и это ровным счетом ничего не изменит.

Джасс чувствовала, что в воображаемых песочных часах, заключенных у нее внутри, сквозь узкое горлышко перемычки проскальзывает последняя песчинка и пути назад закрыты навсегда. Ириен прав. Даже если она сейчас, как он выразился, передумает, ничего не изменится. Просто в другой раз не будет такого удивительного утра, и океана за спиной не будет, и острого запаха морской травы. Они потеряют этот день навсегда. Поэтому Джасс не собиралась отступать. И не хотела. Она протянула к нему руки…

– Даже не надейся…

И в миг их полнейшего слияния, когда рухнули все преграды, Ириен распахнул ей свое сознание. Впустил в себя, открывшись без остатка навстречу. И точно так же, как он пребывал в ней, так и она отныне пребывала в нем. Словно лодка посреди его океанской глади, словно облако в его бескрайнем небе, словно лепесток в объятиях его урагана. Оставаясь при этом одновременно и самой собой, и частицей огромного целого, каким стал отныне их общий мир. И в этом мире никто никого не порабощал, не желал растворения в себе, не требовал ничего взамен своей невиданной щедрости. В этом мире – мире двух любящих душ – имелось место для всего и даже для свободы. Он дарил ей все, чем обладал, и никаких тайн и недосказанностей меж ними не осталось…

– Я никогда не думала, что будет так.

– Как?

– Так… невозможно. Это потому, что ты…

– Нет. Это потому, что я тебя люблю.

– Так просто?!

– Угу.

Она зарылась лицом в его жесткие волосы, словно заглядевшись в бездну, в пропасть без дна, у нее вдруг закружилась голова. Вот и не верь тем самым пресловутым байкам об эльфах. А ведь в них, через одну, прямо говорится, что любовь к человеку ли, к орку, к любому живущему столь мало и кратко, для эльфа означает нестерпимую муку, невосполнимую потерю и безвременную смерть. И не женщину любил только что Ириен на твердом песке пустынного пляжа, а саму свою погибель.

– Не вини себя ни в чем, – словно читая мысли, отозвался он. – Я сам выбрал свою судьбу и ни о чем не жалею. Далеко не каждому дано, такое счастье – любить истинной любовью. Можно сказать, что мне повезло. Я повстречал именно тебя – необычайную женщину. Такую, какую я ждал много лет. И тебя, Джасс, я люблю больше, чем жизнь, и ценю соответственно.

«Ну что тут ответить, как высказать всю свою любовь, как доказать нежность и преданность? Как? Может быть, ты сам знаешь, любимый, как это сложно, когда ты смотришь на меня своими светлыми все понимающими глазами?»

Под ресницами у Джасс кипели слезы, жгучие и счастливые, сжимая горло невидимой стальной рукой. Она постаралась еще сильнее вжаться лицом в его грудь, оплетая Ириена руками и ногами.

– Ты плачешь?

– Нет, я смеюсь.

– Неужели щекотно? – полюбопытствовал эльф.

Это снова был Ириен. Не великий волшебник, знающий почти все Истинные Имена, не воплощенная в плоть магия и сила, не годы и годы опыта и мастерства, а живой и вполне осязаемый мужчина-с влажной кожей, пахнущей соленой морской водой и свежим потом. И голос у него был прежний, хрипловатый, с обычными насмешливыми интонациями. Такому можно без трепета смотреть в смеющиеся и счастливые глаза, до краев наполненные текучим серебром.

– Хочешь узнать одну страшную тайну? – спросил он.

– Хочу.

И он прижался губами к ее уху и прошептал то, о чем молчат даже под самой страшной пыткой, в пьяном угаре, в темном омуте безумия, в жару и бреду чумы, под угрозой смерти, перед смертью и после нее. Он назвал ей свое Истинное Имя. Стирая навсегда последнюю границу между ними.

А потом Джасс снова открылись разные тайны. Его отчаянная нежность, его деликатность, его трепетная забота, его неуязвимая покорность. Их волосы, темные и светлые, перемешались, пальцы переплелись, тела расплавились, как чистое золото в тигле у искусного ювелира.

Пард, размашисто шагавший впереди всех, вдруг словно споткнулся о невидимую преграду. Его развернуло на месте, он остановился как вкопанный. Больше всего ему хотелось раскинуть руки в стороны и заслонить от глаз лангеров… два нагих тела на песке. Голова женщины на груди у мужчины, и не разобрать, где чья рука или нога.

– Пард, ты чего? – спросил было Сийгин и тоже остановился.

– Это… – начал было Ярим, но Унанки так посмотрел на принца, что тот замолк на полуслове.

– Я так и знал, – проворчал оньгъе себе под нос. – Что теперь прикажешь делать? – Он поглядел почему-то на красного от смущения Тора, словно целомудренный тангар сам толкнул эльфа в объятия женщины-хатами.

– Боюсь, что сделать ничего и нельзя. Они с самого первого мига были друг для друга…

Голос у Малагана совершенно невозмутим.

– Так и нечего торчать тут и смотреть на чужую любовь, – одернул лангеров Унанки. – Отойдем подальше, разведем костерок, а там, глядишь, наши голубки проспятся и сами явятся на запах обеда. Оставь им одежду, Пард. Я, конечно, с удовольствием еще разок полюбуюсь на прелести Джасс, но, думаю, Ирье рад этому не будет.

– Это еще почему? – удивился Сийгин.

– Ревнив наш командир потому что, – пояснил эльф, ухмыляясь во весь свой немалый рот. – Ревнив, как… как тангар или даже хуже. Ты уж извини, Тор. Я его давно знаю.

– Поди ж ты… – поразился до глубины души Мэд.

Ириен слышал сквозь сон разговор лангеров, но шевелиться ему не хотелось совсем, да и Джасс спала так глубоко и сладко… ее рука лежала у него на животе… и он слишком давно мечтал об этом, чтобы по собственной воле прервать блаженство…

Они не вернулись в Чефал, памятуя о том, как переменчива бывает королевская воля и как быстро иссякает благодарность венценосцев. Забота сандабарской королевы вполне могла обернуться плахой или виселицей, если вдруг ее величество решит, что лангеры не оправдали ее ожиданий. Кто знает?

Ланга двинулась вдоль береговой линии, не в силах расстаться с теплым и ласковым в это время года морем. Семь мужчин и одна женщина легкомысленно шагали по влажному песку без всякой цели, останавливаясь, только чтобы наловить крабов или рыбы, налопаться до отвала и завалиться спать. Единственное, чего не хватало всем, кроме, разумеется, эльфов, это доброй выпивки. Хотя бы браги или захудалого пива. Пард согласился бы даже на мерзкий алмалайский эль, который на вкус чуть хуже кошачьей мочи.

И без того загорелые, лангеры одеждой себя не обременяли, прокоптились насквозь. Купались без всякого стыда – голышом, а во время дневного перехода мужчины ограничивались только исподними штанами. Джасс прикрывала грудь куцым платком. А на ехидный вопрос Мэда о причине столько острого приступа скромности бывшая хатамитка ответила, что придерживается того убеждения, что сиськи могут быть черными только от рождения, а ежели они белые, то так тому и быть. Насколько же они белые может судить только Альс. Малаган не упустил случая и поинтересовался у обладателя столь ценной информации об истинном положении дел и получил в ответ довольно болезненный пинок под зад, но не обиделся. А чего обижаться? Сам напросился. В принципе лангеры были только рады за Альса. Новые чувства смягчили его настолько, насколько это в принципе возможно. Нет, он не стал менее хмурым и не забыл, как ругаться, а сторонний наблюдатель не нашел бы существенных перемен. Но то сторонний, а лангерам достало увидеть его расслабленное лицо во сне. Молодое, почти красивое, тонкое и совершенно счастливое. Словно слышал Ириен Альс во сне шум ветра в древних соснах или стук дождя по крыльцу родного дома. Джиэс-Унанки закрыл глаза узкой ладонью, чтоб скрыть их подозрительный влажный блеск.

– Если ЭТО из-за нее, – он кивнул на Джасс, свернувшуюся под боком у Альса, – то я готов простить ей даже то, что она – человек, – сказал он сдавленно и ушел поближе к прибою.

Лангеры понимающе переглянулись. Когда-то же эльф должен быть счастлив? Если сможет.

Глава 7

ДЕМОНЫ ГОРОДА ХАННАТ

Демоны бывают разные. И как показывает практика, с коренными обитателями ада управиться гораздо проще, чем с теми, которые живут внутри нас.

Ланга

Пустыня зовет, ветер поет, и на широких крыльях его прилетает к людям златоглазая Смерть… Ты помнишь об этом, девочка-жрица? Ты слышишь песню и зов ветров? О, да ты ничего не сумела забыть…

Целую вечность горячие ветра перемалывают песчаные дюны пустыни Цукк в мельчайшую пыль, буро-серую, легкую, почти невесомую. Она нежно шелестит под ногами путников и время от времени танцует завихрениями крошечных смерчиков. И одинокая гордая пустыня терпеливо ждет, когда с отрогов маргарских гор сорвется ветер, чтобы подхватить в свои могучие объятия целые горы песка и пыли и обрушить их на морское побережье, уничтожая на своем пути все живое. Мелкие песчинки забивают горло жертвы, нестерпимый жар сжигает кожу и глаза. Страшная и мучительная и, самое главное, неизбежная смерть. Если караванщики на своем пути вдруг натыкаются на высохшие мумии людей и животных» то сомнений не возникает: несчастные попали в песчаную бурю. Остается только молить Великую Пеструю Мать, чтоб их самих миновала подобная участь. Молиться истово, всем сердцем, и подгонять лошадей и верблюдов.

Горячий вихрь уже успел схватить первую пригоршню песка, а пустыня Цукк – вскрикнуть от радостного предвкушения, когда огромный смерч поднял в воздух целую дюну. Закружил в смертельном танце и обрушил вниз, чтобы снова вознести к рассветному небу столб своей ненависти к жизни.

И она вращалась безвольным листком в воздушном водовороте, беззвучно раскрывая рот, пытаясь кричать, но песчаная пыль стремительно стекала в глотку… и не было никакого спасения…

Джасс всхлипнула во сне и проснулась. Край солнечного диска показался над линией горизонта, указывая дорогу из мира ночных кошмаров.

– Что? – спросил Альс.

Его сон по-звериному легок и чуток. Эльф просыпался от малейшего шороха.

– Песчаная буря, – сказала Джасс и закашлялась. – Я ведь заклинательница погод…

– Когда? – только и спросил у нее эльф.

– Сегодня. Ближе к вечеру.

Побудка выдалась жесткой, но лангеры не роптали, собирались недолго, и подгонять никого лишний раз не понадобилось. Своя родная шкура всем дорога.

– Мы должны успеть в Ханнат, – объявил Альс, задавая такой темп ходьбы, что не каждая лошадь бы выдержала.

Почему в Ханнат? Пускай лангеры и шли без всякой цели, но с каждым переходом становилось ясно, что их путь лежит прямиком к этому городу. Странное имя – Ханнат. Драконье гнездо – так примерно переводилось это слово. Легенда утверждала, что в незапамятные времена здесь действительно гнездились самые настоящие драконы, а уж как оно было на самом деле – никто не знал.

Теперь же лангеры бежали так, как наверняка не бегали никогда в жизни, выкладываясь по полной. В здешних местах любой домовладелец пустит странников в свой подвал, чтобы переждать ненастье. Даже без всякой платы. Грешно отказать в спасении от неминуемой смерти. А песчаная буря была уже близко. Небо темнело, наливалось зловещей бурой дымкой, заслонявшей солнечный свет. Дышать становилось все тяжелее. Воздух густел.

Ворота в Ханнат, к счастью лангеров, оказались открыты.

– Пронесло, – облегченно вздохнул Пард, складывая пальцы для благодарственного жеста богам.

Ириен кивнул, но в душе у него скользкой змейкой свернулась неясная тревога. Он бросил быстрый взгляд на Джасс. Они теперь частенько обменивались такими вопросительными взглядами, проверяя друг на друге собственные предчувствия. Тончайшая ниточка взаимопонимания крепла день ото дня, старательно оберегаемая от постороннего внимания.

Но стоило им приблизиться к стенам города на расстояние пятисот шагов, как Джасс почуяла ветер. Для нее, выросшей в храме и многие годы заклинавшей погоду, ветра были тем же, чем являются вина для дегустаторов. Они имели цвет, запах, вкус и даже звучание. Она могла определить не только в каких краях родился этот ветер, но и что за травы волновало его дыхание по пути. Некоторые ветра были похожи на диких зверей, такие же яростные и бешеные, пахнущие кровью и потом. Некоторые походили на тончайшие шелковые шали из Свенны, обнимающие и ласкающие тело и чувства. У каждого ветра было свое лицо, а у колдовского ветра тем более. Ибо то был колдовской ветер. Он отличался от обычного, как уксус от вина, как нефть от крови, как белое от черного. Как жизнь от смерти. Пустынный ураган, учуянный Джасс еще на рассвете, порожден силами природы. А здесь… Джасс болезненно содрогнулась, ощутив всей кожей, каждым нервом ледяной холод Нижних миров. Она нагнала Ириена и пошла рядом. Странные все же были у них с эльфом отношения. Иногда Джасс казалось, что он проходит совсем рядом, только отделенный полупрозрачным слоем тумана, неслышной, почти не ощутимой тенью, а иногда каждый его взгляд оставлял на коже незримый горячий отпечаток.

– Ветер, – сказала она тихо.

– Ветер?

– Разве ты не чувствуешь? Колдовской ветер.

Ириен остановился и пристально вгляделся в ее глаза, видя свое собственное отражение в черных зрачках женщины. Словно растворился в ее душе. Колдовской ветер… Поток, сотканный из миллиардов ледяных иголочек, пронесся насквозь, заставляя буквально задохнуться от мгновенной острейшей боли. И теперь уж сомнений у Ириена не оставалось вовсе. В Ханнате врата в Нижние миры не просто открыты, их распахнули настежь.

– Стой! – скомандовал эльф.

Лангеры остановились, готовые тут же принять бой, высматривая, где Альс на ровной, как стол, равнине обнаружил засаду. Когда же он объяснил, что именно обнаружил, лангеры единодушно предпочли бы любую засаду.

– Насколько я помню, в здешних краях за демонопоклонничество полагался медленный костер, – сказал Пард, запуская руку в гущу своей бороды, как делал всегда в момент тяжких раздумий.

Если уж выбирать между демоном и песчаной бурей, то обитатель преисподней гораздо более предпочтителен. Демона, например, можно победить и изгнать или даже убить.

– И сколько там может быть демонов? – поинтересовался Унанки, не столько напуганный, сколько заинтригованный. Порой у него инстинкт самосохранения отсутствовал начисто.

Все посмотрели на женщину.

– Я мало что помню со времен обучения в Ятсоуне, но если бы в Ханнате кто-то осмелился выпустить больше одного демона за раз, то мы бы уже были мертвы.

– Демон может находиться в Срединном мире только до рассвета, и то если портал не рассыплется раньше. Но при устойчивом портале он будет наведываться почти каждую ночь, пока не истребит всех жителей города, – нехотя пояснил Ириен.

– Значит, днем в городе вполне безопасно? – подал голос Унанки.

– Я бы не стал рисковать, – сказал Мэд.

– Я тоже, – согласился Пард.

– Но у нас нет выбора, – прошептала Джасс. – Демон или буря?

Ириен совсем не рвался в бой с демоном, но Джасс, конечно, говорила чистую правду. Выбора у них не было. На дне ее глаз, в черном стылом омуте, таился ужас. Нормальный человеческий ужас перед исчадиями Нижних миров.

Когда Унанки гостил здесь в последний раз, то в уличной толпе невозможно было шагу в сторону ступить. Ханнат казался сплошным базаром, ярким веселым праздником. Здесь не водилось каких-то особенных чудес, или изумительной красоты дворцов, или огромных храмов. Обычный зажиточный, удачно расположенный город, населенный трудолюбивыми и предприимчивыми жителями. А привилегии, дарованные сандабарской королевой, только способствовали его процветанию.

Теперь же лангеры шли по пустым безлюдным улицам, мимо темных домов с заколоченными изнутри ставнями. Присмотревшись, Ириен заметил, что на дверях нанесена свежей краской руна «госс». Защитными рунами были разрисованы стены почти всех домов. Да что толку-то? Мало кто из людей способен сопротивляться Зову демона, который заставит не только распахнуть двери в собственный дом, но и поднести демону родного ребенка на десерт. Печальное зрелище. Столько усилий – и все без ощутимой пользы.

Однако прибытие в город чужаков не осталось незамеченным властями. За очередным поворотом улицы лангеров поджидал вооруженный до зубов отряд воинов. И чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов, ханнатские воины успели обнажить свои мечи. Их командир вышел вперед:

– А ну стоять! Кто такие?

– Ланга Альса-сидхи, – отозвался Ириен.

Воин не растерялся, словно все утро только и делал, что поджидал именно лангу и персонально Ириена Альса. Не моргнув глазом он заявил:

– Наместник Арритвин будет говорить с лангой в цитадели.

– Сюда идет песчаная буря, – напомнил Сийгин.

– Тем более. Шевелитесь и благодарите Пеструю Мать, что наместник согласился дать вам убежище.

Его солдаты, а на каждом из воинов был надет защитный амулет, демонстративно расступились, образовав своеобразный коридор, по которому лангеры могли идти только гуськом и по одному.

– Каков хам! – поразился У нанки.

– Пошли, – прошипел сквозь зубы Альс.

Не оставлять же лангу на улице в преддверии песчаной бури?

– Что-то мне не нравится эта настойчивость.

Не одному Парду не нравилось, надо заметить. Обычно после такого настойчивого приглашения в гости следовало предложение, от которого сложно отказаться, для пущей убедительности подкрепленное отрядом стражников с саблями наголо.

– Что-то нынче в сандабарских владениях слепая Каийя к нам неблагосклонна, – философски заметил Яримраэн, намекая на недавние события в Чефале и пристально вглядываясь в мощные стены цитадели Ханната.

Древний замок, неприступный и внушительный, единственное место, где человек мог находиться ночью в относительной безопасности, в то время как за его стенами разгуливает демон. Каждый камень цитадели был пропитан магией, и лишь вековые наложения защитных заклинаний могли сдержать исчадие преисподней. От городских кварталов замок отделялся глубоким рвом, наполненным черной застоявшейся водой. Окна и бойницы уже закрыли плотными ставнями, и, едва отряд вместе с лангерами очутился внутри, за их спинами солдаты стали закупоривать ворота, затыкая каждую щелку кусками овечьей шерсти. Очень своевременно, потому что небо уже полностью затянули желтовато-серые тучи, а ветер все время усиливался. Где-то далеко гудело, как в кузнечном горне, и за гулом, нарастающим с каждым мигом, уже не было слышно голосов.

Судя по тому, сколько народу набилось внутри цитадели, ханнатцы уже давно держали оборону от демона. Люди спали на лестницах, в коридорах. И вообще, везде, где можно было прилечь, кто-то уже лежал. Один только наместник Арритвин занимал несколько комнат, как и положено по его положению и рангу. Подобной же чести удостоились лангеры, правда, апартаменты оказались одни на всех.

– Я полагаю, здесь была кладовка, – процедил Альс, критически оглядывая отведенную его отряду конуру. – Наместник изволит издеваться?

– Наместник оказал вам великую честь, предоставив укрытие от непогоды, тем самым спасая от смерти, – откликнулся сотник. – А говорить он будет только с тобой, лангер Альс.

Ириена перекосило от злости.

– Какого демона…

– Спокойно, Ирье! – Пард впился в плечи эльфа мертвой хваткой, не давая тому развернуться к наглому сотнику и высказать все, что он думает про ханнатское гостеприимство и наместника Арритвина. – Сходи и узнай, что он от нас хочет. А мы тут посидим, в тепле и добре. Верно, парни?

Лангеры бурно согласились. Мол, пока ты там с лордом Арритвином будешь разговоры разговаривать, мы тут отдохнем вволю.

– Не дури, – добавил от себя Унанки и перешел на эльфийский: – Норов будешь потом показывать, когда буря кончится. Хочешь, чтобы наместник вышвырнул Джасс или кого-нибудь из нас на улицу прямо сейчас? С него станется.

– А то, что за укрытие от бури с нас потребуют завалить демона, тебя не волнует? – поинтересовался язвительно Ириен.

– Пусть сначала кончится буря.

– Хватит лопотать на своем языке, лангер, – вмешался сотник. – Пошли.

Взгляд Альса, который он бросил на сопровождающего, мог не только прожигать дырки в стенах, но и останавливать камнепад в горах. Только вот сотник попался на редкость толстошкурый.

– Демоны, ну почему этот мужик такой тупой? – почти взмолился Пард, когда Альс ушел на аудиенцию с наместником. – Еще немного, и эльф бы схватился с ним насмерть.

– Ага! И поминай как звали, – согласился Мэд. – Надеюсь, ханнатский наместник все-таки будет говорить с Альсом более уважительно.

– Можно подумать, Ириен совсем ненормальный, чтобы бросаться на лорда Арритвина, – вступился за сородича Унанки. – Нет, ну он у нас, конечно, не подарок и дури в нем хватит на пятерых, но согласитесь, все же и здравомыслия ему не занимать. Глядишь, еще выторгует у лорда половину ханнатской казны.

– Это точно. Это он может, – хмыкнул Сийгин.

Тор, как обычно в таких случаях, отмалчивался, полагая лучшим способом объясниться разговор с глазу на глаз. Вот тогда тангар уж не стеснялся ни в выражениях, ни в выводах. В отсутствие же Альса Торвардин готов был выгораживать каждое его слово и для любой блажи находить оправдание. А что поделать? Тангарское воспитание.

Альс смог по достоинству оценить чувство юмора ханнатского наместника, изволившего принимать лангера в шелковых исподних штанах, по пояс голым, но зато в платиновом обруче поверх рыжевато-каштановых кудрей. Проникнуться симпатией к худощавому молодому человеку, не достигшему еще тридцатилетия, сумевшему удержать власть в городе, где по ночам бродит голодный демон, в общем, несложно. Мало того, князь Арритвин умудрился не пасть духом, и его губ, невзирая на тяжесть положения, не покидала легкая ухмылочка. Такие люди эльфу всегда были по душе.

Из-за закрытых наглухо ставен в горнице Арритвина пришлось зажечь масляные светильники, что лишь усугубляло стоявшую здесь духоту. Наместник восседал в высоком кресле, лениво обмахиваясь костяным веером. Возле кресла сидел на корточках сгорбленный сухонький старикашка в балахоне грязно-зеленого цвета. Его седая жидкая борода мела не слишком чистый пол в горнице. Остальные придворные примостились где только смогли. А потому запах в зале стоял тяжелый.

– Должно быть, врут сказители, когда расписывают благородство и бескорыстие лангеров – доблестных воинов Судьбы? – саркастически заметил наместник после недолгого, но внимательного разглядывания представшего перед ним эльфа.

Альс заверил его в том, что все сказители – наглые брехуны и словоблуды, рожденные в этот мир, чтоб обманывать честных людей почем зря.

Арритвин в свою очередь нимало не смутился и, выразив решительное сожаление в связи со столь низким поведением бардов и менестрелей, все же напомнил: в то время как за стенами цитадели бушует песчаная буря, господин Альс и его ланга находятся в полнейшей безопасности благодаря его, наместника Арритвина, доброте и милосердию. А ведь, как говорится, долг платежом красен. Простого «спасибо» будет маловато, а вот, скажем, изгнание демона будет в самый раз.

За стенами ревела буря, сотрясая ставни и запоры, как доказательство некоторой правоты правителя города. С первым утверждением эльф согласился без спора, но вот насчет достойного платежа за доброту – тут он сильно усомнился.

– А не слишком ли велика цена вашей своевременной помощи? – не слишком любезно поинтересовался Альс. – Да и не грешно ли испрашивать плату за то, в чем не откажет даже самый последний бедняк по эту сторону Маргарских гор?

Наместник расплылся в ухмылке. По всему видно было, что раздраженный, запыленный и злоязычный эльф ему все же понравился. Как достойный собеседник.

– Я обязательно совершу покаянное паломничество и сделаю щедрое приношение Пестрой Матери, – пообещал он. – Но и отказаться от такого шанса я тоже не могу. Один лишний грех не отяготит мою душу, лангер Альс.

– Силы ланги не равнозначны силам богов и судьбы.

– А если ланга все-таки попробует исполнить свои обязанности?

– Попробует убить демона?

Эльф тоже умел отвечать вопросом на вопрос.

– Да. Или по крайней мере закроет проход меж мирами, чтобы тварь не смогла больше вернуться.

– Высокорожденный, вы должны знать: то, что у подавляющего большинства моих спутников наличествуют мечи, еще не означает, что их достанет для битвы с демоном. Тут нужен маг, сильный маг, разбирающийся в демонологии, а у нас, к сожалению, такого нет.

– Он врет, высокорожденный, он нагло врет! – прокричал старичок в балахоне, потрясая в воздухе толстой медной палкой с набалдашником из крупного опала.

– Позвольте представить, господин эльф, – улыбнулся Арритвин. – Доблестный мэтр Нкорго, придворный маг и волшебник.

– Эльф и девчонка. Это они догадались, что в городе демон. Эльф – самый настоящий колдун, – снова взвизгнул старый хрыч, норовя впасть в истерический припадок.

– Зачем же нагло врать? – слегка обиделся наместник, лениво почесывая голую потную грудь. – Я к вам с открытым сердцем, а вы, господин эльф, предпочитаете отпираться, словно нашкодивший кот.

– Женщина всего лишь предсказательница погоды, – пояснил Ириен нехотя. – Это она почувствовала колдовской ветер. А насчет меня вы ошибаетесь. – Он еще надеялся, что сумеет отвертеться.

– Неужто?! – воскликнул наместник, совсем по-женски всплескивая руками, его свита неодобрительно зашуршала. – Значит, жезл Нкорго трясется, как в лихорадке, стоит только навести его на вас, по ошибке?

Темные глаза его гневно сверкнули, тонкие ноздри затрепетали, и сразу стало понятно, что лорд Арритвин находится в настолько отчаянном положении, что готов идти на крайние меры.

– Господин Альс, не вынуждайте меня вести себя как нецивилизованный варвар, принуждать вас, угрожать и всячески производить на вас превратное впечатление. Мне совсем не хочется этого делать.

– Вот даже как…

– Да, я наслышан о вашей ланге. Разве воины Судьбы не обязаны спасать невинных обывателей от демонов? Это же ваш священный долг! – заявил наместник.

«Великие боги, где он нахватался этих выдумок?» – мысленно вздохнул Ириен.

«Обязаны спасать», «священный долг» – нечто до боли знакомое. И тем не менее лорд-наместник в чем-то был совершенно прав. Но вовсе не в том, о чем вел сей беспредметный спор.

– Ладно, – медленно промолвил Альс. – Твоя взяла, лорд-наместник. Я попробую сделать что-нибудь с этим демоном. Мы попробуем.

– Удивительно разумное решение, – обрадовался Арритвин. – Можешь рассчитывать на любую мою помощь.

Сказать, что распрощались они с эльфом добрыми друзьями, было бы откровенным преувеличением. Но Ириен вовсе не держал на наместника зла. Лежи на его плечах ответственность за целый город, он бы церемониться точно не стал.

– Будем демона воевать, – ответил Альс на вопрошающие взгляды своих сотоварищей. – В качестве платы за приют.

– Предчувствия тебя еще никогда не обманывали, – сокрушенно вздохнул Унанки.

К полнейшему изумлению Джасс, никто из лангеров и слова не сказал против. Наоборот, они с Мэдом Малаганом довольно деловито обсудили степень взаимных познаний в науке о демонах, попутно выяснив, что островитянин вообще никогда подобными вопросами не интересовался, а Альсу всего один раз в его долгой жизни довелось почитать первый том сочинения магистра Дрэмонда «Об обитателях всех девяти преисподних подробно и в деталях». Всего из-под пера ученого магистра вышло шесть томов и пять дополнений, но Ириену и первый том осилить целиком не удалось из-за отсутствия рвения и последних ста двадцати пяти страниц. Впрочем, память у эльфов, как правило, цепкая, и Ириен много чего запомнил из вышеупомянутого научного труда. По крайней мере классифицировать ханнатского демона он бы смог. Наверное.

– Тебе не кажется, что это дело не по силам ланге? – без обиняков спросила Джасс. – Не ее дело, по большому счету. Где тут указующий перст Судьбы, против которого вы собираетесь выступить?

Лангеры молча уставились не столько на женщину, сколько на Альса. Что же он ей ответит и как? Им самим, похоже, мысль о том, что Ириен может поступить опрометчиво, в голову не приходила.

– Демон – житель Нижних миров, ему не место в нашем мире, – терпеливо пояснил он.

– Ну и?

– Что – и? Нет никакого указующего перста, и уже тем более никто против него не выступает. Кто тебе такую чушь сказал? – слегка удивился он. – Ланга не идет наперекор, ланга убирает с Путей неестественные препятствия.

Пард скосил глаза на Сийгина, мол, ведь может наш Альс по-человечески объяснить, когда хочет. Спокойно и без крика.

– Быть убитым в темном закоулке грабителем – это иногда и в самом деле судьба, ибо не броди по темным переулкам. Но когда тебе голову откусывает демон – это неправильно, так быть не должно.

– И кто же определяет, как должно быть и как нет? – не унималась Джасс.

– Мы сами и определяем. Мы же ланга.

Хатами хотела бы поспорить еще, но Ярим на нее поглядел так по-особенному, что она попросту не смогла не заметить намека.

– Ты разве не видишь, что уже все решено? – тихо шепнул принц. – Это ланга.

– Ярим, но это же не Бьен-Бъяр, – ужаснулась бывшая хатамитка. – Это демон.

Предусмотрителен был наместник Ханната сверх всякой меры, потому ночевать семерым мужчинам и одной женщине пришлось все же не в бывшей кладовой, а в комнате чуть-чуть побольше, которая недвусмысленно запиралась снаружи на крепкий засов. Однако, надо отдать должное ханнатскому милосердию и гостеприимству, сначала лангеров накормили и угостили чистой свежей водой из подземных колодцев.

Спали вповалку. Места как раз хватило, чтобы все восьмеро сумели кое-как разместить свои спины на полу и худо-бедно вытянуть ноги.

– Если бы мы были в ссоре, то хочешь не хочешь, а пришлось бы мириться, – усмехнулась в темноте Джасс. – Вот теснотища-то.

– И, что самое противное, пока на дворе буря, не сбежишь, – согласился Малаган.

– И когда буря кончится, тоже, – проворчал Яримраэн.

На них зашикали. Спать так спать.

Ночью, уже ближе к рассвету, Альс проснулся и услышал, что буря кончилась. За плотными ставнями стояла умиротворяющая тишина. Эльф перевернулся на другой бок, сам того не желая растолкав Малагана.

– Ну и вонь! – заявил спросонок Мэд. – Прямо хоть таран вешай.

Если бы не онемение всех частей тела, которое Ириен ощущал после столь неудачно проведенной ночи, он бы с удовольствием попытался дать кому-нибудь в морду, скажем, самому лорду Арритвину. Для остальных лангеров такая ночь тоже не прошла даром. Пард едва сумел разогнуться, а Тор, как самый пострадавший от тесноты, вообще какое-то время стоял на четвереньках, изливая душу в заковыристых тангарских ругательствах. Лангеры внимали с одобрением. За этим увлекательным занятием их и застал наместник. Оживленный, воодушевленный и в глазах скрюченных лангеров настроенный оскорбительно оптимистично.

Ноги и руки у Альса едва гнулись. Он продемонстрировал владетелю их состояние и спросил:

– Это издевательство затевалось, чтобы мне легче было справиться с демоном?

– Купальни тоже не будет, – весело предупредил лорд Арритвин.

– Тогда что вас могло привести в нашу… спальню в столь ранний час? – осведомился неласково Ириен.

– Желательно было бы согласовать наши планы, лангер.

– Для начала я разведаю, что к чему, а потом будем планировать и определяться с расстановкой сил.

Ириен тщательно закрепил на себе ремни и ножны, игнорируя любую помощь. Извлек из потайного карманчика перчатки без пальцев, с пришитыми со стороны ладоней полосками из акульей кожи. Специально, чтобы руки не скользили от пота.

Арритвин с неподдельным интересом рассматривал его мечи, любуясь идеальной заточкой лезвий и филигранной красотой рукоятей.

– Зачем тебе два меча? – полюбопытствовал он.

– Один для демонов, а другой для любопытных, – гнусно ухмыльнулся эльф.

– Очень грубая шутка, – небрежно заметил властитель. – Старайся, чтобы твои мечи были так же бойки, как и твой язык.

– Непременно, – пообещал эльф. – Я могу идти? Или поболтаем еще маленько?

– Какой ты вредный, лангер. Хочу тебя предупредить… – Наместник сделал многозначительную паузу. – У тебя в распоряжении будет мастерская Нкорго и все нужные компоненты, начиная от крови девственницы и заканчивая драконьим пометом. У старикана есть все, что требуется для чародейства.

– Тогда скоро увидимся, – ухмыльнулся Ириен и, послав всем присутствующим воздушный поцелуй, вышел.

– Как ты его терпишь, а? – спросила Джасс, наклонившись к уху Парда.

Она как никогда гордилась Альсом.

Беспрепятственно выйдя из цитадели, Ириен с любопытством осмотрелся. Улицы по щиколотку были заметены песчаной пылью. Единственное свидетельство недавнего ненастья. При ближайшем рассмотрении оказалось, что Ханнат еще полон жизни. То тут, то там в переулках мелькали испуганные тени уцелевших, и их было гораздо больше, чем Ириен ожидал увидеть. Над крышами вились легкие дымки – это хозяйки готовили еду в домашних печах. Где-то стучал молоток каменотеса, тихонечко скрипело колесо на прялке, а сквозь щель в заборе Ириен увидел, как две совсем маленькие девочки играли в куклы. Сила людей была не в многочисленности и не в жестокости, как без устали твердили в Фэйре, нет, сила людей была в той надежде, которая не оставляла их сердца и души даже в самых безнадежных ситуациях. Порой Ириен бесконечно им завидовал, не находя в себе подобных бездонных источников веры. Каждую ночь по городу бродит вечно голодный демон, но каждое утро с восходом солнца жизнь все равно продолжается.

Ириен проводил глазами девушку, несущую кувшин на голове. Закутанная в покрывало фигурка, деревянные сандалики на ножках, тонкие руки, унизанные дешевыми медными браслетами. Она улыбнулась ему, сверкнув карими глазищами из-под полупрозрачной вуали. «Люди – удивительные существа», – подумал эльф, сразу настраиваясь на оптимистичный лад.

Как гласит малоизвестная эльфийская поговорка, «если хочешь пересчитать все деревья в лесу, надо начинать с самого крайнего». Итак, для начала следовало найти то место, где организован портал в Нижние миры. Эльф миновал Зеленый базар, храм Аррагана, медленно спускаясь к гавани, где в запутанных переулках все дома настолько одинаковы, что без навыка легче легкого заблудиться. Людей становилось все меньше, а опустевших домов больше, и с каждым поворотом мертвящая тишина усиливалась. По его расчетам, портал должен был располагаться в одном из заброшенных и оскверненных храмов, каких в Нижнем городе неисчислимое множество. Когда демон вырывается на свободу, то сначала он пожирает тех, кто оказывается поблизости, например жителей соседних домов, с каждым выходом отходя все дальше и расширяя свои «охотничьи угодья».

Пришлось изрядно попетлять по улочкам, натыкаясь на тупики, а то и вовсе бродя по кругу. Возле полуразрушенного строения с проваленным в нескольких местах куполом Ириен остановился. Стены его были покрыты сплошным слоем высохшей крови. Рядом валялись полуобглоданные кости. Альс внимательно осмотрел останки, определив в покойниках городских стражников. Видимо, поначалу наместник пытался действовать традиционными методами, посылая на верную смерть своих солдат. Эльф осторожно заглянул внутрь, в мутный полумрак, прорезанный несколькими световыми потоками. Более мрачного места Ириен в жизни своей не видел, хотя повидал немало заброшенных древних алтарей, разбросанных по всему югу, как ядовитые грибы. Даже сама земля, казалось, источала ледяной холод и безнадежность. Кто-то очень тщательно расчистил от пыли и мусора круглую площадку посередине, на которой лежал большой прямоугольный камень. На всех его гранях проступали почти стертые временем руны. Эльф медленно обошел алтарь кругом, хмурясь от увиденного. Одна из граней камня выглядела оплавленной, и вдоль нее шла четкая борозда. Как будто молния ударила. Отчетливый свежий след когтя демона.

Ириен потер бровь, собираясь с мыслями. То, что демона вызывали путем человеческого жертвоприношения, он даже не сомневался. А это наводило на неприятную мысль о возможной силе демона. Чем выше был ранг обитателя Нижних миров, тем больше крови требовалось для его вызова. Если мелкие духи цый довольствовались цыпленком или кроликом, то кушкуруй мог потребовать крови двух десятков людей, да и сухайры не менее жадны. «Пожалуй, это сухайр», – решил эльф, пеняя себя за то, что никогда по-настоящему не интересовался демонологией.

К тому же неплохо было бы определить, сколько поклонников демонических сущностей стояло за всей этой историей. Обычно те, кто поклонялся демонам, объединялись в группы по шесть, чтобы удобнее было одновременно перерезать горло нескольким жертвам сразу. Вот только сколько требуется вызывающих для сухайра, эльф, как назло, не помнил. Но не менее двух шестерок. И они сейчас прятались где-то рядом, в одном из опустевших домов, дожидаясь, когда наступит новая подходящая ночь для общения с демоном.

Почему люди так жадно стремились к общению с исчадиями Нижних миров, оставалось для Альса великой загадкой наравне с другими основополагающими вопросами Вселенной: «Куда деваются деньги?» и «Откуда берется пыль?» Управлять демонами чрезвычайно сложно, их почти невозможно контролировать. Силы их опасны и непредсказуемы, а зачастую смертельны для тех, кто на них польстился, ища для себя подходящий источник. Особенно сильно ошибались те демонопоклонники, которые считали исчадия преисподней воплощением мирового Зла как противоположность Божественным силам созидания. На самом деле демоны являлись всего лишь аборигенами Нижних миров, как люди или орки – мира Срединного. И тут крылась та главная причина, почему Альс иногда просто ненавидел людей. Как расу разумных существ. За то, что готовы обратить в беду все, к чему прикоснутся их руки и разум. Будь их воля, они бы океаны заставили пылать, землю – гореть, обрушили бы небесный свод в поисках силы и власти над себе подобными.

Альс побродил вокруг уже без определенной цели, просто чтобы лучше сориентироваться, заодно приметив несколько очень удобных проходных дворов. Никаких признаков призвавших демона он, при всем желании, обнаружить не смог. Мощная аура демона напрочь забивала все следы черной магии вокруг.

Солнце уже начинало припекать, и эльф решил вернуться обратно в цитадель, в целом довольный результатами вылазки. Встретили его настороженно, но с нескрываемой надеждой. В цитадели уже каждая собака, не считая челяди, придворных и беженцев, знала, что эльф будет сражаться с демоном, и потому его продвижение по замку сопровождалось шепотом, тревожным блеском глаз и вопросительными взглядами.

Наместник лично встречал его у дверей своих покоев. На этот раз он был целиком одет и даже облачен в легкую кольчугу.

– Надеюсь, ты уже успел придумать что-нибудь путное? – Он подозрительно уставился на Ириена. – Потому что терпение мое подходит к концу.

– Какое совпадение, – откликнулся Альс. – Мое тоже. Кто мне покажет, где обитает ваш придворный маг?

Мастерская мага Нкорго отличалась от мастерских других волшебников только количеством пыли на полу, полках, подставках и другой мебели, заполонившей небольшое, в сущности, пространство. Похоже, здесь лет сто никто не убирался и делать этого не собирался из принципиальных соображений. Из-за проклятой пыли прочитать надписи на староаддале, которыми были помечены банки, горшки, колбы и коробочки, оказалось практически невозможно, а сам волшебник на все вопросы отвечал сварливым бурчанием. Он сидел с ногами на низком столике в центре своих владений и, надувшись сычом, взирал на пришельцев с видом мученика за веру. Помогать какому-то зазнавшемуся нелюдю он не собирался.

А тем временем Ириен, Мэд Малаган и Джасс бродили среди магического беспорядка, пытаясь подобрать необходимые для чародейства компоненты. Дюжий парень в куртке лучника держал толстый фолиант, открытый на нужной странице. Переплетенная в кожу василиска книга весила целый гулл [23]и на ощупь казалась горячей, поэтому лучник опасливо косился на исписанные аккуратными рунами листы. Так продолжалось уже несколько часов.

– Значит, так, – сказал Ириен и выразительно посмотрел на Нкорго. – Я придумал! Сейчас я буду брать с полок все сосуды по очереди и бросать их на пол, а наш великий волшебник по грязи будет отгадывать, что именно я уничтожил.

Эльф с силой швырнул на пол маленькую бутылочку. Лучник побледнел, Джасс застыла на месте, Мэд ухмыльнулся. Это было розовое масло.

– Что это? – спросил Ириен.

– Розовое масло, – прошелестел придворный маг.

Следом полетела шкатулка, рассыпавшаяся на кусочки. В ней хранилась косточка, похожая на куриную. Эльф вопросительно посмотрел на старика.

– Фаланга грифона.

Толстый кувшин бросать не пришлось. Нкорго сломался раньше, чем ожидал эльф.

– Варвар, нелюдь, идиот! Горный хрусталь находится на третьей полке в седьмом ряду.

Ириен удовлетворенно кивнул:

– Дальше. У нас мало времени.

Теперь они втроем едва успевали лазить с полки на полку, пока на столе не образовался ряд из двадцати предметов. Самая маленькая колбочка была размером с кулачок младенца, самый большой кувшин Альс без помощи Малагана не смог даже приподнять. Потом пришел черед дюжины серебряных ложечек разной вместимости и широкого котла из черной бронзы. Если верить книге, с помощью всех собранных в требуемом количестве ингредиентов и довольно длинного заклинания можно будет сделать оружие против демона.

– Чародейство – это самый примитивный вид магии, – вещал Нкорго со своего седалища. – Каждая деревенская ведьма способна насобирать нужные компоненты и сварить зелье. Мозгов тут не нужно. Каждый неуч, каждый недоумок, который не смог осилить больше десятка архадских рун, берется за примитивное колдовство, словно кухарка-неумеха с поваренной книгой наперевес…

– Заткнись, – ласково посоветовал Ириен. – Просто закрой рот и не мешай.

Хотя, конечно, старикашка не так уж сильно погрешил против истины. Существовали и другие техники, более изощренные и мощные, на освоение которых могло уйти несколько жизней. Эльф мог присягнуть, что, пожелай, скажем, Ар'ара – Хозяин Сфер из Оллаверна изгнать демона из Ханната, ему достаточно было бы возложить руки на алтарь и сказать нужное заклинание. Но то Ар'ара, проживший не две и не три человеческие жизни, самый могучий маг из числа людей. Или, скажем, Арьятири – Ведающий из Зеленой Ложи, эльфийский волшебник…

«Стоп, мы отвлеклись!»

Примерно в полночь Ириен и Малаган отмерили и всыпали в кипящий на медленном огне котел последний компонент – ярко-синий порошок корня мал'ахского тростника, отчего по мастерской распространилась удивительной силы вонь. Все это время Джасс просидела в уголке, храня молчание. То ли она боялась, что может помешать в столь важном деле, то ли умение молчать входило в список ее неоспоримых достоинств. Редкое и приятное качество в женщине, которое Ириен как-то сразу не успел оценить по достоинству. Теперь она без вопросов заняла место рядом, держа в руках толстую свечу. К счастью, Нкорго уже спал без задних ног, свернувшись клубочком на столике, и его мнения о предстоящем обряде они не услышали.

– Эй, Ликон, иди сюда, – позвал эльф лучника. – Стань напротив и держи книгу так, чтобы я видел написанное.

Заклинание нужно произносить четко и ясно, не сбиваясь и не пропуская ни единого звука, в определенном ритме. Довольно тяжкая задача без длительной практики, а Ириен не делал ничего подобного уже лет двадцать, если не больше. Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы сосредоточиться, и начал читать с листа. Очень похоже на странную песню с замысловатыми ударениями в самых неожиданных местах. Когда заклинание кончилось, содержимое котла вспыхнуло золотым сиянием, подтверждая, что все получилось правильно.

– Словно песка наглотался, – пробормотал Ириен, делая глоток из чашки, поданной Джасс. – Спасибо.

– Уже все?

– Да. Теперь нужно найти какой-нибудь круглый предмет. Кольцо или тор без сочленения.

Таким предметом оказалось дверное кольцо, которое Мэд выдрал из чьих-то дверей. Его торжественно опустили в вязкую густую жидкость в котле. Туда же отправились четыре арбалетных болта. До грядущего рассвета.

Ночевать во вчерашней конуре Альс отказался наотрез, равно как и в мастерской, а вот соседняя с ней библиотека, где Нкорго хранил множество книг, и не только магических, очень даже подошла для всей ланги. Там пахло пылью, бумагой, чернилами, старой кожей и прочими волшебными ароматами удивительного мира книжной премудрости. Тускло мерцал одинокий светильник, заправленный дешевым маслом. Длинные ряды стеллажей со свитками и книгами, уходящих куда-то в непроглядную тьму. Свитков здесь было превеликое множество, а книг еще больше! Альс отчаянно пожалел, что сил на обычное чтение у него не осталось. Сейчас бы полистать что-нибудь отвлеченное, например, по истории военной стратегии, или старинный героический роман, или даже стихи. Просто что-нибудь. В этих залежах наверняка можно было бы отыскать что-то этакое, интересное.

Мэд внимательно осмотрелся и, помимо воли, потянулся за ближайшим томом, оказавшимся достойным внимания. «Лечебник травами и минералами, составленный доктором Бэхом из Лаффона» на общем адди был оформлен яркими иллюстрациями и наверняка стоил здесь, в Сандабарском царстве, кругленькую сумму.

Ириен задумчиво переворачивал странички «Имперских хроник», радуясь возможности прикасаться к мудрой книге. Его руки, столько лет державшие исключительно оружие, оказывается, соскучились по этому простому движению. Шелковая ленточка-закладка ласково устроилась в ладони.

Джасс стояла между стеллажами с зажатым в руке огрызком свечи, и маленькое пляшущее пламя освещало ее серьезное лицо, склоненное над свитком. Проще всего описать внешность, называя цвет волос и глаз, сделать акцент на каких-то особенностях или пропорциях лица. Сложнее передать темную глубину на дне зрачков, изгиб тонкой пряди волос, случайно упавшей на щеку, матовая гладь которой позолочена живым теплым светом. На ее губах замерла тень улыбки, бледной, как дождливый рассвет над морем.

Она положила на место свою добычу и заглянула в заглавие Ириеновой книги.

– Хороший выбор.

– Давненько я не был в библиотеке.

– Мне здесь нравится.

Она огляделась вокруг. Затем прошлась вдоль полок, с интересом осматривая их содержимое. Пальцы скользили по кожаным и тисненым корешкам фолиантов.

– Корбак Леппелин «Тысяча золотых истин», «Монстры мирового зла» Гуэйна. О, да это же «Свечой горела» Сании – Иррибанской Девы. Поэзия в обители старого колдуна?

Джасс наугад открыла сборник и мельком бросила взгляд на страницу.

Не знаю, что ты изберешь, что унесешь с собою в завтра.

Одну нечаянную ложь?

Одну убийственную правду? –

продекламировала она по памяти. – Удивлен? Не ожидал такого от дикарки-хатамитки? – спросила она с вызовом.

– Ты, похоже, полна сюрпризов, – согласился мягко эльф. – Боюсь, сейчас не время для поэтических соревнований.

Женщина странно улыбнулась, но ничего не сказала, а поставила книгу на место.

– Ты действительно надеешься победить демона с помощью чародейства?

– Ну, кроме чар у меня еще есть мечи и немного мозгов. Завтра поглядим, – почти беззаботно ответил эльф. – Разве у меня есть выбор?

– Мы могли бы попробовать сбежать этой ночью.

Ириен отрицательно покачал головой. Его эта мысль уже успела посетить неоднократно, но, пройдясь пару раз по цитадели, он убедился, что выскользнуть незаметно не получится, а чтобы сражаться со всем гарнизоном, нужно быть совершенным безумцем. Если не порубят солдаты, то арбалетчики расстреляют издали и наверняка.

– Ты в самом деле не боишься? Тебя не пугает возможность сразиться с демоном? – допытывалась она.

– Боюсь, – честно признался Альс. – Очень. Исчадия преисподней – немыслимо могучие создания. Но им не место в нашем мире. И будь моя воля…

– Насколько я успела тебя узнать, Ирье, ты в любом случае сделаешь то же самое.

– И все равно меня прямо мутит от страха.

Эльф умел быть честным. И не только с чужими, и не только с любимой, но и с самим собой. Редкая добродетель и сомнительное удовольствие.

– Должно быть, тебе тяжело жить, – молвила бывшая хатамитка.

– Я тебе даже не могу передать, до какой степени.

Они улеглись спать прямо на полу, расстелив тонкое шерстяное одеяло, спина к спине, словно собираясь принять бой. Но сначала Ириен почти невинно коснулся губами краешка ее губ.

– Хочешь сказать, что перед сражением воину полагается хранить чистоту? – лукаво спросила Джасс.

– Нет, – шепнул ей на ухо Ириен. – Хочу, чтоб Тор в конце концов выиграл у Сийгина серебряную корону, – и сделал красноречивое движение бровями.

Джасс хрюкнула, сдерживая смех, она уже успела привыкнуть к тому, что в ланге предметом ставки может стать что угодно. Альс же, в свою очередь, заснул в тот миг, когда закрыл глаза. Терзаться предчувствиями, а тем более переживать за то, что случится только завтра, он не хотел и не умел.

Предполагалось, что Альс отправится прямо к алтарю-проходу и там устроит засаду. Демона он попытается истребить, а портал – разрушить. Если покажут себя те, кто вызвал исчадие преисподней, то ими займутся гвардейцы наместника и ланга. Никто из лангеров не стал спорить и демонстрировать показную храбрость, когда Альс подробно и доступно объяснил всем, что представляет собой демон в качестве противника. Любого смертного, кроме воина-мага, демон разорвет, точно волк цыпленка, походя. Даже Ириен Альс возлагал больше надежд на чародейство, чем на собственные воинские достоинства и мастерство.

В снаряжении пришлось ограничиться легким кожаным доспехом, чтобы не терять подвижности, которая в предстоящей схватке не помешает, а кроме того, против когтей и клыков демона не поможет даже знаменитая эльфийская кольчуга мельчайшего плетения. Пард помог надеть и застегнуть перевязь, крепившую ножны для мечей, которые эльф носил за плечами. Длинные волосы Альс, по распространенному эльфийскому обычаю, заплел в две косы за ушами, чтоб не мешали в бою.

– Пожалуй, теперь я готов.

Джасс кивнула из своего угла, встретившись с ним взглядом. С самого утра они не разговаривали, но этого и не требовалось. Ничего не изменят слова, полные тревоги и беспокойства. И целоваться не стали по той же причине. Им обоим было, прямо скажем, не до лобзаний.

Прежде чем на город пала темнота, эльф уже успел затаиться в развалинах рядом с алтарем. Теперь время текло медленно, как густая смола дерева тох. У животных можно учиться очень многому, а главное – терпению, потому что разум не приемлет длительного ожидания, он его отвергает. Стать кошкой, замершей у мышиной норы, стать волком, бродящим вблизи отары, стервятником, парящим в воздушных потоках… Словом, это достаточно сложно.

Когда в голове запульсировала боль, Альс понял, что ожидание кончилось. Внутри заброшенного храма ничего не изменилось. Камень лежал неподвижно. Пока. На подготовку потребовалось немного. Несколько арбалетов, заряженных заколдованными болтами, Ириен разложил вокруг в надежде, что хотя бы один болт заденет демона.

Он принял устойчивую позу и закрыл глаза. Перед мысленным взором предстали знакомые пылающие золотом руны. Для воинской магии не нужны ни эликсиры, ни специальные предметы, ни ритуалы. Она черпалась напрямую из силы самого волшебника. Воздух стал вязким, как мед. Слух обострился до боли, и уши стали различать не только шелест листьев на старой ливе в конце улицы, но и мышиные шажки где-то в кустах. Зрение позволяло видеть все пространство зала отчетливо, как при свете дня, каждую насечку на алтаре, каждую трещинку. Мышцы наполнял сладкий жар Силы, свернувшейся в тугую пружину и норовящей выйти из-под контроля. И все это было бы замечательно, если бы Ириен не знал, каковы демоны в бою. А он знал. Слишком хорошо.

Нижняя грань камня-алтаря тихонько засветилась, словно под ним разверзся потайной ход и кто-то находящийся там зажег свечу. Свет становился все ярче, все краснее, пока нижняя грань камня не стала ало-золотой. Обычному человеку показалось бы, что алтарь взмыл над землей, но в восприятии Ириена он плавно воспарил, открывая проход в Нижние миры. В столбе алого огня стоял демон.

Два прямых острых рога длиной в добрых три локтя, буро-красная шкура, узкие изумрудного цвета глаза, здоровенная серповидная пасть с частоколом загнутых внутрь зубищ, по три острейших когтя на длинных лапах. Подобное существо, а память эльфу не изменила на этот раз, именовалось – «сухайр», то бишь потрошитель. Описания в книгах были весьма точными: все необходимое для качественного потрошения у демона наличествовало.

Ириен и демон встретились глазами, и демон молча бросился вперед, в атаку. Эльф отскочил, отбивая удар когтей мечом в левой руке. Один коготь отлетел в сторону, срезанный острой сталью. Демон оглушительно взвыл. Молниеносно развернувшись, сухайр снова напал, не сбавляя скорости. Ириен уклонился и нанес удар, заставивший демона отпрыгнуть в сторону. Так повторилось еще три раза, а затем сухайр сменил тактику. Теперь он медленно кружил вокруг эльфа, пытаясь мелкими выпадами найти в его обороне брешь. А Ириен с каждым мигом противостояния все больше и больше понимал, что демон невероятно силен и справиться с ним практически невозможно.

«Ну что же, тогда попробуем разрядить самострелы. Главное – чтобы хватило сил вытолкнуть из горла нужное слово-заклинание и не сбить дыхание».

С трудом, но эльфу удалось это сделать. Он видел, как медленно-медленно летят стальные стрелы, точно рыбы, плывущие против течения горного ручья. Сухайру ничего не стоило отпрянуть, чтобы они, одна за другой, пронеслись мимо. Сперва Альс не поверил своим глазам, но чудо все-таки случилось. Третья из заколдованных стрел глубоко засела в лапе, а четвертая, к изумлению самого демона, угодила прямо в его узкую глазницу. Ослепленный болью и яростью сухайр взвыл так, что эльф на несколько мгновений оглох. В каждую стрелу Ириен вложил сильное заклинание «ариш», то есть «разрушающее единство». Для смертного существа малейшая царапина, оставленная такой стрелой, оказалась бы смертельной, но для демона рана была не гибельна, а только весьма и весьма болезненна. Но то был единственный шанс задержать демона, чтобы успеть швырнуть на камень-алтарь бывшее дверное кольцо, успешно превращенное накануне в мощный амулет. Едва только амулет коснулся каменной поверхности, как Познаватель всей кожей ощутил, что воздух вокруг закружился гигантской воронкой. Тогда Ириен отважился на единственную свою атаку. Один удар по лапе, другой – по морде, третий – по животу. Желтая ядовитая кровь сухайра брызнула во все стороны. От крика демона лопались барабанные перепонки. Раны его быстро затягивались, кроме самой глубокой в глазу. Ириен еще раз уклонился от разящих рогов и с радостью заметил, что волшебный водоворот захватывает сухайра и волочет к сверкающему, как слиток золота, алтарю. Золотые круги света плавно расходились в стороны, пульсировали, ширясь и растекаясь. Демон стал пленником вихря Хима-Дария и слишком поздно это понял. Он протяжно закричал, умирая в ослепительном беззвучном взрыве камня-алтаря. Энергия противоположного свойства полностью уничтожила демоническую сущность сухайра. Исчез не только демон, но и проход между мирами.

Праздновать победу Ириену довелось очень и очень недолго. Смерть демона совсем не обрадовала тех, кто потратил немало чужих жизней и собственных сил, чтобы создать портал. И теперь они лезли из всех щелей с кривыми ритуальными мечами наперевес. Две, нет, целых три шестерки. Ириен сделал резкий выпад, потом закружился в пируэте, уменьшая количество своих недругов сразу на трех человек. Ничего удивительного. Демонопоклонники дрались гораздо хуже, чем их недавний подопечный. Расчистив себе проход для бегства, Ириен рыбкой нырнул в дырку в стене. Падать на мелкие камешки было больно, а кожаный доспех на груди превратился в драные лохмотья. Враги с криками и зловещими завываниями кинулись следом, мешая друг другу и давая тем самым эльфу некоторую фору во времени. Они бежали за ним гуськом, ввергая Альса в искушение перебить их поодиночке.

Оставалось надеяться, что наместник Ханната свою часть уговора выполняет как положено. Когда эльф выскочил из узкого переулка на открытое пространство небольшой площади, то встретивший его залп лучников, выстроенных в ряд, вовсе не стал неожиданностью. Ириен успел рухнуть плашмя на живот и перекатился в сторону еще до того, как черноперые стрелы стали долетать до него. А вот авангард демонопоклонников с воплями повалился на землю. Те, кто бежал медленнее, сделали надлежащие выводы, и в несчастных солдат ударило сразу несколько огненных шаров, превращая людей в пылающие факелы. А затем уцелевшие чернокнижники схлестнулись с солдатами наместника врукопашную. Ириен наблюдал за сражением краем глаза, пока осторожно скользил в тени под стеной. Он так и растворился в темноте, никем не опознанный. На то, чтобы совершать подвиги, достойные легенд и сказаний, сражаться с легионами врагов и повергать зло во прах, у Альса попросту не осталось ни капельки сил. Пусть эту почетную миссию возьмут на себя ханнатские воины. Свой долг он оплатил сполна. Чуть живой, на подгибающихся ногах он побрел обратно в цитадель, но в первом же переулке повстречал свою лангу в полном составе. Ланга желала сражаться, если уж не с демонами, то хотя бы с черными колдунами, присоединившись к воинам лорда Арритвина.

Первым победителя демона увидел конечно же Унанки, издав победный вопль и тем самым извещая остальных лангеров. Сийгин на радостях пронзительно по-орочьи свистнул. Снова быть вместе, чувствовать друг друга – этого не передать словами и не объяснить постороннему. Чужак, может, и поймет, но почувствовать полное единение… Нет, никогда.

Ириена окружили плотным кольцом, чтобы прикоснуться, обнять, сказать какие-то бессмысленные слова. Чтобы снова стать лангой. И снова остро ощутить свою недавнюю потерю. Без Элливейда было тяжело всем.

Яримраэн крепко и благодарно сжал ему руку.

– Ты все-таки самый великий из эльфийских воинов, – сказал он неожиданно и проникновенно, чего Альс от принца не ожидал.

– Ладно, хватит развозить сопли, – сказал слегка смущенный Ириен, чтобы как-то скрыть свои чувства. – Я тоже рад всех видеть. Где Джасс?

– В Цитадели, – усмехнулся Пард. – Развлекается за счет придворного колдуна.

Эти слова означали только одно – бывшая хатамитка изводила сволочного старикашку расспросами и беззастенчиво рылась в его книгах.

– Старого упертого женоненавистника скоро хватит удар, – глухо проворчал Альс.

К Нкорго эльф вовсе не испытывал симпатий, но, если с колдуном в самом деле случится сердечный приступ от общения с Джасс, объясняться с наместником придется ему. И спасибо тот ему не скажет.

Против всех ожиданий Джасс тихо сидела на полу в библиотеке, перебирая листочки какого-то сочинения, а Нкорго пребывал в добром здравии и даже не попытался швырнуть в эльфа что-нибудь достаточно тяжелое. Чтобы отвязаться от бывшей воительницы, старый маг подсунул ей слезливый романчик про любовь, женское коварство и всяческие страсти-мордасти. В качестве благодарности, надо полагать.

– Ты правильно сделала, – сказал Альс, одобрительно кивнув.

– Что решила перечитать «Пепел любви» или что не увязалась за твоими лангерами? В Тарр-Гофоре, который вы называете Хатами, книжками не побалуешься, а связываться с почитателями демонов мне как-то… мм… страшновато, – просто объяснила женщина.

– Разумно. В обоих случаях. – Он помолчал, глядя куда-то внутрь себя. – Мне хочется остаться в этом городе.

Джасс улыбнулась своей бледной невесомой улыбкой. И, не в силах устоять перед этой улыбкой, Ириен пригладил хохолок на ее макушке. Легко и осторожно, как перья редкой птицы.

– Здесь высокое небо, – согласилась Джасс. – Красивый город.

– Купим большой дом. С внутренним двориком и колодцем.

– Повесим в спальне занавеси из желтых ленточек.

– И светильники в виде лодочек.

– А Тор сложит настоящий тангарский очаг.

Это была их любимая игра. Сначала придумать, потом сделать точь-в-точь. А после все переиначить с точностью до наоборот.

– Давай я тебе косы расплету?

Теперь у них завелся этот крошечный обычай. Волосы у эльфов тонкие и жесткие, а у Альса они еще и стального цвета. Холодные на ощупь, льющиеся сквозь пальцы пряди, которые можно перебирать бесконечно.

А потом Ириен положит свою голову ей на колени и будет глядеть на Джасс снизу вверх, а ее лицо будет отражаться в его светлых глазах, как в проточной воде. До тех пор пока она не накроет его лицо своими ладонями, теплыми и твердыми. Человеку очень тяжело смотреть в глаза Познавателю.

Никаких занавесей из ленточек, тем паче желтых, светильников-лодочек и тангарского очага они не завели. Зато внутренний дворик, выложенный кирпичом, и крошечный бассейн в новом доме как раз имелись. В бассейне жили две полосатые рыбы неизвестной породы размером с мужскую ладонь. Именно они, сами того не ведая, и решили участь брошенного дома.

– А чем их кормить? – спросила она, наклоняясь над зеркально ровной гладью воды.

– Надо будет спросить на базаре… раз уж мы тут станем жить, – тут же решил Альс, полностью положившись на женский выбор.

Все предыдущие ханнатские домовладения не вызвали у Джасс никакого интереса. А ведь каждому известно, что мужчина выбирает жизнь, а женщина – дом.

Но сначала Ириен не стал торопиться покинуть Ханнат. К вящему удивлению остальных лангеров. Удивлению, но не возмущению. Несмотря ни на что, включая странное местное гостеприимство, Ханнат лангерам пришелся по душе. Что-то в нем было особенное, неуловимо притягательное. А может быть, еще и оттого, что его жители очень быстро вернулись к нормальной жизни. Едва только наместник Арритвин расправился с демонопоклонниками, как ханнатцы стали торговать, отстраиваться, веселиться, ремесленничать, молиться и распутничать. А лангеры – искать себе жилище. Такое, чтоб устроило развеселого эрмидэйца, и сурового орка, и любящего уют Торвардина, и равнодушного к быту Альса, и, конечно, чтоб единственная в их компании женщина одобрила выбор без всяких оговорок. А как же иначе? Женщина выбирает дом. Потому что только она делает его живым. И неважно, что мужчины прекрасно умеют обиходить себя сами, прокормиться и постираться, но без прикосновения женской руки хлеб будет жесток, а вода горька, и повод вернуться спать под общую крышу появляется только тогда, когда возле очага тебя ждет женщина. В каждом мужчине, будь он сто раз могучий воин, непобедимый рыцарь и великий маг, будь он силен, как бык, и хитер, как змей, удачлив и богат, до самой смерти живет маленький мальчик, жаждущий материнской ласки и хотя бы видимости заботы. Тот, кого из племени носящих штаны обделил злой бог судьбы любовью матери, кого не целовали в лоб перед сном самые нежные губы, кого не носили всю ночь на руках во время болезни и не баловали медовым пирожком, тот вырастет грубым и черствым, жестоким и бессердечным, не способным на заботу и жалость. А значит, никогда не станет настоящим мужчиной.

Поначалу Джасс дивилась жизни и нравам столь странного воинского союза, как ланга. Оно ведь как обычно бывает? Соберутся вместе несколько мужчин ради общего дела, ради войны или мести, а в основном ради наживы, а там, глядишь, еще и дело не сделано, а уж разругались в пух и прах, не поделив золото, женщин или власть. Кто-то скажет, что лангеры, мол, иные, они – воины Судьбы. Однако же они не рождались таковыми, а только стали, приняв на себя нерушимые узы единства в жизни и смерти. А в обычной жизни они обычные люди-нелюди, есть-пить хотят каждый день и покуролесить горазды, особенно в подпитии. Однако ж уживаются меж собой в бою и в миру уже пятнадцать лет подряд.

Сийгин месил тесто на лепешки. Споро так месил, словно всю свою жизнь только этим и занимался. Жилистые руки по локоть в муке, сильные пальцы лучника, облепленные тестом, и необыкновенное умиротворение на смуглом, красивом до слез лице. Его дочери, если таковые приключатся, вырастут необычайными красавицами. Впрочем, как и сыновья.

– Чего ты так смотришь на меня? – полюбопытствовал орк, смахивая тыльной стороной ладони пот со лба.

– Кто тебя выучил хлеб печь?

– Мать и бабка.

Сказал как отрезал, чтобы даже попыток не делала расспрашивать о родне. Ну, не хочешь говорить, и Файлак с тобой. Не серди волка, не мешай ворону, не лезь в душу к орку. Так, кажется, говорят на севере.

– Обижаешься?

– Нет. С чего? Я спросила – ты ответил.

– Значит, ты умнее большинства женщин.

– Значит, ты уже не злишься на Альса?

Сийгин вскинул на нее по-кошачьи непроницаемые нефритовые глазищи и усмехнулся одними губами.

– А чего мне злиться, раз он с тобой счастлив. Раз ты его любишь, а он тебя, стало быть, все правильно.

Все у орков просто. Если есть, значит, так надо. Удобно устроились, с комфортом. И никаких тебе вопросов и сомнений.

– Но ты ведь был против. Шипел на меня, как будто я тебе на хвост специально наступила.

– Ланга – это все, что у меня есть, Джасс, – откровенно пояснил Сийгин. – Элливейда не стало – думал, помру с тоски. И все остальные точно так же себя чувствовали, если не хуже. Не хочу, чтоб Альсу было худо.

Джасс набралась храбрости и спросила:

– Тогда зачем тебе ланга? Если все так… сложно.

Орк уперся руками в стол и даже вперед наклонился, чтоб быть глазами вровень с ней.

– Ты будешь смеяться, хатами. Я почти уверен, что будешь смеяться, но все равно скажу. Я – эш, то есть «недостойный», и нет на моем лице кастового рисунка. И не будет. Но… Джасс, я все равно орк, и кровь у меня орочья, и душа. И ничто в целом мире не превратит меня в эльфа или человека: ни волшебство, ни смерть, ни даже боги. И мне как орку нужна семья. Любая. Иначе я не смогу быть собой. Мне нужно, чтоб посередь ночи в кромешной тьме я протянул руку и почувствовал чье-то плечо. Чтоб каждое утро мой хлеб кто-то ел. Ланга – это моя семья, и другой у меня не предвидится. Ты меня понимаешь?

Смеяться вовсе не хотелось. У Джасс сдавило горло. И она смогла только кивнуть. Никогда раньше орк не сказал при ней больше слов, чем сейчас.

– За других ничего не скажу. Но мы не выбирали, быть нам лангой или нет.

– Думаешь, Мэду Малагану тоже нужна семья?

– Мэду? Нет, Мэду нужно что-то другое. Хочешь сырого теста?

– А можно? Малюсенький кусочек.

– Тебя тоже в детстве лупили за то, что таскала тесто? – улыбнулся орк.

– В Ятсоуне послушницам ходить в кухню было строго запрещено, – сказала Джасс, отправляя в рот сомнительное лакомство. – Может, начинку какую сходить купить?

– Уже все есть, – заверил ее Сийгин, разминая первый блин.

Но на базар Джасс все же пошла. За рыбой и сластями, до которых как никто был охоч Джиэс. Надо же как-то подлизаться к насмешнику-эльфу, чтобы расположить его к серьезному разговору. Жизнь приучила Джасс держать нос по ветру и разбираться во внутренних раскладах, где бы она ни оказалась. Без этой науки она бы пропала если не в Храггасе, то непременно у Сестер Хатами. И сколько бы ни культивировали степные воительницы свое решительное превосходство над другими служителями Пестрой Матери и над обычным жречеством, но тот, кто поварится в этой каше сколь-либо существенное время, не найдет отличий от иного бабьего «осиного» гнезда. Интриги, временные альянсы, удары в спину и жестокое соперничество у хатамиток возводились в степень и помножались на суровую жизнь и каждодневный риск. Хочешь не хочешь, а приходится втягиваться и держаться наравне с остальными. Иначе съедят. Говоря образно, и не только.

А может быть, дело в эльфе? В самом Альсе, который сумел выстроить особенные отношения со своими лангерами? Но с другой стороны, как он умудрился провернуть такое дело, когда, по собственному признанию его вернейшего друга – оньгъе, «Альса куда ни целуй, везде задница»? Она еще смеялась до слез. Как такового вышеупомянутого органа у эльфа было совсем чуть, уж больно тощ был полулегендарный лангер-сидхи.

Кстати о задницах… Тор, до сих пор безмятежно валявшийся на ковре, мгновенно оторвал свое седалище от подушек, едва только завидел, что Джасс решила пройтись за пределы домовладения. И пошел рядом, прихватив с собой, как бы невзначай, свое оружие.

От Торвардина отвязаться можно только одним способом – могучим ударом в челюсть. И лучше всего лопатой, чтоб уж точно и наверняка. Тангар не помнит, вернее, не хочет помнить, что Джасс не простая девушка, подобранная на большом тракте, а воительница, которую учил сам Хэйбор из Голала. Тангару бесполезно что-то втолковывать, если он решил, что женщина нуждается в его защите. Альс ухом не повел, не стал ни о чем спрашивать и даже глаз не оторвал от своего чтива. «Поучения полководцу» – труд солидный и требующий немалого сосредоточения. Джасс засыпала на половине первой страницы, но эльфа хлебом не корми и водой не пои – дай только погрузиться в дебри военной стратегии. Приводя в пример эльфью невозмутимость, Джасс рассчитывала на любой ответ Торвардина, но только не на угрюмое:

– У меня паршивое предчувствие, уж лучше я с тобой схожу. Чуем чую – быть беде.

– Тор, ты здоров?

Тангары и предчувствия – вещи несовместимые. У них любая магия считается нечистым и недопустимым занятием. Да и собственной магии у них нет совсем.

– Здоров, – пробурчал нехотя лангер. – Ежели ничего не случится, то и хрен бы с ним. Ну нет так нет. Значит, помогу покупки донести.

«Все! – поняла Джасс. – Теперь от общества сына Терриара не отбрыкаться никакими силами. Прощай, маленькая славная мастерица по холе ногтей».

Слова отставной чефальской шлюхи запали Джасс в душу, и она решила-таки привести свои руки в порядок. От мозолей избавляться опасно, они еще пригодятся, но ногти-то можно довести до ума. А заодно сделать Альсу приятный сюрприз. Кто-кто, а он заметит. И оценит. М-да… но с тангаром в женские ряды ее точно не пустят.

Ханнатский базар ничем не отличался от других торжищ юга. Тут можно купить абсолютно все, начиная от простых пресных лепешек и заканчивая любыми снадобьями и заклинаниями. А в промежутке, конечно, кони, рабы, навоз, золото, пшеница, ткани, благовония, мотыги, кувшины, рыба, фрукты, цветы, съедобные водяные крысы, целебные травы, мед. И обязательно есть на южных базарах отдельные женские и мужские ряды. В женских рядах отведено место для цирюлен, купален, контор повитух, магичек, приторговывающих приворотами-отворотами, тут можно вытравить нежеланный плод, коль мамаша готова отвечать за свой грех перед Пестрой Матерью, и не возбраняется купить заклинание, навсегда запирающее чрево от зачатия. И работают здесь только женщины, и пускают сюда только женщин. В мужских рядах торговали всяческими зельями для усиления потенции, лечили от срамных болячек. Мужеложцы обретали желанное удовольствие в особых «веселых домах».

Но и без посещения цирюльни Джасс и Тор пробродили по базару достаточно долго. Перекусили вкуснейшими печеными яблоками, поглазели на представление фокусника, кинули по монетке слепцам – брату и сестре, которые пели удивительными сильными и красивыми голосами старинные маргарские песни, поймали на кошельке Тора воришку, отведали свежего рарангового варенья в память о Чефале. Но если уж у тангара прорезалось предчувствие, то, значит, грядущей встречи и в самом деле было не избежать.

Пожалуй, если бы под ногами Джасс вдруг разверзлась пылающая бездна и упокоенный демон-сухайр восстал снова во плоти, то она бы не ощутила такого потрясения. Так и проявляется подлинная человечья природа – убедишь себя, что все в прошлом, постараешься вычеркнуть целый кусок жизни, а он, глядишь, возьмет да и подаст признаки своего существования в самый неподходящий момент. Ведь знала же, знала, что никуда Сестры Хатами не исчезли, когда бросили ее на растерзание владыке Сигирину, что рано или поздно они явятся по ее душу. Знала? Знала. Так чего же ты стоишь столбом, глупая женщина, прижимая к груди корзинку с покупками?

– Э?

Тору ничего объяснять не понадобилось. Он просто положил ладонь на оголовье своего меча. И чуть-чуть подался вперед.

Кони у хатамиток вороные, тонконогие, породистые, злые. Под стать своим хозяйкам, особенно по части злобности. А мастью Сестры бывают разными – и бледнокожими, и дегтярно-черными. А гривы у хатами ярко-алые от масла пустынного корня, и плетут они их так же, как конские хвосты вороных.

Малые дети подняли плач, собаки залаяли, мулы стали шарахаться и рвать упряжь, а мужчины от мала до велика сложили незаметно за спинами пальцы в знак, отвращающий дурной глаз. Еще б было иначе, когда Сэтт Хисарка скалила без остановки свои кривые зубы, такие большие и желтые, что их не в силах прикрыть даже ее толстые, крашенные в черный цвет губы. Блестящие от сока лакового дерева обнаженные руки, не по-женски перевитые жилами, мощные плечи, широкие прямые спины – вот оно, Божественное воинство Великой Пестрой Матери. За широкими яркими шароварами не видно мускулистых ног, которыми иная Сестра может в порыве страсти сломать хребет какому-нибудь своему особо невезучему любовнику.

– Джасс… – простонал тангар, взирая на ее бывших товарок с нескрываемым ужасом.

Таких уродливых… женщин он попросту никогда не видел. Да и можно ли назвать могучее, как морской див, существо женщиной только потому, что у нее есть груди? Пусть даже одной такой можно зашибить худосочного хлюпика. У Лзиф Чернышки из рубашки выпирает такое богатство, что теленка запросто можно выкормить. Или львенка.

Тангар, не веря своим глазам, покосился на Джасс, безмолвно вопрошая, как она избежала подобной участи.

– Я же говорила. Я к ним попала уже взрослой. Волей… случая. Так сказать…

– Беги, Джасс, беги! Пока есть время! – Он уже не просил, он орал, багровея от едва сдерживаемого напряжения.

– Нет! Мы справимся с ними! Ты и я – мы сила!

– Беги! Даже мне не светит победить в этой схватке! А тебя все равно убьют! Беги, кому говорю!

– Не-э-эт!

Она каталась в его ногах, моля и обливая слезами пыльные сапоги. Она не могла оставить его одного на верную смерть. Она и не верила, что Хэйбор может умереть. Только не он. Он знал самого Пророка, он видел тысячи битв, он пережил многих великих воинов, сам мастер Хем вручил ему свой самый любимый меч. Нет, он не мог погибнуть от чужой руки.

– Ты не понимаешь. Против троих воинов-магов я смогу устоять, против шестерых с трудом, а против десятка у меня нет шансов. И запомни, что ты проживешь ровно столько, насколько быстро сумеешь сойти с дороги настоящего воина-мага. Помни это всегда.

– Давай сбежим от них вместе.

– Это Погонщики Тумана – лучшие из лучших Оллаверна. От них, к сожалению, не уйти.

– Тогда я останусь, и мы умрем вместе, потому что без тебя моя жизнь ничего не стоит. Это все из-за меня.

У Хэйбора были глаза как у сокола, у голубоглазого сокола, если такие бывают, пронзительные, свирепые, зоркие. Тяжко было выносить этот странный давящий взгляд.

– Какие глупости. Не такая уж ты важная птица, Джасс.

– Я люблю тебя, Хэй! – отчаянно крикнула она, надеясь… непонятно на что.

– Не слышал ничего более глупого. Будем считать, что ты ничего не говорила. А теперь запоминай мой план.

– Не надо…

– Нет, надо. Возьми меч… Не спорь, жрица, теперь он твой. Разве ты ничего не чувствуешь? Прислушайся, о чем поет ветер, чем пахнет воздух…

– Он пахнет смертью.

– Правильно, жрица, смерть идет с гор.

– Поток…

– Точно. Если ты сядешь в лодку и поплывешь на запад, то через два дня найдешь бухту и безымянную деревушку. Дорога от нее ведет через перевал, за границу Аймолы, в Великую степь. Пристройся к каравану купцов и доберись до Тарр-Гофора, его зовут еще Хатами. Старшая Сестра должна по достоинству оценить твои таланты. Великая степь потому и называется так, что человеку проще простого потеряться в ее бескрайних просторах. Там можно быть свободным хоть целый век. Даже у Ар'ары не хватит сил, людей и средств, чтобы обыскать все ее уголки. Там ты будешь в безопасности.

– А ты?

– Обо мне не беспокойся, жрица. Моя судьба по-прежнему в моих руках.

Она прижалась губами к его твердым сухим губам, и в первый и последний раз он ответил на поцелуй. Самый жестокий и самый горький из всех поцелуев, что случились в ее жизни. Как ей казалось тогда. А потом они расстались.

Буря над Внутренним морем бушевала уже третий день, тяжелые черные тучи двинулись на юг, гремя тысячью громов и сверкая сотнями молний. Как могучая великанша, буря шагнула на сушу, неся в своем исполинском подоле бездну холодной воды, и извергла ее на склоны Аймолайских гор. Пласты породы под тяжестью вод сдвинулись с места и понеслись вниз к южному морю, к Храггасу. Безумный поток, несущий смерть и разрушение, сметал на своем пути все, играючи сворачивая скалы и подбрасывая могучие валуны, словно камушки.

Так все и будет. Посреди ночи, в самый глухой ее час. Но пока Джасс лежала на дне своей лодки и смотрела в невинное светлое небо, обманчиво невинное и чистое.

– У тебя будет самый большой могильный курган, Хэй, достойный самого великого воина, – сказала она, улыбаясь золотистым бликам, кружившим под закрытыми веками, там, где отныне жили глаза Хэйбора из Голала, Хэйбора-ренегата…

Возвращаться, даже мысленно, к жизни в Хатами не хотелось. И не потому, что это была плохая жизнь. Бывает и хуже. Как ни крути, но сумела ведь чужачка, пришлая и незваная девчонка, стать частью целого общества. Ее пустили в стаю и позволили бегать рядом с вожаком. И, главное, научили чувствовать себя сильной. Каждый миг своей жизни. Научили не сдаваться. И нет разницы, стоит за спиной армия или в чистом поле ты одна против полчища врагов. «Прежде всего, с тобой Пестрая Мать», – учили Сестры. И оставили в конце концов наедине с Предвечной Матерью, не желая вмешиваться в политику степных царств. Сгинь она в хисарской яме, хатамитки и думать бы о Джасс позабыли. Но она вырвалась, она отреклась от Сестер. А так не бывает. Хатами не бывают бывшими, даже после смерти.

– Если они явились за тобой, то надо уходить, – сказал тихо Тор.

– Э-э… нет, лангер, – холодно молвила Джасс, до жути точно скопировав тон Ириена Альса. – Никуда я не побегу.

Хатами мгновенно узнали свою отреченную сестру в дорого и изящно одетой девушке с волосами, прикрытыми тонким покрывалом цвета лиловых сумерек, в сером шелковом платье, расшитом по подолу раранговыми цветами, в изящных сандаликах, украшенных бирюзой и медными шариками. В общем, не оставалось ни малейшего сомнения, что она больше не с ними. Хатами Джасс ушла в мир обычных людей, потому что истинная дева-воин не наденет юбку и не покроет свою голову.

Сэтт Хисарка скривилась от отвращения, Лзиф Чернышка понимающе ухмыльнулась, Одноглазая Баэлс грубо сплюнула на землю, Тимва Даржанка поджала презрительно губы, карие глаза Миции из АйЛоми блеснули застарелой ненавистью. Их кони злобно скалили зубы.

– Как была ты чужой, Джасс, так и осталась чужой, – сказала Лзиф.

Тор сделал крошечный шаг вперед, старательно заслоняя левый бок подруги. По его лицу было видно, что тангар готов совершить тягчайший для своего племени грех – убить женщин. Если они попытаются напасть на Джасс. Да, но женщины ли это?

– Мы остановимся в приюте при храме Пестрой Матери. Придешь завтра в полдень, чтоб мы могли совершить обряд, чужая, – распорядилась Сэтт.

– И не подумаю, – ответила Джасс. – Надо было вершить обряды в яме у Сигирина.

– Ты придешь, если хочешь жить, – прошипела ошпаренной кошкой Тимва.

– Пошли, Торвардин сын Терриара.

Джасс воткнула тангару в руки корзинку, мол, тащи, раз предлагал помощь, и с гордо поднятой головой удалилась с глаз своих бывших соратниц.

– Какие они страшные.

– Ты хотел сказать – опасные, Тор.

– Они там, в Хатами, все такие?

– Нет, – рассмеялась Джасс. – Есть еще уродливее. На Старшую Сестру смотреть жутко. Представь себе тягловую кобылу ростом с тебя, волосатую, как Пард, побитую оспой, веснушчатую и без передних зубов.

– Святой огонь! Несчастная женщина!

– А уж скольких она сделала несчастными, ты себе и вообразить не можешь.

Джасс вовсе не хотелось смеяться, даже над Первой Сестрой, которая, в сущности, была тварью жестокой и коварной и ничуть не более приятной, чем покойный Бьен-Бъяр.

– Тебе страшно?

– Честно? Очень. Хатами могут слишком много, чтоб начихать на их требования.

– Так ты пойдешь к ним завтра?

– Пойду, Тор. Но живой я оттуда уже не выйду, – вздохнула Джасс. – Скорее всего.

– Ничего! Не переживай. Альс что-то придумает.

– В том-то и дело…

Именно этого Джасс боялась более всего. Эльф из-за нее рискует нажить себе немало бед. С хатами не шутят, с хатами не воюют, с хатами не спорят, с хатами не ссорятся. А на что способен Альс, можно себе только вообразить.

Что ты станешь делать, девочка-жрица? Чем пожертвуешь, чтобы с мужчиной, сходящим по твоим глазам с ума, не случилось ничего плохого? Чем ты отплатишь тому, кто без устали хранит твой сон и твой покой?

– Дай мне подумать, – только и сказал Ириен, выслушав историю о встрече с хатамитками и о приглашении для Джасс.

Таким тоном сказал, что она посчитала за счастье залезть в уголок проклятущей скрипучей кровати, которую они оба ненавидели всем сердцем. Только потому этой престарелой уродкой еще не растопили печку, что Альс поклялся отомстить внезапно впавшему в крайнюю степень скупости Сийгину, который и купил сие чудовище за гроши. Когда они любили друг друга, то скрип стоял на всю улицу и мешал спать чуткому к отвратительному звуку орку. Тот уже и рад не был, что сэкономил немного серебра.

Но сейчас Джасс не рискнула спорить, свернулась клубочком и могла только видеть четкий черный профиль Альса на фоне света в дверном проеме. Эльф смотрел в пространство, не шевелясь и даже, кажется, не моргая. Видят боги и демоны, он был ослепительно красив в своем душевном и мыслительном напряжении.

Впрочем, как-то за подобные мысли, только высказанные вслух, ее уже один раз высмеял Унанки.

– Кто? Альс – красивый? – хмыкнул он. – Красивый у нас Сийгин. Я тоже красивый. Все остальные так себе.

– Ты самовлюбленный дурак, – обиделась она не на шутку.

– Я понимаю, ты его любишь, но я-то могу быть объективным, – не понял эльф. – Ирье даже не симпатичный. Если уж использовать ваши человеческие понятия и термины.

– А по-вашему, по-эльфячьи он какой?

– Понимаешь… вы слишком любите загонять все вокруг в рамки. Океан у вас красивый, и мужчина вроде Сийгина тоже красивый, и цветок красивый, и полет сокола, и резная спинка стула, и лесная полянка. И все характеризуется одним-единственным словом. По-моему, это глупо.

– А как надо?

– Как надо – уже давно сказано на ти’эрсоне, – отрезал Унанки. – Нет таких слов на людских языках, нет… и думаю, не будет.

Пререкаться с Джиэссэнэ можно очень долго. Ты ему слово, он тебе десять, ты ему «белое», он тебе «нет, черное» и «ничего ты, человечек, не поймешь никогда». Расист остроухий.

– Ты мне уже говорил что-то похожее. Так что же там про красоту? – напомнила Джасс.

– По-своему Ирье – совершенство, а совершенство не может быть ни красивым, ни уродливым, – заявил эльф. – Запомни, человечек, он совершенный. В том, что ты им восхищаешься, нет ничего странного. Странно то, что он так сильно увлечен тобой и выбрал именно тебя.

Эльфы умеют иногда высказаться так жестоко, что хоть стой, хоть в обморок падай. Честно, жестко и без всякой скидки на чувства. Тогда Джасс сумела ответить достойно. Она сказала:

– Значит, я настолько несовершенна, что именно меня ему и не хватало. Для равновесия.

Джиэс поднял свои соболиные брови.

– А ведь не исключен и такой вариант.

А теперь Воплощенное Совершенство сидел, как каменный идол, и не иначе ломал себе голову над тем, чем помочь Воплощенному Несовершенству.

И ведь что самое удивительное, в ее жизнь всегда вклинивался какой-то мужчина из породы великих. Яримраэн… Ириен Альс… Хэйбор. Нет, все-таки первым был оллавернский воин-маг…

Тут вошел Мэд Малаган, своей особой легкой походкой, придуманной специально, чтобы скользить по дворцовым паркетам. Медные бусинки в косичках задорно звякнули, когда Мэд чуть по-птичьи склонил голову к плечу и, глядя на Джасс, сказал:

– Ты спишь.

Будто не спрашивал… а… приказывал… сволочь!..

Весна 1678 года

…Море было в тот день необычайно синим и спокойным. Редкое явление на южном берегу Аймолы, где что ни день, то перемена ветра и морское волнение. Море тихонько нашептывало свои нехитрые секреты, прикидываясь ласковым и послушным, дожидаясь удобного момента, чтоб обрушить на доверчивого простака всю свою злобу и мощь. Удачная ловушка, но только не для храггасцев, которые слишком хорошо знали нрав своих прибрежных вод, а потому терпеливо ожидали предсказанной скорой смены погоды.

Высокая девушка-подросток бродила по пляжу в поисках раковин. На сгибе руки у нее висела круглая ивовая корзинка, уже наполовину заполненная разноцветными ракушками. Хэйбор издалека увидел простое синее платье девушки, коротковатое, открывающее взгляду дочерна загорелые ноги, тонкие щиколотки и длинные узкие ступни. Она его не замечала, поглощенная своими поисками, согнув спину с острыми торчащими лопатками, то наклоняясь ниже, то приседая на корточки, ковырялась в мокром песке, полоскала в воде свою добычу.

– Эй, девочка! – окликнул он ее.

Резкий разворот, испуг в темных глазах и нерешительный шаг назад. Конечно, она испугалась, встретив на пустынном берегу незнакомого взрослого и вооруженного мужчину.

– Не бойся, девочка, я тебя не обижу, – как можно спокойнее сказал Хэйбор, показывая ей пустые руки. – Я ищу леди, люди в городе сказали, что она ушла на отмель.

Девочка молча разглядывала незнакомца, готовая в любой момент броситься наутек. Лет четырнадцать, не больше, решил Хэйбор, поддерживая ее игру в «гляделки». Пока неясно, какой станет она через каких-то год-полтора – писаной красавицей или дурнушкой. А возможно, самой обычной милой девушкой, каких двенадцать на дюжину, прелесть которых заключена только в свежести и молодости. Он осторожно коснулся ее ауры, отметив лишь слабенькие магические способности в зачаточном состоянии.

– Скажи мне, где найти вашу леди? – мягко, стараясь не раздражаться, снова спросил Хэйбор.

– Это я, – буркнула девчонка. – Чего надо?

– Ты?! Не надо врать, соплячка. Не морочь мне голову, – разозлился Хэйбор.

– Тогда пошел… – отрезала она, добавив непечатное грязное словцо, словно предназначенное для определения направления движения навязчивых грубых мужиков.

– Ах ты!..

Он попытался врезать ей по уху, чтобы больше уважала старших, но сопливка одним невнятным фырканьем подняла в воздух целое облако песка и обрушила его Хэйбору на голову. Точнее, в глаза. Очень неприятно, однако не смертельно, и отставному главе клана воинов из Облачного Дома достало произнести заклинание, чтобы мгновенно прочистить глаза и успеть схватить негодяйку за жесткие темные космы волос. Она отчаянно брыкалась, норовя угодить острой пяткой ему в пах. Для острастки он больно шлепнул девчонку по щеке, едва увернувшись от укуса острыми белыми зубами.

– Перестань! Где заклинательница?!

Девушка вырвалась из рук, оставив в его кулаке прядь волос, откатилась в сторону, мгновенно подскочив и сжавшись в комок, как дикий котенок.

– Да я, я и есть заклинательница, слышь, ты! Чего с кулаками лезешь? – заверещала она. – Смотри!

И она вытащила из-за пазухи храмовый амулет из бронзы в виде семилучевой звезды с руной «бэллор». Только жрица Оррвелла могла носить его безнаказанно. А в Храггасе и в его окрестностях жила только одна жрица, и она стояла перед Хэйбором в помятой испачканной тунике. Ивовая корзинка валялась сломанная, а ракушки разбросаны возле ее ног.

– Тебя зовут Джасс?

– Да, меня зовут Джасс, и я леди – заклинательница погоды этого занюханного городишки. А вот ты кто таков будешь и чего тебе от меня нужно? – Девчонка говорила тоном королевы в изгнании.

– Твоей наставницей в храме была леди… – не унимался Хэйбор.

– Мора. А настоятельницу звали Чикола, а старшую повариху – Мелала. Хочешь – верь, а хочешь – не верь, дело твое, мужик, – нагло ухмыльнулась малолетняя жрица.

Некоторое время Хэйбор размышлял. Кто-то жестоко ошибся. Не может быть, чтобы сам Ар'ара! Как бы там сам Хэйбор ни относился к главе Круга Избранных, но заподозрить его в невежестве он никак не мог. А Хозяин Сфер с пеной у рта утверждал, что ребенок Яттмурского князя Хакка Роггура и есть легендарная Белая Королева, четвертое по счету воплощение Ильимани. Все в Оллаверне были в большей или меньшей степени посвящены в эту тайну. Когда пророчества Ллаверена сбылись и у леди Мелле, жены Хакка, родились живая девочка и мертвый мальчик, то сам Шафф Глашатай Ночи отправился в Яттмур, дабы лично удостовериться. И удостоверился. Сила, заключенная в младенце, впечатлила самых отчаянных скептиков, и на экстренном сборе Круга Избранных до хрипоты спорили о дальнейшей судьбе ребенка. Хэйбор с самого начала считал, что лучше избавить мир от опасной малышки, но победило мнение Ар'ары, предложившего спрятать ребенка в каком-нибудь большом и богатом храме. Но Хэйбор оставался одним из самых непримиримых оппонентов главы Круга Избранных в этом вопросе. И вот теперь он проделал долгий, трудный путь, чтобы положить конец зловещему пророчеству, а заодно и прервать жизнь незнакомой девочки радикальным и, главное, единственно возможным способом.

– Меня зовут Хэйбор из Голала, я воин и маг. И я пришел сюда познакомиться с тобой, леди Джасс, – спокойно сказал он, глядя ей прямо в черные глаза. – Ты совсем не хочешь узнать, почему я это сделал?

Девушка молчала, но потом словно через силу кивнула…

Следом как тень скользнул принц. Заглянул в лицо спящей девушки и грустно улыбнулся чему-то своему.

– Она этого не любит.

– Никто не любит, – ухмыльнулся Малаган. – Поругается и простит. А я перетерплю как-нибудь.

– Да, хмыкнул Альс. – Не выгонять же ее из дому. Пусть лучше поспит. От твоей волшбы голова не болит. – Он уныло поскреб подбородок. – Лучше бы это был еще один демон. Потому что я ума не приложу, как справиться со стаей злобных и хитрых баб, которые не одну сотню лет, из поколения в поколение опутывали степь сетями заговоров, союзов и интриг. По сравнению с ними блекнет слава маргарской и игергардской разведок. Курвы! Мне только сестричек не хватало!

Принц подозрительно покосился на эрмидэ-волшебника. Он-то здесь при чем?

– Тут не поможет весь арсенал Нкорго. Ни кровь дракона, ни помет девственницы.

– Наоборот, – хихикнул эрмидэ.

– Да какая разница! Я же говорю, что с демоном было проще управиться.

– Ну, не так уж это и легко у тебя получилось. А тебе бы, командир, только мечами махать. Оно, конечно, проще простого, однако же не всегда дело решает голая сила.

– Поэтому мне и нужен твой совет… хм… И твой тоже, Яримраэн.

Яримраэн не совсем понимал, какой совет Ириен может получить у островитянина. А взгляды у эльфов, особенно если они того пожелают, могут быть весьма и весьма красноречивы.

– Ты чистокровный эльфийский принц, только бастард, а я Великий герцог Эрмидэйских островов, но… волшебник, – заявил Мэд, тряхнув своей роскошной русой гривой, по традиции состоящей из мелких косичек.

Альс готов был присягнуть, что никогда не видел на лице Малагана такого довольства, а на лице урожденного Андараля такого… потрясения. Право слово, оно того стоило.

– Кто бы мог подумать… – выдохнул Ярим. – Я что-то слышал об этой истории, но никогда не думал…

– А ты и не думай, принц, давно забыто, схоронено и быльем поросло, – почти равнодушно махнул рукой Мэд. – Я уж пятнадцать лет лангер. Ни больше и ни меньше.

Им предстояло выработать стратегию в предстоящем разговоре с хатамитками столь высокого положения. Женщинами высокомерными, несговорчивыми, властными и непримиримыми. О Сэтт Хисарке ходили самые нелестные слухи, ее боялись и старались обходить стороной. Стерва она была, подлая сволочь редкой масти, тиранка и откровенная садистка. Это если вкратце характеризовать женщину, поднявшуюся на вершину власти в обществе прирожденных стерв, буквально ступая по головам своих товарок, без всякой жалости истребляя всякого, кто замыслит что-либо против нее. Хатамитка далеко не такое уж редкостное зрелище в Великой степи. В Дарже или Маргаре, там – да, воительницы Пестрой Матери – явление нечастое. И некоторых мужчин даже прельщает определенная мужеподобность сильных и независимых женщин. С другой стороны, внешняя сторона любого сообщества, та, которую выставляют напоказ, всегда привлекательнее изнанки. Внутри воинствующего женского ордена атмосфера не может не быть напряженной и нравы царят жестокие, почище, чем в иной казарме. Хатами веками являлись неотъемлемой деталью политического пейзажа Великой степи, без их непосредственного участия не заключалось ни одно перемирие, без посредничества Хатами не состоялся ни один государственный союз. И вступать с ними в прямой конфликт не под силу даже ланге. Но можно найти лазейку в неписаных степных законах.

Не стоит посередь великой равнины скрижаль с вырезанными на ней буквами законов, не обдувают неистовые ветра граней великого обелиска с текстом заветов – ищи, не ищи. Зато каждый властитель, воин, кочевник, паломник, разбойник, пастух, жрец, караванщик, бродяга или невольник блюдут законы и заветы, оставленные великими и мудрыми предками, дабы степь не захлебнулась кровью, не задохнулась, в дыму пожарищ, не изошла истошным криком боли и ужаса. На них держится хрупкое равновесие земель, где чтут одну лишь власть и покоряются лишь силе. Как, впрочем, и повсюду в обитаемом мире, только горячая кровь степняков добавляет страсти и жестокости в извечные пороки и страсти смертных. Но даже в монолитной скале найдется трещинка. Верно?

– Ирье, ты рискуешь, – предупредил эльфа Мэд, когда догадался, о чем идет речь. – Ты не сможешь никого просить. И ты не властен над умами остальных. Кто знает, что в голове у Унанки, когда речь пойдет об истинных чувствах. Непохоже, чтоб он испытывал к Джасс достаточно симпатии.

– Да и согласится ли она сама? – поддержал Малагана принц. – Предупредить ее заранее ты тоже не сможешь.

Альс промолчал, и только по тому, как ходят туда-сюда желваки на его скулах, стоило судить о его решимости.

– Значит, такова будет моя и ее судьба.

«Да как же! – подумал Малаган. – Так я и поверю, что ты покоришься, что примешь все как есть. Нет, эльф, ты полезешь на рожон, выхватишь свои мечи и не поглядишь, что завтра за твою голову будут давать по двойному весу вместе с ушами. Что тебе хатами, что тебе эти властолюбивые стервы, что тебе демоны самой нижней из девяти преисподен, когда ты сам носишь имя древнего бога – демона безумия?»

Лучше бы это был еще один демон. На этом сошлись все. Даже Пард.

– Я не думал, что хатамитки явятся за Джасс после того, что вышло у них с хисарским царем, – сказал он.

– Но они явились, и мне они совершенно не понравились, – заявил тангар.

Впервые на памяти лангеров нашлись женщины, которые ему не понравились и которых он не жаждал спасать ценой собственной жизни.

– Почему-то раньше хатами не казались мне такими жуткими.

– Ты видел только молодых и самого невысокого ранга, – усмехнулся Сийгин. – Если в бабьем царстве захватили власть уродины, то более-менее смазливым сделать карьеру будет нелегко. А значит, в Ханнат заявились одни из самых высокопоставленных Сестер.

– А это правда, что Джасс говорила про ихнюю главную, про Первую Сестру?

– Не знаю. Но я ей верю. Разные бывают женщины, брат тангар.

– Вот ты уже и вытаскиваешь ее из крупной неприятности, – вздохнул Джиэс. – От людских женщин жди беды.

– Давно ли ты стал такой умный, Унанки? – окрысился Пард, вступаясь за лучшую часть рода людского. – Успел забыть про Высокую Чирот? По мне, так твои уши приходилось спасать не меньше раз, чем чьи-либо другие. Надо было просто идти дальше, а не устраивать в Ханнате резиденцию.

– И никакой разницы, – вздохнул Тор. – Все равно хатамитки добрались бы до Джасс. Ты, Пард, первый завел здесь любовницу.

– Орку, – многозначительно и даже злорадно фыркнул эльф.

– Ты сам хорош… Можно подумать, это у меня в каждом городишке по возлюбленной, – обиделся оньгъе.

– Оба кобели!

Сийгин подвел общий итог весьма точно. Лангеры любили женщин, а женщины были благосклонны к лангерам. И не только благодаря славе, на которую падки юницы и зрелые дамы, и не потому что те всегда при деньгах и не привыкли отказывать себе в удовольствиях, а оттого что опасность и загадка манят женское сердце сильнее, чем блеск драгоценностей. И когда рядом оказывается мужчина не только богатый и красивый, но и окутанный тайной боевого братства, то дамы теряют рассудок и летят навстречу, как мотыльки на огонек.

Только Торвардин предпочитал заведомо обреченным на расставание, временным любовным альянсам честно сторгованную страсть блудниц. Похоже, тангар оставил свое сердце на родине у какой-то неприступной девы. Пытать на предмет тайного увлечения его, понятное дето, никто бы не стал. Не принято в ланге такое.

Сийгин, схоронив в юности любимую, так и не сумел оттаять до конца, женщин, словно перчатки, не менял, но и крепко к очередной пассии не привязывался, храня память о девушке-ичере по имени Марай. Кого еще мог выбрать орк-эш, кроме такой же отверженной? Причем отверженной сразу всеми расами. Дикая смесь кровей ее и сгубила. Как это часто бывает с ичерами, Марай не смогла доносить их с Сийгином ребенка и умерла от кровотечения.

Имлан, брачное уложение, издревле регулировавшее брачные отношения между расами, придумывалось вовсе не для того, чтобы питать основу для трагических историй о несчастных влюбленных, разделенных жестоким законом и предрассудками. Хотя и предрассудков хватало, если уж оставаться честными до конца.

И то, что принц-бастард не скрывал своей привязанности к подруге по недавнему несчастью, относясь к Джасс с трогательной нежностью, словно к родному ребенку, воспринималось лангерами как признак былого прегрешения на той же почве. Словно замаливал Ярим какую-то давнюю вину перед другой человеческой девушкой. Эльфы умеют быть благодарными, что бы там ни болтали злые языки, но еще сильнее у них развито чувство вины, и терзать себя раскаянием остроухие долгожители могут веками. А еще нет им равных в пристрастии кусать себе локти из-за совершенной ошибки спустя немыслимое количество лет, да так, словно непоправимое случилось только вчера.

Ириен прилег рядом с Джасс, осторожно просунув ей под голову свою руку, и не осмелился идти дорогами сна, хотя, видят Пестрые Старые боги, ему этого хотелось более всего. Разогнать призраков, которые так часто обращали ее видения в кошмары, сотворить иллюзорный мир прекрасных грез, сделать так, чтобы намечающаяся морщинка между бровей без следа исчезла. Познаватель в нем боролся с Любящим, и последний победил. Пусть спит, пусть видит свои собственные сны, никем и ничем не тревожимая. Завтра у Джасс будет тяжелый день. Завтра у всех будет тяжелый день. Завтра будет день…

Весна 1678 года

…Море было в тот день необычайно синим и спокойным.

– Ты совсем не хочешь узнать, почему я это сделал? – спросил он.

Девушка молчала, но потом словно через силу кивнула.

Хэйбор показался ей странным и не слишком приятным типом. Небритый подбородок порос пегой щетиной, норовящей преобразоваться в разбойничью бороду, нос, загнутый вниз, как клюв ястреба, небольшие голубые глаза под густыми бровями, сросшимися на переносице, а еще длинные полуседые волосы, собранные в хвост по-орочьи на макушке. Одет он как обыкновенный воин с севера, под кожаным коротким доспехом простая рубашка да черные штаны, заправленные в сапоги. Таких Джасс видела во множестве в Ятсоуне. Но то в Ятсоуне, в Игергарде, а здесь Аймола, и как этот Хэйбор оказался в окрестностях Храггаса, Джасс даже вообразить себе не могла, потому что точно знала, что в их гавань за последние месяцы ни одно чужое судно не заходило.

Он расспрашивал Джасс обо всем: о Ятсоунском храме, о леди Море и леди Чиколе, о Храггасе и даже о том, что было до храма. Девушка рассказывала все без утайки, потому что не видела смысла что-то скрывать. В ее жизни все было настолько просто, что маломальской тайне завестись неоткуда, да и незачем. А кроме того, с Хэйбором можно нормально разговаривать.

– Я думал, что встречу здесь совсем другую девушку, – сказал он, прикрывая глаза и тяжело вздыхая.

– Это хорошо или плохо? – спросила Джасс настороженно.

– Не знаю.

– А ты в самом деле волшебник?

– Да. Я же сказал.

– Может быть, ты станешь учить меня магии? Настоящей, всамделишной. Жрицы говорили, что у меня почти нет дара. Но, может, я выросла?

Она не слишком надеялась на благотворительность со стороны воина-мага. С какой стати он станет учить какую-то замухрышку-жрицу? Осторожный взгляд исподтишка, так чтобы никто не заподозрил ее в желании понравиться, нервное движение губами. Хэйбору не нужно было читать ее мысли, чтобы понимать все, что происходит в душе девчушки. Она даже не ощущала его присутствия в своем разуме. Бедная маленькая дикарка. Но все же стоило разобраться, что к чему. Если основательно покопаться в ее памяти, то, возможно, хоть что-то прояснится в этой темной истории с подменой Воплощенной. Хэйбору торопиться было совершенно некуда. Своим ультиматумом Ар'аре он поставил себя вне не только Круга Избранных, но и всего Облачного Дома, и теперь о возврате речи идти не могло. Он сильно сомневался, что жрицы Оррвелла решили обмануть магистров и направили их по неверному следу. Кто-кто, а уж они должны лучше всех понимать, что речь идет об очень серьезных последствиях, да и не водилось за почтенными дамами интриганских наклонностей, мир их праху. Как назло, леди Мора и леди Чикола умерли совсем недавно от весенней лихорадки и если и имели тайну, то унесли ее с собой в могилу. Вызвать из небытия душу жрицы Оррвелла – дело почти невозможное. Словно кто-то специально заметал все следы. У волшебника-воина оставалась только непонятная девчонка, чье описание совпадало в точности с письмом леди Чиколы, да страшная древняя легенда, способная вот-вот обрести новую жизнь. И с этим надо было что-то делать.

– Ты не возражаешь, леди Джасс, если я поживу где-нибудь поблизости? – осторожно спросил Хэйбор.

Девчонка уже отошла и ответила на его вопрос радостной улыбкой:

– У меня есть домик. Можешь жить там, а потом пристроим комнатку…

Он не пожелал идти в Храггас, а поселился в пещере над узким каменистым заливом. Успешно обустроил ее под свои скромные запросы и стал вести жизнь отшельника, с одной только разницей, что у настоящих отшельников не бывает каждодневных гостей в виде молоденькой девушки-жрицы…

Ханнатский храм Великой Пестрой Матери не так велик, как может показаться, и вовсе не пышен. Он теряется на фоне других святилищ: более богатого храма Небесного Владыки – Аррагана и более крупного храма лилейноликой Сайлориан. Со стороны можно подумать, что культ Пестрой Матери пришел в упадок. Строгие очертания строения, отсутствие ярких орнаментов, украшений и ажурной резьбы вовсе не означают, что немногочисленные жрицы бедствуют и не имеют никакой власти в светской жизни. Пестрая Мать не любит пускать пыль в глаза, не любит показной роскоши. Это знают все. Поэтому пять Больших Сестер поджидали Джасс посреди главного зала, усевшись по-аймолайски прямо на голый каменный пол. От алтаря их отделяла полоса из аккуратно расставленных крошечных свечей-свидетелей. Серьезное дело затеяли хатами.

Полупрозрачный сумрак, запах пыли и благовоний, темные длинные тени на камнях, которые загадочным образом ложатся на лица женщин, срывая маски, открывая истину их намерений. От света «свидетелей» не скроется ложь, не спрятать правду в тенях, которые они дают.

Серьезная Сэтт, равнодушная Лзиф, свирепая Баэлс, отрешенная Тимва, презрительная Миция. Будто не миновало неполных восьми лет, с тех пор как перед ними стояла девушка с мечом мастера Хема, желающая стать одной из хатами. Потому что ей некуда было больше идти.

Тогда они только об одном и спросили:

– Сколько жизней на твоей совести, дева?

– Много, – сказала Джасс.

Свечи-свидетели на несколько мгновений погасли, чтобы снова вспыхнуть вдвое ярче, клятвенно подтверждая, что претендентка говорит чистую правду.

Вряд ли теперь разговор пойдет о таких мелочах. Джасс глубоко вздохнула и без страха посмотрела в глаза попеременно каждой из Больших Сестер, не пытаясь уклониться от их пытливых взоров.

– Ты специально надела женскую одежду? – спросила Сэтт.

Джасс кивнула в ответ. Она надела самое дорогое и самое красивое свое платье. Специально. Чтобы позлить и лишний раз уязвить. Не в силах отказать себе в удовольствии снова увидеть побелевшее от гнева лицо одноглазой Баэлс и кислую ухмылку Лзиф. Чтоб им всем тошно стало!

– Моя старая одежда осталась у Сигирина. На долгую память.

– Много ты понимаешь, сопля, – проворчала Сэтт. – Благодари Мать, что тебя не кинули на растерзание собачьей своре. У Сигирина была такая мысль. Не твоего ума было дело. – Хисарка не на шутку разозлилась, но быстро взяла себя в руки. – Ты знаешь, что не можешь просто так отречься от Хатами?

– Знаю.

– Только согласие Предвечной Матери и новая клятва изменят твою участь, чужая.

– Ты за тем привела с собой лангу? – насмешливо хмыкнула Тимва-Даржанка. – Думаешь, тебе это поможет?

Растерянность Джасс честно попыталась скрыть за злобным оскалом, потому что она и сама не поняла, зачем лангеры отправились следом. Теперь они стояли у самого входа в храм и внимательно прислушивались к беседе хатамиток. Черные силуэты среди неясных бликов и теней. Непроницаемый Джиэссэнэ Унанки, напряженный, натянутой тетивой Ириен Альс, беспокойный Торвардин, сын Терриара, внук Энардина, взбешенный Аннупард Шого, насмешливый Мэдрран ит-Гирьен ис-Келлан и невозмутимый Сийгин из клана Лост.

– Скажи чужой, что у нее есть выбор, – напомнила товарке Лзиф.

– Да. Ты можешь по доброй воле отправиться в священный тайный город Сакш, чтобы в святых стенах провести отпущенный тебе остаток дней и попытаться вымолить у Великой Пестрой Матери прощение за сонм своих прегрешений на предыдущих кругах воплощений. Я бы на твоем месте предпочла ланге Сакш.

Первым желанием было закричать от отчаяния.

«Нет! Только не это! Только не Сакш! Быть навсегда упрятанной в глубине гор без призрачной надежды когда-либо покинуть священный город? Оттуда никто не уходит, оттуда никто не сбегает. Это место надежнее, чем могила».

Свечи мерно горели, молчание тянулось бесконечной чередой мерных ударов сердца и не кончалось… не кончалось… не кончалось…

Крепкие сети тишины разрушила сама Сэтт, обратившись к лангерам:

– Вы знали об условии, воины Судьбы?

Нет, они не знали, и свечи засвидетельствовали признание, вспыхнув, погаснув и снова разгоревшись.

Первый шаг сделан.

Джасс в смятении дернулась всем телом в сторону и обернулась к Альсу.

Остается клятва, данная ланге… И тут Сэтт права. Неизвестно, что хуже, добровольно живьем лечь в могилу или связать свою ужасную судьбу с… Джасс снова метнула взгляд на лангеров. И если бы могла, то поползла бы к ним на коленях, умоляя отказаться, заклиная молчать.

– Берете ли вы на себя покровительство над этой женщиной, что отзывается на имя Джасс?

«НЕТ!!! – кричала она мысленно. – Ни ради чего, ни ради жизни, ни ради спасения. Никогда! Ни за что!»

– Что ж вы делаете, подлые суки?! Как смеете? – завизжала Джасс, вонзая в ладони ногти. – Твари! Подстилки грязные! Змеюки!

– Ритуал начат, – отрезала Сэтт. – Можешь теперь хоть головой об стенку биться. Никто тебя не слышит, кроме Пестрой Матери.

И осклабилась, корова яловая.

– Они не могут…

– Заткнись, – прорычала Миция. – Мы ждем, воины Судьбы. Так вы готовы?

– Готов! – рявкнул тут же Торвардин.

– Готов, – сказал Пард.

Следом за ним повторили то же самое Сийгин, Малаган и Альс. Дело оставалось за Унанки. А он молчал. Как это умеют делать только чистокровные эльфы. Чтоб все, кто находится рядом, ощутили эту невыносимую тяжесть, эту воплощенную в безмолвие силу своей нерушимой воли. Половина лица в черной тени, а вторая половина золотистая, оттенка ясеневой древесины в свете осеннего мягкого полдня. Призрачный свет в глубинах глаз, жесткая складка возле губ. Любуйтесь, Большие Сестры, образцом мужеской красоты, и пусть вам долго-долго снится этот лучезарный взгляд.

– Молчи, Джиэс, – прошептала Джасс, протягивая к эльфу руки в мольбе. – Молчи! Ради своего друга… Вспомни, что ты не любишь людей. Это как раз тот самый случай.

– Я…

– Джиэс, ты не должен, – выдохнул Альс. – Я справлюсь…

Губы Унанки сжались в тонкую линию, он упрямо тряхнул головой.

– Я готов покровительствовать этой женщине, – вымолвил он.

Надо было видеть, какая счастливая улыбочка искривила рот Тимвы, надо было видеть ту бездну радости, которая плескалась в глазах Миции. Великая Мать, как же она, оказывается, ненавидела! Как же хатами жила столько лет с таким жгучим гневом? За что?

– Ха… Тогда, прежде чем вы скажете положенные ритуалом слова, доблестные лангеры… хотелось бы знать, а ведомо ли вам, что Джасс – воплощение Белой Королевы?

Хатами не отягощают себя излишками поклажи, не заводят себе слуг, не ублажают плоть едой и питьем сверх меры Но как же падки эти женщины на лесть и показную покорность… Кажется, будто могущественные воительницы спят и видят, чтобы все мужчины, которые в обычной жизни и внимания не обратили бы на них, пресмыкались, лебезили, всяко-разно унижали самое себя и весь мужской род, умоляя о снисхождении. Потому что, по мнению Сэтт и остальных Больших Сестер, такое время настало для ланги. Даже лангеры не рискнут… даже ради своего командира. А если не рискнут, то, стало быть, Джасс обречена на заточение в Сакше.

– Не надо, Сэтт! – Она заслонилась руками от света, от всего мира. – Я выбираю Сакш!

Но свечи-«свидетели» молчали. Пестрая Мать отказывалась принимать жертву. Хоть бы один огонек дрогнул.

– Ты уверена? – давила хатамитка.

– Да, Сэтт.

И все равно ничего не изменилось. «Свидетели» горели чуть ли не втрое ярче, совершенно изгнав из храма тьму своим светом. Великая Пестрая Мать, что ты творишь?

– Что скажете, воины Судьбы? Сможете ли вы сказать «она – моя» теперь? – испытующе вопрошала Лзиф, обводя взглядом лангеров в поисках сомневающегося.

– Эльфы так не говорят, хатами, – серьезно сказал вдруг Унанки. – Настоящий сидхи никогда не скажет «мой конь», «моя жена», «мой дом». Запомни это. Мы говорим: «На этого коня я надел узду»; мы говорим: «Эта женщина живет со мной».

– И что? Я вижу только двух сидхи. Остальные скажут по-своему.

– Эта женщина будет с нами. Вот как мы скажем.

– Она будет с нами, и плевать мне на проклятия, – подхватил Пард.

И лангеры, невзирая на то, кто эльф, а кто орк, повторили правильные слова. И как только последним «Эта женщина будет со мной» произнес Ириен, Пестрая Мать навсегда погасила своих «свидетелей».

От резкого перехода от света к полумраку перед глазами поплыли зеленые круги.

– Что ты наделал?! Как ты мог так поступить с собой… с ними… со мной?! Как ты мог?! Что ты за лангер такой, Ириен Альс?

Джасс в неистовстве, не помня себя, смела и разметала по всему храму останки свечей, жалея только об одном – о том, что нет с ней оружия, нет даже ножа, чтобы хоть попытаться броситься на эльфа. И за неимением оружия она впилась ногтями в рубашку на его груди.

– Ты их предал! Ты предал тех, кто в тебя так верил! Без спросу! За них решил! Ты такой же предатель, как и все они! И ты снова предашь. Я знаю!

– Давай! – сипло прошипел Альс, с силой отрывая от себя ее сведенные судорогой пальцы. – Давай! Пойди и сдайся охотникам, вся такая благородная и гордая. Назло поганцу-эльфу, который попытался тебя спасти…

– Я тебя просила меня спасать? Здесь ли, в подземельях ли под Чефалом? Я звала на помощь?

Его рука непроизвольно сжалась вокруг воображаемой рукояти, искристый и яркий взгляд вдруг резко потух. Нет, то было вовсе не разочарование. Альс понимал, лучше всех понимал. Или думал, что понимает.

– Это ложь. Ты не можешь быть ею. Я… не мог… Я – Познаватель.

– Все гораздо сложнее, Познаватель, – прошептала она чуть слышно.

– Я знаю…

– Ничего ты не знаешь.

Она легко оттолкнула эльфа в сторону и почти побежала прочь от храма. Когда бы можно было так просто сбежать от своей судьбы… Альс же готов был самому себе перерезать горло от досады. Где-то там, в глубине ее сердца успела поселиться крошечная льдинка. О ней Джасс даже не догадывалась, но Познаватель такие вещи определял сразу.

«Ничего, еще посмотрим, кто кого!» – сказал он незримому демону недоверия.

– Ну что ж ты дуешься на нас, девочка? Сидишь в уголке вся такая взъерошенная, точно голубица под дождем, кусаешь костяшки пальцев, по-детски дуешь губы? Если думаешь, будто твоя гордыня что-то изменит, то не дождешься. Сама должна знать, что, если лангер вслух произнес обещание, быть посему, хоть помри. Наше слово крепче скал и дольше века. Это тебе я говорю, Аннупард Шого, для тебя теперь просто Пард. Уж скоро пятнадцать лет будет, как мы с Альсом хороводы водим по всей степи Великой. Оно как вышло-то… Когда нас в Дарже свели вместе Пестрая Мать и Файлак – злой бог судьбы, мы ж сущие еще сопляки были. Ну, мне – четвертак, Сийгину столько же, Малагану и Элли по двадцать, Тору еще меньше. Эльфы нам всем в деды-прадеды годились. Унанки сразу на Альса указал, когда решали, кто будет командиром. Мол, если уж кому это дело по силам, так только Альсу. Спора никакого не вышло. И ни разу Альс нас не подвел и ни разу не подкачал. Мы же уже не мальчишки, а мужи зрелые, и своих мозгов хоть отбавляй, а все одно слушаем Ирье, как… пророк – шепот Вечного Круга. И ты слушай! И не зыркай глазищами! Ему горше всех. Рожа у Альса завсегда кирпичом, а так-то он вовсе не каменный. И тебя любит… Любит, любит, девочка моя. Я его знаю… Видишь ли, ланга – это больше, чем семья, детка… Ладно, не детка. Не перебивай, ради Вечного Круга! Н-да… так вот… Ты ведь понимаешь, что мы все вместе не просто отряд рубак-наемников, которые за деньги берегут чужую жизнь и добро или, наоборот, отбирают и то и другое. Таких отрядов пруд пруди, а ланги – большая редкость. Потому что вместе мы можем вмешиваться в предначертания Судьбы. Без последствий вмешиваться, без расплаты и воздаяния, положенного в таких случаях обычным смертным. А потому что мы все по своей или чужой воле, но взяли да и выпали из уготованной колеи. Бери меня… Я – оньгъе. И все этим сказано. А вот поди ж ты, почти полжизни топчу землю рядом с нелюдями, дружбу вожу, и Альс мне ближе, чем кровный родич-человек, во сто крат. Мзду судилось стать островным герцогом, а вырядилось стать колдуном и бродягой. Про Сийгина тебе рассказывать? Вот! Тут все и без разговоров понятно. Кто, как не орк, может так отчаянно пойти супротив предопределенности, когда становится по своему желанию «эш» – недостойным? Элливейд хотя и человек, а из той же породы. Его, сына рабыни, внука и правнука рабов, освободило слово Оррвелла. Сама знаешь, что такое случается раз в триста лет, чтоб Старый бог стер тавро с тела невольника. Или Торвардин, сын Терриара, внук Энардина, тангар наш преславный. Кто ему мешал оставаться в отчем доме, жениться по материнскому выбору? Жить-поживать в своем Ролло крепкой семьей, рожать детишек, совершенствоваться в мастерстве? Уже бы давно бороду носил, как уважаемый женатый мужчина. Ан нет! Слишком широка его душа, как синее море вокруг Медных островов, есть в ней место и для самопожертвования, и для смирения, и для доверия. Такие, как Тор, верят в справедливость. Вот ведь какая штука! И я порой страшно завидую тангару, твердо знающему, где черное, где белое, на чьей стороне правда и в чьих устах ложь. Откуда он это знает? Может, в священных книгах, которые служители-огнепоклонники трепетно хранят в своих башнях, написана истина, которую видно только в слепящем пламени горна? Как он живет в мире, где нет соблазна взглянуть на миропорядок с иной стороны? Наверное, мне – смутьяну и ренегату, которому дай только придраться, усомниться и пойти в обход, не дано этого понять. И все же я сомневаюсь. Может, людям недостает такой непробиваемости? Теперь эльфы. Берем хотя бы наших двоих. Солнечный Унанки с вечными подколками, влюбчивый, упертый, самоуверенный, отходчивый. И Альс, злой, холодный, точь-в-точь как его мечи, ожесточенный до полного бессердечия. Такие похожие и такие разные. Почти как люди. Совсем как люди. Веришь, по сей день не ведаю, чего избег Унанки, от какого предназначения увернулся. Молчит, говнюк ушастый. Хоть балагур и кажется, что открыт любому взору на просвет. Ну а Альсова жизнь и судьба так и вовсе всему миру поперек. Один он против всего мира от самого своего рождения. Потому как Познаватели, они другими не бывают. Вот тебе и компания подобралась. Один другого краше и загадочнее, а все вместе, как ни крути, ланга. И все, что ни происходит с нами, все смело можно называть крутыми поворотами. Вот если бы по почину Бьен-Бъяра не прирезали нашего Элли Маргарца, то не дошли бы мы до стен прекрасного Хисара, Малаган не нашел бы там своего земляка – эрмидэ, а тот не рассказал бы о твоем принце из ямы… Улавливаешь взаимосвязь? Одно за другое цепляется, и получается, что ты попадаешься на глаза Альсу. Ты ведь пойми, девочка моя, женщины – они существа хрупкие по сути своей, нельзя их тягать за собой по всей степи. Поэтому никто из тех женщин, что западали… хм… на мою рыжую бороду, и в мыслях не мечтали, что я останусь с ними дольше, чем ланга задержится в их поселении. И будь ты обычной женщиной… Но ты ведь у нас выучена в Хатами, а стало быть, даже мне можешь фору дать по части выносливости. Хотя… как бы это сказать-то… ну, словом, сдается мне, что, если надо, Ириен тебя бы на руках всю дорогу нес. Только попроси. Не веришь? Ай! Не придуривайся, детка. Вы, бабы, как говорит Тор, чуем чуете, когда мужик намертво увяз. Но это я так, к слову. А веду я к тому, что ничего особого не случилось. Думаешь, мы через себя переступили, когда клялись? За пятнадцать лет мы к такому притерпелись, что иным за целую эльфью жизнь не познать. А уж то, что от судьбы не уйдешь, лангеры знают более всех. Раз ты оказалась с нами, значит, так оно и быть должно. Я не вру. Иди спроси у Унанки. Он тебе всяких гадостей наговорит, но от своих слов не отступится… Ах, я ничего не понимаю? Все может быть, не спорю. Так ты объясни по-людски. Чай, не бараны собрались. А самое дельное сейчас – поговорить с самим Альсом. Пока наш эльф не взбесился совсем. Уж который день его наизнанку выворачивает. Того и гляди, поймает твоих полосатых рыб и сожрет живьем. Ха… Это у меня шутки такие дурацкие, детка. Слушай, может, ты поревешь? У вашей сестры это самое первое дело…

Что может выражать спина? Она ведь не глаза, и не лицо, и даже не губы. А вот умеют эльфы выразить свои чувства этой частью тела, да так, что никакие слова не нужны. Широкий разворот плеч, чуть заметный наклон головы, говорящие: «Только попробуй повысить на меня голос!» И по мечу в каждой руке.

– Возьми оружие.

На краю бассейна лежал ее собственный меч. В ножнах. Но полосатые рыбы как ни в чем не бывало плавали в воде живые и невредимые.

– Как тебя понимать? – холодно молвила она. Но достала из ножен клинок.

– Как хочешь, так и понимай, – заявил Ириен, разворачиваясь на пятках.

Паршивое лицо у него было: мрачное, холодное, жестокое.

– Сражайся со мной, Джасс.

– Что?!

– Если ты уравняла меня со своими «демонами», значит, тебе придется принять бой. И со мной, и с ними.

– Ты спятил?

– Я? Спятил? – процедил сквозь зубы эльф. – Вовсе нет. Единственный способ победить врага – сразиться с ним. Уверен, Хэйбор из Голала тебе это говорил не единожды.

– Ты мне не враг.

– Если ты считаешь, что я способен предать тебя, предать лангу, значит, враг.

– Я…

– Заткнись! Я хочу поглядеть, что ты представляешь из себя, ученица Хэйбора-ренегата, как… воительница. И если ты хоть чуточку воин, то ответишь на мою атаку…

Демоны! А ведь Альс не шутил. Она видела его в спарринге с другими лангерами, она имела возможность наблюдать, как он разминается каждое утро. Давнюю драку в Дгелте она тоже не забыла. Великолепное зрелище для стороннего наблюдателя. Атаку Джасс отразила, с трудом, но сумела отскочить от разящего удара левой, крутанулась в пируэте, пригнулась и даже сумела отбежать на безопасное расстояние.

– Какие демоны в тебя вселились?

– Твои, любимая. Личные, персональные, столь трепетно лелеемые тобой.

– Я не смогу тебе ранить.

– Тогда попробуй меня убить.

Да он насмехается, тварь остроухая! Нагло хохочет в лицо, презирает ее боль, плюет на ее переживания. Джасс ощутила злость, какую не ощущала с мгновения своего падения в хисарскую яму.

– Альс, ты сволочь!

– Ты себе вообразить не можешь, какая я сволочь, любимая, – заверил ее эльф, снова атакуя.

Он сильный, невероятно сильный, нечеловечески сильный. Даже если убрать весь опыт нескольких веков, даже если отобрать оружие и раздеть догола, он легко переломает ей каждую косточку. Плевать! Пусть сломает, пусть изуродует. Пусть! Хэйбор был прав, когда говорил, что совершенного бойца из нее не получится никогда, не тот материал. Но у нее есть воля и желание сражаться. Иногда этого достаточно, чтоб называться воином. Жажда крови уступила место холодному расчету, душевный раздрай обернулся сосредоточенностью и ясностью мыслей. Злость теперь не слепила, а обида не обжигала.

Джасс догадалась…

– Ты специально затеял этот дурацкий поединок? – спросила она, отложив свой клинок. – Чтобы я вспомнила, кто я есть на самом деле?

Ириен последовал ее примеру. Изящно крутанул в руках мечи и отправил их в заплечные ножны.

– Да, – ухмыльнулся он. – Если бы я хотел тебя уморить, то затрахал бы до смерти.

– Ты похабная сволочь.

– Ну что поделаешь, – легкомысленно пожал он плечами. – По-твоему, было бы лучше, чтоб ты ела себя поедом? Срывала свою злость на парнях? И так и не смогла бы в итоге доверять мне по-настоящему?

– Я тебе доверяю.

– Ну конечно! – развел эльф руками. – Чем же я отличаюсь от всех тех, кто тебя предал раньше?

Джасс задумалась.

– Практически ничем, – призналась она. – Они тоже говорили, что любят. Про свою мать не могу ничего сказать, я ее не помню, но кто-то же продал меня в Ятсоунскии храм? Жрицы сотворили из меня… неважно… они перепродали меня в Храггас. Хэйбор…

– Он тоже тебя предал?

– Нет, он рассказал мне, что я из себя представляю. Но если бы не его наука, – она кивнула на меч, – я бы не очутилась в Хатами.

– А где? На невольничьем рынке?

– Твой сарказм неуместен, Ириен Альс.

– Отчего же? Ты считаешь, что достойна лучшей участи?

– Моя участь… Забавно, что именно ты мне это говоришь, лангер. Может быть, мне нанять тебя, чтоб ты вернул мне мою судьбу? Для того ведь и существуют ланги! Как я не подумала раньше?

Право слово, было невероятно приятно видеть смутную тень растерянности в его светлых глазах, как тает его уверенность в собственной правоте.

«Ох и разочарую я тебя, лангер. Ох и разочарую!» Джасс подошла к эльфу вплотную, так что пришлось задрать голову, чтобы смотреть прямо в его ледяные зенки. Взяла его за руки и прижала их ладонями к своим щекам.

– Ты же Познаватель, любимый. Ты знаешь мое Истинное Имя. Произнеси его вслух, узнай меня еще лучше. Поверь, ты не будешь больше шутить.

– Ты сама не понимаешь…

– Нет, Ирье, это ты не понимаешь, – покачала она головой.

О чем ты просишь? Ты не знаешь, как это, когда живая тончайшая нить ложится в мою ладонь, пульсирующая в ритме твоего сердца… как это… невыносимо. Зачем ты просишь? Ты же знаешь, что есть просьбы и есть… Просьбы. Я не могу отказаться, я не могу не ответить. Я не могу. Я не хочу. Там нет слов, там нет дорог, там есть только ты. Такая, какой тебя видит, наверное, только сам Творец. Я ему не завидую, нашему всемогущему Создателю, если он обречен на эту вечную нескончаемую муку. Видеть нас всех ТАК ГРОМКО. И если он все же любит нас хоть чуть-чуть, то… тогда я ничего не понимаю. И не пойму никогда. Как никогда не смогу рассказать тебе, что я ЗНАЮ, когда мои мысли облекаются в плоть слов на Истинном языке, когда открываются врата Истинного и я вижу…

1668 год

– Вставай, Джасс! Просыпайся!

Тихий, но твердый голос вырвал девочку из крепкого сна, как рыбак выхватывает рыбку из реки. От режущего света она зажмурила глаза и попыталась натянуть одеяло на голову.

– Перестань баловаться и вставай, – неумолимо приказали ей, и пришлось волей-неволей подчиниться. Чему-чему, а подчиняться ее научили лучше, чем всему остальному вместе взятому.

– Куда мы идем, леди Мора? – спросила шепотом девочка.

– Помолчи, там узнаешь, – шикнула на нее высокая худая женщина в темно-синем балахоне жрицы.

Они долго шли по узким коридорам, кое-где при тусклом свете свечных огарков, а иногда в кромешной тьме. И тогда девочка сильнее сжимала пальцы женщины, втягивая голову в плечи. Ладони ее взмокли от пота, а дыхание становилось частым и отрывистым. Она потеряла всякую ориентацию, но догадывалась, что они идут в запретную сакральную часть Ятсоунского храма, куда было позволено заходить далеко не каждой жрице. Во всяком случае, не малолетней послушнице, едва успевшей разучить десяток гимнов.

Наконец где-то вдалеке блеснул яркий огонек, который при приближении оказался ярко пылающим факелом в руке другой жрицы. Ее имени Джасс не знала, но по количеству надетых на ней священных знаков поняла, что перед ней сама Первая жрица бога-странника Оррвелла.

Жрица пристально посмотрела на Джасс пронзительными светлыми глазами и кивнула леди Море, как бы одобряя ее выбор.

– Все… по-прежнему, метресса? – осторожно спросила леди Мора, получив в ответ сдержанный вздох.

– Ее тоже зовут Джасс?

– Да. И возраст почти тот же. Только глаза другого цвета.

– Это не имеет значения. Веди ее.

Леди Мора крепко сжала ладошку Джасс и ввела в небольшой круглый зал. Девочка с любопытством осмотрелась. Она не боялась, потому что сочла происходящее обычной ночной мистерией, к которым послушниц постоянно готовили в храмовой школе.

Свод зала, не поддерживаемый колоннами, был облицован синей блестящей глазурью, уже местами потрескавшейся от времени. Он нависал над широким квадратным черным камнем в самом центре зала, на котором лежала другая девочка. Вокруг на полу были расставлены горящие красные свечки-«свидетели», образуя замысловатую фигуру. То ли древнюю руну, то ли знак силы. Это было красиво и немного жутко, но девочку всегда притягивала опасность, как бабочку огонь, и потому она почти не испугалась.

– Это же Джасс! – приглушенно воскликнула девочка. – Нам сказали, что она заболела.

– Верно. А ты должна помочь нам вылечить ее, – пояснила ласково леди Мора. – Ты ведь не хочешь, чтобы твоя тезка умерла?

– Нет, конечно. А что нужно делать?

– Ничего. Ты просто должна лечь рядом с ней, но не прикасаться, а мы с метрессой Чиколой совершим необходимый обряд, и она выздоровеет. Ты все поняла?

Девочка энергично закивала. Жрица подтолкнула Джасс к камню и помогла ей залезть и правильно лечь. От больной девочки шел жар, словно от печки. Она давно была в забытьи и очень тяжело дышала. Губы ссохлись и потрескались, а щеки пылали садовыми пионами. Джасс мало знала эту девочку, но все равно по-детски пожалела. Она и сама не любила болеть, а ее тезка, судя по всему, очень-очень больна.

– Лежи спокойно и ни о чем не спрашивай, даже если станет очень страшно. Помни, мы рядом и тебе ничто не угрожает, – наставительно сказала леди Мора.

Тем временем жрицы стали по обе стороны камня и подняли над девочками блестящую пустую чашу. Они говорили на лонгиире – Истинном языке Творения, и, конечно, Джасс не понимала ни единого слова. Слова звучали невероятно красиво, словно песня. Их непривычный для уха ритм завораживал и околдовывал, исподволь прокрадываясь в сознание. Глаза девочки стали потихоньку слипаться, и последнее, что она увидела, – это слепящее лазоревое пламя, взметнувшееся в чаше.

Она не услышала, как потом утомленная Первая жрица сказала своей бледной помощнице:

– Я даже не надеялась, что у нас получится. Теперь все пойдет так, как должно было случиться, и никто, слышишь, Мора, никто не посмеет нас обвинить в том, что мы преступили запретную черту.

– Ничего нельзя было поделать, метресса. Долг превыше всего.

– Мы обязаны унести эту тайну в могилу, – согласилась Первая жрица.

– А глаза? – опасливо спросила леди Мора.

– Что глаза? У младенцев глаза всегда меняют со временем цвет, – убежденно пробурчала Первая жрица. – Кто вспомнит, какого цвета были глаза у трехлетнего ребенка? Даже сам Ар'ара…

Проснувшись утром в собственной постели, Джасс ничего не знала об этом разговоре и о том, что другая девочка по имени Джасс умерла, не дожив до рассвета. Она почти ничего не помнила о ночном происшествии…

Джасс ничего не почувствовала. Совсем ничего. Ее нутро не сворачивало судорогой, под веками не полыхал нездешний огонь, и не звенело в ушах. И тем более она не ощутила, как Познаватель касается ее души. Врут байки, нагло врут.

– Что скажешь теперь? – спросила она, заметив, как в его взгляд вернулась осмысленность.

– Что ты обратилась по адресу. Наверное, именно для этого и создаются ланги. Боги сами запутались в своих задумках.

– И всё? Не боишься? Не сомневаешься? – пытливо полюбопытствовала она.

Альс задумался.

– Пожалуй, если я скажу такую вульгарную банальность, как «я ведь тебя люблю», ты жестоко разочаруешься в моей извращенности.

– А если без неуместной иронии?

– Ты еще слишком плохо меня знаешь, любимая. Если бы я боялся, то, пожалуй, никогда бы не родился. Теперь поздно что-то менять. У тебя есть я, у меня есть ты. Значит, твоя участь станет и моей участью тоже.

– Звучит как клятва.

– На… клятвы.

Иногда крепкое словцо может сделать больше, чем самые могущественные чары.

Я же знаю, что нам суждено очень короткое счастье. Я помню, что я – эльф, а ты – человек. И не нужно умения читать мысли, не надо иметь дар Познавателя, чтобы понимать, о чем ты думаешь сейчас. Да, вот прямо сейчас, когда я целую тебя. Ты так до сих пор и не поняла, почему я решил столь жестоко распорядиться своей жизнью, выбрав тебя. Каждый раз, когда я люблю тебя, как сейчас на краю бассейна, или на нашей кривой, скрипучей кровати, или еще где-нибудь, ты спрашиваешь себя об этом и не находишь вразумительного ответа.

И мне не объяснить тебе, что в тот день, когда я увидел тебя, такую, какой ты вырвалась из хисарской темницы, я уже знал, что ты создана для меня. Маленькая мордочка, покрытые трещинками губы, слезящиеся глазищи, тощая шея, торчащие ушки. Такая некрасивая, что тебя невозможно не полюбить сразу и насмерть.

Боги не только запутались, они еще и очень жестоко пошутили. Но ни они, ни ты не знаете, что я умею идти только до самого конца. И я не боюсь.

– А вдруг Тор вернется? Или Ярим?

– Ч-ч-ч-ч! Никто не вернется. И мне плевать, где они будут гулять всю ночь. Большие уже мальчики, не заблудятся. Раздевайся, раздевайся…

– Решил-таки уморить обещанным способом? – улыбнулась она, роняя в воду нижнюю рубашку.

– Я подумаю, честное слово. Как вариант.

Исполинский черный дракон, летевший мимо ставшего человеческим городом родного гнезда, которое он покинул в невообразимой бездне времен, много тысяч лет тому назад, специально сделал круг над муравейником смертных. О да! Он видел их. Мужчину, крепко сжимающего в объятиях женщину. Изнемогающих от экстаза любовников. Обычно все так и начинается.

«Отныне все будет иначе!» – беззвучно смеялся черный дракон, кувыркаясь в воздушных потоках.

И крылья его застили призрачный свет Шерегеш.

В расширенных до предела черных зрачках невидящих глаз женщины, охваченной страстью, целое бесконечное мгновение сияло отражение бело-серебряного лунного диска с черным крылатым силуэтом дракона.

Глава 8

ПЕПЕЛ К ПЕПЛУ

Прошлое мира подобно глубокому сундуку, на дне которого лежат самые страшные тайны.

Ланга

Ветреная и пыльная зима принесла в Великую степь ничуть не больше неожиданностей и новостей, чем обычно. Хисарский государь Сигирин женился на племяннице владыки Ваджира – двенадцатилетней девочке, более всего любившей играть в куклы. Дабы из-за недавнего недоразумения не нарушать традицию и законы добрососедства. Остатки Бьен-Бъярова разбойничьего войска распались на несколько мелких банд. Его новорожденное дитя вместе с матерью-принцессой отдали в рабство. В Сакше никогда не смотрели на высокое рождение невольников. Главное, чтоб пророчество Матери Танян, данное Степному Волку в Ан-Ридже, сбылось в точности. Мудрая сандабарская королева Тайра-Ли вдохновенно выкорчевывала корни государственного заговора, регулярно рубя головы, сжигая на медленном огне и сажая на кол сторонников Лой-А-Марага с упорством, достойным своих грозных предков.

А в Ханнате зима знаменовалась только регулярными штормами на море и суховеями, налетавшими со стороны пустыни Цукк. Лангеры обжились на новом доме. Полосатые рыбы из бассейна стараниями Джасс существенно прибавили в весе, выросли наполовину и стали поводом для многочисленных шуток и подколок. Демоны, как им и положено, пребывали в Нижних мирах, и новых желающих призвать их на головы ханнатцев более не сыскалось. Зато над городом чаще стали замечать драконов, что послужило началом нового всплеска слухов о приближающемся конце света и сопутствующих этом знаменательному событию неприятностях, поджидающих простых смертных. Драконы никого не трогали и если и мешали кому, то только спокойному сну завистливых к чужому могуществу магов. А еще вместе с переменчивой погодой в Ханнате появился Анарсон, сын Фольрамина. Сей достойный муж приходился давним знакомцем Унанки. Еще с тех времен, когда непоседливый эльф своим присутствием вносил разнообразие в жизнь блистательного Инисфара. О тангарской предприимчивости легенд ходит не меньше, чем о тангарском же трудолюбии. Анарсон добавлял фактов в копилку подобных разговоров, бесстрашно торгуя по всей Великой степи тканями, шерстью, кожами, книгами и чуть-чуть оружием. Совсем чуть-чуть, чтобы любые местные власти смотрели на контрабанду сквозь пальцы. Голос у тангара по праву можно было сравнить разве что со звуком тревожного набата. Поэтому когда Джиэс ввел в дом гостя и тот провозгласил здравицу добрым хозяевам, то в некоторых местах с потолка осыпалась штукатурка, а бедные рыбы залегли на самое дно водоема. Из длительного ритуала взаимного лобызания, выбивания из спин лишней пыли и прочих сугубо мужских способов выразить радость от встречи Джасс узнала, что все без исключения лангеры испытывают к тангару немало приязненных чувств. Впрочем, не воспылать симпатией к Анарсону, сыну Фольрамина, нельзя. На него даже смотреть приятно. Высокий, могучий, широкоплечий тангар всем своим видом вызывал в памяти сказки про добрых великанов. Спелым пшеничным снопом лежала на его груди окладистая борода, толстая золотая коса спускалась до пояса, а голубые, как небо, глаза смотрели открыто и прямо, ибо их обладателю нечего было скрывать от старых друзей-приятелей.

Гостю перво-наперво налили хассару, чтоб с дороги взбодрился, а затем уже стали потчевать свежими пирожками с яйцами, на которые утром сподобился орк.

– Какими судьбами в Ханнат занесло? – полюбопытствовал Торвардин, как никто обрадованный встречей с редким в этих краях сородичем.

Если южнее Стиаль и встречались те, в ком текла тангарская кровь, то исключительно метисы – тэннри, которые совсем не то же самое, что настоящие чистокровные тангары.

– Хочу попасть в Мбротт.

– Не тот сезон, – авторитетно заявил Сийгин. – Зимой никто вокруг полуострова не ходит. Рискованно.

– Да! Что ни день, то шторм, – подтвердил Тор. – Вряд ли сыщется такой капитан, который пойдет в Мбротт посреди зимы.

Анарсон хитро подмигнул.

– А то я, дурак, не знаю, что к чему. Мне морем идти тоже не с руки.

– Опять неназванный товар? – усмехнулся Альс. – Или кесарь Каррас снова повысил пошлины?

– И того и другого понемножку, но главное, что в несезон в Мбротте можно снять тройной навар, если не четвертной. Но это если пойти сушей. Через ущелье Ктэйл.

Тор от избытка чувств присвистнул. Анарсон затеял колоссальную аферу, или у славного тангара от жажды наживы совсем помутился рассудок. Одно из двух, третьего не дано.

– Да в своем ли ты уме, тангар? – прошипел Унанки. – Ктэйлом даже… даже я не пойду.

– Э-э-э, Джиэс Перышко! Не все так просто. А если я скажу, что у меня есть самая достоверная карта ущелья и обеих долин? И покажу тебе человечка, который Ктэйл прошел туда и обратно?

Тут даже Альс не стал корчить из себя безучастность, подаваясь вперед. И неудивительно. Если и было в целом мире место опаснее и загадочнее, то это плоскогорье Хэйт, что в дикарском северном Ветланде. Однако же за ущельем Ктэйл закрепилась, кроме всего прочего, сомнительная слава земли проклятой. Древняя легенда гласила, что именно здесь Небесный Властитель в гневе ударил огненным мечом по земной тверди, силясь расколоть ее и низвергнуть Первый Народ, сумевший столь сильно разгневать богов, что те четвертовали расу злосчастных нечестивцев без всякой жалости. И на самом деле огромный разлом представлял собой зрелище столь зловещее, что мало кто решался что-либо возразить безымянному сказителю древности. Люди и нелюди, которые все же осмеливались пересечь Ктэйл, либо не возвращались вовсе, либо возвращались смертельно больные и очень быстро умирали от ран, которые сами собой расползались по телу, похожие на ожоги невидимого пламени. И хотя постоянно ходили слухи, что там спрятаны какие-то невиданные сокровища, овчинка не стоила выделки, а желающих посетить негостеприимную землю Ктэйла не находилось уже почти тысячу лет. А может, и больше. Обычно в уединенный Мбротт путешественники и купцы попадали либо с севера через перевалы Маргарского хребта, либо с юга морем из Ханната или Чефала, огибая полуостров Киба. Зимой снегопады и метели перекрывали северный путь, а южный маршрут из-за постоянных бурь и штормов становился крайне ненадежным. Несколько месяцев в году Мбротт оказывался полностью отрезанным от остального обитаемого мира.

– С чего ты взял, что твой человечек не врет? – в свою очередь поинтересовался Альс. – А вдруг это ловушка твоих же конкурентов?

– А у меня доказательство есть, – заверил лангеров отважный тангар и извлек из неприметного мешочка, на манер обычного кошеля, узкую прозрачную трубочку. – Да не бойтесь! – усмехнулся он, видя, как воины отпрянули в разные стороны. – Я уже год ношу при себе эту штуковину и никак не пострадал до сей поры.

Альс осторожно взял штуковину, которая, хоть и была похожа на стекло, весила гораздо меньше и сильно отличалась на ощупь. С одной стороны трубочка сужалась, а с другой имела тоненькую резьбу. В нее можно было подуть, но никакого музыкального звука она не издавала. Словом, более всего доказывала очевидность своего загадочного происхождения.

– А что говорит твой человечек еще?

– Говорит, что ничего там особо страшного нет. Либо странное, либо совершенно непонятное. И животные там живут те же самые, что и здесь. Горные козлы, львы, кролики, лесные и песчаные крысы. Птицы летают, деревья растут.

– И ты ему веришь?

– А почему нет? Альс, я похож на безумца? Или на одержимого? Ты меня уж сколько лет знаешь, я сиротить жену и детей не стану.

И верно, сиротить семью никакой тангар в здравом уме не станет.

– А от нас ты чего хочешь? – весьма проницательно спросил Ириен.

– Вот кто в корень привык зрить! – похвалил тангар эльфа. – Я вас найму. Мне нужна надежная охрана. Самая надежная.

– Анарсон, в таком месте, как Ктэйл, от судьбы и ланга не убережет, – сказал Пард.

– Так я вас не как лангу нанимаю, – усмехнулся тот. – Мне ваши языческие штуки совсем не по душе. И в Файлака я не верю. Однако ж вы все тут воины не из последних. А лучше вас просто и быть никого не может.

– Так я и возьму с тебя не по-божески, – ухмыльнулся Альс своей паскудной улыбочкой, не оставляющей надежды на уместность торга.

– За мной дело не станет, Ирье. Десятая часть выручки – ваша.

Это было не просто щедрое, это было царское предложение. За такой куш любой наемник полез бы не только в проклятые земли, но в пасть демону, и не только в пасть. А то, что никакие ланги не гнушались наемничать за хороший куш без всякой мистики, так это ни для кого не тайна и не секрет. Почему бы воинам Судьбы не уберечь торговый караван от превратностей доли в виде ватаги лихих разбойников? Особенно если за это дело щедро заплатят. Сказать по правде, искушение было слишком велико, чтобы Альс и остальные лангеры отбросили возможность пройтись ущельем Ктэйл, в одночасье снискав себе тем самым славу самых отчаянных авантюристов в этой части обитаемого мира. А вдруг и вправду они откроют новый и безопасный путь в Мбротт, город, славный своими жемчугами, перламутром и удивительно крепким и тонким шелком? Это помимо того, что везде и повсеместно требовалась знаменитая пальмовая смола и масло тамошних горьких орехов, которые использовались как храмовые благовония.

– А как же наш дом? – осторожно спросила Джасс, сразу определив, что согласие ланги дело формальное, а мужчины уже загорелись идеей.

– Боишься за своих рыбов? – рассмеялся Сийгин.

– О! Да у вас тут ба… девица завелась! – восхитился Анарсон, без зазрения совести разглядывая Джасс со всех сторон. – Наконец-то! И чья?

Унанки одними глазами указал на Альса.

– А чего? Ничего. До нормальной девки, конечно, недотягивает, но тебе, Ирье, в самый раз, – заявил прямолинейный тангар. – Справная девчонка тебя в лепешку раздавит.

Все знают, что у тангара на уме, то зачастую и на языке. Джасс даже не смутилась.

– Я гляжу, титьки у нее есть. Получше будет, чем та… ну, брюнетка из… как его, бишь… из Дирса.

Джасс только расхохоталась, глядя, как вытягивается лицо у Ириена. Они никогда не рассказывали друг другу о прошлом и в будущем не планировали ничего подобного, но видеть некоторое смущение на обычно непробиваемой физиономии эльфа было по-настоящему неожиданно и даже в чем-то приятно.

«Оказывается, нам не чуждо ничто… нечеловеческое. Хи-хи».

Ну в самом деле, не девственниками же они друг дружке достались, чтобы прятаться по углам.

– Вот ведь, все время говорят, что у женщины должен быть мужчина, а ведь оно и наоборот верно, – продолжал рассуждения тангар. – Я как зашел, сразу увидел, что в доме есть женская рука. Это ж чувствуется. А то вы вечно устраивали из дома казарму, даром что прислуга никому здесь особо не нужна.

И тут прав был правоверный тангарский муж. Джасс впервые в жизни, именно здесь, в Ханнате, почувствовала, что такое свой дом. Побеленные снаружи в белый цвет, внутри стены оставались теплого охристого оттенка. К ним иногда до слез хотелось прижаться щекой или погладить ладонью. Квадратная постройка в два этажа, нижний этаж отведен под хозяйственные помещения: кладовку, кухню, сарай для хранения дров. Двери спален выходили на открытую деревянную галерею, где можно развесить белье, не опасаясь испачкать его пылью. Все окна смотрели во внутренний дворик, где кроме пресловутого обиталища полосатых любимцев Джасс теперь имелись большие горшки с цветущими кустиками домашней розы и небольшой подиум, застеленный циновками. Там можно и после обеда полежать, и почитать в свое удовольствие на свежем воздухе. И если уж быть до конца честными, то Джасс понравилось звание и ощущение домовладелицы. Никто из лангеров ей и слова поперек не сказал, как бы она ни переставляла мебель, чего бы ни покупала в дом и от чего бы ни избавлялась. Ведь ни в Ятсоуне, ни в Храггасе, ни тем паче в Хатами у нее никогда и ничего подобного не было и быть не могло. Много ли воли и собственности дается послушнице в любом храме? Аймолайскую хибару тоже родным домом не назовешь, да и не любила жрица убогую и кособокую мазанку. А в Хатами… В Хатами если что и принадлежит воительнице, то только место возле очага в кругу своих соратниц. Оттого и привязалась бывшая жрица и отставная хатами в одном лице к хладнокровным рыбинам, как иные хозяйки души не чают в своих кошках, ящерках-мухоловках, хорьках и прочей живности, олицетворяющей в их глазах дух уютного жилища. Пусть рыбы, какая разница. Альс вполне разделял подобные чувства. В далеком Ритагоне у него тоже когда-то был собственный дом. И эльф с нескрываемым удовольствием вспоминал о той поре в своей жизни.

Разумеется, никто не думал, что лангеры задержатся в Ханнате на сколь-либо существенное время, невзирая даже на благорасположение наместника Арритвина. Однако Джасс втайне надеялась, что до весны они проживут именно здесь. Это было бы и логично, и разумно.

– Ба… рышня тоже с нами пойдет? – спросил недоуменно Анарсон.

– Джасс из Хатами.

Пояснение Сийгина заставило тангара поскрести макушку и громогласно провозгласить Альса существом не вполне нормальным. Даже для эльфа.

– А я уж надеялся, что в кои-то веки твои мозги на место встали. Тебе нормальных баб мало?

– Анарсон, я твоего мнения относительно моих пристрастий не спрашивал, – резко одернул гостя Ириен и предупредил на всякий случай: – Еще раз услышу хоть слово про баб – и ты отправишься в Мбротт самостоятельно.

Но тангар не обиделся на резкость. Наоборот, он развеселился, вообразив себе перспективу путешествия бывшей хатами в компании с двумя десятками тангарских парней. Большая часть которых не только не были женаты, но еще не успели расстаться с девственностью. Нравы в тангарских анклавах строги, как не в каждом мужском монастыре. Джасс рисковала стать объектом почти священного поклонения и, по мнению Анарсона, вконец разбаловаться, если этого еще не успел сделать Альс. Тангарские юноши приучены к почитанию женщин – не поглядят ни на расу, ни на неказистую внешность. В Мбротт лангеры рисковали привезти женщину, убежденную, что она по меньшей мере полубогиня.

Товар и своих подручных Анарсон разместил на постоялом дворе, вызвав немалый ажиотаж у ханнатцев. Любой, у кого имелось хоть чуточку мозгов, мог без труда вообразить себе, с какой целью прибыл торговый караван в самый разгар межсезонья. Тем более тангарский. Еще какого-нибудь новичка можно заподозрить в разорительном неведении, но не многоопытного торговца, исходившего всю Великую степь вдоль и поперек. Анарсон, сын Фольрамина, терять выгоду, ожидая окончания штормов, не станет. Вывод получался настолько очевидный, что и допытываться у тангаров никто не пробовал. Традиционно в отряд для рискованного мероприятия Анарсон набрал ближних и дальних родичей, не без оснований надеясь на сохранение любой коммерческой тайны. Без разрешения парни даже глаз не поднимали на пришедших знакомиться лангеров, продолжая заниматься каждый своими делами. Никакой нормальный тангар не может спокойно видеть, как младший родич (уточним, младший неженатый родич) сидит без работы, и обязательно найдет, чем занять если не голову, то руки юнца. Дабы на баловство и непотребства не хватало ни времени, ни сил.

Для Торвардина долгожданная встреча с сородичами обернулась неприятной стороной. Он вдруг оказался лицом к лицу с той жизнью, от которой сбежал без оглядки более пятнадцати лет назад. Тор настолько привык к тому, что остальные лангеры относятся к нему как к равному, без всяких оглядок на традиции тангаров, что успел подзабыть, насколько позорно для истинного представителя его народа во взрослом возрасте оставаться безбородым, то бишь неженатым. Голый подбородок и щеки ставили сына Терриара в положение маленького мальчика, которому каждый норовит дать поручение или, того хуже, поучение.

Однако Альса интересовали вовсе не тангарские обычаи и юнцы, а хваленый проводник. Сразу стало понятно, отчего Анарсон упорно называл его не иначе как «человечек». Тщедушное создание в серых одеждах могло оказаться любого возраста, если не пола. Сухонькое безволосое личико, сморщенное, как печеное яблочко, глядело на мир выцветшими бледно-голубыми глазенками с каким-то искренним изумлением.

– Анарсон, ты уверен, что этот человек не стал таким после посещения Ктэйла? – осторожно поинтересовался Альс.

– Я Роканда знаю уже тридцать лет. Он всегда в одной поре, – заверил эльфа торговец. – Такой уж он уродился на свет.

Тем временем проводник подошел, ковыляя, к эльфу и протянул крошечную ладошку.

– Роканд из Инисфара.

Эльф ничуть не смутился, ответил на рукопожатие, хотя ему пришлось сильно нагнуться.

– Ириен Альс из фэйрского Шассфора.

– О! Шассфор! – восторженно прощебетал проводник. – Я там бывал как-то. Красивые места. Тамошние травяные долины очень напоминают степь.

Теперь пришло время Альсу впасть в легкий ступор. Он вообразить себе не мог причину, по которой Роканд мог очутиться в самом сердце эльфийского царства. Разве только по личному приглашению владыки Иланда.

А проводник продолжал расхваливать красоты Фэйра, находя самые точные и достойные сравнения с другими местами обитаемого мира. Делал Роканд из Инисфара это вполне осознанно и намеренно, чтоб избежать долгих и скучных расспросов и довести до понимания лангеров, с кем они будут иметь дело. Очень разумно с его стороны. Альсу не составило труда догадаться о тактической хитрости маленького человечка. И он одобрил такой подход к делу.

– Стало быть, мастер Роканд, вы утверждаете, что переход по Ктэйлу вполне безопасен для жизни и здоровья?

Обращение «мастер» пришлось по вкусу проводнику.

– Мастер Альс, разве на свете есть хоть одно совершенно безопасное место? Но опасности Ктэйла ничуть не более страшны, чем в любой другой земле обитаемого мира. То зло, что издревле жило в Проклятых долинах, давно пожрало самое себя. И остались лишь предубеждение и обычный человеческий ужас пред непознанным, – заявил Роканд авторитетно.

– А тебе не было там страшно?

– Было, – усмехнулся проводник. – Но не больше, чем в путешествии по Аймоле или вдоль течения Бэйш.

Маленький человечек произвел должное впечатление, и Альс от имени своей ланги дал окончательное согласие тангару.

– Ты меня убедил, Анарсон. Когда выступаем?

– Послезавтра, – обрадовался торговец. – Эй, человечек…

Но закончить фразу, ему Альс не дал. Он наклонился к уху Анарсона и тихо, но отчетливо прошипел:

– Еще раз назовешь сего достойного мужа человечком – выдеру бороду. Только «мастер Роканд», и никак иначе. И балбесам своим скажи то же самое.

Пальцы эльфа сделали порхающее движение над роскошным предметом гордости тангара, подтверждающее реальность угрозы.

– Полегче, Ирье, а то мои парни уже за дубье схватились, – довольно спокойно ответствовал отчаянный купец. – И скажи спасибо, что я все ж таки не человек, а тангар. А то тебе пришлось бы стягивать с меня штаны. Не все бы тебя правильно поняли, лангер.

Анарсона трудно было смутить или испугать. И он был прав. Для равнозначной угрозы человеку нужно было бы приставить нож к другой части тела. Конечно, они посмеялись. Тангар принял просьбу Альса к сведению, а лангеры, в свою очередь, стали собираться в дорогу.

Но, как говорится в не слишком приличной степняцкой присказке, чему быть, того не миновать, и чему не быть, того за… ну, скажем, за ухо не поймать. Вечером того же дня Джасс слегла с жаром и сильной ломотой в костях. Мэд Малаган объявил, что это трехдневная лихорадка. Ириена известие вовсе не обрадовало. Трехдневной болячка называлась не оттого, что она проходила через три дня, а из-за повторяющихся с такой регулярностью приступов. Сама же лихорадка порой затягивалась на пять-семь шестидневий, а иногда и на полгода, если совсем не лечиться. А лечиться можно только порошком из корней дерева цинн, и никакая магия не поможет. Как известно, магия от заразы не помогает, будь ты хоть сам Хозяин Сфер. Иначе уж давно бы колдуны извели повсеместно и чуму, и холеру, и оспу, и всякий иной мор. Магией можно срастить кость, затворить кровь в ране, оживить утопленника, излечить (хоть и медленно) пораженное ударом сердце и даже остановить растущую в живом теле опухоль, но, например, перед той же чумой бессильны колдуны и пасуют самые могущественные целители. Поэтому Малаган только руками развел и отправился на базар за циннским порошком. Роптать он, конечно, роптал, но и сам когда-то точно так же маялся от подобной напасти. Впрочем, как и Пард, и покойник Элливейд. Как все люди. Трехдневная немочь – хворь несмертельная, но из колеи вышибает на какое-то время основательно. Просто надо пить лекарство и спать в своей постели.

– Вечно с людьми что-то приключается, – проворчал недовольный таким поворотом событий Анарсон. – И что теперь Альс решит? – спросил он у Унанки.

– Если он сказал, что пойдет с тобой Ктэйлом, то от слов своих не откажется, – заверил старого знакомца эльф, хотя и сам теперь был не слишком уверен. Слишком много чего изменилось в последнее время.

Изменилось, разумеется, многое, но не в отношении Ириена Альса к ланге и к данному слову. Эльфье обещание, как и прежде, можно было класть на весы вместо разновеса. Однако Альс не был бы самим собой, если бы всем кругом не осложнил жизнь. Джасс оставалась в Ханнате, и с ней должен был остаться кто-то из лангеров. В качестве гарантии безопасности. Да и негоже бросать болящую женщину в одиночестве в чужом городе, пускай даже она во все горло доказывает, какая она самостоятельная.

– Кинем жребий, – объявил Альс. – Но… – Он сделал многозначительную паузу. – Примут участие не все. Мэд – маг, и без него никто через проклятое ущелье не пойдет. Сийгин – стрелок, без него мы не можем обойтись. Пард и Тор приблизительно равны по силе, но я бы предпочел не рисковать человеческой природой, а то еще он снова заболеет. Оньгъе идет со мной в любом случае. Остаются Тор, Яримраэн и ты, друг мой Унанки.

Кривая ухмылочка на тонких губах эльфа сулила подвох. Тянули палочки разной длины. Чья будет самая короткая, тот и остается в Ханнате. Таковая оказалась в руках Унанки. К его вящему ужасу и негодованию. Он целый вечер провел в поисках заговора против своей персоны, пять раз измерил палочки и пришел к выводу, что без Малаганова колдовства дело не обошлось. Мэд настаивал, что чист и непорочен, как монашка, и непричастен к неудаче, постигшей эльфа. Унанки никакие доводы не убедили, и он переключился на Альса.

– Это твои штучки? Снова взялся за мое перевоспитание?

– Джиэс, я бы предпочел оставить Тора. Сам знаешь почему. Но так распорядился случай.

– Но почему я? Оставил бы Яримраэна. Он не из ланги.

– Кто-то мне всегда любил доказывать, что в мире должен существовать единый закон для всех, и справедливость не может пасовать перед властью королевской крови. Кто это был, Унанки? Ты, – самым невозмутимым образом ответствовал Ириен, не отрываясь от созерцания лангерского походного снаряжения, наваленного посреди двора. – Для меня в данном случае, когда речь идет о простом конвое, вы оба в равном положении. Гляди на проблему шире.

– Это как же? – подозрительно проворчал Джиэс.

– Решилась проблема с домом. Не нужно думать, на чье попечение оставить наше имущество.

Когда Альс пребывал в меланхолическом настроении, ругаться с ним было бесполезно. Даже другому эльфу.

– Смирись, – посоветовал Пард.

– Это будет слишком по-человечьи.

– А ты по-эльфячьему смирись. Тщательно и изящно, – съехидничал оньгъе.

От брошенного горшка с остатками пригорелой каши он довольно ловко увернулся. А может быть, Унанки не слишком метко целился. Эльф? Плохо целился? Ага-ага!

Когда-то здесь, на пологой вершине невысокого холма была застава, хранившая подходы к Проклятым долинам Ктэйла. Высокая башня возносилась к небу, и неусыпным дозором несли службу бдительные стражи, отваживая любого, кто вольно или невольно решил сунуться в широко раскрытую пасть ущелья. Ныне, спустя, может, двести, а может, и пятьсот лет, осталась лишь жалкая россыпь обтесанных камней в зарослях дикоцвета и полыни. Дороги тут вообще никогда не было как таковой.

– Что скажешь, мастер Роканд? – спросил у проводника Альс. – Задержаться ли нам на этом месте до рассвета или можно двигаться дальше прямо сейчас?

– Только лишних полдня потеряем, – заверил эльфа Роканд. – В ущелье полно мест, где можно устроиться на ночлег.

В отличие от приснопамятного Драконьего ущелья, Ктэйл вовсе не являлся узкой щелью в скалах. Одна каменная стена отстояла от другой как минимум на один полет стрелы. И если бы не неопровержимые доказательства обратного, то Альс назвал бы Ктэйл высохшим руслом древней реки. Таких мест в степи хватало, но там крутые склоны каньонов были почти гладкими. Исчезнувшие реки медленно резали земную породу и успевали основательно сгладить берега. В Ктэйле же был лишь изрядно выветренный и изъеденный эрозией камень, огромные гранитные валуны и черно-серый песок дна, похожий на пепел. Издали все это выглядело весьма зловеще. Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что кое-где через слой гравия сумели пробиться травы и меж камнями проросли деревья. Среди осыпей образовались целые рощицы цепких и жизнестойких скалолазок, в которых перекликались птицы. Альс снова с нескрываемым уважением покосился на сгорбленного мастера Роканда. Существа, всем своим видом доказывающего жестокому миру, что никакое телесное несовершенство не помеха жажде открытий, если хватает силы духа и отваги. Никто из могучих воинов, отважных путешественников и жадных купцов в течение столетий не осмелился отправиться на разведку в Ктэйл, а маленький, скрюченный тысячей болячек человек не побоялся и рискнул. На собственные средства эльф купил проводнику подходящего размера пони, чтобы тот мог влезать в седло и слезать на землю без унизительной помощи посторонних. И теперь мастер Роканд гордо восседал на черно-белой лошадке, указывая путь.

– Надо внимательно следить за склонами, – предупредил он. – Там полным-полно горных львов.

Несколько раз Сийгин замечал мелькание серо-палевых теней среди камней. Но караван был чересчур многочисленным, чтобы пробудить у хищников охотничьи инстинкты.

– А как ты оборонялся от львов? – полюбопытствовал орк у Роканда.

– Днем шел с факелом, обмазанным горючей смолой, а ночью прятался в маленьких пещерках, куда зверю не залезть. Тут таких множество.

– Они могли напасть всей стаей.

– Горные львы живут и охотятся поодиночке и скорее передерутся меж собой, чем нападут группой.

– Откуда знаешь?

– Изумрудный Гарани в своем труде «Все земные твари» описал маргарских горных львов, а здешние точно такие же. Видно, в свое время часть откочевала сюда, – охотно пояснил проводник.

Безопасности ради на ночь караванщики ставили свои фургоны в круг, а по центру импровизированной крепости жгли костер. Стража менялась каждые два часа. Дежурили по четверо, и один из часовых был непременно лангером. В тангарских караванах хозяин несет вахту так же, как и его подчиненные, без всяких скидок на возраст и достоинство. И если кому и было тяжко, то только Торвардину, и то морально. Его двойственное положение в обществе сородичей превращало каждое дежурство в пытку. Молодые тангары, совершенно не понимая, как вести себя с лангером, который одновременно имеет столь же невысокий общественный статус, как и они сами, предпочитали за самое разумное с Торвардином ничего общего не иметь. Его игнорировали точно так же, как чистокровные орки – Сийгина. Но Сийгин привык, а Тор – нет.

– Ага! – сказал Пард. – Вот теперь ты почувствуешь себя в шкуре эша.

Шкура эта оказалась тесна и крайне неудобна. Особенно если все время помнить, что ты сам на себя ее натянул. На привалах Тор сидел в сторонке, не принимая участия в разговорах сородичей, незваный и, главное, нежеланный собеседник.

– Я стал настолько другим, что даже не верится, – признался он Яримраэну. – Я словно уже и не принадлежу к своему народу. Мне претят их замкнутость и исконная тангарская приверженность вековым традициям. Все эти запреты дурацкие, жесткие правила.

– Ты считаешь, что традиции эльфов менее стойки, а предубеждения менее глубоки? – невесело усмехнулся принц-изгнанник. – Ты сильно заблуждаешься. Устои сильны именно тем, что дают опору всем и каждому без исключения. Даже тогда, когда в том нет никакой нужды.

– Да, наверное, кому-то надо каждый миг своей жизни ощущать за своей спиной мудрость предков, но если чувствуешь в себе силы стать чем-то большим…

– Тогда ты идешь в лангеры. Ты так и сделал.

– Но я не перестал быть тангаром…

– А Сийгин не перестал быть орком, – снова перебил Торвардина принц. – А я бы и рад оставаться просто эльфом, но кровь моего отца не дает мне быть самим собой, как я всегда этого хотел.

Кровь Пламенного Дома – непростое наследство. Когда твои глаза синее самого синего моря, когда твои волосы словно платиновое знамя, когда твоя шея просто не умеет гнуться в поклоне пред достойнейшим из достойных, когда самая прекрасная и любимая женщина страшится могущества имени твоих предков… В самый раз только и желать каждый миг своей проклятой жизни втоптать эту кровь в самую вонючую грязь. Да поглубже!

– Не суди своих сородичей, сын Терриара, они видят лишь то, что их научили видеть, – твое бритое лицо.

– Я знаю. Нельзя судить о Парде по всем оньгъе, нельзя по мастеру Роканду – о всех людях. Но от этого мне еще тяжелее. Для вас я – равный. Не только для лангеров, для всех остальных, кто не тангар, тоже. А для родичей я всего лишь неженатый парень, которому каждый бородач может указывать, что делать и как жить.

Яримраэн сощурился на тоненький серпик Сирин и философски заметил:

– Не зря ведь жрецы твердят, что мы все покараны богами и разделены на четыре народа.

– Жрецы каждый раз болтают все, что им в голову взбредет. Что ни век, то новую глупость, – вмешался в беседу Мэд Малаган, известный всей степи своим неверием ни в богов, ни в Пеструю Мать. Оставалось только гадать, как такому богохульнику сама же Предвечная и благоволит. – Люди и нелюди каждый раз вертят своей верой, как затертой скатертью. В одном месте пятно найдется – другой стороной перевернут.

– О тангарах такое не скажешь, – заступился за веру предков младший из подручных Анарсона – троюродный внук кузена сводного брата матери его супруги, совсем молоденький мальчик по имени Юртарин. – Каноны Священного огня незыблемы.

Тор благоразумно промолчал. Они с Мэдом спорили время от времени на божественные темы до хрипоты, и аргументы у эрмидэйца порой даже его самого наводили на странные мысли.

– А ну-ка, изложи мне постулаты своей веры, Юртарин, – азартно попросил Малаган, предвкушая неплохое развлечение.

– Огонь был началом, огонь станет концом! – гордо продекламировал тангар.

– Отлично! Дальше.

– Душа есть пламя, разум есть свет, вера есть жар, плоть есть пепел.

– Красиво сказано, – вздохнул Сийгин.

– Это истина! Творец высек лишь искру, из которой родился Священный огонь, породивший наши души, давший свет нашему разуму, и жар веры согрел остывающий пепел плоти.

– Действительно, сказано замечательно. Настоящая поэзия, мальчик. Но почему же из поэтических строчек сделали настоящий культ? Разве непонятно, что все это иносказание? Но нет! Гораздо проще, а главное, доходнее строить святилища, собирать десятину в пользу огнежрецов и принуждать покупать святые лампадки. Какая связь между символом огня и реальным огнем, на котором мы кипятим воду и варим кашу?

– Любой огонь священен! – воскликнул ошеломленный богохульством Юртарин.

– Даже такой?

Малаган дунул-плюнул на свой кулак и когда раскрыл ладонь; на ней плясал крошечный веселый лепесток пламени.

– Это волшебство. Фокус.

– А ты палец в него сунь. Если иллюзия, то ожога не будет, – ласково посоветовал Мэд. – Ну?! Боишься.

Юный тангар вспыхнул нескрываемой обидой, крепко сжал губы и решительно накрыл своей ладонью огонек.

– Ай!

Как и положено в таком случае, на коже вздулся пузырь ожога.

– Чем я не Творец, раз могу разжигать и тушить огонь по своему усмотрению? – ухмыльнулся эрмидэец. – Или, скажем, тот же Альс, который зажигает пламя единственным словом.

Все поглядели на безмятежно дрыхнущего эльфа, наблюдавшего уже, пожалуй, свой четвертый или пятый сон.

– А он может?

– Еще как! Только редко пользуется своим даром, – уточнил Яримраэн. – По принципиальным соображениям.

– Твой… фокус и настоящий Священный огонь вещи разные.

– Огонь везде одинаков, раз он обжигает и ранит. Я умею вызывать пламя, но я не равняю себя с Создателем и не тщусь именовать себя проводником его воли.

– Ты не тангар! – взвился мальчишка и умчался куда-то в темноту, прятать под колесами фургонов свою досаду и возмущение.

– Зачем ты его дразнишь? – с укоризной спросил Тор.

– Затем, чтобы он, вместо того чтобы талдычить чужие слова, ненадолго задумался.

– Тебе-то с того какая радость? – поинтересовался хмурый Анарсон, которого разбудили оживленные голоса.

– Мне? Никакой. Но, может быть, хоть как-то получится заставить мальчишку думать самостоятельно, а не умом его прадедов.

– Прадеды, эрмидэ, были не дураки и плохого своим потомкам не желали. Юртарину среди своих жить и меж своими судьбу свою искать. А ты только зря его с толку сбиваешь. Ты – человек, и у тебя своя правда.

Не по годам умен был хозяин инисфарской лавки «Разные вещи», путешественник, купец и немножко контрабандист Анарсон, сын Фольрамина. Не хотел он ни с лангерами ссориться, ни дальнего родича под тяжелые раздумья подставлять, а посему на разговоры теологического содержания был наложен категорический запрет. И продержался сей запрет до того мига, пока полуденным часом, спустя несколько дней пути, караван не подобрался к первой из двух Проклятых долин.

– Небеса! – только и смог выдавить из глотки впечатлительный эльфийский принц.

Лишь он и сумел промолвить слово, когда перед ними открылась панорама долины. Она была не просто огромной, она была исполинской. Наклонные каменные стены чудовищной чаши, на краю которой стоял купеческий караван, тянулись настолько далеко, насколько хватало обзора. Дальняя стена терялась в дымке. Пятнадцать фургонов, лошади, люди и нелюди – всех их можно было сравнить с плодовой мушкой, севшей на край медного таза. Но даже размеры не производили такого впечатления, как все то, что находилось в долине.

– Что это может быть? – тихо спросил Альс у проводника.

Человек лишь пожал плечами. И эльф его вполне понимал в этот миг. В мире, в его мире не существовало таких слов, которыми можно было бы описать и пояснить увиденное. Башни, ленты, клубки и гигантские нагромождения кусков чего-то неведомого, вздыбленная земля, реки застывшего металла и камня, дыры, отверстия, норы, чаши, купола, переплетения каких-то неимоверной длины лестниц, черные скрюченные «щупальца», будто ЭТО пыталось поцарапать небесную твердь или выколоть глаза лун. Все это росло из северного склона.

– Это… оно было живое? – охнул Малаган.

Тангары истово молились, не в силах воспринять открывшуюся им картину воплощенного безумия. Все, кроме Торвардина. Его глаза сияли.

– Должно быть, это чудо.

– Кто знает…

Альс не скрывал, что до глубины души потрясен. Чего он только ни ожидал увидеть: любых чудовищ, любые ужасы, – но чтобы у него не нашлось понятий и слов… У него, у Познавателя!

– Там внутри можно бродить годами. На десятки лиг внутрь склона и в глубь земли тянутся подземные круглые норы, частью оплавленные и спекшиеся в черные камни, частью прозрачные и сияющие внутренним светом, – молвил Роканд. – Что-то сгнило, что-то рассыпалось прахом, но я уверен, здесь когда-то кто-то жил.

– Люди?

– Не знаю. Ты теперь понимаешь меня, эльф? Я просто не знаю, как рассказать о том, что видел.

– В норах живут чудища?

– Нет. Ничего такого я не встречал. Там… пусто. Вернее сказать, все, что осталось, кроме… стен, давным-давно развеялось по ветру. Просто под ногами хрустит пыль.

– Безумие какое-то! Такого не может быть.

О великие небеса! Аннупарду Шого стало страшно. И он не стыдился своего животного дикого ужаса, который исподволь охватывал все его существо, стоило только бросить взгляд на Проклятую долину. Страшно было Сийгину, и эльфийскому принцу, и Анарсону… Все испугались. Альс тоже.

– И тем не менее… Ну что, пошли вперед?! Чего ждем-то?!

Не боялся только маленький человечек с детскими ручонками. И его удивительное бесстрашие заразило всех остальных.

Сначала двигались медленно, подозрительно оглядываясь на каждый шорох и не выпуская оружия из рук. Даже Альс не расставался с самострелом, оружием, которое он не то чтобы презирал, но брал при самой крайней необходимости. А то, чему не имелось названия, росло с каждым шагом, как горный массив. И с каждым шагом становилось яснее, что никакие сравнения не помогут воспринять эту реальность, соотнести увиденное с чем-то ранее понятым и понятным. Башни, оплавленные и зияющие отверстиями, возносились высоко-высоко. Широкие толстые разорванные ленты, натянутые на мощных опорах, провисали на головокружительной высоте. Купола, покрытые чешуей из металлических пластин, закрывали своими силуэтами полнеба. Возле круглого входа в нору, в которую без труда могла бы вплыть маргарская гиррема, груженная зерном, караван остановился. Мастер Роканд утверждал, что нора тянется очень далеко и местами нижняя поверхность обрывается в бездонные ямы и провалы.

Альс спешился и осторожно приблизился к распахнутому зеву рукотворной норы. Без сомнений, эта нора сделана чьими-то руками. И спланирована разумом. Чересчур гладки стены и идеальная окружность диаметра. На срезе из каменной толщи торчали тонкие металлические пруты. Очень похоже на жилы растительного стебля, но, скорее всего, неведомые строители имитировали структуру живого растения. Камень потихоньку рассыпался от времени, обнажая внутренности стен.

– А насквозь пройти нельзя? – поинтересовался практичный Анарсон. – Через все это – на ту сторону долины.

Мастер Роканд отрицательно покачал головой.

– Я бы не решился. Нора может свернуть в сторону, а мы и не заметим. Лучше давайте обойдем этот город по краю.

– Как ты сказал? Город? – вскинулся Альс. – Да, я думаю, это все-таки город.

Он запрокинул голову, чтобы обвести взглядом близстоящие «строения».

– Вот поглядите-ка. Те отверстия в полукруглой толстой башне…

Башня состояла из пластов, положенных друг на друга в количестве двадцати пяти штук, и чем-то она походила на слоеный пирог. В одном месте кусок башни был срезан единым махом, и внутри обнаружились пустоты и ячейки, как в осиных гнездах. Только ячейки были прямоугольные.

– Они похожи на… загоны… или камеры…

– Там пусто. Ни вещей, ни тряпок, ни других следов, – пояснил проводник. – Только куски легкого непрозрачного стекла.

– За столько веков все могло истлеть, – рассуждал вслух Ириен. – Я думаю, что город был подземным…

– А потом его сверху ка-а-а-ак чем-то долбанули и выковыряли наружу, – продолжил его мысль задумчивый Пард. – Кротовьи ходы, которые копнули лопатой.

– Ничего себе «кротовьи» норы. Тут столько железа и камня… – изумился Тор. – Зачем строить такой город под землей?

– Возможно, на то были особые причины. Скажем, снаружи было опасно.

– Но, Альс, кто в состоянии сделать подобное?

– Понятия не имею. Но кто-то же сделал… когда-то… зачем-то…

Эльф с головой нырнул в изучение загадочного образования, которое мысленно теперь именовал городом. Он прошелся по норе туда и обратно, докуда хватало естественного света, в поисках еще каких-либо доказательств своей теории. Сквозь дыры в стенах и потолке он видел то синеву небес, то переплетения изъеденного ржавчиной и целого металла, нанизанные на железные пики куски камня, крошащегося от дуновения ветра. Кое-где под ногами у Альса обнаруживались дорожки бурого порошка, присыпанного толстым слоем пыли. Дорожки тянулись параллельно друг другу, словно указывали направление. Там, где камень успел рассыпаться в труху и куда доставали солнечные лучи, росла трава и всяческие сорняки.

– Эй! Альс! Хватит бродить! Пора в путь! – прокричал ему Анарсон. – Мы ж вроде в Мбротт собирались.

– Неужели тебе не интересно?

– Интересно, – нехотя согласился тангар. – Будь я лангером, то тоже побродил бы здесь с месяцок. Но я купец, и дело мое ехать в Мбротт. И пусть тут хоть боги сходили с небес. У нас есть цель и договоренность.

– Ладно, – уныло согласился Ириен.

Сейчас он готов был полжизни провести в этом удивительном и загадочном месте. Его терзали тысячи вопросов и тысячи догадок.

Караван двинулся в обход, то приближаясь к «городу», то отдаляясь от него, лавируя между невысокими холмами, в очертаниях которых угадывались занесенные почвой и заросшие растениями нагромождения древних развалин. Местами попадались участки, где почва, камень, металл и что-то такое еще были сплавлены воедино, образовав черную матовую массу, успевшую за века пойти трещинами. Жизнь оказалась сильнее камня и металла. Деревца пробивали жуткую корку и вырывались на волю, тянулись вверх, а их корни продолжали ломать каменные плиты и подножия высоченных слоистых «башен». В пустотах и дырках свили себе гнезда птицы и сделали логова звери. Вблизи было отчетливо видно, что жизнь побеждала по всем фронтам, желая окончательно поглотить остатки «города». Пройдет еще тысяча лет, и тут не останется ничего, напоминающего о хаосе и разрушении. Ничего ровным счетом. Точно так же, как уже не осталось никаких следов от тех существ, которые создали все ЭТО.

Двигаясь кружным путем, караванщики время от времени слышали далекий шум падения и могли только гадать, что происходит там, куда не достают их взгляды. Пока сами не стали свидетелями, как с неимоверной высоты очередного купола ветер оторвал кусок «шкуры» и бросил на землю. Малаган, Альс и Сийгин пришпорили коней и поскакали поглядеть на «чешуйку» поближе. Вернулись слегка пришибленные впечатлениями. Она оказалась в длину пять мужских шагов, а в ширину семь шагов и сделана была из какого-то непонятного материала, который гнулся и крошился на излом, но при прямом попадании арбалетным болтом на нем даже царапины не оставалось. Сийгин, не будь дурак, наломал целую торбу кусочков, намереваясь сделать себе куртку-бригантину.

– Как ты собираешься пришивать к коже куски, если в них дырку нельзя сделать? – спросил Мэд.

– А я наделаю с изнанки много мелких плоских карманчиков и разложу по ним эти штучки, – нашелся хитрый орк. – И защита немалая, и легко носить. А ведь там, на куполе, таких «чешуек» видимо-невидимо. Вот бы посмотреть, что под куполом сохранилось.

Анарсон с интересом и уважением глянул на орка.

– Ты сделай себе «бригантину», испытаем, и ежели выйдет удобно, то будем такие продавать. Такой товар всегда найдет себе покупателя. А навар пополам.

– Главное – никому не проболтаться, откуда броня родом, – добавил Малаган.

Не родился еще такой тангар, который бы не учуял намечающуюся выгоду и не преминул ею воспользоваться. И какой бы абсурдной или смешной ни показалась идея, но настоящий тангар уловит в ней возможность обратить абсурд и смех в твердую серебряную, а лучше всего в золотую монету.

– Не переживай, эрмидэ, неболтливы уродились. А где Альс?

Эльф, воспользовавшись заминкой, углубился в развалины чего-то многоярусного, пронизанного по спирали широкими лентами сверху донизу. Ленты тоже состояли из слоев, только в одном из них Альс узнал затвердевшую смолу из горячих вулканических озер Валдеи. Подниматься выше третьего уровня он не решился. Уж больно хрупкими выглядели эти ленты. Ряды колонн на каждом уровне казались бесконечными, а высоко под потолком висели клубки каких-то пыльных веревок. Альс попытался рассмотреть веревки поближе и стал искать место, где он бы мог до них дотянуться. Слишком уж высок оказался потолок. Эльф осторожно двинулся в глубь уровня, опасаясь провалов и других неприятных неожиданностей. Одного раза, когда под ногами рассыпался целый кусок серого камня, из которого здесь было сделано практически все, Ириену хватило. Но вместо интересных веревок эльф нашел огромную кучу… слипшихся между собой ржавых «листков». В некоторых имелись отверстия, в некоторых нет, одни почти сожрала ржавчина, другие оставались блестящими и гладкими на вид. Альс обошел кучу несколько раз, пытаясь определить, где у нее начало, а где конец, где перед и где зад. В общей массе можно было выделить несколько ребристых круглых «бубликов» в диаметре не больше локтя, еще в паре предметов Ириен опознал что-то близкое к понятию «колесо».

– Вот ты где! – воскликнул Сийгин. – Я уж подумал, что ты заблудился.

Орка заслали на поиски Альса встревоженные долгим отсутствием лангеры и разгневанный очередной задержкой Анарсон.

– Ух ты! Какая штуковина!

Сийгину тоже понравилась находка эльфа. Он протянул руку, чтобы потрогать серебристо блестевшую «косточку» на одном из «листиков»…

– Осторожнее! – крикнул Альс, но было уже поздно.

Куча с едва слышным вздохом на глазах рассыпалась на мельчайшие кусочки и пыль.

– У меня такое чувство, что здесь все заколдовано, – сокрушенно молвил эльф. – Касаешься чего-то – и оно моментально исчезает, унося в небытие свою тайну.

– Альс, ты же Познаватель, ты должен узнать, что тут было такое.

Эльф аккуратно разгреб образовавшуюся гору мусора в поисках чего-то стоящего внимания. Кусочки ржавчины, труха и почти истлевшая «кожа».

– Гляди! Червячки!

Несколько толстых нитей, которые раскопал Альс, действительно походили на червячков. Кожица снаружи и металлическое нутро. Кожица разноцветная: у одного желтоватая, у другого вроде бы как красная.

– Ни головы, ни хвоста, – изумился Сийгин. – Отрубили?

– Они неживые. Где ты видел живое существо, у которого внутри железо? Это… – Альс долго подбирал подходящее слово, – …веревочки, которыми что-то связывалось. Точнее я не могу определить.

– А как же Истинное Имя? Ты же можешь.

Эльф нервно покрутил в руке «веревочки», наблюдая, как по кожице идут маленькие трещинки.

– Сийгин, тут ни у чего нет Истинного Имени. Единственное, что я сумел понять… здесь, в этих башнях, жили смертные.

Орк промолчал, ему стало совсем не по себе, и он не стал выяснять, какие именно смертные обитали в жутких неуклюжих строениях. Не орки, это точно. Он ухватил эльфа за плечо и поволок за собой обратно.

– Пошли отсюда, Ирье! Нам здесь не место, это точно. А то вдруг это Старое Зло? И оно пожрет наши Имена тоже?

Какие иные выводы может сделать существо, для которого Истинные Имена являются основой мироздания? Рассказывать о своем открытии Альс не решился никому, кроме Мэда Малагана. И то после того, как лагерь, вставший на ночлег как можно дальше от края «города», погрузился в сон. Они вызвались вместе дежурить, таким образом получив возможность поговорить наедине.

– Как это – нет Истинных Имен? – не сразу понял Мэд.

– Вот так вот! – подозрительно сипло сказал Альс.

Его лицо исказилось страданием, словно эльф готов был разрыдаться. Почти. Он по-мальчишески шмыгнул носом.

– Скажи мне кто угодно – хоть сам Ар'ара, хоть Фьеритири, я бы тоже ни за что не поверил. Такого не бывает и быть не может. И не должно быть… Здесь невозможно пользоваться Отражениями и не осталось никакой Силы.

– А Образы? – уточнил эрмидэйский маг.

– Очень слабые, почти стертые. Я ничего не ВИЖУ. Поначалу я решил, что дело во мне. Что это я утратил свой дар.

Малаган ощутимо вздрогнул после этих слов.

– Да, я тоже чуть с ума не сошел. В первый миг. А потом понял, что все, что вокруг: люди, тангары, ты, Ярим, лошади, деревья… в общем, все осталось по-прежнему. А вот ОНО… – эльф махнул рукой в сторону «города», – …оно мертво с точки зрения магии. Вернее, – эльф понизил голос до едва уловимого шепота, – ОНО никогда и не оживало.

– Ты хочешь сказать, что все эти строения, все, из чего они сделаны, все, кто там жил, никогда не имели Имен? – спросил Малаган посеревшими от ужаса губами.

– Неживые предметы – да, а живые… не совсем так… возможно, они просто не знали своих Имен.

– Никто? Совсем никто?

Как объяснить, что Познаватель ВИДЕЛ в толщах камня и сквозь паутину времен смутную, почти неощутимую ауру живых существ так, словно они никогда не воплощались. Орды призраков, легионы безымянных.

– Либо, как сказал Сийгин, подействовало Старое Зло, либо в те времена так было… принято. Похоже, мы уже никогда не узнаем правду, – заключил эльф, совершенно убитый собственным открытием.

Малаган потрясенно закрыл лицо руками. Мир испокон времен зижделся на истине, что у ВСЕГО ЕСТЬ ИСТИННОЕ ИМЯ: у демонов и богов, у вод и рек, у каждой травинки и у каждого ветра, у любого живого создания, и у лун, и у морей. Маг может узнать Истинное Имя, Познавателю это сделать еще проще, но не родилось еще такого могучего мага, такого Познавателя, который бы сумел завладеть Истинным Именем… скажем, реки. Для этого ему придется узнать Истинное Имя каждого ручейка, который впадает в общее русло, каждого камушка и каждой песчинки на дне и еще тысячи тысяч Имен. Власть, конечно, сладка и притягательна, но не такими средствами. Можно мостить дороги золотом и крушить врагов плененными волшебством ветрами, но есть ли в том смысл, если на золото можно купить целую армию и воевать недруга мечом и огнем. И не рисковать собственной душой и собственной Силой, ежели таковая есть в наличии. Магия – мощная сила, но здравый смысл подсказывает, что простые дела делаются простыми средствами. И наоборот.

Да, Истинное Имя делает всех, особенно людей, уязвимее, но отсутствие его означает… что человека нету. Нет, не было и никогда не будет. По-другому и не скажешь.

– Мэд, ты ведь читал «Незаконченную повесть времен»?

– Да, конечно, меня Тайшейр заставлял учить целые главы из нее.

– Помнишь что-нибудь из первой главы?

– А как же… «Сгорел мир неправедных. Боги сошли с небес и покарали грешников, разделив Первый Народ на четыре разные расы в наказание за четыре смертных греха – братоубийство, гордыню, нетерпимость и жадность…» Правильно? И что?

– Пока не знаю… Подкинь-ка дров в огонь. Ветер крепчает.

Ветер крепчал. Он был сухой и резкий, как те пощечины, которые так любила раздавать леди Мора из Ятсоунского храма за самые мелкие отступления от правил послушания. Пришлось закрыть все ставни и сидеть почти весь день возле очага в сумрачной кухне. Закутанная в одеяло с головой, Джасс устроилась на низкой скамеечке, так чтобы можно было прислониться к теплому печному боку. Трехдневная лихорадка вконец ее измотала, сны становились все запутаннее, мысли тоже. Снился прибой на пляже за окраиной Храггаса. Буро-зеленые волны с шипением обрушивались на берег, разбрызгивая в разные стороны грязно-белую пену, и, недовольно бормоча, откатывались обратно. Джасс любила смотреть на грохочущее море, не переставая ни днем, ни ночью мечтать о том, чтоб однажды родилась огромная волна, которая единым махом смоет Храггас вместе со всеми его жителями. Снились незнакомые горы со склонами, заметенными снегом. Снились так, словно Джасс смотрела на эти горы с высоты птичьего полета, в ушах свистел ветер, глаза слепило, и нестерпимо, хотелось кричать в голос. Но страшно, страшно не было. Снились мерцающие желтыми огоньками длинные темные тоннели, расчерченные ало-золотыми полосами. Снились незнакомые люди и невиданные звери. И мысли Джасс бродили без всякой определенной цели, бродили потерянными серыми тенями меж лениво колеблющихся на сквознячке полупрозрачных занавесей, по тончайшей границе снов и яви, заступая то по одну, то по другую сторону этой границы. Целебная кора дерева цинн делала свое дело. Но как-то совсем уж медленно. А ветер крепчал с каждым днем. Где-то по дому, по ее дому, бродил потерянный Джиэссэнэ, словно ребенок, заблудившийся в высоком травостое.

Уходя, Альс в шутку пригрозил, что умеет считать до двух, и если по возвращении кого-то не досчитается, то кое-кому головы не сносить. Но по прошествии нескольких первых дней его отсутствия бывшая хатами уже не была так уверена, что Ириен на самом деле пошутил. Время от времени у бывшей хатами прямо-таки руки чесались удавить Унанки. Эльфы умеют, если захотят, испортить настроение и превратить каждый день в пытку одними только намеками и кинжально-пронзительными взглядами. До откровенных упреков Унанки не опускался, страдал отчаянно и не скрывал, кто является причиной его унизительного положения. И только постоянная усталость и телесная слабость, сопутствующие трехдневной лихорадке, защищали Джасс от тщательно насаждаемого в ней Джиэсом чувства вины. Каждый взгляд, жест и вздох отчетливо и во весь голос заявляли: «Вот видишь, недостойная женщина, до чего ты довела великого эльфийского воина, которого бросили на произвол судьбы его побратимы и соратники из-за тебя, твоего телесного несовершенства, которое свойственно всей вашей расе в целом и тебе как самому жалкому ее представителю в частности». А может быть… может быть, Джасс только чудилось то, чего не было в действительности. Может быть, это говорил не голос разума, а голос болезни. Не осталось сил злиться и негодовать, даже когда Унанки забывал покормить ее рыб.

– Ты спишь?

– Нет.

– Поешь, пока не остыло.

– Угу.

Миска бездонная, как жерло вулкана, как морские пучины, как бассейн во внутреннем дворике, как…

– Не спи! Сколько можно дремать?!

Унанки растолкал ее и снова сунул в руки выпавшую на пол миску. Благо каша получилась густая и не разлилась.

– Поговори со мной, – просила она. – Чтоб глаза не слипались.

– Давай я лучше тебе хассар сварю. У меня еще осталось из старых запасов, – предложил эльф после некоторого колебания.

– Свари… но пока будешь варить, говори вслух.

– О чем?

– Ну, скажем, о том, как ты меня ненавидишь.

Суровый лик Джиэссэнэ странным образом смягчился. Плотно сжатые губы прорезала улыбочка.

– Делать мне больше нечего – тебя ненавидеть. При желании я всегда смогу найти парочку неприятных личностей, чтобы пощекотать себе нервы острыми ощущениями.

– Неужели? – подозрительно проворчала Джасс.

– А ты вообрази себе.

Эльф осторожно и ловко раздул в маленькой жаровне угли, поставил на решетку ковшик с заваркой. Горький запах поплыл в воздухе, едва вода стала закипать. Говорят, что хассар пахнет ветром странствий, что аромат его зовет в дорогу самого завзятого домоседа, а вкус заставит потерять покой. Наверняка так оно и есть, если Джасс ощутила позабытый прилив бодрости, едва только увидела, как густая пурпурная ароматная струйка потекла в чашки. Хватило ровно на двоих.

– Ах-х-х! – почти одновременно выдохнули они с эльфом, пригубив обжигающий напиток.

– Клянусь, оно стоит того золота, которое плачено за каждую меру, – восторженно молвил Джиэс, оторвав губы от краешка чашки. – Прямо так и чувствую, как внутри разливается тепло и радость.

Джасс только и смогла, что согласно кивнуть. Хотелось пить и пить эту жгучую терпкость, преображающуюся на языке в нежную сладость, неуловимо близкую к пронзительной горечи. Недаром в старину о хассаре слагали стихи все великие поэты-классики, черпая в простоте ритуала и в изысканности вкуса вдохновение.

– У тебя такое лицо, словно ты сейчас процитируешь какого-нибудь полузабытого мудреца, – сказала Джасс.

Чувствовала она себя на удивление бодрой и полностью свободной от мыслей-снов.

– Не буду. Да и не знаю я никаких таких цитат, – заверил ее эльф. – Я простой воин. Это ты у Альса спроси про мудрецов. Он в свое время чего только ни прочитал, пока ходил в учениках у мастеров Цитадели.

– Я думала, вы вместе выросли.

Унанки пристально поглядел куда-то поверх ее головы, словно из Ханната пытался разглядеть свое далекое детство.

– Ха… Можно и так сказать. Но я жил в деревне на другом берегу озера, а Ирье – на острове с Мастерами, – улыбнулся своим мыслям Джиэс. – Они иногда отпускали его поиграть со мной. Других детей в округе все равно не было.

Человеку представить себе деревню, где есть всего один-единственный ребенок, довольно сложно. Да и вообразить себе Унанки ребенком почему-то гораздо легче, чем Альса. В светловолосом, солнечном эльфе до сих пор хранилось что-то от мальчишки-непоседы. До ужаса любопытного, ловкого, как белка, быстрого на подъем и охочего до проказ маленького эльфенка.

– А правду говорят, что эльфьи дети не слишком… красивы? – осторожно поинтересовалась Джасс.

– Не знаю. Я в зеркало смотрелся редко. Но не исключено, что так оно и есть, – ухмыльнулся эльф. – С точки зрения людей. Особенно по сравнению с орчатами.

Следует один раз увидеть двухлетнего крошку-орка, чтобы уяснить раз и навсегда: все остальные детишки любой расы всего лишь маленькие уродцы. Столько очарования в огромных кошачьих глазенках, пухлых щечках и губках. Ни одна нормальная женщина не пройдет мимо такого славного, прелестного карапуза. Наверное, именно поэтому никому и никогда в Темные века не удавалось до конца извести орков. Хотя не единожды пытались это сделать почти все: людские короли, эльфийские принцы и тангарские старейшины. Темные века крепко хранят тайны своих войн и причины жестокой вражды между расами, но сохранившиеся летописи гласят, что иногда орков уничтожали без остановки целыми столетиями. И тем не менее раса снова возрождалась. Если бы так круто разок взялись за эльфов, то об их существовании уже успели бы сто раз забыть. А оркам хоть бы хны. Если не крестьянка подберет на пепелище чуть живого маленького орчонка, то царице река принесет корзинку с златоглазым детенышем-сиротой. И вот уже не прошло и полутора сотен лет, как новые поколения орков заселяют опустошенные войнами и карательными экспедициями земли, густо политые кровью их предков.

– Ириен был всегда… э-э… отнюдь не по-детски злоязычным. Да и как бы обычный ребенок смог жить в компании с тремя старыми волшебниками, состоящими на одну половину из магии, а на вторую – из нравоучений?

– А я-то думаю, откуда в Ириене столько занудства…

– Это не занудство. Просто он редко снисходит до разъяснений, но уж если снисходит, то углубляется в такие детали, что только успевай запоминать.

– Ты так говоришь, словно уже и зла не держишь…

– В своем ли ты уме? Какое зло? Я тебя уверяю, Ириен, оставив меня в Ханнате, менее всего преследовал целью присмотр за тобой или за домом.

– Правда?

– Джасс, он Познаватель, запомни ты это навсегда. Ириен Альс никогда и ничего не делает просто так. И не из-за врожденной хладнокровности, а лишь оттого, что он каждый миг читает невидимые всем нам знаки. Я чем угодно готов поклясться, что торчу тут рядом с тобой с целью узнать и осмыслить часть своей жизни. Ириен на такие штуки мастак.

Не поверила эльфу Джасс. Не врал Унанки, но сам не ведал, о чем говорит. Она не могла доказать свою правоту, лишь неведомым чувством улавливала его ошибку.

Познаватель в Альсе, а именно он был основной составляющей личности эльфа, скрепя сердце сдался только спустя три дня, когда путешественники одолели большую часть пути по Проклятой долине. Анарсона бесили постоянные отлучки эльфа в развалины, и даже угроза урезать оплату вдвое не урезонила Ириена. Мало того что сам рисковал, так еще и Малагана за собой утягивал, их единственного колдуна.

Альс отчаянно пытался отыскать хоть какой-то след, указывающий на то, кем были обитатели «города». В том, что все они без исключения погибли, Ириен не сомневался. Однажды во время своих вылазок в очередную «башню» он нашел вплавленные в полупрозрачный камень несколько пальцев. Чьи это были пальцы – человеческие, орочьи или тангарские, определить он не решился. Да и в то, что это именно пальцы, остальные путешественники поверили не сразу. На первый взгляд – две обугленные веточки, чудом сохранившиеся в толстом слое похожего на мутное стекло камня. Но эльф углядел остатки ногтей и готов был биться об заклад, что эти «веточки» именно пальцы рук, а не что-либо иное.

Анарсон вместо долгих споров предложил взять кусок с собой и продать как редкий артефакт. Заодно и денег заработать. Маги за находку на ножах драться станут. Однако меркантильным планам тангара никогда не суждено было сбыться. Проклятая долина стойко держалась за свои тайны. Ни вырубить, ни отпилить кусок камня-стекла со столь экзотическим включением общими усилиями караванщиков не удалось. И хоть был уперт сын Фольрамина невероятно, даже по тангарским меркам, но и он, по сошествии пяти потов, бросил безнадежное занятие.

– Шибко сильный огонь пылал. Все в единый ком сплавилось, – заявил он себе в утешение. – Волшебное небось пламя. Я такое только раз видел. Разбойники подрядили мага одного, чтоб помог взять богатый замок. Ну, тот и попалил стены так, что камни спеклись и стали скользкими.

– И чего потом было? – полюбопытствовал Сийгин, жадный до батальных сцен и живописаний.

– А ничего. Свои же колдуны того мага повязали и порешили, согласно мажьему кодексу. Верно я говорю, Мэд Малаган?

Островитянин рассеянно кивнул. Общеизвестно, что волшебникам как боевой силе запрещено участвовать в военных действиях на любой стороне, используя боевую магию лишь в поединке. Говоря проще, закидывать противника огненными шарами, напускать на пехоту облака отравы, а также метать молнии в боевом строю Оллаверн запретил строго-настрого шесть сотен лет назад. Хочешь биться с врагом – бери меч и рази супостата один на один. Магический поединок дело иное, и на этот случай существуют свои правила и уложения. С запретом Облачного Дома никто особо сильно не спорил, кроме самых завзятых завоевателей, от природы лишенных здравого смысла. Поля сражений более ранних лет (до запрета) служили весомым аргументом в пользу решения магистров. Вид покрытых пеплом, бесплодных на веки вечные долин отваживал от соблазна попользовать магию в бою большинство духовных и светских правителей. Соседа, как правило, хотят завоевать с целью поиметь выгоду и пользу от новоприобретенных земель, а не для того, чтобы править потом безжизненной пустыней. Хотя прецеденты, конечно, бывали, но оллавернским магистрам проще было устранить особо задиристого и неразборчивого в средствах владыку, так сказать, превентивно. И необязательно собственноручно или с помощью магии. Подойдут и жадные ручонки конкурентов на престол. Да и утомленные ожиданием наследники бывают весьма сообразительны по части душегубства венценосной родни.

– Не хотел бы я здесь очутиться в те времена, – проворчал Сийгин. – Вот увидите, здесь и есть гнездо Старого Зла. А мы бродим и будим его почем зря.

– А ты гляди, еще накличь нам, – огрызнулся Пард, который очень не любил разговоры о вещах, выходящих за рамки человеческого понимания. – В одном ты прав, Сийтэ, нечего нам здесь делать!

Остальные лангеры были настроены не менее решительно, и Альсу волей-неволей пришлось смириться со своим поражением. Больше он в «город» не сбегал. Примерно целых два дня. Терпеливо исполняя свои обязанности командира охранного отряда и только ночью удовлетворяя жажду открытий в компании Малагана и принца Яримраэна. Мэд был убежден, что изначально «город» построен огненными демонами под землей, потом демоны передрались, как это у них, по утверждению магистра Дрэмонда, принято. Город свой демоны пожгли, и земля обрушилась, а выжившие убрались в Нижние миры. Потому не осталось никаких следов. Кто знает, как устроены города демонов? Никто. Вот и не с чем сравнивать.

Эльфийский принц также проявлял немалый интерес к развалинам Проклятой долины, и более того, у Ярима имелась собственная теория относительно местных загадок.

– Здесь жили пришельцы с Шерегеш.

– Что ты несешь Яр? На Шерегеш никто не живет, – фыркнул Малаган.

– Теперь не живет, а раньше жили. Все древние легенды наперебой рассказывают, что с луны Шерегеш прилетали драконы, кронозаны и птицекони.

– Кронозаны? Нет никаких кронозанов, принц. Бабкины сказки, – веселился Мэд. – И птицеконей нет.

– Я знаю. Пусть все это выдумки, но малая часть истины в легендах обязательно содержится, – не сдавался Яримраэн. – Сам факт того, что с луны можно прилететь, говорит о многом.

– Ты еще скажи, что с Сирин тоже кто-то прилетал.

– Про Сирин нет никаких легенд. Она слишком мала и движется слишком быстро. Поэтому мы видим, что она встает не на востоке, а на западе, – просветил эрмидэйца принц. – А на самом деле Сирин крутится в том же направлении, что и Шерегеш.

– Никогда не думал, что ты такой знаток в движении звезд и планет, – удивился Ириен.

– В Тинитониэле живут не только самые красивые женщины, но и самые лучшие астрономы обитаемого мира. Владыка Иланд привечает в равной степени и тех и других.

– Радует, что при дворе папаши тебя интересовали не только дамские прелести, – съехидничал Мэд.

– Разумеется, я глядел не только в разрез декольте придворных дам, но и в телескопы. И видел, что вся Шерегеш усеяна круглыми долинами вроде нашей. Вот я и подумал, что, наверное, когда шерегеняне решили поселиться здесь, то построили себе похожую долину.

– А развалины ты тоже там видел? – уточнил Ириен.

– Нет, не видел. Слишком далеко, да и, скорее всего, они там рассыпались в прах.

– А как они прилетели к нам?

– Не знаю. Должно быть, на драконах.

– А потом поссорились с драконами и те их пожгли?

– Что-то в этом духе.

– Сомнительно, – заявил Малаган. – Спору нет, полетать на драконе я бы сам не отказался, но чересчур уж красиво получается. По-сказочному. Так не бывает.

Они с Яримраэном заспорили не на шутку, взаимно приводя различные примеры того, «как бывает». В конце концов эльф напомнил Мэду историю его собственной семьи. Ведь женился же прадед Малагана Великий герцог на простолюдинке, невзирая ни на что. Наплевал на традиции, казнил парочку потенциальных отравителей и закрыл глаза на то, что избранница оказалась немножечко ведьмой. Хотя обычно только в сказках король женится на пастушке. В ответ Мэд невесело усмехнулся и заметил, что потомки, особенно его родители, были не слишком благодарны дедуле за свободомыслие в матримониальных отношениях, исходя из того, что получилось из их первенца. Это во-первых. А во-вторых, Великий герцог, по семейному преданию, изменял своей красавице направо и налево. В итоге простодушная ведьма попыталась извести одну из фавориток и сама оказалась в темнице. Казнить законную супругу «добрый» прадед не стал, но остаток дней она провела в лечебнице для душевнобольных.

– Как показывает историческая практика, все самые загадочные, удивительные и невообразимые события объясняются очень и очень просто. Причина почти всегда проста и незамысловата, как удар дубиной по черепу, – согласился Альс с доводами эрмидэйца.

– И какая же простая причина породила Ктэйл? Если тебя не устраивают эмигранты с Шерегеш и драконы-мстители, тогда что?

Ириен развел руками. Его дар Познавания молчал, но обычный жизненный опыт или то чувство, которое люди зовут интуицией, нашептывали эльфу, что существует иное объяснение. Только оно еще не найдено. И возможно, никто и никогда его не отыщет. Потому что дело отнюдь не в драконах и не в демонах.

Проводник Роканд, к всеобщему удивлению, не принимал активного участия в жарких дискуссиях. Он слушал вполуха своих подопечных, но делиться собственными мыслями не собирался. Конечно, может быть, маленький человек не считал себя достойным собеседником, но Альс подозревал, что версия проводника гораздо более радикальна и спорна, чем варианты Малагана и Яримраэна. Но хитрый мастер Роканд умудрялся выскользнуть из хитроумнейших словесных ловушек, которые Альс регулярно расставлял ему в любом разговоре. И все же неизбежное именно потому так и называется, что сколько ни убегай, а оно будет бежать быстрее и все равно настигнет.

До выхода из Проклятой долины оставался один-единственный дневной переход, и, чтобы сберечь силы, стоянку решили разбить еще засветло. Распрягли лошадей, давая животным возможность как следует отдохнуть и попастись. Тангары затеяли легкую помывку. Не сами, конечно, затеяли, а с подачи Анарсона, уже давно и беспрестанно язвившего соплеменников за неаккуратность. Так деликатно интерпретировал Яримраэн многоэтажный тангарский мат, посвященный вонючести и немытости не шибко опрятных юношей. Зима в здешнем климате вовсе не означала ни холодов, ни снегопадов, ни ледяных ливней, а молодые тангары снарядились так, словно в Ветланд собрались. А следовательно, беспрестанно потели немилосердно в своих теплых туниках. Сказывались вековые традиции и вековое тангарское упрямство. Ибо ежели зима, то положено надеть исподнее, на него тонкую рубаху, поверху тепленькую рубашечку, а потом тунику либо куртку с подкладкой. Тор молча воротил нос, мысленно, и не только, воздавая хвалу своему образу жизни, столь отличному от жизни правоверных родичей. На фоне Альса или Сийгина, которым никакой закон не писан, Торвардин смотрелся консерватором из консерваторов. Однако же, как известно, все познается в сравнении. И в особенности запахи, исходившие от тангаров-ортодоксов и от тангара-вольнодумца.

– Козлы смердючие! Небритые задницы старых баранов воняют меньше, чем ваши рубашки! – разорялся Анарсон.

Купец занял командирскую высоту над небольшим веселым ручейком, швыряя в него стоящие стоймя штаны своих подопечных, а следом их самих, выбирая особо провинившихся на стезе дурного запаха.

– Конскими скребками буду бока скрести, выродки недоделанные! Колотушкой волосья стану бить!

Угрозы тангарского купца простирались от простого мордобития до подробнейшего доклада ближайшим родственникам, в особенности мамашам, чьи косы позорят пред иными народами нечистоплотные юнцы. Сам же Анарсон, сколь ни блюл покой седой старины, а умудрялся выглядеть даже в Ктэйле щеголевато и достойно главы уважаемой семьи.

Смотреть на помывку тангарских парней было смешно, но не особо любопытно. Гораздо сильнее Ириена влек к себе «город», который завтра к вечеру скроется из глаз, и, скорее всего, более никогда эльфу не доведется увидеть его своими глазами. Жизнь эльфийская длинна, никто и спорить не станет. Только нашептывает гнусный и сиплый голос где-то внутри, что ничего подобного у Ириена не повторится никогда. И не потому, что не захочет отчаянно любопытный Познаватель снова очутиться посреди Проклятой долины, он-то, может, и захочет, но слепая Каийя не выкинет более такого хитрого расклада, не сплетутся воедино возможности с желаниями, а намерения с повелениями. Не быть этому, не быть…

«А чему же быть?»

«Да мало ли у тебя забот, Познаватель?»

«Все, какие ни есть, мои».

«Самоуверенность – это хорошо. А как у нас с логикой?»

«А что с ней такое?»

«Перестань! Не храбрись, эльф. Забыл уж поди, кого оставил в славном городе Ханнате? Или помнишь?»

«Помню. И я к Джасс скоро вернусь».

«Вернешься, вернешься… Куда ты денешься? Всегда будешь к ней возвращаться, и из-за моря, и из-за гор, и из крепких объятий Неумолимой. Но в Ктэйл не будет тебе дороги».

«Брысь, сволочь!» – мысленно прорычал Альс.

«…И я тебя люблю!»

– Пойдем, мастер Альс, напоследочек погуляем в местах сих дивных?

Проводник слегка щурился в усмешке, однако же голос его звучал очень даже серьезно.

– С радостью. Когда еще доведется? Верно? – легко согласился Альс.

С ними увязался Яримраэн, а также Торвардин, коему наскучили банные шуточки сородичей, и Сийгин, чья орочья, преисполненная любопытства сущность не давала покоя ни днем, ни ночью. Сийгину не терпелось найти какое-нибудь чудо. Принц жаждал обрести подтверждение теории о пришельцах с луны и драконах.

Малаган остался врачевать Пардову утомленную долгой скачкой спину. Почти сорок человеческих лет для воина срок немалый. Конечно, оньгъе мог целый день без перерыва таскать на плечах тяжелый стальной доспех и не выпускать из рук рукояти прорезной секиры, но век людской иногда напоминал о своем неизбежном течении. Да и не неволил Аннупарда никто из любопытных лангеров, если развалины одним своим видом внушали ему лишь запредельный ужас и невнятную тревогу. Оньгъе спал и видел, когда кончится путешествие через Ктэйл, хоть, само собой, никому из соратников ничего подобного вслух не говорил. Альс же, зная характер друга, просто чувствовал его постоянное напряжение.

– Мы скоро вернемся, – предупредил он, крепко сжимая плечо Парда. – Еще до темноты.

Они довольно долго бродили по лабиринтам, отмечая дорогу метками, чтобы не заблудиться. Странный, изогнутый петлей тоннель вывел их под колоссального размера купол, через шестигранные ячейки которого пламенело предвещающее ветреную погоду небо. Сверху осыпалась какая-то труха, но иногда порыв ветра срывал какую-нибудь крупную деталь, постепенно ломая и уничтожая идеальную структуру купола.

– Клянусь папашиной короной, этот купол выступал над поверхностью земли, – провозгласил Ярим, снова найдя подтверждение своим домыслам. – Зачем тогда его делать ячеистым?

С ним снова не согласились, резонно напомнив про вражду с драконами, и, пока они с Сийгином спорили, мастер Роканд поманил эльфа в сторонку:

– Пойдем, покажу, где я трубочку свою нашел.

И увлек Альса в боковой тоннель. Они миновали несколько комнат, обшитых изнутри сгнившими полосами чего-то непостижимого. На дерево не похоже, на металл тоже, поди догадайся, что оно такое. Самое же удивительное оказалось дальше. Из комнат в разные стороны вели коридоры, закрытые стенами от внешнего освещения и тем не менее остававшиеся светлыми. Бледный неживой свет тек из-под матово светившихся квадратов на потолке. На ощупь квадраты казались холодными, гладкими и твердыми, а выскрести на них полоску не получилось даже Альсовым любимым лексом. Тор долбанул по квадрату кулачищем – опять без всякого эффекта. Дружно решили, что это работают проложенные в толще породы световоды наподобие тех, которые освещают изнутри многие храмы Старых богов. Смущал только мертвенный оттенок света. Тор объяснил сей феномен изначальным цветом светоотражающих зеркал. Так как коридоры успешно освещались, то исследователи решили разделиться, чтоб осмотреть побольше, а потом, в случае чего, поделиться впечатлениями. Альс отправился с проводником. Они шли мимо плотно закрытых дверей. Ручек у них не было, и открывались они на себя, а не внутрь. Вместо ручек имелась фигурная нашлепка с узкой щелью. Увидеть внутренность комнат сквозь нее, к разочарованию эльфа, никак не получалось. Но вскоре нашлась дверь с ручкой, плотно закрытая, точно запечатанная.

– Что будет, если я открою? Огнем не полыхнет? – опасливо спросил Альс.

– Нет, не полыхнет. Ни разу не полыхнуло еще. Я так трубочку нашел. Дернул дверку, а внутри ничего, только прах, пыль и она, в самый угол закатилась.

– А для чего она, как думаешь?

Проводник смущенно кашлянул. Ему просто нравилась сама вещица как таковая, ведь ни у кого такой в целом свете больше нет. Разве не приятно само по себе?

Эльф осторожно потянул за желтоватую, как старая кость, петельку. Дверь даже не скрипнула и плавно отворилась, словно долгие века ждала именно этого случая.

Как и утверждал Роканд, пол комнаты покрывал толстый слой праха, белесый и тяжелый. Стены светились молочным светом, и этого света хватило, чтобы Ириен увидел картинку в узкой квадратной нише на стене. Яркая, пестрая и непохожая на обычный рисунок, сделанный красками или графитовым стержнем. Скорее всего, она напоминала замороженный волшебством взгляд, если такое в принципе возможно. На фоне высоких заснеженных гор с нее улыбались мужчина и женщина, так искренне и открыто, как улыбаются только самые удачливые и счастливые люди. Мужчина был русоволосым, стриженным, как рыцарь, чтоб волосы под шлемом не мешали, а волосы женщины, цвета спелой пшеницы, длинные и блестящие, полоскал невидимый ветер. Светлоглазые и молодые, они смотрели с картинки совсем как живые. Целое мгновение. Пока проникший в комнату сквозняк не разметал легким облачком удивительную картинку. Но и мгновения хватило эльфу, чтоб запомнить увиденное в самых мельчайших деталях. Как то: крошечные сережки у женщины, плоская серая штуковина, вставленная в ушную раковину мужчины. И уши, да, уши у них были человеческие, самые обыкновенные уши. Не заостренные в большей или меньшей степени, как у эльфов и орков, и не прижатые плотно к черепу, как у тангаров. То были именно люди. Такие же точно, как Пард, Малаган или Джасс.

– Ты видел?! – пискнул восторженно Роканд.

– Видел.

– Что ты думаешь по этому поводу, эльф? Только честно.

– Что все здесь построили люди… и что в «Незаконченной повести времен» гораздо больше истины, чем принято считать, – молвил Ириен.

– Хочешь совет, мастер Альс? Не говори никому о том, о чем додумался только что.

– Почему? – холодно поинтересовался эльф.

– Если боги распорядились всеми нами так, как оно есть, то не нам судить их выбор.

– Боишься, что твои сородичи вооружатся идеей о первоначальности вашей расы и начнут резать нелюдей?

– Скажем так, мастер Альс, я менее всего хочу, чтоб этот мир превратился в один большой Оньгъен… не в обиду мастеру Парду будет сказано, – мягко проговорил маленький проводник. – Я слишком хорошо знаю, что такое быть не таким, как все. И я ничего не имею против нелюдей. Наш мир разнообразен и нескучен в основном благодаря вам.

Ириен бросил взгляд на пепел, оставшийся от Первого Народа. Возможно, это тот самый случай, когда не стоит спорить с богами? Он хотел что-то сказать в качестве эпитафии Ушедшим, но вопль Сийгина вырвал эльфа из философского настроя, разрушив ощущение разговора с вечностью:

– Ирье! Скорее! Скорее!

Ириен сломя голову понесся на зов соратника, на ходу извлекая из ножен мечи и мысленно готовясь принять неравный бой с любым врагом. Хоть из прошлого, хоть из настоящего. Но застал он лишь кричащих на все лады мужчин:

– Старое Зло! Старое Зло!

– Я говорил, что здесь его гнездо! Я говорил! – громче всех вопил орк.

– Что тут?!! Что?

– Смотри, Ирье!

Проход по коридору перекрывала массивная дверь, такая мощная, что могла бы смело именоваться праматерью всех дверей. Но дело было не столько и не только в чудовищных запорах. По центру ее имелся один из самых зловещих и узнаваемых знаков этого мира. В большой светлый круг был вписан по центру черный круг поменьше, и от него в трех направлениях расходились три толстых черных луча. Знак издревле почитался как символ самого ужасного, запредельного, непознаваемого черного Зла, хуже которого вообще ничего не существует в целом свете. Старое Зло – так именовали его на всех языках, но, как ни удивительно, никакого магического смысла знак не нес, являясь проклятием, злом и символом неназываемого ужаса одновременно. Особо зловредные некроманты ставили его на книги как печать. Адепты темного культа поклонялись знаку в своих тайных молельнях, и только сам Антипод мог пользоваться его силой. Насколько знал Ириен, в мире существовало всего два наскальных изображения знака Старого Зла.

– Бежим отсюда, пока Старое Зло не вырвалось, – торопил остальных орк, старательно отворачиваясь от двери.

У его народа имелось несколько жутких легенд о силе Старого Зла. Одна из них рассказывала о том, что знак может похитить Истинное Имя и развоплотить любого, кто станет глядеть на него дольше, чем орк может задержать собственное дыхание.

Лишний раз подгонять никого не понадобилось. Об одном уговорились заранее: рассказать только Анарсону, чтобы поторопился и не задерживался на стоянке.

– Вот, вишь, как все обернулось, – пробормотал проводник, которого для ускорения движения (а точнее, бегства) взял на закорки Альс. – Боги тоже не дураки были. Знали, за что карали.

Эльфу ноша была вполне по силам, и он мог бежать с проводником за плечами наравне со всеми, а то и вырываясь вперед. Он первым выскочил из «обители Старого Зла» и, так как смотрел все больше под ноги, чтоб не споткнуться, пропустил зрелище, от которого всхлипнул и затаил дыхание мастер Роканд. Альс, услышав сдавленный хрип, остановился как вкопанный и поначалу не поверил своим зорким эльфийским глазам.

Чуть поодаль от ощетинившихся копьями и мечами полуголых тангаров, притаившегося за фургоном Аннупарда Шого в обнимку с секирой и целящегося из сийгинова лука Мэда Малагана расположился дракон. Самый настоящий дракон, возлежавший на пригорке, с которого недавно командовал помывкой сородичей Анарсон. Дракон был весь целиком обсидианово-черный с изумительным по красоте ультрамариновым отливом. Он равнодушно взирал на двуногих существ, приготовившихся к скорой смерти, своими маслянистыми изумрудными глазами, в которые так и тянуло посмотреть и чего делать не стоило ни при каких обстоятельствах.

– Слезай, мастер Роканд, – одними губами прошелестел Альс и присел, чтобы спустить на землю маленького проводника.

При этом эльф старался не отрывать глаз от сине-стальных когтей, вонзенных в почву, каждый из которых был длиннее руки взрослого мужчины.

– Какой он… красивый, – завороженно шептал проводник.

– Только не смотрите дракону в глаза! – предупредил Альс.

Взгляд Крылатых Вечных завораживает, затягивает в свои волшебные пучины, лишает воли, памяти и разума. И нет никакого способа спастись от могущественной магии драконов. Во всяком случае, двуногие волшебники так и не придумали действенного контрзаклинания, как ни старались уже который век.

– Я же говорил, что это были драконы… – совершенно несвоевременно возрадовался Яримраэн, которому в смертельной опасности отказывало всякое чувство самосохранения.

– Заткнись, Яр, – рявкнул Ириен, не оглядываясь.

Откровенно говоря, ему совсем не хотелось умирать, тем более сейчас. Эльф вздохнул и направился в сторону дракона. Вовсе не оттого, что был настолько бесстрашным. Просто дракон не будет разговаривать сразу со всеми, а если до сих пор все они не сожраны вместе с лошадьми, значит, дракон пришел говорить. Драконы говорят только на Подлинном языке Творения – лонгиире, а его знал только Ириен. Все проще простого. Надо только заставить себя подойти к исполинскому могучему Крылатому и при этом постараться громко зубами не стучать. И ни в коем случае не наложить в штаны от утробного безотчетного ужаса.

– НЕ БОЙСЯ. Я ПРИШЕЛ С МИРОМ, – прогрохотало в голове Ириена горным обвалом.

Драконья глотка не приспособлена для словесного общения. Крылатым это ни к чему. Они общаются мысленно.

– Тише!!!

Оглушенный эльф присел, зажимая уши. Казалось, еще чуть-чуть, и его глаза вытекут из глазниц от давления, созданного сознанием дракона. Тут сложно было оценить забавную сторону ситуации. Ведь если переводить буквально и дословно, то фраза дракона звучала: «Не беги. Я сыт».

Несколько смыслов лонгиира замысловато перетекали один в другой в зависимости от интонации, громкости и модуляций, и при желании любое произнесенное слово могло трактоваться с точностью до наоборот.

– Я ХОЧУ ПОГОВОРИТЬ С ТОБОЙ. (Слушай мой голос.) ПОДОЙДИ БЛИЖЕ. (Ты маленького роста.)

Теперь голос звучал уже вполне терпимо. От его мощи перед глазами не плыли огненные круги и не подкашивались ноги в коленях. Ириен медленно подошел ближе, оказавшись в прямой досягаемости зубастой пасти. Теперь он мог видеть каждую чешуйку на морде чудовища. Одни были размером с добрый ростовой щит, другие – чуть больше ногтя на мизинце, и каждая переливалась перламутровыми оттенками синего и изумрудного. От дракона шел жар и пахло раскаленным добела железом.

– Что тебе надо? (Ты возьмешь? Что?)

Говорить на языке Творения, как на общем-адди, было непривычно и неудобно. Язык у Альса еле ворочался, выталкивая каждое слово, словно ком песка.

– ТЫ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ ПРАВДУ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПОЙДЕШЬ ДАЛЬШЕ. (Знание уже свершенного – залог окончания пути.)

– Какую правду? (Кто свершил?)

Альс готов был присягнуть, что летучий змей растянул бронированные губы в усмешке.

– ОНИ НЕ КАРАЛИ. (С крыльями не упадешь.) ОНИ СПАСЛИ. (Крылья возносят.)

– Они? Боги? (Отворившие?)

«Если беседа затянется, я просто умру», – думал Ириен, пытаясь не обращать внимания на вкус крови во рту и нарастающий гул в ушах. Находиться рядом с Вечным Крылатым было невыносимо. От осознания своего убожества, ничтожности и бессилия, от его несокрушимости и величия.

– БОГИ НИКОГДА НЕ КАРАЮТ, А ЛИШЬ МИЛУЮТ. (Отворившие не бросают, а дают крылья.) ОНИ ДАРОВАЛИ ВАМ НОВУЮ СИЛУ (чтобы подняться так высоко), ЧТОБЫ ВЫ ЖИЛИ И БЫЛИ СВОБОДНЫ (где летают) ВСЕ (только смертные).

Сказав это, дракон с кошачьей грацией приблизил свою морду почти вплотную к лицу эльфа, обдавая его терпким облаком сухого жара своего дыхания. И Альс не смог, ну просто не смог удержаться от неудержимого желания отразиться в вертикальных черных зрачках, которые были так близко. И сделал то, чего делать нельзя, – посмотрел в глаза дракону.

– КОГДА ПРИДЕТ ВРЕМЯ, ТЫ БУДЕШЬ ПОМНИТЬ МОИ СЛОВА (В тот день память не даст ошибиться), – ураганом взревел драконий глас под черепом.

Вечный Крылатый смежил веки очень и очень своевременно, не дав скатиться в их бездонный мрак. А затем отодвинулся от своего крошечного собеседника, встал на лапы и распростер огромные, абсолютно черные крылья, не прилагая ни малейшего усилия, подпрыгнул и взлетел. От могучих взмахов поднялся сбивающий с ног ветер. Альс и остальные путешественники кубарем покатились по земле, заметались испуганные кони, с фургонов срывало покрытие. Стоянка стала похожа на место побоища. А дракон сделал прощальный круг над Проклятой долиной, поднялся в восходящих воздушных потоках выше и стремительно ушел вертикально вверх, моментально исчезнув из виду.

«Значит, не сейчас и не здесь», – стало последней мыслью Ириена Альса, прежде чем он закрыл глаза и позволил себе отключиться. Честно предоставив соратникам тащить свое обездвиженное тело, ловить разбежавшуюся в разные стороны скотину и всячески восстанавливать порядок среди людей и нелюдей, только что увидавших больше, чем остальным смертным удается и за дюжину перерождений.

Золотым осенним листом кружил он из густоты высокой кроны навстречу прохладной земле, зная, что станет ее неотъемлемой частью, растворится в ее безмерной щедрости и по весне снова вольется в круговорот сущего.

Падал снегом на уставшую пашню, побывав перед этим облаком, влажным ветром и океаном.

Кружил мотыльком-однодневкой в брачном танце в темной чаще, рассекал ветер узким стрижиным крылом, летучей мышью лавировал в кромешной тьме средь океана звуков и отражений, и непокорные ветра доверчиво подставляли свои спины под драконьи крылья.

Теперь он знал, что такое ПОЛЕТ и что означает быть СВОБОДНЫМ.

Как это знают листья, снежинки, бабочки, стрижи, драконы и всякие летучие твари, коим Создатель даровал небо.

– Иди ты лесом, Ириен Альс, чтоб я с тобой еще раз связался, – бурчал Анарсон, потягивая хассар, варварски приправленный медом.

– Драконов больше не будет, – пообещал эльф, ехидно скалясь.

– Ты хуже всякого дракона. Если б не твои отлучки в развалины, то нас бы уже здесь не было…

– Брось бухтеть! – взорвался возмущением Торвардин. – Будешь правнукам рассказывать, что живого дракона видел, а они своим потомкам перескажут. Это же диво! Пусть даже и страшное.

– Вот ежели я разорюсь, вот это и будет страшное диво, а все остальное… чепуха.

– Драконы – чепуха? – изумился Сийгин, которого событие прошедшего дня удовлетворило наконец масштабностью и величием.

– Понимаешь, орк, я так себе мыслю, что если в нашем мире живут драконы, то кто-то же должен с ними встречаться. Ну хотя бы время от времени. Верно? Так почему не я и не ты? – довольно самонадеянно заявил купец.

Они сидели возле костра, пили кое-как заваренный хассар и старались изо всех сил не подпрыгивать на месте, как дети, которых на празднике перекормили сластями. И даже голоса до мозга костей прагматичных тангаров, которым чужды всяческие романтические порывы, подрагивали от возбуждения. Ночь перевалила вершину, и шустрая Сирин успела закатиться за горизонт, а никто в лагере не спал. Ну кто же спит в такой знаменательный день? Только какая-нибудь колода бесчувственная, а не живой человек… или тангар, или эльф. И уж тем паче орк.

– Что же он тебе сказал? – допытывался Яримраэн, истекая завистью, как пчелиные ульи медом.

В кои-то веки обошли благородного эльфийского принца по части новых знакомств, и он места себе не находил.

– Речь на лонгиире можно трактовать по-разному. Примерно семью способами. И многое зависит от того, кто говорит, и еще больше от того, кто слушает. Как я понял, дракон пытался объяснить, что боги вовсе не наказывали Первых разделением на четыре народа. То был своего рода дар. И я должен помнить об этом.

– Ты у нас важная птица, Альс, – глумливо хихикнул Анарсон. – У тебя в напоминальниках драконы ходят. А завтра, глядишь, с тобой боги начнут советоваться.

– Уже.

– Что уже?

– Посоветовались, – вдохновенно молвил эльф. – Спрашивали: за каким хреном я с тобой, мордой купеческой, столько лет дружбу вожу и еще ни разу в зубы тебе не дал?

Анарсон задумчиво оттопырил нижнюю губу и весьма презрительно скосил глаз на языкатого эльфа.

– Скажи богам своим, что энто от того происходит, что сам опасаешься отхватить в отместку, и не только по зубам. Ибо мало кому из приличного народа попервоначалу при виде твоей рожи не приходит мысль врезать тебе как следует.

– Мне – не приходит, – рассмеялся Сийгин. – А тебя, Анарсон, дракон бы на месте сожрал, не разговаривая.

– До чего же он красивый был!

Уже все караванщики и лангеры знали, что у мастера Роканда появилась новая задумка. Единожды увидав дракона вживую, он строил планы попасть на Драконовы острова, хоть и убеждали его все вместе, что если даже драконы позволят смертной букашке ступить на их исконные земли, то без лонгиира там делать нечего. А лонгиир без волшебного дара выучить невозможно, будь ты хоть семи пядей во лбу. Однако отважный путешественник не сдавал позиций.

– Сами говорите, драконы могут читать мысли, вот пусть мои мысли и читают.

– Ты же думаешь на адди, ну в крайнем случае на оролирсе. А наши языки Крылатые воспринимают как оскорбление Подлинного языка Творения, – доказывал Малаган.

– Откуда тебе знать, что думают драконы?

В общем, невзирая на самые убедительные доводы, коротышка-проводник твердо решил, что если и уедет из Мбротта, то только на родину драконов.

– А вдруг у него получится? – мечтательно вздохнул Яримраэн. – Если сильно хотеть…

– Придется шибко попотеть, – закончил мрачно Анарсон. – Вот ведь напасть какая. Такого проводника увели! И кто? Драконы. Кому сказать… Придется дожидаться, пока перевалы на маргарскую сторону откроются.

– А мы морем рванем, в Ханнат, верно? – обрадовался орк. – Унанки и Джасс удивим.

– Удивим. А потом, когда расскажем о Проклятой долине и драконе, Унанки меня непременно удавит. От зависти, – удрученно хмыкнул Ириен.

Ханнатские крыши, они сплошь плоские, и на них запасливые хозяйки сушат впрок фрукты, сухари и вкусные семена очо, которые между трапезами грызут здесь все от мала до велика. Там же проветривают ковры и тюфяки. А некоторые умудряются еще и развести крошечный сад-ветроград, выращивая всякую полезную лечебную траву от поносов там или запоров, не транжиря семейный бюджет на плату лекарю-колдуну. Ханнатцы вообще славятся как известные скупердяи или же, если говорить прилично, как хитроумные экономы. Кому как больше нравится.

А еще можно редкой безветренной да к тому же лунно-звездной ночью сидеть на крыше своего собственного (что особенно приятно) дома, потягивать сладенький каш из розовых лепестков за неимением рарангового цвета и смотреть, как срываются с небесной тверди крошечные звездочки, которые в это время года то и дело расчерчивают небо над Великой степью огненными царапинками. Особенно если больше заняться нечем.

– Был бы ты нормальным эльфом, я бы тебя попросила спеть чего-нибудь.

– Много ты нормальных эльфов видела. Я самый нормальный, если выбирать из тех троих, которых ты знаешь: из меня, принца и Познавателя.

Унанки просто лень было тащиться вниз за цитрой. Да и риск попасться на глаза соседской прыщавой юнице, что каждую свободную минутку подглядывала за эльфом, был слишком велик. Тогда пиши пропало. Вид поющего эльфа способен толкнуть особо чувствительную барышню на весьма необдуманные поступки. Унанки и так уже начинал беситься, едва замечал на соседском заборе залегшую в засаде обожательницу.

Джасс чувствовала себя гораздо лучше, болезнь почти прошла, подгоняемая взашей целебным порошком и крепким хассаром. Накануне они с Унанки немного размялись, удовольствия ради помахав палками, потому что меч сам собой валился из ослабевших рук бывшей хатами. Физическая форма – дело наживное и восстановимое. Не чумой же она переболела, в конце-то концов. Как говорится, был бы кувшин добрый, а вино сыщется. А «кувшин» руками и уроками Хэйбора слеплен неплохой. Он постарался на совесть, когда сотворил «из ничего что-то». Немного сильной магии и много несложной работы, чтобы тело крепко-накрепко запомнило, каким ему надлежит оставаться, дабы быть достойным украшением для любимого меча мастера Хема. Романтики в данном поступке мага-ренегата – ни на жалкий медячок. Без магии пользоваться мечом, выкованным под немалую мужскую силу, Джасс все равно не смогла бы.

– По-моему, это гнусно, – заявил Унанки относительно усилий Хэйбора из Голала. – Я заметил, что люди прямо-таки норовят облагодетельствовать, особенно когда их никто о том не просит.

– Если ты так не любишь людей, то почему же не остался в Фэйре? Мог бы весь свой век без них обойтись, – съязвила Джасс.

– Мог, но не стал работать в кузне, как отец.

– Ты сын кузнеца?

Вообразить себе гибкого и стройного Унанки с молотом в руках довольно сложно. Хотя пусть похвастается тот, кто знает, какими они бывают – эльфийские кователи, если они, почти все как один, сидят за горами Ши-о-Натай, а мир знает только их имена на клинках.

– А что, непохоже? Думаешь, кузнецу обязательно быть поперек себя шире и руки иметь до колен длиной? Альс, между прочим, тоже у моего родителя учился. Да и я секреты знаю кой-какие. У моего отца их было множество.

– Ты похож на отца?

– Немного. У него волосы и глаза были темнее. А ты…

– Нет, я своих вообще не помню. Слишком мала была, когда в храм продавали. Так… иногда сны снятся – море, песок, дети, собака. Смутное что-то такое.

– Продали? – зло сощурился Джиэс. – Из-за того что ты Воплощение?

Джасс грустно улыбнулась одними глазами. Сказать, не сказать? И решила – будь что будет.

– Я не родилась ею, мне отдали ее судьбу добрые и милосердные жрицы. Облагодетельствовали, можно сказать. – И она без трепета поведала свою историю превращения из обыкновенной маленькой послушницы, проданной в храм семьей из-за многодетности и нужды, как это обычно и бывает, в грозу всего континента и воплощенное проклятие. Иначе как бы юная северянка очутилась так далеко от Ятсоунского храма…

1677 год

Метрессе Чиколе пришлось встать из своего удобного кресла, чтобы девушка, стоящая перед столом, не смотрела на нее сверху вниз. Жрица прошлась вдоль стены, разминая затекшие ноги. Она не знала, как начать разговор, а такое с ней случалось нечасто. Девушка следила за жрицей с деланым, но весьма умелым спокойствием. Ей недавно сравнялось тринадцать, а в таком возрасте в Маргаре уже замуж отдают. Голубую тунику послушницы Джасс сменила на синее платье жрицы и вполне могла считаться взрослой, несмотря на детскую нескладность фигуры. Это единственное, что осталось в ней от детства. Девчонка становилась все упрямее, скрытнее и строптивее, чем большинство ее ровесниц. С таким характером она вполне могла подняться по иерархической лестнице быстрее многих и, кто знает, в свое время стала бы главной жрицей в каком-нибудь провинциальном храме. Но это не входило в планы леди Чиколы. Никогда.

– Я вызвала тебя для того, чтобы сообщить важную новость, – твердо сказала Первая жрица. – Тебе предстоит отправиться в Аймолу, в город Храггас, чтобы служить Оррвеллу и людям, используя свой дар по назначению.

– Это далеко, – сказала девушка, опустив глаза так, чтобы утаить от леди Чиколы свой взгляд.

– Я знаю, но, поверь мне, так будет лучше для всех.

– Я в чем-то провинилась? – сдавленно спросила девушка.

– Нет, разумеется. И не воспринимай свое служение как ссылку. Твой дар – заклинать погоду, и он принесет пользу несчастным людям, которые ждут тебя в Храггасе, – уверенно ответила жрица. – Идем со мной, я познакомлю тебя с господином Маури и его спутниками. Они приехали специально за тобой.

Господин Маури отличался от своих земляков только более дорогой одеждой. Сначала Джасс решила, что перед ней стоят родные братья, если не близнецы. Одинаковые плоские лица, мутно-желтые глаза, вислые носы делали храггасцев похожими на представителей неведомой расы людей-уродов. Они, словно слепленные из песка, вызвали у Джасс острое чувство гадливости. Она молча поклонилась и получила в ответ не менее низкий поклон. А леди Чикола – заверения в вечной благодарности храму Оррвелла, бога-странника.

– Завтра господин Маури зайдет за тобой, чтобы отвести на корабль. Собирай вещи, прощайся с подружками и – в путь, – сказала Первая жрица, и Джасс готова была поклясться, что услышала в ее голосе отчетливую нотку облегчения.

Будто с плеч метрессы наконец-то свалился непосильный груз.

То ли из почтительности, то ли от пренебрежения храггасцы молчали всю дорогу от храма в порт, и только когда Джасс поднялась на борт «Сияющих крыльев», господин Маури объявил ей, что ятсоунскому храму за нее заплачено три сотни полновесных золотых аймолайских алуро и она не должна даже близко подходить к борту, чтобы, упаси боги, не свалиться в воду. Короче говоря, новую храггасскую повелительницу ветров намеревались запереть в каюте до конца путешествия, и понадобилось немало красноречия, бахвальства и наглости, чтоб убедить его в обратном. Впрочем, Джасс могла переспорить даже самого мэтра Нугирона – храмового книгочея и хранителя священных текстов, славившегося на весь Ятсоун своим занудством.

Она покидала храм, Ятсоун и Игергард со смешанными чувствами. Теперь, став взрослой не на словах, а на деле, Джасс надеялась, что песчаные людишки будут слушаться ее, как саму метрессу. Это было приятно. Но с другой стороны, Храггас ей почему-то казался не самым лучшим местом в мире. Где-то в глубине души червячок подозрений делал свое незаметное дело, постепенно подтачивая уверенность в безоблачности ее будущего. У Джасс, конечно, был волшебный дар, но едва ли она могла претендовать на то, чтобы гордо именоваться волшебницей. Девушка совершенно не обольщалась на свой счет. В храмы Старых богов старались брать детей хотя бы с минимальными склонностями, иначе они не смогли бы овладеть намоленной магией священных символов.

Джасс смотрела на удаляющийся берег и размышляла над последними прощальными словами леди Моры. Как там она сказала, «прости меня, если сможешь, а если не сможешь, то по крайней мере не проклинай»? Если она имела в виду путешествие на край земли, то Джасс все равно рано или поздно пришлось бы покинуть Ятсоун. Так по крайней мере она смогла бы увидеть чужие страны, вырвавшись за стены храма в большой мир. Юная заклинательница погод подозревала, что ее столь поспешное назначение продиктовано желанием леди Чиколы поскорее от нее избавиться и по возможности засунуть подальше на край земли, но причины ей были неведомы. Леди Мора вполне могла что-то знать. «Что-то нехорошее, – шептал Джасс тоненький голосок рассудка. – Что-то слишком ужасное, если уж жрица умоляла о прощении».

Тревожная мысль ускользала, словно живая ящерка из ладоней, и девчушка решила не торопить события. В данный момент она плыла на красивом корабле в далекую страну, где должна была стать очень важным человеком для целого города. Жизнь была завораживающе прекрасна, каковой ей положено быть в тринадцать с хвостиком лет. Сильный ветер наполнял паруса, и в этом была личная заслуга Джасс.

А в темной келье у распахнутого окна сидела Первая жрица бога-странника и писала на дорогой заморской бумаге. Буковки получались ровными и округлыми, как бисеринки на прочной нитке. Перышко в ее руке сердито скрипело, но сжимавшая его рука была неумолима, как сама смерть.

Первая жрица писала:

«Мессир!

Спешу сообщить Вам, что сего числа месяца алхой года 1677 моя подопечная благополучно отбыла в город Храггас, что в Аймоле, в сопровождении господина Маури и его земляков, дабы исполнять там обязанности повелительницы погоды. Теперь, когда моя клятва исполнена до конца и совесть моя чиста перед Вами, прошу принять на себя ответственность за известную нам обоим особу.

К тому же прилагаю для Вашего удобства описание внешности сей девицы в возрасте 13 лет от роду. Волос она имеет темного цвета, но не черный, лоб высокий, брови ровные, средней густоты, глаза черные, темнее всякой возможности, нос ровный, немного длинноватый, скулы достаточно высокие, губы средней полноты, но сам рот широк, подбородок нетяжел, формы скорее округлой, чем угловатой. Сложения скорее худощавого, нежели полного. Прощайте, и да пребудет с Вами милость Оррвелла. Чикола». Дата и подпись.

Она аккуратно сложила послание и требовательно позвонила в колокольчик, вызывая гонца, терпеливо поджидавшего за дверью.

– Это письмо должно лопасть в Оллаверн к самому Ар'аре лично в его руки как можно быстрее, – приказала она. – Денег не жалей, коней тоже. Иди.

Всю ночь Чикола молилась в одиночестве перед алтарем бога-странника, чего не делала много лет, с тех пор, когда сама была молодой девушкой. Она молилась искренне и от всей души, но загадочный бог путников, колдунов и одержимых безмолвствовал. Как обычно…

– Странная вещь – судьба, – проговорил задумчиво Джиэс. – Никогда не знаешь, что тебе уготовано. Где твой собственный выбор, а где распорядились за тебя.

– Но ты ведь лангер, Унанки, ты ведь сумел однажды разорвать свои узы?

– Не знаю. Веришь, я сам не ведаю, когда и где это случилось. Парни думают, что я специально темню, а я… сам не понимаю. Родился вроде бы как все, ни знамений, ни светопреставлений в час моего рождения не наблюдалось. И не принцем и не герцогом, а сыном своего отца – простого деревенского кузнеца. Ну, разве что дружбу водил с Познавателем. Но потом он ушел из Цитадели, а я подался в пограничные стражи, служил там, как все. А уж после решил, что Фэйра мне мало, и отправился сначала в Игергард, потом за море в Маргар. В промежутке умудрился попасть в плен и рабство. – Унанки тяжело вздохнул, переводя дух. – Много было всякого: приключений, увлечений, огорчений.

– Но ты стал лангером…

– Стал, но кто меня спрашивал: хочу я или нет?

– А ты не хотел?

– Понимаешь, если бы все назад вернуть… я бы не отступился… Если сравнивать с чем-то овеществленным, то ланга – это… как меч. Отец брал несколько стальных прутов, перекручивал их меж собой и ковал до тех пор, пока не выйдет у него меч без изъяна, превращая разрозненные пруты в единое целое. Стать частью такого целого – большая честь. А вдруг наш «меч» выкован для того, чтоб разрубить узел твоей и чужой судьбы? Я в последнее время все думаю об этом.

– Кто б знал, как я устала от… предопределенности, – с нескрываемой горечью произнесла Джасс. – Было время, когда я готова была сама себе глотку перерезать, чтобы весь этот мир захлебнулся бурями, задохнулся от жары и раскололся на тысячу кусков, как ледяная гора. Меня тоже никто не спрашивал. Никогда. Даже ты, Джиэссэнэ, когда вступился за меня перед Хатами.

Не осталось от их общего благодушия даже пылинки. Они глядели друг на друга без доли сочувствия.

– Я не собираюсь оправдываться. Особенно перед тобой. Особенно сейчас, когда уже ничего невозможно изменить. Если тебе будет легче, то знай, что ты была слишком важна… для Ириена, а я не хотел, чтоб он штурмовал Сакш в безнадежной попытке тебя освободить.

– Он тебя поблагодарил? – спросила она бледными, дрожащими от гнева губами.

Унанки опасно прищурился, став удивительно похожим на приготовившегося к решающему броску ручного сокола.

– Я сделал это не для него, а для всех нас. И двигала мной вовсе не любовь к твоей занятной особе, если тебя это интересует.

– Что ж… От меня «спасибо» ты тоже не услышишь, – посулила Джасс.

– Я и не рвусь.

Эльф откинулся спиной на тюфяк и устремил свой взгляд в ночное небо. «Самое эльфийское занятие», – вспомнились Джасс слова Ириена. И не стоит даже пытаться понять, какую потаенную струну неприязни затронула она своим появлением в его жизни. Предубеждениям Джиэссэнэ много больше лет, чем этому старому дому, и гораздо больше, чем она прожила на свете. «Надо смотреть на такие вещи проще, – повторял Яримраэн. – Как на данность, и не более того. Надо видеть перед собой не раздраженного Унанки, а существо, которое имеет право на все свои обиды, принципы и недостатки, и принимать его таким, как есть. А уж он-то обязательно последует примеру и найдет взаимные точки соприкосновения».

– У некоторых степных племен есть забавное поверье, – вдруг сказал эльф тоном, далеким от недавнего раздражения, как небесная твердь от земной. – Они считают, что звезды – это костры небесных степей, вокруг которых сидят их предки, давно ушедшие за Грань. И поэтому, говоря здравицы, кочевники поднимают чаши высоко над головой, чтобы предки могли отпить вина. Это один из немногих обычаев людей, который мне нравится.

– Красиво, – согласилась Джасс.

– Приятно, должно быть, думать, что и после смерти ты окажешься рядом с теми, кто тебе был дорог.

Женщина поглядела на него вопросительно. Унанки редко говорил о смерти.

– Как бы я ни относился к тебе, что бы ни говорил, но это именно ты дала ощутить Ириену то, что не дано абсолютному большинству из нас, – истинную любовь. А потому… я не буду против, чтобы когда-нибудь… потом… ты пришла к нашему небесному костру.

Вместо запретного «спасибо» Джасс просто сжала его плечо.

За следующее шестидневье, после того как караван Анарсона покинул наконец Проклятую долину и двигался дальше по ущелью, путешественники повидали еще множество странных и удивительных вещей, но все они не шли ни в какое сравнение с появлением Крылатого Вечного. Из чего Альс сделал умозаключение, что мир настоящего в любом случае интереснее и разнообразнее, чем мир прошлого, особенно если тогда не было драконов. Карали боги или миловали, но ему и всем им, людям и нелюдям, посчастливилось жить в мире, где незачем прятаться под землю и иметь дело со Старым Злом. Пусть этот мир несовершенен, а зачастую просто ужасен в своей неизменной и торжествующей жестокости, но под двумя лунами нашлось место для всех: для эльфов, орков, тангаров и людей, для грифонов и оборотней, для единорогов и драконов, для всяческих чудес и волшебства. А значит, не все так безнадежно, как порой может казаться любому мыслящему существу в нелегкий и суровый час.

Таким образом, опьяненный впечатлениями и призрачными надеждами Ириен Альс въехал в город Мбротт, чья слава столицы благовоний возникла так давно, что никакой из великих городов обитаемого мира и не пытался оспаривать первенство. Мбротт притаился на острие вытянутого мыса, прикрылся от палящего солнца покрывалом пальмовых крон и сладко подремывал в ожидании окончания сезона штормов, когда купеческий караван отважного Анарсона, да еще в сопровождении настоящей ланги, разбудил его самым дерзким образом. Храбрецов, прошедших Ктэйл, приветствовали как героев, дивясь в основном немыслимой отваге тангарских негоциантов. Что же до ланги, то ей как бы и положено встревать в такие приключения и выходить из опасных передряг победительницей, приумножая каждый раз свою славу. Посему лангерам от общественного восторга перепали лишь крохи. Зато какие! Пир, который закатил мброттский властитель, где лангеры на дармовщину наелись всяческих деликатесов. Небольшой, но чрезвычайно комфортабельный дворец, отведенный для временного проживания. Не в обычной же гостинице привечать героев?! И, разумеется, повышенный интерес женского населения к столь удачливым и знаменитым мужам. Особой популярностью пользовался Пард. Рыжие почитались в здешних землях счастливчиками и самыми страстными любовниками. И тут никто слыхом не слыхивал об Оньгъене, оньгъе, церкви Вечного Круга и расовом превосходстве людей. В Мбротте поклонялись, как и встарь, Великой Пестрой Матери, и только ей одной, свято чтили брачное уложение – Имлан, пили разбавленное водой вино и считали металлические деньги новомодной и вредной затеей, не понимая, как можно полагаться на честность какого-то чеканщика, когда на свете есть жемчуг. А жемчуг в Мбротте не переводился никогда.

Когда-то Альс сам ловил жемчуг. Правда, было это давно и на другом конце обитаемого мира, но навык оценивать качество жемчужин никуда не девался, а потому в подарок Джасс он выбрал самые роскошные серьги, какие только сыскались на торге. Нет, не самые большие и не самые дорогие, но самые красивые и изысканные, достойные украсить ушки любимой женщины. Еще больше времени Ириен потратил на выбор достойного презента Унанки, остановив свой взор на строгом браслете, инкрустированном перламутром. Таким способом к Джиэссэнэ, естественно, не подлижешься, но эльфу будет приятно знать, что друг его не забыл.

Старуха сидела прямо на земле и выбрасывала в песок из деревянной треснутой чашки круглые костяные пластиночки с архадскими рунами. Ярко-желтое платье выделяло ее на фоне белой стены, словно то не старая женщина была, а редкий экзотический цветок расцвел. В белые космы длинных, до пояса, волос вплетены были перышки, ленточки, косточки. Тонкие, как тростинки, запястья отягощало множество медных браслетов, а вместо перстня на указательном пальце правой руки сидела живая изумрудно-слюдяная стрекоза. Старуха подняла на эльфа свои черно-синие глаза, усмехнулась, блеснув голыми беззубыми деснами, и поманила его ближе, ничуть не потревожив стрекозу.

– Хочешь мне погадать, Мать Танян? – спросил он, присаживаясь напротив на корточки.

Белесое полуденное небо немо и бесстрастно взирало на пустынную площадь, на нелепую старуху и на эльфа, обреченного на нежданное и оттого вдвойне жестокое предсказание.

– А что тебе гадать, Ириен по прозвищу Альс, если путь твой не мной сочтен?

– Только не говори мне, что сидишь тут просто так, – скривился в глумливой ухмылке эльф.

– Просто так я в другом месте сиживаю, догадливый эльф. А ты вроде как и не рад? – в тон ему ответствовала Мать Танян.

– А чему радоваться? – пожал он плечами. – Ты если чего и предрекаешь, то никогда хорошего, только гадость какую.

– Работа у меня такая. Думаешь, мне самой нравится?

– Так на покой уходи. Пусть молодые пророчат. Может, у них выйдет повеселее?

– Да ты, гляжу, совсем не боишься, – усмехнулась старуха добродушно.

– А должен?

– Ишь ты! – фыркнула она. – Как дракона повстречал, так думаешь – тебе и море по колено?

– Не думаю. Только подустал я от пророков и пророчеств несказанно. Надоело мне быть ходячим судьбоносцем. Скажу еще проще – меня с души воротит от божественных откровений, предсказаний, знамений, сакральных истин и прочей мистики.

– Верю. Меня тоже. Лично мне ты очень даже симпатичен, Ириен Альс. Однако приходится говорить тебе… Как ты там выразился?.. Гадость.

– Сочувствую, – устало пробурчал эльф.

– Сомневаюсь… Получается, я тебе хорошее настроение испортила уже… хм… н-да… и еще больше испорчу. – Старуха пожевала губами в задумчивости. – Готов слушать?

Альс коротко кивнул, мол, валяй, раз только за этим пришла.

– Бесстрашный ты, а это плохо, Ириен Альс, – вздохнула пророчица. – Тому, кому суждено столько, должен уметь бояться. Если не за себя, так за других.

– Не переживай, я умею это делать.

– Вот как? А выбирать ты умеешь?

– Между чем и чем?

– Между любимой и лангой.

– Это не выбор.

Они встретились глазами. Словно две непобедимые армии на поле предстоящей битвы. Точно грозовые фронты, чье соприкосновение высекает сверкающие сполохи молний.

Древняя беспощадная сила пророчицы и серебряные щиты эльфийского Познавателя.

– Тебе доведется выбирать, КОМУ ЖИТЬ, А КОМУ УМИРАТЬ, – молодым, сильным голосом промолвила Мать Танян.

Альс склонил голову на плечо, продолжая внимательно рассматривать старуху.

– Не нравится мне твое пророчество, – сказал он после долгого молчания.

– Мне и самой не нравится. Но о таком лучше знать заранее, – согласилась она. – Одна женщина против пятерых мужчин. Все предельно просто.

– Погоди, разве не волей всех богов и самой Пестрой Матери мы собрались? – резко спросил эльф.

– Смешной ты, разве так бывает, чтоб и любовь, и сила, и полцарства в придачу? Это против правил.

Улыбка у знаменитой пророчицы вышла очень и очень грустная. Видимо, Альс действительно нравился старой женщине по имени Танян. Но пророчество не признает личных приязней. Как град не выбирает, чей урожай бить, проходя по земле безликой полосой. Как молния бьет, не глядя, в дерево ли, в корову ли, в человека ли. Слепая сила.

– А если я не стану делать выбор?

– Значит, за тебя это сделает кто-то другой.

– А вот это мы поглядим, дам ли я что-то сделать.

– Обязательно, Ириен Альс, будем глядеть вместе. Я уверена, ты найдешь выход.

Старуха звонко потрясла своей чашкой и высыпала на землю гадальные пластины, но Ириен не стал их читать.

А Мать Танян не стала исчезать в ослепительной вспышке. Воображение поражать тут было поздновато, да и некому. Она деликатно и тихо растаяла в воздухе, как облачко дыма. А пластинки остались лежать в пыли.

На них архадскими рунами было написано: «ВЫБОР ВСЕГДА ЕСТЬ».

Глава 9

ЛЮБИ НАС ВСЕХ…

Выбор есть всегда, но как же трудно его порой сделать.

Ланга. Весна 1691 года

Лицо у Альса было покрыто толстым слоем копоти, будто он вычистил дымоходы во всех трубах от Ритагона до Инисфара. Впрочем, лангеры выглядели не лучше, как и все остальные жители Тарн-Ки без исключения. Живым копоть не мешала, обмыть мертвых не было никакой возможности. Город горел уже третий день подряд. И если б не отчаянные усилия его защитников, тушивших пожары, не жалея никаких сил, и не милость богов в виде проливного дождя накануне, то от Тарн-Ки уже давно остались бы одни тлеющие головешки.

– Не показывается, говнюк! – в сердцах прошипел Яримраэн, но выстрел из лука все-таки сделал, отправив к праотцам еще одного наемника по ту сторону крепостной стены.

– Деровеер вовсе не такой болван, – заметил Альс, отхлебывая из фляги теплую и пахнущую тиной воду.

– Думаешь, он все-таки посмеет ударить по нам?

– Магически?

– Да.

– Если решит, что останется безнаказанным, то возможно.

Вдохновленный перспективой быть зажаренным заживо, принц вложил очередную стрелу в тетиву. Он не терял надежды метким выстрелом достать осторожного мага.

– Смени позицию, – посоветовал Ириен. – Может быть, тебе и повезет, но я сильно сомневаюсь. До сих пор Деровеер не сделал ни единой ошибки.

– С-сволочь! – согласился Ярим и сменил бойницу.

Маг и в самом деле до сих пор не совершил ни малейшей ошибки. Он ни разу не попытался вступить в переговоры, не соглашался он и на большой выкуп. Он безошибочно выбрал себе в покровители достаточно неразборчивого в средствах владетеля, которому вполне хватало решительности, чтобы при необходимости взяться за оружие, а также средств, чтобы купить небольшое наемное войско. Деровеер разбирался в людях, этого у него не отнимешь. Хотя и в нелюдях он тоже неплохо разбирался.

– Ма-а-а-астер А-а-альс! Вас зовет сэр Э-э-эдорэтт! – Мальчишка-оруженосец запыхался, пока бежал вверх по лестнице.

– Уже иду, – отозвался Ириен. – Сейчас, только умоюсь.

Он брызнул из фляги на свой головной платок и, как мог, протер глаза и щеки.

– Лучше?

– Не-а!

Эльф бы искренне удивился, если бы развезенная по лицу грязь улучшила его внешний вид сколь-либо существенным образом, чтобы леди Улес перестала его бояться. Каждый раз напарываться взглядом на ее глаза, полные сдерживаемого страха, граничащего с отвращением, Альсу было неприятно. Он искренне постарался проявлять к благородной даме все возможное почтение, пользуясь своим орфирангским опытом придворного. Но ни изысканные манеры, ни деликатные жесты не смогли застить в глазах леди Улес кровавую сцену недавних дней.

Наверное, больше всего на свете, больше беспредельной высокомерности волшебников, больше презрительного хамства дворян, больше лицемерия и ханжества жрецов Ириен Альс ненавидел звериную жестокость простых обывателей, которых безнаказанность и анонимность толпы толкает на невиданные преступления, что не под силу ни обезумевшим магам, ни распоясавшимся нобилям, ни фанатикам от веры. Когда лавочник берет кухонный нож и выходит на улицу, полный праведного гнева, то перед его кровожадной фантазией бледнеют злодейства легендарных негодяев. Безнаказанность и безликость превращают добропорядочных отцов семейств в разбойников и насильников, а благочестивых матрон – в воровок и наводчиц. Бюргер не знает, что такое пощада или милосердие, ему сладки крики убиваемых, истязаемых и насилуемых жертв. Главное, чтобы вовремя нашелся тот, кто ткнет пальцем в «виновника всех бед» и крикнет: «Ату его!» Тогда «добрый» сосед и «честный» гражданин мигом скинет с себя тщательно лелеемую маску благочинности и покажет свою истинную личину, которая зачастую страшнее волчьего оскала.

Вдова младшего брата маргарского князя, бездетная леди Улес Нин-Сана жила в Сиитране последние пять лет, ничем не выделяясь среди местных жителей. У многих менее богатых нобилей дома были больше размерами и обставлены гораздо роскошнее. Содержание, которое выделялось леди Улес маргарской казной, позволяло ей жить безбедно и заниматься благотворительностью, опекая сирот и бесприданниц благородной крови. И так как своих детей у леди не получилось, то всю нерастраченную материнскую любовь она изливала на юных девиц, прививая им по мере сил вкус и хорошие манеры. Десяток подопечных платили патронессе полной взаимностью. И вся эта идиллия могла бы продолжаться еще очень долго, если бы не появившийся внезапно неведомый недоброжелатель. По Сиитрану поползли мерзкие слухи про то, что леди Улес занимается чернокнижием, развращает девиц непотребным образом, поддерживает бунтовщиков и в свободное от козней против бывшего деверя время покровительствует контрабандной торговле с сопредельными государствами. А сама она ведьма и оньгъенская шпионка одновременно. Чем наглее и фантастичнее ложь, тем больше шансов, что в конце концов в нее начнут верить. Поначалу сиитранцы посмеивались на дурацкими россказнями, затем стали сами их пересказывать, потом благородную девицу-сиротку, вознамерившуюся податься под крыло леди Улес, нашли утопленной в городском пруду, а следом в окна особняка полетели булыжники. Напрасно леди Улес пыталась доказать свою невиновность, напрасно силилась разоблачить поклеп. Обыватели увидели в ней ту самую вожделенную жертву, которая решит все их проблемы и неприятности, и уже почувствовали потребность в кровавой расправе. Над несчастной леди Улес и ее воспитанницами нависла нешуточная угроза, и даже тот факт, что стало известно имя главного недоброжелателя, вряд ли ее утешил. Ибо радоваться было нечему.

Заканчивался последний весенний месяц – алхой сияющий, и лето обещало стать щедрым. Ириен Альс сидел на пустой пивной бочке, прислонившись спиной к стене конюшни, и изображал сладкую дремоту на припекающем солнышке, рискуя между тем насквозь провонять духом прокисшего пива. Дело было на заднем дворе гостиницы, названия которой эльф не запомнил из принципиальных соображений. Почти вся жизнь его проходила именно в таких местах. Постоялые дворы, гостиницы, трактиры, таверны… Стоит ли помнить надпись на вывеске, если, вероятнее всего, видишь ее в первый и последний раз? Задний двор, конечно, не самое приятное местечко, но выбирать между комнатой, где заедают блохи, и трапезной, где некуда деваться от любопытных взглядов, не приходилось. К зловонию Альс успел притерпеться, на визгливый смех служанок не обращал ровным счетом никакого внимания, а спина и задница еще не успели затечь от неудобного насеста. Жизнь была диво как хороша и намеревалась стать еще лучше в самое ближайшее время. Момент взаиморасчета с клиентом, тем паче порядочным клиентом, эльф всегда чтил и уважал.

– Добрейший день, господин Альс!

Клиент оказался не только порядочным, но и пунктуальным. Большая редкость, к слову сказать, во все времена.

– И вам того же, господин Тиррандо, – отозвался Альс.

Открытое лицо и честный взгляд достойного человека – вот что с самого начала расположило Ириена к неулыбчивому маргарцу.

Если верить легендам, байкам и всяческим побасенкам, которых по Великой степи бродит несчитано-немерено, то лангеры, идучи по городам и весям, подряжаются то тут, то там перекраивать чужие судьбы – тем и живут. Потому как пить-кушать, а также сапоги чинить и штаны латать нужно даже воинам Судьбы, как выспренно принято называть лангеров по эту сторону Маргарских гор. На самом же деле лангерам часто и густо приходится зарабатывать на хлеб телохранителями, охранниками чужого добра, а то и простыми наемниками в различных междоусобицах. И ланга Альса в этом отношении ничем ни хуже, ни лучше других не была. Предложение успешного караванного мастера оказалось таким заманчивым, что лангеры без доли колебаний оставили Ханнат, и не только ради заработка. Путь, намеченный мастером Линдва-Джи, пролегал по землям интересным и малоизведанным, а ханнатские «посиделки» всем уже изрядно надоели. В Великую степь возвращалась весна, и оставаться за высокими стенами чужого города, в то время как где-то целые равнины пламенеют цветами сонифера, не хотелось. Джасс особо уговаривать не пришлось. Весну в степи ждут, ей поклоняются, как воплощению самой Пестрой Матери. Сколько тех весен в человеческой жизни, чтобы пренебрегать возможностью увидеть красоту и совершенство очередной? Да и привыкла бывшая хатами к бродячей жизни не меньше лангеров. Неудивительно, что Новый год (одиннадцатый день месяца алсира) ланга встречала уже далеко от Ханната. А если точнее, то в Аванри, где к каравану присоединился маргарец по прозвищу Лам-Лам, ставший следующим нанимателем лангеров. С ним они дошли аж до истоков Теарат. Неподалеку от тамошних знаменитых серебряных рудников повстречался Альсу столь приятный во всех отношениях господин Тиррандо – хозяин нескольких ювелирных лавочек, сам по себе не просто торговец, но и великолепный ювелир, к тому же чеканщик. Из Сиитрана Тиррандо намеревался перебраться в Инисфар, и тут их с лангой пути благополучно расходились.

Маргарец протянул Альсу приятно звякнувший мешочек.

– Все как уговаривались. Пересчитайте.

Обижать клиента эльф не стал и пересчитал серебро в его присутствии, как требовал маргарский обычай, хотя делать этого Альсу совсем не хотелось. Лень попросту. И пока он с ловкостью фокусника перекидывал монетки из одной ладони в другую, господин Тиррандо решил развлечь эльфа местными новостями: о повышении подушного налога, о рождении двуглавого теленка и смысле такого знамения, о недовольстве горожан некоей леди Улес, а также о том, что маг и кудесник по имени Деровеер давно подбивает оных на решительные действия против ведьмы, шпионки и растлительницы.

– Как вы сказали? Деровеер? – переспросил Альс, мгновенно утратив все свое благодушие.

– Деровеер, кажется, – ответствовал господин Тиррандо. – Он вроде как в услужении у властителя Сиймора Дин Гаала.

Эльф одарил купца демонической ухмылкой и опасным блеском в льдистых глазах, потребовав чуть ли не клятвы в том, что тот не перепутал имя и не ослышался. Даже если бы маргарский ювелир уродился тупым и непроходимым болваном, то при взгляде на Альса он обязательно сумел бы сообразить, что вышеупомянутому магу и кудеснику встреча с эльфом-лангером ничего доброго, кроме худого, не сулит.

– А вы знакомы?

– Еще как, – заверил эльф уже бывшего клиента и изящнейшим прыжком покинул бочку, умудрившись при том не угодить сапогом ни в смердящую лужу помоев, ни в кучку собачьего дерьма.

Эльфы вообще существа удивительно грациозные.

– Тор! Сийгин! Есть новость! – громогласно, но хрипло крикнул Альс, приметив сотоварищей за совместным распитием местного пива в трапезной, и, перепрыгивая через две ступеньки, понесся в свою комнату. За мечами, разумеется.

Повторять приглашение дважды не потребовалось никому, даже Яримраэну, погруженному в пристрастное изучение счета за выстиранную накануне одежду.

– Здесь Деровеер! – объявил Ириен.

Лангеры отозвались на его известие диким воем свирепой радости.

– А это еще кто такой? – поинтересовалась Джасс.

– Маг и кудесник, как высказался господин Тиррандо, – сказал Альс.

– А еще редкая падла, – добавил Ярим.

– И говнюк, каких мало! – поддержал его Торвардин.

Перебивая друг друга, лангеры поведали Джасс о причинах их давнишней нелюбви к магу Деровееру.

Жил на свете человек по имени Деровеер, родом он был из небогатого дворянского семейства. Младший безземельный сын, одним словом. Из таких как раз и получаются при определенном стечении обстоятельств самые зловредные чародеи. Честолюбие и неуемные амбиции при средних способностях творят с людьми такие метаморфозы, что не каждый сказочник измыслит. Господин Деровеер если что и умел делать превосходно, так это стравливать между собой всех, кого можно стравить. Делал он это виртуозно, с выдумкой и не без пользы для себя. Ведь везде можно найти столкновение интересов, хоть во дворцах, хоть в халупах. И на всякие-разные деликатные моменты у Деровеера имелось удивительно тонкое, почти волчье чутье. Маги вообще не любят конкурентов в своих собственных играх с судьбой. И однажды Деровеер сумел влезть в сложные отношения Альсовой ланги и аймолайских кланов, добившись изгнания лангеров из земель Крайнего юга. В отместку Альс помешал довольно важному магическому ритуалу. С тех пор Деровеер где мог гадил лангерам, а те, в свою очередь, не раз заставляли волшебника позорно уносить ноги, спасая жизнь.

И тут выяснилось самое любопытное, чего не ожидал никто. Яримраэн попал в яму к хисарскому владыке по наущению не кого-то там, а именно Деровеера.

– Я думала, что владыка Сигирин просто не любит эльфов как таковых, – изумилась Джасс. – Ты никогда не говорил.

– Хисарский государь и в самом деле недолюбливает сидхи, но вовсе не приказывает хватать всех подряд и бросать в яму, – ответил принц. – Деровеер обратился ко мне с… мм… просьбой, я отказал. Категорически.

– Он тебя узнал?

Голос Альса звучал на редкость озабоченно.

– Видимо, так. Иначе требовать от меня замолвить словечко перед валдейским послом в Хисаре он бы не стал, я полагаю.

– Скотина, – прошипел Ириен.

Конечно же Яримраэн в ином случае и под пыткой не признался бы, что его пленили по доносу какого-то мерзкого человечьего колдуна-шантажиста. Глупо для эльфа и недостойно для принца.

– И с чего бы это Деровеер ополчился на леди Улес? – спросила снова Джасс.

– Исключительно по причине потенциальной выгоды для себя.

– И из-за дерьмовости характера, – дополнил Ириена Пард. – Кому-то выгодно мучить бедную женщину, а Деровеер не может остаться в сторонке.

Фраза Торвардина в ответ на это заявление повергла в трепет даже Альса, славившегося своими словесными оборотами по всей Великой степи. Тангарская ругань на редкость заковыриста и богата на сравнительные описания, а Тор уж если загнул, так загнул. От себя эпитетов добавил Унанки и предложил, не откладывая дело на потом, отправиться на помощь бедной женщине. Лангеры с радостью почин поддержали, понося мага и кудесника на все лады и суля ему всяческие неприятности.

И на этом все смешное и забавное в тот день кончилось. Да и в последующие за ним дни тоже.

Добрые и законопослушные граждане Сиитрана не стали дожидаться столь любимых поджигателями и убийцами сумерек, когда не только серы кошки, но и люди почти на одно лицо, а еще при свете дня решили подпустить красного петуха в особнячок леди Улес. Черный столб дыма вовсе не украшал надвигающийся закат, зато давал лангерам отличный ориентир. Дом подожгли с трех углов, чтобы удобней было ловить выскакивающих из огня девушек и тут же раскладывать их для дальнейшего употребления. А чего деликатничать с сиротами? Отцы и братья на ножи не возьмут, в случае чего вступиться некому.

А потому сцена, открывшаяся взору Ириена Альса во внутреннем дворе горящего дома, могла бы сойти за обычную только в покоренном городе, отданном захватчикам на трехдневное разграбление и поругание. Но когда вчерашние соседи, еще утром здоровавшиеся при встрече на улице, скопом насилуют девчонку не старше четырнадцати лет, а ее подружке постарше уже успели вспороть живот и насадить на кол, то найти оправдание этому сложно. Альс и не стал искать оправданий, он извлек из ножен мечи и отправился делать то, что считал необходимым в подобных обстоятельствах. Первым он развалил надвое молоденького паренька с ножом в руках, следом седого мужика с лицом, закрытым ниже глаз платком, и спущенными до колен штанами. Третий только навалился на орущую благим матом девчонку. Удар, и его голова откатилась в сторону. Эльф поднял на ноги залитую кровью девушку и толкнул к следующей по его пятам Джасс.

– Держись ее!

А сам пошел дальше, на поиски леди Улес. И нашел ее в каморке за кухней, куда не добрался огонь. Какой-то регочущий подмастерье держал женщину за руки, а мужик постарше поспешно рвал платье на груди. Леди Улес брыкалась, как необъезженная кобыла, и несколько раз попала ногой куда-то в непосредственной близости к самому важному, за что дядька со всего маху врезал ей по щеке, едва не своротив скулу. Рассказывать о недопустимости такого поведения в отношении женщины эльф, естественно, не стал, а без лишних слов проткнул насильника насквозь. Довольно осторожно, чтобы не навредить жертве. Внезапное появление окровавленного острия из собственного живота несказанно изумило мужика. Он обернулся и получил следующий удар мечом, но уже с левой руки, снесший тому полчерепа и полностью разрешивший все сомнения относительно грядущей участи. Умерщвляемый следом подмастерье кричал чересчур громко, и ему пришлось дополнительно перерезать глотку.

Спасенная женщина по-рыбьи ловила ртом воздух, глядя на эльфа глазами, полными такого невыносимого ужаса, что ему стало не по себе. Распахнутый в безмолвном крике рот, черные огромные зрачки, подрагивающие, от напряжения крылья носа. Он уже видел что-то похожее. Далеко отсюда, в Орфиранге, двадцать лет назад. Когда точно так же смотрел на него тринадцатилетний мальчик, ставший ныне королем Игергарда, а тогда еще юный принц, никогда не видевший воочию, что могут сделать два острых эльфийских меча с человеческим телом. Уведя так некстати выбравшегося на загородную прогулку принца от погромщиков под защиту дворцовой стражи и гвардии, Ириен Альс вернулся в охваченный бунтом обезумевший Орфиранг. Чтобы устроить озверевшим от собственной безнаказанности погромщикам настоящую кровавую баню. Не щадя ни старых, ни малых, ни мальчиков, ни мужчин, ни стариков, ни женщин, ни старух, если заставал их на месте преступления. Это уже потом целое шестидневье Витор вешал на Кайировой площади всех подряд, не различая ни зачинщиков, ни поджигателей, ни простых участников бесчинств, поддавшихся на соблазн пограбить, начиная с десятилетних и заканчивая дряхлыми старцами. Всех, кого солдаты схватили за убийствами, насилием, грабежом и мародерством. Но сначала Альс честно доказал, что даже на опьяненную кровью толпу может найтись достойная управа.

– Спа… – Ее руки мертвой хваткой впились в обрывки платья на груди.

– Не за что, миледи.

– Спасите моих девочек, – прохрипела леди Улес.

– Пойдемте отсюда, – сказал Альс, перешагивая через трупы.

Но тех из воспитанниц леди Улес, кто остался жив, уже не от кого стало спасать. Лангеры с чистой совестью дорезали всех, кто не счел за благо унести ноги подобру-поздорову. Пять избитых девчонок со слезами бросились к своей незадачливой покровительнице, которой самой требовалась защита.

– От кого только дознался Сиймор Дин Гаал, что в Маргаре мне завещано столько земли… и несколько замков… – рыдала леди Улес. – Я пять раз отказывала ему и в брачных узах, и в опеке. А он… он грозился опозорить и меня, и девочек… и опозорил.

– Деровееру-то зачем все это? – спросил устало Торвардин.

Тангару видеть, как насилуют и убивают женщин, непереносимо, и будь его воля, от Сиитрана остались бы одни лишь уголья.

– Не иначе этот гад вертит сим Дин Гаалом, как сам хочет, – предположил Пард. – Небось много землицы завещал братец.

– Миледи, кто из ваших родственников может вас приютить и защитить? – спросил Альс напрямик.

В современных маргарских политических и кровнородственных коллизиях эльф вообще не разбирался, а потому ни о влиятельности, ни о могуществе семейства Нин-Сана не имел ни малейшего представления.

– Владетель Тарн-Ки – мой единокровный брат Эдорэтт.

– Это хорошо. А на том берегу Стиаль?

В вопросе содержался маленький подвох. Земли на правом берегу принадлежали лично инисфарскому князю, и все, кто пересекал границу по фарватеру реки, оказывались под его защитой. А с государем Рустайаном лучше отношений не портить. «Там Игергард, здесь Маргар, и слава всем богам, что между ними море», – твердили в один голос все мудрецы обитаемого мира.

– На том берегу есть и мои земли. Те, которые мне завещал Виллер.

– Так куда вас сопроводить, миледи? В Тарн-Ки или дальше?

– В Тарн-Ки. Пока что.

Альс согласился без возражений. Ему не хотелось в Маргар.

И не было у него никаких предчувствий или сомнений.

Они были очень похожи, видимо унаследовав от общего отца прямые узкие носы и сросшиеся на переносице брови. Суровая сдержанность мужчины и строгая неприступность женщины в одинаковых чертах лица и особенностях характера. Когда брат с сестрой стояли рядом и глядели в разные стороны, то пугающе ярко напоминали Ириену две ипостаси Куммунга: Неумолимая Хозяйка и Милостивый Хозяин в смертных телах. Лорд Эдорэтт и леди Улес. Он в стальных доспехах, она в сером закрытом под горло платье из тяжелой толстой шерсти. Спокойные, решительные и отважные.

– Вы звали меня, милорд?

– Да, мастер Альс, – кивнул Эдорэтт. – Садитесь и отдохните.

Грех было не воспользоваться предложением после ночи, проведенной попеременно то на городской стене, то на тушении пожара. Альс с удовольствием откинулся на спинку кресла, давая отдых ногам и спине.

– Моего гонца перехватили и убили, – сказал лорд Эдорэтт. – Так что подмоги нам ждать неоткуда.

– Сиймор привел под стены вдвое больше людей, чем от него можно было ожидать. Так что сейчас мы примерно в равных условиях.

– Если Деровеер ничего не предпримет, – сухо вставила леди Улес.

– Они могут держать город в осаде еще несколько месяцев, но это если у Сиймора не будет подкрепления. А если под стены Тарн-Ки перебросить еще тысячу человек, то не понадобится и магия Деровеера.

Не в правилах эльфа было скрывать истинное положение дел от кровно заинтересованных лиц. Он не верил в ложь во спасение.

– И какой вы видите выход?

– Леди Улес, – Альс встретился глазами с женщиной, – должна бежать за реку, в исконный Маргар. Это надо было сделать с самого начала.

Леди потупила взор и так плотно сжала губы, что они побелели. Она наотрез отказывалась смотреть родичу в глаза.

– Мастер Альс прав. Я не имею права ввергать тебя и твои земли в такие бедствия.

– О чем ты говоришь, Улес, я сумею защитить тебя… – вспыхнул лорд Эдорэтт. – Надо сражаться.

– И ждать, пока маг заживо сожжет всех нас вместе с городом? Нет, брат мой, я не допущу, чтобы из-за меня снова кто-то пострадал. Довольно с меня моих бедных девочек и разорения Тарн-Ки. Я наивно думала, что меня оградят титул, имя мужа или стены твоего города. Пусть я навсегда останусь подвластной Рустайану, но губить тебя своим упрямством не стану.

«Сильная женщина, достойная женщина. Князь сделал большую ошибку, откупившись от нее и выслав из Инисфара в провинцию», – подумал Ириен.

– Мы прорвем осаду и доберемся до Стиаль, а заодно отвлечем часть сил Дин Гаала и Деровеера на себя, – предложил Альс.

– Я прикрою ваш прорыв, – пообещал лорд Эдорэтт. – И дам десяток воинов в помощь.

– Тогда готовьтесь, ночью мы попытаемся вырваться.

Ириен с удовольствием бы поспал несколько часов, но чем дольше они просидят в этой прокопченной насквозь каменной мышеловке, тем сложнее будет отсюда выбраться. Слишком хорошо он знал методы Деровеера, чтобы обольщаться относительно дальнейших планов мага и кудесника. Ему нужна леди Улес и ее земли, ему срочно требуется лазейка в благородные дома Маргара, ему необходимы ее связи и доброе имя. Напрасно Сиймор Дин Гаал верит в бескорыстие колдуна. Когда придет время, Деровеер обязательно предаст и непременно обманет, предварительно выдавив из бывшего союзника все до последнего медного итни.

– Как успехи?! – крикнул он Яримраэну, заранее зная, что принц беспомощно разведет руками.

Самое противное, что кусать себя за лопатки оказалось поздновато. Упокоением Деровеера следовало озаботиться раньше.

Ириен не видел, как с плачем прощались с леди Улес ее воспитанницы, как молча обнял ее брат, и как смотрели на лангеров защитники Тарн-Ки, тоже не обратил внимания. А смотрели они с суеверным ужасом. Семь мужчин и женщина, и каждый из них в бою стоил троих.

Он оторвал своему сомнению ножки и крылышки, как поступает с крошкой-мухой жестокосердное дитя, оторвал и выбросил, не глядя. Пророчество пророчеством, тем более высказанное не каким-то безымянным пророком, а самой Матерью Танян, но и покорно плестись навстречу злосчастной судьбе, как телок на убой, Альс не собирался. Напротив, эльф намеревался потягаться со злым Файлаком если не на равных, то по мере сил и возможностей. И все же каждый раз, когда Альс переводил взгляд с одного своего соратника на другого: с Малагана на Сийгина, с Парда на Тора, а затем на Унанки, – его черствое эльфийское сердце сжималось от нехорошего предчувствия. Выбора между Джасс и лангерами для Ириена не существовало. Проще и дешевле перерезать себе горло, удавиться на поясе или, по примеру древних героев, броситься на меч. Прикупить подходящий для таких целей гладиус и избавиться от беспрестанной душевной муки раз и навсегда. А заодно оставить Мать Танян и всех остальных пророков, как выражаются маргарцы, с огромным носом. Впрочем, о подобном методе самоустранения следовало думать гораздо, гораздо раньше. А теперь стоит ли терзаться? Эльф и не терзался. Он удвоил, нет, утроил свою бдительность, заставив снова работать свой дар. Подмечать невидимые знаки, заглядывать чуть дальше и глубже, чем положено простому магу, стать чуточку больше, чем доступно лангеру. Ради общей цели, на благо дружбы и во имя любви сделать можно много, почти все, что в твоих силах.

– Я ненавижу, когда ты так делаешь, – сказала Джасс, не поворачивая головы.

– А если точнее?

– Когда ты изображаешь из себя ледяную статую.

– Может, я – она и есть?

Альс пожал плечами. Это означало, что эльф не желает ничего объяснять и, главное, не желает слушать. И можно пинать его ногами, во всяком случае, попытаться пнуть, ругаться, бросаться разной хрупкости предметами и любым другим способом выражать свое возмущение. Пнуть себя Альс не даст, ругань пропустит мимо ушей, а от летящей чашки с легкостью увернется.

– Ирье, – уже более спокойно сказала она.

О Пестрая Мать, пошли своей недостойной дочери немножко терпения и настойчивости!

– Ирье. – Уменьшительно-ласкательное имя соскользнуло с языка сладким фруктовым ломтиком.

Он вскинул узкое лицо с все тем же ненавистным бесстрастным выражением гранитного изваяния. И против воли дернулся уголок сухих покусанных губ, намечая кривоватую улыбку.

– Я слушаю.

Во всяком случае, она сумела привлечь внимание. Это уже много значит. Тяжело, ох как тяжело вклиниться в помыслы такого мужчины, как Ириен Альс.

– Ты не должен из шкуры лезть, чтобы доказать нам, что готов умереть за каждого и всех сразу. Этого не потребуется. Мы все чего-то, но стоим.

Она легонько коснулась его напряженного, перевитого твердыми мускулами предплечья, помня, что иногда эльфа лучше не трогать, чтобы не нарушать его личного пространства.

– Как тебя понимать?

– Просто помни, что не только ты с нами, но и мы с тобой.

Иногда она пугала его, говоря странные и точные вещи, будто читая его сознание и не успевшие еще оформиться мысли. И тем самым порой сильно раздражала, заставляя злиться на самого себя.

Демоны всех девяти преисподних, он не мог потерять эту женщину!

Он не мог потерять никого.

Если бы тремя днями ранее вражеская стрела вместо живота Малагана не вонзилась в бок Ириена, застряв между ребрами, то Джасс не увидела бы на его лице, в его глазах такого восторженного облегчения. Прикрыть друга – дело святое, особенно для лангера, тут ничего удивительного нет. Но Альс и не подумал ругаться, когда из него вытаскивали копьецо, и Эдорэттову магу-целителю не досталось по соплям за паршивое заклинание, плохо срастившее кровоточащее легкое. Более того, Ириен даже не попробовал плюнуть кровяным сгустком в неловкого фельдшера, попытавшегося сделать ему перевязку.

– Ты становишься большим специалистом по эльфам, чем я, – хмыкнул Пард в ответ на пересказ ее смутных выводов. – Видимо, есть что-то такое, чего мы не знаем еще.

– Кабы не поздно было узнавать.

– Молчи, женщина, накаркаешь нам беды, – охнул оньгъе и изобразил на могучей своей груди знак Вечного Круга, отгоняя сглаз, который, по поверьям, исходит от всех черноглазых людей. А от женщин в особенности.

Стиаль петляла меж холмов. Вода шумела и пенилась на камнях, вращалась серебристыми водоворотами в заводях. Ее хотелось пить. Опустить лицо в прохладные струи и долго-долго пить, не отрываясь, потому что день был нестерпимо жарок, а лангеры и воины Эдорэтта, не останавливаясь, скакали всю ночь, все утро и пока солнце не перевалило за полдень, только и делая, что попеременно меняя коней на запасных.

– Видите, там вода поспокойней, леди Улес? – показал Ириен, махнув рукой чуть выше по течению.

– Там, где песок?

– Да. Там можно перейти вброд, не рискуя погубить лошадь. Возьмите пару воинов и попробуйте перебраться на другой берег. А мы задержим отряд Дин Гаала здесь. Если отобьемся, то люди вашего брата вернутся в Тарн-Ки.

К чести благородной леди, она не стала заламывать руки и изображать из себя героиню старинного рыцарского романа. Она лучше всех понимала, что эльф прав. Так у нее больше шансов спастись самой и не отвлекать воинов от их прямого назначения – сражаться и убивать.

– Я сделаю все как нужно.

– Вот и замечательно, миледи. Счастливого вам пути, – с нескрываемым облегчением пробурчал Ириен и отвернулся.

Впереди у него намечался отличный бой. Дело, ради которого ковались его мечи, а Мастер Фьеритири тратил свое драгоценное время. Дело, получавшееся у Ириена Альса лучше всего на свете. Как ни прискорбен сей факт в глазах его более миролюбивых и утонченных сородичей. Если ты родился эльфом, то ты изначально умеешь видеть красоту во всем; если ты воспитан воином, то стезя твоя устлана телами врагов. Но, возведя умение сеять смерть в степень искусства, даже в гуще смертельной схватки можно увидеть истинную красоту. И не только можно, но и должно. Нет, это вовсе не означает, что в смерти есть что-то прекрасное. Смерть всегда уродлива и страшна. Но и собственную жизнь нужно отдавать достойно и с честью. А главное, красиво.

– Во всяком случае, мы спасли хорошую женщину, даже несколько женщин, – сказал Торвардин.

– И, возможно, убьем сейчас Деровеера, – добавил Унанки.

– И сами, глядишь, не помрем, – усмехнулся оньгъе.

Тем временем леди Улес и два парня, которых она выбрала в сопровождающие, преодолели стремнину, держась за конские гривы, и благополучно выбрались на противоположный берег.

– Идут! – крикнул Яримраэн.

– Хэй! Пшли! Пшли!

Это Пард взял на себя труд прогнать прочь лошадей. Сражаться в конном строю лангерам уже приходилось не раз, но если кого в напряженный миг битвы стоило пожалеть, так только несчастных коняшек, чья судьба всегда оказывалась чрезвычайно печальной. На берегу Стиаль, густо усеянном разного размера валунами, кони могли стать помехой, причем существенной.

Погоня приближалась, лангеры засели за камнями.

– А-а-а-а! – донесся крик преследователей.

– Радуются. Сволота! Ща мы вас… – прорычал Пард, пунцовея лицом от прилива крови.

Сийгин и Яримраэн одновременно натянули тетивы, прицелились и начали стрелять по воющему авангарду. Орк выпускал стрелу за стрелой, опережая принца на три выстрела, словно желая побить старинный рекорд эльфийских лучников. Те, помнится, умели держать в воздухе пять стрел, когда первая уже попала в цель, а пятая оставалась в тетиве. И ни единый выстрел Сийгина не проходил мимо цели, нанося воинам Дин Гаала существенный урон. Говорят, что душераздирающие вопли людей слышны были далеко вниз и вверх по реке. Но фора, даваемая лучниками остальным ратникам, рано или поздно кончается. Два отряда схлестнулись меж собой в бешеной рубке.

Первый из Альсовых врагов, лихой усач, пытавшийся проткнуть верткого эльфа копьем, почти сразу допустил ошибку и с воплем повалился на землю, располосованный точным ударом. Зато на его место тут же проник новый соперник, более умелый и продержавшийся против Ириена чуть дольше обычного. Стараясь не выпускать из поля зрения Джасс, которая прикрывала спину Малагана, эльф вспрыгнул на камень. Крутнулся вокруг своей оси и врезал по челюсти подвернувшемуся наемнику. Он не мог пропустить появление Деровеера, который обычно прибывал к финалу баталии, чтобы без лишних проблем пожинать плоды чужого кровавого труда.

– Где ты, паскуда?!

От напряженного ожидания у эльфа судорогой сводило челюсти. Он с легкостью перешиб древко брошенного в него копья, пригнулся, отскочил в сторону. Что там поделывает Джасс?

Бывшая хатами ни в чем не уступала лангерам.

«Пусть тебе будет покойно в твоих небесах, ренегат!» – жарко и искренне мысленно благодарил Альс Хэйбора из Голала за его упорство и науку.

Тор традиционно паровался с Унанки. И тут-то Альс с ужасом обнаружил, что он не видит Сийгина с Пардом. Вернее, Сийгина он видел отлично, а вот оньгъе – нет.

– Яр, прикрой меня! Пард! – проорал эльф, сразу же срывая себе голос.

Мордатого парня, попытавшегося дубинкой сшибить Ириена с камня, пришлось неэстетично рубить из очень неудобного положения, чуть не вывернув себе правую кисть. И пока Яримраэн отмахивался от двух других наемников, Альс осмотрелся вокруг повнимательнее.

– Пард!

Оньгъе оказался жив и почти здоров, только слегка помят. Его прорезная секира без устали трудилась, собирая более чем кровавую жатву. Сколько бы ни жаловался Аннупард на подступающие годы, сколько бы ни пенял на грядущую старость, но эльф до сих пор не сумел разглядеть даже признаков усталости в крепком, как столетний дуб, соратнике.

И тут эльфа согнали с удобного валуна два ушлых наемника с топорами, работавшие ими настолько слаженно, что отбиться от них оказалось непростой для Альса задачей.

– Ирье! Он здесь!

Но среди непрекращающихся ударов, которые сыпались со всех сторон, как горох из дырявого мешка, Альс едва ли мог полноценно встретить Деровеера. Малаган понимал это лучше прочих.

– Вперед! Тесним их! Бей! – стал он подгонять остальных.

– Пард!

– За мной! За мной!

Оньгъе что есть силы раскрутил в руках секиру.

– Я здесь! Я иду! Держись, Ирье!

Лангеры отчаянно дрались за своего командира, прикрывая его с боков и со спины, давая ему возможность спасти их всех от колдуна. Эльф не зря трепетно хранил свиток с заклинанием, который отобрал у Мэда еще в Дгелте почти год назад. Такая штука рано или поздно всегда пригодится. Отвращение, которое Ириен питал к магическим поединкам, можно смело сравнивать только с ненавистью, которую он испытывал к самим колдунам. Нет ничего несправедливее, чем ситуация, когда чахлый хлюпик одним движением руки уничтожает сильного опытного воина, вооруженного благородной сталью.

Они с Деровеером ударили практически одновременно. С пальцев колдуна слетели мелкие золотисто-алые брызги огня, а со стороны эльфа их встретил тугой слой раскаленного воздуха. Огонь расплескался вокруг, закружился смертоносным вихрем. Кровь, лужами разлитая на границе столкновения магий, шипела, чернея на глазах. Деровеер выкрикивал новое заклинание, твердо веря в то, что наносит последний смертельный удар по ненавистным лангерам.

– Сейчас! – гневно пообещал сам себе эльф.

У огня тоже имелось свое Истинное Имя. Как и у мага Деровеера. С ветром когда-то же получилось! Плюясь кровью из разорванного по углам рта, Альс орал на лонгиире, пытаясь обуздать непокорную стихию. Он захлебывался огнем, злобой и отвращением к себе, опустившемуся до такого позора. Магия Истинных Имен не требует жестов, но Ириен не мог удержаться от совсем немагического движения, которым грубые мужчины любой расы смертельно оскорбляют друг друга. Еще немного, и он бы в самом деле бросился на Деровеера с голыми руками и проделал то, что так образно посулил магу. Истинное Имя уже обжигало язык, когда Деровеер почуял подвох.

Сутолока вокруг Ириена нарастала с каждым мигом. Воинам, что без жалости рубили друг дружку, стало совсем не до магического поединка. Быть бы живу. Альса зацепило по предплечью кончиком меча.

– Он бежит! Ирье, он сбежал! – крикнул ему в ухо Мэд. – Ты ранен!

– К демонам!

– Эх! Поднажмем! Маг сбежал! Вперед! Бей их!

Лангеры и оставшиеся в живых воины лорда Эдорэтта поднажали, сметая наемников с берега Стиаль. В этот самый момент Пард исхитрился и метнул свою красотку-секиру в командира вражеского отряда, буквально пригвоздив его к земле. Без головного атака захлебнулась, наемники отступили, бежав следом за Деровеером. Поле боя осталось за лангой. Они победили.

– Ирье…

– А?

– Унанки…

Рубленая рана черепа не оставляла ни малейшей надежды на спасение. Джиэссэнэ был бесповоротно, окончательно мертв, и вся магия мира не смогла бы вернуть его к жизни. В глазах мертвеца отражалось небо, чистое, высокое и без единого облачка. Пока Альс дрожащей рукой не прикрыл ему веки.

Горевать никогда не поздно, а вот с перевязками можно и опоздать. Поэтому сначала занялись ранами, своими и солдат лорда Эдорэтта. Шили порезы, колдовали, клали лубки на сломанные кости. Все честь по чести. Сначала в любом случае живые, а потом мертвые.

Погребальной лодки в степи днем с огнем не сыскать. Обыкновенной лодки, сделанной человеческими руками, тоже. Поэтому ограничились только помостом, уложенным поверх кучи веток для будущего костра. Их собирала полдня Джасс. Сийгин с Пардом тщательно отмыли тело эльфа от крови, одели в чистое, завернули в плащ, все как полагается по обычаю. Оказывается, синюю краску для посмертных рисунков Альс всегда носил в дорожном мешке. А ведь брал для себя, помня о том, что Унанки равнодушен к ритуалам.

Видеть серое, пустое и безразличное лицо эльфа для Джасс было невыносимо. Зная, что никогда уже не услышит она его голоса, не ответит на ослепительное сияние улыбки. Слезы туманили глаза.

Теплые капельки на щеках, темные пятнышки на ткани плаща.

– Мало будет огня, – посетовал Сийгин.

– Хватит, – сурово пообещал Ириен. – Если у меня на Деровеера хватило, то для друга детства уж как-нибудь… сподоблюсь.

У Джиэссэнэ был самый высокий погребальный костер, какой только видела Великая степь. Казалось, он упирался прямо в небесную твердь, яростный и гудящий. В сплошной огненный океан уплывал Унанки навстречу новому рождению, в чистой человечьей рубашке Парда, в тангарском плаще Торвардина, с лицом, прикрытым орочьим платком Сийгина.

Среди ночи Джасс проснулась. Совершенно внезапно, без всяких переходов от сна к яви, словно и не спала вовсе. Сийгин сидел чуть в стороне от тлеющего костра, а Ириена она не видела. Джасс поднялась и, поймав виноватый взгляд орка, рассмотрела в отдалении неподвижную фигуру. Эльф, так долго державший себя в руках, отчаянно желал оставаться наедине со своим горем. Он сидел на собственных пятках, скрючившись и опустив лицо в ладони. Нет, он не плакал. У таких, как он, слезы не текут. Только по прерывистому сдавленному дыханию можно было догадаться, что боль изнутри обжигает сильнее огня и ему сейчас так плохо, что душа держится в теле, распятая лишь на врожденном упрямстве и несокрушимой воле. Джасс еще с вечера испугали эти расширенные до предела зрачки, превращающие глаза эльфа в черные провалы. Расплавленное серебро утекло в их бездны, все без остатка. Ириен не желал ни жалости, ни сочувствия, он болел молча, оградившись от ланги непробиваемыми щитами своего разума, словно на самом деле умер для них. Это было невыносимо, это было страшно. И Джасс даже представить не могла, что теперь делать. Никто не знал. Она сама мучительно тяжело переживала смерть Унанки, не говоря уже о всех остальных лангерах. Но ланга на то и ланга, чтобы разделить горе на всех. Только Альс не хотел делиться ни с кем. Более того, никто до этого дня даже не подозревал, насколько дорог и важен был для него Джиэссэнэ. «Лучше бы ты кричал в голос», – подумала Джасс.

Она осторожно подкралась ближе, шерстяным одеялом накрыла плечи Ириена, прижалась всем телом к его спине, зарываясь лицом в жесткие, пропахшие костром волосы.

– Отдай мне часть своей боли, – сказала тихо она. – Пожалуйста.

Альс крепко сжал ее руки в ладонях. И хлынула боль. Острая, слепящая, как раскаленная лава, не сжигая – испепеляя все на своем пути. Джасс задохнулась, охнула, но сильнее прижалась к его спине, словно пытаясь раствориться в нем, стать единым целым и выстоять против той непрестанной муки, что бушевала в душе эльфа бешеным ураганом. Образы вспыхивали под веками и таяли снежинками, растекались лужами и трескались, как лед на реке.

Лицо Джиэссэнэ. Совсем юное, счастливое, смеющееся.

Два мальчика-эльфа в коротких шубках кружатся на месте, задрав головы к небу, а с него сыплется и сыплется пушистый снег.

– Ох, Тэа, если все время смотреть вверх, то кажется, что летишь… – звонко кричит тот, у которого волосы ярче и светлее.

Тэа, Ледышка, – так мать звала Ириена в детстве. И только Унанки помнил это прозвище.

Лица женщин и мужчин. Крошечная ямка на мягкой щеке, старый ожог на широком запястье, свет зимнего утра в окне, запах яблок, толстые ветки цветущих райкосов, склоненные до земли, легкая рябь на воде, звон молота и гул горна. А еще заветная ложбинка, где они любили играть, названная высокопарно Логовом пурпурных трав. Нора пары луговых волков, примеченная в холмах, возле которой каждое лето резвились рыже-красные толстые щенки. Заброшенный колодец – хранилище мальчишечьих тайн и сокровищ.

Все то, что было так ценно и дорого для них обоих, уходило навсегда, выцветали яркие гобелены памяти, линяли, как простые тряпки, и те яркие дни навеки утрачивали свой свет… без Джиэссэнэ, без Унанки.

А потом все кончилось. Остались только слезы.

– Плачь, поплачь за меня. Я не могу, – прошептал Ириен, не выпуская из рук ее дрожащие пальцы, прижимая их к своим сухим горячим векам.

И она плакала, жалобно всхлипывая, о том, чего никогда уже не будет, за него, и за себя, и за остальных. За всех женщин, которые любили лукавого Джиэссэнэ, за всех мужчин, которые одарили его своей дружбой, за всех тех, кто никогда не узнает его, и других, что будут помнить его живым… и разным. Всегда.

Месть не смогла заполнить пустоту в сердцах лангеров, вызванную смертью Джиэса. И когда Альс, спустя несколько месяцев, собственноручно провернул лезвие лекса в печени Деровеера, легче ему не стало. А стало совсем худо. От острого и холодного предчувствия, что пророчество Матери Танян сбывается и за Унанки вот-вот последует еще кто-то. Кто? Пард? Сийгин? Торвардин? Малаган? Мысль о том, что судьбы и души лангеров связаны воедино навеки и они просто обречены встретиться снова уже в новых жизнях, ничуть не утешала. Ланга лангой, но если не они, то, значит, Джасс. Как можно выбирать между теми, кого любишь, кто для тебя важнее всего, главнее жизни, дороже чести? И некого спросить – за что ему такое испытание? Неужели мало оказалось отваги и решимости, мужества и смирения?

Будь оно все тысячу раз проклято!

Но Альс не первый год командовал воинами. И не только лангерами. Были в его долгой жизни другие армии, иные отряды, и эльф привык всегда принимать решения самостоятельно. Можно сказать, единолично, не терпя возражений, приемля лишь повиновение. С лангерами пришлось переучиваться, но ненамного. Поэтому, когда решение созрело, единственно верное, по его мнению, Альс поставил вопрос ребром в своей неподражаемой манере безжалостного и неумолимого тирана. Сначала он рассказал все, что случилось с ним на мброттском базаре, а потом заявил:

– Я уйду. Рядом со мной вам грозит смертельная опасность. Так мне не придется выбирать.

– Не выдумывай, Ирье! Ланга не может распасться.

– Не может, но и быть вместе нам вовсе не обязательно.

– А я? – дерзко спросила Джасс.

– К тебе все вышесказанное относится точно так же. Я не могу выбирать между тобой и ими.

– Ты уже все решил за нас, демоны тебя раздери! – взорвался Торвардин.

– Решил. За себя и за вас.

Сказал как отрубил. Пожалуй, в этот миг ему завидовала сама Неумолимая Хозяйка. Она так точно не умела. Бесполезно было кричать.

– Неужели вы безропотно сделаете так, как он хочет?!

– А ты хочешь, чтоб он просто сбежал, не попрощавшись? – вопросом на вопрос ответил Пард.

Серое-серое утро, совершенно не инисфарское утро за окном, туманное и прохладное не по сезону. Протяни руку – и собственных пальцев не увидишь за белесой пеленой. Тоненькие струйки конденсата стекают по узким полоскам стекла, как слезки брошенного ребенка.

Взгляд соскользнул с изящно изогнутой перекладины, которую обычно скрывала ткань полога, вниз по стойке без резьбы и помимо воли перешел на неподвижный силуэт в оконном проеме. Подоконники в гостиницах здесь необычайно широки и при необходимости заменяют кровати. Так что Альсу было где разместить длинные ноги. Лбом в стекло, странно изогнув шею, эльф бессмысленно глядел в туман. Одна рука – безвольно повисшая вдоль тела, а вторая – на остром колене, эдакая форма расслабленности, на самом деле означающая в переводе с языка тела отчаяние и безнадежную решимость.

К тому все шло, и Джасс не была бы сама собой, если бы по-звериному не чуяла, как неотвратимо надвигается это серое туманное утро. Ночи, опаленные безумием, выжигали обоих до пепла, дни тянулись, как застывающая смола моховых деревьев. И все чаще и чаще Джасс ловила на себе вымороженный изнутри взгляд Ириена, от которого ломило в висках и подозрительно щипало под веками.

Лангеры уже все для себя решили. Яримраэн уехал из города, придумав себе увлечение красивой брюнеткой. Тор с Сийгином ударились играть в тонк, по случаю обобрали до нитки простака-провинциала, целыми днями безуспешно примеривались к новым беспечным жертвам. Но слухи о паре «тангар – орк» разошлись быстрее кругов по воде, и желающих добровольно опустошить свой кошель не находилось. Даже Малаган с Пардом старались не показываться Джасс на глаза. Она их понимала.

Накануне Ириен впал в лихорадочное оживление, способное устрашить кого угодно. Долгие разговоры ни о чем, смешные и не очень байки, какие-то малопонятные воспоминания оставляли во рту привкус железа. Джасс терпела сколько могла, делая вид, что злится, а потом волоком уволокла эльфа в их комнату, раздела донага и разве только не изнасиловала, низведя все душевные терзания к простой, безыскусной постельной баталии с дикими воплями, громкими стонами, искусанными в кровь губами и сведенными судорогой мышцами. Оргия продолжалась далеко за полночь, и соседи по гостинице обогатились за их счет познаниями в любовных позах и ругательствах. Но это все равно ничего не изменило.

– Ты уже не спишь, – сказал Ириен, не поворачивая головы. Он всегда точно знал, спит она или нет.

– Не сплю, – согласилась бывшая хатами.

Спорить она не собиралась. Скинула легкое одеяло, немного помотала босыми ногами над полом, не решаясь коснуться сухой прохладной древесины. То, что вся одежда валялась в самых разных углах, а на женщине была лишь порванная короткая рубашка, значения не имело. Альс неукоснительно соблюдал эльфийские правила хорошего тона. Одеваться полностью, тем самым унижая Джасс, он не посмел, оставив на чреслах исподние штаны. Итак, они были равны.

– Садись, – пригласил он. – Нам надо поговорить.

Джасс расположилась на том же подоконнике, чтобы видеть каждую черточку его лица, не пропустить ни мельчайшего движения, ни самого ничтожного вздоха.

– Говори.

Великие Старые и Пестрые боги, какие у него были глаза! Самые прекрасные и удивительные, какие только бывают в этом мире, прозрачные, яркие, нечеловеческие. Озера призрачного света на смуглом узком лице.

– Джасс…

Он мог больше ничего не говорить этим ровным и гладким, как озерный лед, голосом.

– Ты слышишь?

– Угу, – кивнула она.

– Я попытаюсь объяснить…

– Давай.

Разумеется, он старался, как только мог. За долгую эльфийскую жизнь проще простого обучиться искусству риторики, набраться красноречия и уметь излагать свои мысли так, чтобы понял самый непроходимый тупица. И, что самое удивительное, Джасс его вполне понимала. Возможно, она сама могла бы сделать подобный вывод и принять аналогичное решение. Скажем… лет через сто – сто двадцать. Да, они попали в западню: из собственных чувств, из долгих лет одиночества, из нерушимых законов чести и дружбы. Попали и пропали. Да, их поймали в ловушку жестокие боги, невольные над своей силой пророки. Их поймали в силки давно истлевшая в своем саркофаге островная королева и убийца ее любимых мужчин Эверанд Завоеватель, схороненный в безымянной могиле, как последний бродяга. Петля затянулась прямо на горле.

Если б могла, она бы разрыдалась, если б умела, то учинила бы скандал, если б хотела, то смертельно обиделась бы. Вот только не получалось ни то, ни другое и ни третье. Ни к чему, бессмысленно и не за что.

А Ириен говорил и говорил, убеждая не столько Джасс, сколько самого себя. И наконец убедил.

– Кинем… монетку? – спросила женщина, пересиливая спазм в горле. – Выпадет руна – сделаем по-моему.

Кинули. Выпала «корона», и Альс стал одеваться. Предельно аккуратно, словно берег свежую, едва затянувшуюся рану. Рубашка, штаны, куртка, сапоги, перевязь. Быстро собрал мешок, разделив предварительно их совместную казну ровно пополам, отдавая дань лангерскому братству. Кивнул на прощание и вышел, плотно и осторожно прикрыв за собой дверь.

Еще можно было крикнуть вслед, даже не крикнуть, негромко сказать: «Вернись». Нет слуха чутче эльфийского. И вернулся бы, прибежал, обнял и попросил прощения… Возможно, даже молил бы о прощении.

И все стало бы как прежде? В том-то и дело, что нет.

Потому Джасс закусила до крови губу и столько, сколько смогла, глядела на туман за окном, проговаривая мысленно слова простого, но действенного заклинания, которому учат всех заклинательниц погоды в Ятсоунском храме на третьем году посвящения. Она не хотела, чтоб корабль Ириена в тумане напоролся на рифы. Что еще она могла для него сделать?

– Джасс… – тихонько позвал ее Пард из-за двери. – К тебе можно?

– Можно.

А оказалось, что уже почти вечер. Что туман рассеялся, с небес глядят ущербные луны и подмигивает золотой точкой маяк. А гиррема уже наверняка ушла за линию горизонта.

– Ты ничего не ела… – Голос у оньгъе такой виноватый-виноватый. – Я тебе лепешек принес. И молока.

– Я не пью молоко.

– Значит, дура. Бери и ешь.

Он сел на то самое место, где утром сидел Альс, и поставил между ними тарелку и кружку. Лепешки были ячменные, а молоко топленое, словно Пард специально выбирал самое невкусное из съестного. Но желудок злобным урчанием напомнил о своем существовании, так, словно и ведать ничего не ведал о разбитом сердце и застывших слезах.

– Ешь давай.

Пришлось подчиниться.

– Ты поплачь, если тяжко. Я сам бы поплакал, слово даю.

– Ну так чего ж? – улыбнулась бывшая хатами.

– Засмеют. Оньгъе за эльфом слезы льет, – хмыкнул Аннупард.

– Да, действительно, очень Смешно, – согласилась Джасс.

И заплакала, прижавшись лицом к его широкой груди.

– Вот всегда они такие, остроухие, – подозрительно хрипло сказал оньгъе, прижав ее к себе, поглаживая по волосам, как ребенка. – Навыдумывают страстей разных и бегут прочь. Им что за беда – жизнь долгая, сколько еще доведется пережить-перечувствовать. Мнят себе, что отболит, затянется коркой, а может, и вовсе рассосется. Нет, не у них, само собой. У тебя… у нас… Мы же для них кто? Низшая раса, пасынки цивилизации, недоросли. Забываем любовь и ненависть. Жизнь наша, как мельница водяная, все смелет в прах. Ушел, думая, что сделал тебе лучше.

– А может… он прав?..

– Дура девка, – уверенно заявил Пард. – С чего он прав? С того, что теперь вы, вместо того чтоб наплевать на пророков и без затей нарожать детишек-полукровок, будете бегать друг за дружкой по всему миру?

Оньгъе вытер шершавой от мозолей ладонью слезы с ее глаз, а заодно и нос.

– Ну ты, черноглазая, не побежишь.

– Почем знаешь?

– Знаю. А он побежит. Не сейчас и не через год, чуть позже, когда совсем невмоготу станет. Когда от тоски готов будет лезть в петлю. Все они такие, помянешь еще мое слово. Ты не смущайся, поплачь еще. Бабе это самое полезное будет.

Джасс плакала, а оньгъе бубнил и бубнил над ухом:

– Очень уж любят они попенять нам короткой жизнью, посетовать на то, что, умирая, мы оставляем их страдать, тосковать и мучиться еще целые века. А сколько горя привносят они в нашу коротенькую жизнь, никто не считает. Вот я уже пятнадцать лет с Альсом хожу, чего только не было: и жизнь друг дружке спасали, и раны перевязывали, да всякое было… И что, он спросил меня сейчас, как ему быть? Нет, конечно. Зачем? Я же всего лишь человек.

– Зачем ты мне все это говоришь? – спросила Джасс, в последний раз хлюпнув носом.

– Затем, чтоб ты не стала покорно принимать его выбор, пусть он хоть сто раз эльф. Мы-то с тобой знаем… – Пард хитро подмигнул. – Мы-то знаем, что любовь всегда сильнее рассудка. На то мы и люди. Мы, может быть, не такие дальновидные, как остроухое отродье, но мы терпеливые. И умеем надеяться.

И по здравом размышлении Джасс решила, что на этот раз оньгъе прав. Все еще шмыгая мокрым забитым носом, она откусила от лепешки и запила пресный жесткий ломтик ненавистным молоком. И сама не заметила, как умяла за обе щеки всю снедь без остатка.

– Так-то оно и лучше, верно? – повеселел Пард и, критически обозрев боевую подругу, добавил: – Ты сегодня к парням не выходи с такой распухшей рожей… прости, лицом. Они тебя жалеть начнут, всякий на свой лад. Потом неприятностей не оберемся.

Пард знал, о чем ведет речь, проведя вместе без малого пятнадцать лет. Лангеры – это тебе не наемный сброд, где никому доверять нельзя, это настоящая семья. Больше, чем родная кровь, сильнее, чем дружба. И дольше, чем жизнь. Пард заботливо уложил бывшую хатами в кровать. Укрыл и даже запечатлел отеческий поцелуй на лбу, щекотнув напоследок бородищей.

Не факт, что она сразу заснула, но и плакать от безнадежности больше не хотелось. Жизнь продолжалась. А ночью Джасс приснилось море, дождь и корабельная качка. Стена сплошной воды, словно из небесного кувшина боги лили влагу в земную чашу, твердо намереваясь заполнить ее до самых-самых краев. И у них, у богов, почти получилось. Море свирепело, дождь усиливался, и тому, кого уносила прочь от маргарских берегов добротная купеческая гиррема, хотелось раствориться в этом водяном узилище, лежать на самом дне, отгородившись от всех и вся холодными мутными потоками. Джасс не стала дивиться своим снам. То были Узы, самые настоящие Узы, о которых предпочитают молчать барды, о которых не слагают песен и баллад. Тончайшие, невидимые «ниточки», протянутые от одного существа к другому не только через моря и горы, но и через века и жизни. Не каждому дан такой дар, но те, кому даровано свыше это мучительное счастье, скорее издохнут самой страшной из смертей, чем откажутся от своей участи. Так-то вот.

Приложение

ВСЕ О МИРЕ ДВУХ ЛУН

Боги

Великая Пестрая Мать– Праматерь всех богов.

Старые Пестрые боги

Каийя– богиня удачи-неудачи, слепая сестра Файлака.

Курайн– богиня снов и забвения.

Ракейта– бог торга и вестей.

Рудайс– бог тайн и лжи.

Сайнен– бог первой крови.

Сурабай– бог искушения и истины.

Турайф– богиня встреч и разлук.

Файлак– злой бог судьбы.

Великие Старые боги

Арраган– бог неба, властелин земли и небес.

Куммунг– двуединое божество смерти, именуемое одновременно Милостивый Хозяин и Неумолимая Хозяйка.

Оррвелл– бог-странник, бог-волшебник, покровитель магии, прародитель всего колдовства;

Сайлориан – богиня всех страстей, от любви до ненависти.

Яххан– бог-хранитель, хранитель жизни всех существ.

Языки и народы

Адди– общий язык.

Койл– язык северных народностей людей.

Логри– язык орков.

Оролирс– язык южных народностей людей.

Староаддаль– устаревший адди, язык тысячелетней давности, сильно отличающийся от современного.

Ти'эрсон– язык эльфов Фэйра.

Химман– язык эльфов Даррана.

Эйлсоон– язык тангаров.

Эл'сьер– тайный язык Познавателей.

Тангары

Мореходы – торговый народ.

Горные тангары – клан отверженных, исповедующих веру в Подгорные Силы. Живут в замкнутых поселениях вокруг рудников.

Оседлые тангары – самая многочисленная часть народа, живущая либо отдельными кварталами, либо отдельными городками. Подчиняются цеховым старшинам и религиозным старейшинам.

Тангары – огнепоклонники. Называть гномами считается тягчайшим оскорблением.

Продолжительность жизни – не более 150 лет.

Орки

Невысокие, стройные, смуглые или меднокожие, глаза янтарно-нефритового цвета, заостренные уши, черные блестящие волосы.

Многочисленный народ, состоящий из множества кланов, разделенных на касты.

Кэву– высшая каста – «горцы». Тату – красно-черный сокол.

Ко-мер– средняя каста – «дневные». Тату – сине-зеленая змея.

Талусс– низшая каста – «ночные». Тату – черный цветок.

Продолжительность жизни – чуть более 100 лет.

Эльфы (самоназвание сидхи)

Народ долин.

Высокие, худощавые, светлокожие, волосы жесткие прямые всех возможных цветов, уши заостренные.

Национальное королевство – Фэйр.

Владыка Иланд из династии Андараль.

Столица – Тинитониэль.

Продолжительность жизни – до 550 лет.

Люди

Самая многочисленная раса.

В некоторых неканонических легендах утверждается, что изначально весь мир населяли только люди, но боги разделили их на четыре разные расы в наказание за четыре смертных греха – братоубийство, гордыню, нетерпимость и жадность.

Королевства: Игергард, Оньгъен, Тассельрад, Маргар, Аймола, Ветланд, Къентри.

Продолжительность жизни – обычно 60, очень редко до 100 лет.

Метисы

Потомки межрасовых браков.

Брачные союзы регламентируются согласно брачному уложению – Имлану, с последующим признанием законными потомков, с наследованием прав и имущества.

Официально браки с другими расами запрещены только у тангаров. В порядке исключения мужчина-тангар может жениться на человеческой женщине. Женщина-тангарка, живущая с мужчиной иной расы, лишается имени, имущества и детей-тангаров.

У людей официально межрасовые браки не запрещены. Жрецы Старых богов такие браки обычно освящают без проблем.

У эльфов единственно приемлемыми считаются браки с людьми.

Мужчина-орк может жениться на любой женщине, а женщинам, наоборот, подобное строго запрещено, особенно женщинам из высшей касты, ее могут даже убить.

Полуэльф– потомок сидхи и человека.

Полуорк– половина оркской крови.

Тэннри– любая примесь тангарской крови.

Ичер– редкая смесь кровей всех четырех рас.

Квартерон– примесь одной четвертой эльфийской или орочьей крови.

Формы браков

Истинный– супругам дается общее Истинное Имя. Заключается очень редко, только при согласии трех волшебников, так как влечет за собой непрерывную связь во всех последующих рождениях.

Освященный– самая распространенная форма, с непременным освящением уз в святилище любого из богов, без возможности развода.

Брак-айора– временный брак для рождения детей с определенной наследственностью. Раньше очень часто встречался у эльфов, для сохранения расы.

Брак-эсха– брак без наследования одним супругом имущества другого, но с признанием детей.

Брак-тенас– брак колдовской, скрепленный волшебными силами.

Магия

Соединение волшебного дара и волшебной силы.

Магия Истинных Имен.

Собирательная магия – накопленная энергия «намоленных» предметов, мест и строений.

Возможности

Сложение заклятий. Мыслеязык, чтение мыслей или общение без слов, встречается очень редко. Власть над силами и стихиями.

Магия превращений. Истинное превращение и создание личин.

Познавание – самый редкий дар видения Истинных Имен, их отражений.

Волшебники-люди

Облачный Дом, или Оллаверн,– главное обиталище людских магов.

Хозяин Сфери Глашатай Ночи,его представитель, входят в так называемый Круг Избранных(его члены именуются магистрами), образуемый главами трех главных кланов – воинов, книгочеев, пилигримов (странствующих колдунов); также к Кругу примыкают Сторожа– внутренний суд магов.

Волшебники-эльфы

Объединены в Зеленую Ложуи именуются Ведающими,решения принимаются коллегиально, путем открытого или тайного голосования.

Орочьи волшебники (шаманы)

Не объединяются. Один раз в сорок лет собираются самые старые шаманы из каждого клана в тайном месте под названием Юта-кас, где избирается ноар-ют, которому на одну ночь даруется сила прозрения будущего.

Тангары лишены магической силы.

Времена года и месяцы

В году 370 дней, 16 месяцев. В каждой неделе по 6 дней.

Алсир, новолунный – 23 дня.

Олот, месяц огнелиста – 17 дней.

Балагер, нежный – 28 дней.

Алхой, сияющий – 23 дня.

Дейху, медвяный – 23 дня.

Эрби, сладкий – 15 дней.

Гвадер, жаркий – 31 день.

Верован, спелый – 25 дней.

Каесс, изобильный – 25 дней.

Сангареди, увядание – 22 дня.

Эферван, сон травы – 25 дней.

Ирон, глаз зимы – 21 день.

Линог, месяц сов – 21 день.

Ивайти, сон земли – 27 дней.

Араш, ветровей – 23 дня.

Каси, туманный – 22 дня.

11-й день алсира – весеннее равноденствие – Новый год.

19 балагера – приход Весны.

13-й день дейху – летнее солнцестояние.

11-12-й день каесса – осеннее равноденствие.

24 эфервана – Ночь Духов.

11-й день линога – зимнее солнцестояние.

7 ивайти – Йони, эльфийский Новый год.

Системы летоисчисления народов обитаемого мира

Основной датой отсчета современной эпохи Вэйхэлл считается закладка первого камня в основание города Ятсоуна, духовного центра всего континента (соответственно 1695 год от основания Ятсоуна).

У эльфов годы отсчитываются от воцарения очередного владыки – 1695 год соответствует 464 году Нилландэс.

У орков летоисчисление ведется от падения последнего королевства орков – 1695 год соответствует 8731 году.

Летоисчисление у тангаров – от последнего сошествия Священного огня – 1695 год совпадает с 5117 годом.

Книга 3. Другая река

Глава 1

ТО, ЧТО ВАЖНЕЕ ВСЕГО

Поправимо все. Кроме смерти

Джасс, человек. Осень 1691 года

Череда осенних праздников выбила Инисфар из обычной колеи, заставив и без того щедрых маргарцев впасть в подлинную вакханалию транжирства. Ну шутка ли, выдержать безумие Длинной ночи, плавно перешедшей в карнавал в честь Сайлориан – богини всех страстей, не спустив последнюю медную монетку на главной ярмарке года. Да что там базары! Игорные дома, ипподромы, бойцовские ринги собирали урожай денно и нощно, жизнь кипела в немыслимом котле многоликой азартной толпы. За несколько дней кто-то делал состояние, а кто-то терял все, что имел, в том числе и собственную жизнь. Золото и кровь текли по улицам Инисфара, как река, а над одержимым азартом, жаждой наживы и зрелищ городом простерла свои руки Жемчужная Дева. Нигде в обитаемом мире не было более пышных, богатых и обширных храмов, посвященных Сайлориан, чем в Маргаре. Темпераментные маргарцы истово поклонялись собственным страстям, возводя их в божественный ранг под покровительством Вечной Девы. Ибо сказано: «Каждая страсть по природе животного происхождения, она есть грубая песчинка, которую только сила Девы превращает в «жемчуг» чувств». Во время же осенней ярмарки даже погрязшая в изощренном и роскошном разврате Даржа по сравнению с Инисфаром казалась обителью оньгъенских монашек, укрощающих плоть целомудрием.

Каждый раз, переступая порог гостиницы, Джасс попадала в водоворот неистового отчаянного веселья, граничащего с истерикой. При желании можно было от зари до зари петь, танцевать, пить, есть и забыть обо всем. И не будь у бывшей хатами опыта разлук, не знай она доподлинно, что поправимо абсолютно все, кроме смерти, возможно, она бы поторопилась броситься с головой в приятное инисфарское забвение. Вот только есть ли смысл страдать и терзать себя обидами, когда от тебя мало что зависит?

Разумеется, можно громогласно роптать на судьбу, можно воздевать руки к небу и призывать богов к ответу. Можно, например, вспомнить, что ты еще маленькая девочка, а если уже и вышла из девчачьего возраста, то все равно: женщину полагается опекать и заботиться о ее безопасности. Но если быть до конца честной девушкой, то следует признать, что Джасс вовсе не нуждалась ни в заботе, ни в опеке. В друзьях – да, а в покровительстве – нет. Роптать на судьбу надо было начинать тоже несколько раньше. Лет эдак двадцать назад. Боги… боги неспешно занимались своими делами, не подотчетные никому. И если кто и мог помочь бывшей хатами, так это только она сама. По идее это должен уметь делать каждый, неважно, мужчина или женщина. Хатами, к слову, доводили до ума любой строптивой девчонки эту простую истину: либо ты всегда будешь оставаться игрушкой в руках любого, кто сильнее, в полной зависимости от капризов твоего очередного повелителя, либо никому не будет дана власть над твоим телом и духом. Главное – не жалеть себя, не оглядываться назад и ни о чем не сожалеть.

А посему Джасс не слишком удивилась и вовсе не обиделась на Яримраэна, который первым засобирался в путь, едва только успел простыть Альсов след. Повинную голову меч не сечет. Такую голову тем более. Ах эти платиновые косы, синие очи, эта улыбка властителя сердец! Стоит совсем немного подхлестнуть воображение – и легко представить, как покорно ложится на высокое чело тонкий венец эльфийских королей… Н-да, жаль только, что такого не будет никогда. Или не жаль…

– Попытаешься вернуться в Фэйр?

– Я изгнан, ты забыла?

– А хотел бы?

Яримраэн в задумчивости потер переносицу:

– Хотел бы. Увидеть Альмарэ еще раз.

– И умереть?

– Нет. Вряд ли ее порадует вид моей смерти, – усмехнулся принц. – Если уж возвращаться, то только затем, чтобы счастливо и долго жить вместе с любимой.

– Какая она?

Джасс сотни раз пыталась вообразить себе далекую возлюбленную эльфийского принца. Какой она должна быть, чтобы Яримраэн спустя столько лет каждую женщину, с которой проводил время, пытался хоть раз назвать ее именем. Невообразимо прекрасная? Величественная? Мудрая?

– Она… – Ярим на миг прикрыл глаза. – Она стальной мотылек, и каждое ее крыло тоньше шелка и острее лезвия.

– А можно не так по-эльфийски?

– Можно. Альмарэ маленького роста, а глаза у нее такие же черные, как у тебя. Черные гладкие волосы, длинная шея, бледная кожа, чуть припухлые губы…

– Про мотылька у тебя получилось лучше, – вздохнула Джасс.

– По-вашему, она менестрель или бард. Сочинительница, одним словом, – сказал Яримраэн так, будто это объясняло все.

Смотреть, как он собирает вещи, тщательно укладывая на дно мешка чистое белье, рубашки и сверху всякие нужные мелочи, было больно, но Джасс не стала прятаться. Она сильная, ей предстоит утратить всех, к кому привязалось сердце за последний год. Надо уметь держать удар.

– Ярим, почему ты не попытался отговорить его? – спросила она после долгих колебаний.

Вопрос, который не мог не прозвучать. Но руки принца все равно нервно дрогнули. А говорят еще, что эльфам чужды сантименты и переживания.

– Я не имел права.

– Не понимаю…

Синий взгляд молил о молчании, а на самом деле о пощаде.

– Джасс, не проси меня…

– Нет уж, так не пойдет, – жестко заявила бывшая хатами. – Я приняла его выбор. Пусть будет так, как есть. А теперь я хочу знать, почему ты не сказал ни слова, почему сбежал из города? Ириен бы тебя послушал.

– Не послушал. Если Ириен решил, что его уход спасет вас всех от исполнения пророчества, то никто не сумел бы его отговорить. Даже сама Неумолимая.

– Ярим, я не такая дура, как может показаться со стороны. Пророчества Матери Танян всегда сбываются. Значит, кто-то из нас должен умереть. Не разумнее было бы остаться и попытаться вместе противостоять пророчеству?

– С его точки зрения – нет.

– Но разве Альсу не суждено пережить нас всех, вместе взятых? Меня, Тора, Сийгина, Парда, Малагана?

Яримраэн усмехнулся.

– Все мы смертны. Но есть ведь разница – чтобы умереть от старости или во цвете лет пасть от нелепой случайности?

– Есть. До старости еще нужно дожить.

– Вот именно! Ты уловила самую суть. Альс своим уходом дал вам всем возможность дожить.

– До чего дожить? До глубокой старости? До следующей войны? До нового морового поветрия? И кто сказал, что Унанки убило пророчество, а не удар топором по голове?!

– А вот этот вопрос не ко мне. Я не Познаватель и отличить одну смерть от другой не могу при всем желании.

– Хорошо. Положим, он тысячу раз прав. Как Познаватель, как великий тактик и стратег, не знаю, как кто. Но почему теперь сбегаешь ты?

Принц тяжело сглотнул и поглядел на Джасс почти затравленно.

– Однажды… давно он сказал мне, что вы… люди, слишком хрупкие существа, чтобы мы могли прикасаться к вам безнаказанно. Что рядом с нами вы умираете. И если мы… я… если я не могу защитить тебя, значит, я для тебя опасен.

– Что за чушь такая? Что ты мелешь?

– Он оказался прав. Тогда Альс оказался прав. И сейчас, я думаю, тоже. Тебе лучше быть среди своих, среди людей.

– Я снова не понимаю.

– Я тебе объясню.

1558 год. Сто тридцать три года назад

Цветастый фургончик весело катился по пыльной дороге, иногда подпрыгивая на особо крупных кочках. Впряженный в него осел выглядел ухоженным и сытым, флажки на закрепленных шестах по краям фургона трепетали на ветру и радовали взгляд яркими цветами. Завидев их издалека, детишки бежали со всех сторон, махали руками и кричали вслед что-то радостно-невнятное. В маленьких городишках всего-то и развлечений, что бродячие музыканты, да и тех не каждый год доводится увидеть. Фургончик знай себе катился, поднимая за собой тучи красно-коричневой пыли. Стрекотали кузнечики, пахло скошенной травой и коровами. А тень в разгар полудня норовила спрятаться под ногами.

Бродячие артисты, не теряя времени даром, вывернули наизнанку покрывавшую фургон дерюгу, которая изнутри была выкрашена во все цвета радуги, и споро превратили ее в небольшой шатер. Места, купленного за сущие гроши по игергардским меркам на краю рыночной площади, вполне хватало и для представления, и для зрителей. Выступление должно было начаться на закате, и до той поры бродячие артисты репетировали. Альс не видел самих комедиантов, зато имел удовольствие прослушать весь репертуар по три раза. Цитра, барабан и скрипка. «Сказ о короле Алфрое Великом» и «Битва великанов». Что еще нужно, чтоб изумить дремучих провинциалов? По дороге в Реминг эльфу довелось обогнать фургон, поэтому он не последовал примеру кузнеца и его подмастерья и не выбежал глазеть на пришельцев. И вовсе не потому, что не любил музыку и комедиантов.

– Экая девка! – восхитился подмастерье. – Прям огневая! Гля, как пританцовывает!

Альс видел двух девушек, но под данное определение подпадала только одна. Пестрая, как экзотическая птица, чернокосая девчонка легко выделывала почти акробатические па. Вторая оказалась прямой противоположностью своей товарке. Медово-русые волосы, распущенные по плечам, большие серые глаза, исполненные возвышенной печали несправедливо обиженного ребенка. Интересно, чем она занимается в труппе?

Соответственно традиции, сначала актеры развлекали публику театральным представлением, балладами, а потом устраивались танцы, где под непритязательную музыку отплясывала местная молодежь, да и не только молодежь.

– Я для Насты танцульку закажу, – пообещал самому себе подмастерье.

– Щас-с, – расхохотался кузнец. – Думаешь, она тебе за пляски даст?

– Может, и даст! Кто на нее еще деньгу станет тратить?

– Тада уж серег бы девке купил, что ли, – прогудел в ответ хозяин. – А то так один пшик, а сережки можно до старости носить.

Подмастерье промолчал. Видимо, его финансовые возможности не выдержали бы столь обширных трат.

– У меня кобыла неподкованная стоит, – деликатно намекнул эльф.

– Не боись, ща будет подкованная, – обнадежил его кузнец. – Вы бы пока шли погулять, господин хороший, а мы быстренько управимся. Кир, шевелись давай, на девок еще наглядишься.

Слушать «Сказ о короле Алфрое» в четвертый раз Альсу не хотелось даже и в исполнении на редкость хорошо поставленных голосов, но делать было нечего. Ириен с комфортом расположился на низкой лавочке в тени под яблоней и стал наблюдать за репетицией. Верховодил всеми высокий белобрысый парень с таким простецким курносым лицом, что эльф только диву давался, как в роду потомственных свинопасов появился такой талант. Однако же распахнутая до пупа ярко-алая рубаха и кожаные штаны сидели на нем как влитые и шли ему несказанно. Он пел и время от времени подыгрывал себе на скрипке. Звали его Рикирин Хсаба. Двое других его сотоварищей походили на братьев, только один был повыше, с длинным, почти лошадиным лицом, а второй, что пониже, глядел на мир грустными щенячьими глазами. В последнем из комедиантов, гибком, как акробат, квартероне, Ириен учуял неслабого чародея-самоучку. Орочья кровь добавляла изрядную толику смазливости его подвижной физиономии, на которой яркими факелами горели золотистые кошачьи глаза. Квартерон намеревался удивлять горожан фокусами, причем на грани дозволенного. Потому что настоящим фокусникам полагалось состоять в гильдии, платить соответствующий налог и носить полосатый колпак как знак профессии. И в более крупном и просвещенном городе, чем Реминг, за такие шутки всей компании грозили немалые неприятности от властей. Но Альсу не было никакого дела до музыкантов и до их законопослушания. Его интересовала белокурая девица. Она не вписывалась в труппу никоим образом. Ириен знал, какова на самом деле жизнь бродячего актера, и в ней нет места для девушки, умеющей есть с помощью вилки и регулярно моющей уши, даже если у нее довольно складно получается бренчать на арфе или читать стихи.

– Марша! Не задирай так высоко ноги! И так все ляжки видать! – рявкнул квартерон.

В ответ девица смачно плюнула в его направлении, но без стремления попасть.

– Рот заткни!

– Оба – цыц! – одернул их обладатель красной рубашки.

Блондинка грустно поморщилась.

От нечего делать Альс стал мысленно воображать себе вероятную историю образования подобного сборища. Какое-никакое, а развлечение. Версии получались разные, и чем дальше, тем более непристойными они становились.

– Готова ваша лошадка, господин эльф, – доложил, примчавшись, красный от жары подмастерье. – Идемте-ка заказ принимать.

Чийль подковали, как выяснилось, на славу, уж в чем в чем, а в подковах Альс разбирался. Ему и самому было бы несложно при наличии подходящего инструмента повторить кузнецов «подвиг». Ириен заплатил положенное без всяких пререканий.

– Спасибо, мастер. Сразу видно – работа отличная.

Он уже собирался распрощаться с кузнецом, балаганщиками и Ремингом. В единственной здешней гостинице одеяла на кроватях шевелились от вшей и блох. И так как доплачивать за спанье в таком свинарнике эльфу никто не собирался, то он решил заночевать где-нибудь под открытым небом. Чай, не зима на дворе.

– Яримраэн!

Нескрываемая чистая радость в девчачьем вопле помимо воли привлекла к себе внимание Альса. Уж больно знакомое имя довелось ему услыхать.

А вот встретить сородича в такой глухой провинции Ириен настолько не ожидал, что не сразу признал в мужчине, сжимавшем в объятиях блондинку, эльфа. Тем более что тот расплел косы и по людской моде подстриг челку. Альс подошел вплотную к забору и несколько мгновений молча изучал внешность незнакомца. Искра узнавания озарила его далеко не сразу.

– Скажите мне, если я ошибаюсь…

– Нет, не ошибаетесь, – дружески улыбнулся тот. – Зовите меня Ярим. Без всяких приставок.

– Как скажете… Ярим, – согласился Ириен.

Если бы Альс отличался хотя бы тенью положенного его расе любопытства, то его, безусловно, заинтересовало бы появление в самом сердце Тассельрада, страны довольно отсталой и дикой, в паршивом городишке, эльфийского принца в компании бродячих артистов. Принц был, правда, незаконнорожденным, но признанным владыкой Иландом. Кто хоть раз видел монету настоящей фэйрской чеканки, тот никогда не перепутает этот профиль ни с чьим другим. Даже у самых дотошных Ведающих из Зеленой Ложи не возникло никаких вопросов о происхождении Яримраэна, когда его еще мальчиком представили тинитониэльскому двору. Боги, что лепили первых эльфов, по всей вероятности, задержались еще на некоторое время, чтоб поработать над обликом Андоралей из Пламенного Дома. Таких синих глаз и тонких черт не сыщется более ни у кого. Владыке некуда было деваться. Но если бы хоть кто-то в Тинитониэле мог предсказать, во что выльется явление принца-бастарда, то Иланд наверняка сумел бы отвертеться от сыночка. Внешность Яримраэн унаследовал от своего царственного родителя, а уж бешеный нрав, видимо, достался от всех предков сразу. Невинные детские шалости вроде бесконечных любовных историй вскоре сменились проступками гораздо более серьезными. Коллективный поход нескольких молодых отпрысков из самых влиятельных Домов в горы Ши-о-Натай, который закончился смертью одного и увечьем еще двоих, исчерпал терпение владыки, и Яримраэна отправили в уединенный замок Дэйель. Уединение не пошло принцу на пользу, как рассчитывал его отец. Не успели улечься страсти после предыдущих художеств Яримраэна, когда до Серебряного трона дошла совершенно сногсшибательная новость. Принц-бастард сошелся в поединке с принцем наследным. Сражались на полном серьезе, резали друг дружку без жалости, проливая драгоценную кровь эльфийских владык без счета и меры. Обоих унесли полумертвыми. Иланд впал в неистовство и дознавался о причинах происшествия самолично.

Без женщины дело, естественно, не обошлось. Люди таких называют роковыми, орки – смертельными. Альмарэ Ривелотэ была именно роковой, но на свой, на эльфийский манер. Миниатюрная, хрупкая, как подросток, темноглазая, она могла убить наповал и воскресить к новой жизни двумя-тремя фразами. Альмарэ писала стихи, Альмарэ пела на трех древних языках, Альмарэ была свободна и загадочна. Ее обожали, ее ненавидели, и равнодушным не мог остаться никто. Стоит ли удивляться, что два принца искали ее любви, Иффлей и Яримраэн, законный сын и бастард? Кого она выбрала? Конечно, последнего. Почему? Сердце женщины – тайна, сердце эльфийской поэтессы – загадка и тайна вдвойне. Иффлей, привыкший всегда и везде быть первым, не смог снести поражения. Презрение и высокомерие, которое излилось из его уст на Яримраэна в присутствии Альмарэ, повлекло за собой вызов. Иффлей оскорбил намеренно, практически смертельно, он был сильнее, он был опытнее, и бастарду пришлось драться насмерть.

Тысячелетняя история учила, что, когда единокровные братья поднимают друг на друга меч, ничего хорошего ждать не приходится. Но Иффлей был наследником, а Яримраэн – нет. Владыка Иланд размышлял недолго, он выслал Ярима из Фэйра на вечные времена. Изгнание предполагало, что даже прах Яримраэна Сотифа Андараля, буде принц рано или поздно почит, никогда не примет земля Фэйра. Суровое наказание, суровое вдвойне, поскольку Альмарэ не последовала за Яримом в изгнание, ей не позволил сам Иланд.

Ириен знал эту историю ровно настолько, насколько вообще полагал быть в курсе событий в Фэйре, то есть в общих чертах. Деяниями принца он тоже, прямо скажем, не восторгался, но и не считал его исчадием всех девяти преисподен. Просто подивился слегка на странную компанию, которую тот избрал, не без основания подозревая принца в очередном увлечении актерством и актрисами.

В ремингской корчме кормили сносно, и если бы еще местные не пялились на эльфов во все глаза, то трапезу можно было бы счесть удачной. Ириен быстро расправился с жареной колбасой и, прихлебывая из кружки парное молоко, ожидал творожного пирога, когда принца наконец разобрало настолько, что он решил присоединиться к соотечественнику.

– Я так давно не видел никого из наших, – сказал он немного смущенно.

– Я тоже, – ответствовал Ириен, нехотя отставляя кружку. Принц все-таки. – Меня зовут Ириен по прозвищу Альс. Можете называть меня попросту – Альс.

– Я путешествую с балаганом уже почти полгода. Иногда участвую в спектаклях, метаю ножи, – сказал Ярим с легким оттенком вызова в голосе.

Ириен окинул его тяжелым невозмутимым взглядом.

– Если вы рассчитываете потрясти мое воображение, то посмею вас жестоко разочаровать: по мне так хоть отряд золотарей. Занятие ничуть не хуже любого другого, а иногда несравненно полезнее для общества.

– Вы не любите искусство? – удивился Яримраэн. – Мы время от времени делаем постановки.

– Ну почему же, смотря что за театр, – пожал плечами Ириен. – Кое-что видеть доводилось. «Старуху у колодца» Вестерхаана, например. Но в основном людские постановки. «Три дня – три ночи» Конада Ритагонского ничуть не хуже Вестерхаана, а может, даже и лучше.

Принц несказанно обрадовался, что простой наемник, фактически обычный рубака, обращает свое внимание не только на кукольные балаганы. Такое случалось редко не только среди людей, но и среди его собственной расы, кичащейся своей многотысячелетней культурой.

– Во-о-он та девушка, в самом углу, – показал он на блаженно улыбающуюся из другого конца зала светленькую барышню, ту самую, которую недавно разглядывал Альс, – Лайли. Она пишет замечательные пьесы, а Рикирин их ставит. Вам они тоже должны понравиться, – заверил он сородича с совершенно несвойственным эльфам воодушевлением.

Альс не поверил. Мало ли молоденьких дурочек, мнящих себя великими сочинительницами, на самом деле складывают сладенькие сказочки, которые только на рыночной площади и показывать тонкослезым крестьянкам! Конечно, Альс не поверил, но ровно до поры, пока тем же вечером не стал свидетелем представления. Девочке едва ли было больше двадцати пяти, но то, что она сочиняла, сделало бы честь иному признанному мэтру пера.

– Ты сама все придумала? – спросил он после спектакля, когда прошел первый шок.

– Сама, – робко ответила Лайли.

Она еще слегка побаивалась эльфа с ледяными злыми глазами. То ли дело красивый, веселый и грациозный, как дикий кот, принц. Его она любила, но не за то, что он был принцем. Очевидность для всякого, имеющего глаза. Достаточно было взглянуть на ее счастливую улыбку, преданный взгляд, полный такого отчаянного обожания, что у Ириена все в душе переворачивалось. Само глупое и затасканное слово «любовь», которое, словно портовая проститутка, покорно служило всем, кто не стеснялся брать его в свой арсенал: и бесчестному обольстителю, и развратнику, и безумно влюбленному, – не в силах было описать то восторженное чувство, которое девушка испытывала к Яримраэну.

– У тебя настоящий талант, – искренне похвалил ее Ириен. – Я не великий знаток искусства, сама видишь – профессия не располагает, но попомни мои слова: тебя ждет великая слава.

– Вы так думаете, мастер Альс? Иногда мне кажется, что я придумываю всякие глупости. Что люди так не живут и не чувствуют.

– Неправда, и люди такие есть, и чувствуют они почти так же, – решительно заявил Ириен и добавил ни с того ни сего: – И не только люди.

– А я и про эльфов пишу, – обрадовалась Лайли, тут же заливаясь алой краской смущения. Она вообще часто и сильно краснела, как и все светловолосые люди с веснушками. – Про одного принца.

– Вот как?! – легко отозвался Ириен, стараясь не смущать девушку еще больше. – Дашь почитать, когда закончишь?

– Конечно, мастер Альс. Вам в первую очередь.

– Напомни мне потом, чтобы я рассказал тебе одну забавную историю. Она должна понравиться. Может быть, напишешь что-нибудь смешное, – пообещал Ириен, чем несказанно обнадежил юную писательницу.

Она мечтала написать настоящую комедию, потому как где-то от какого-то умника слышала, что настоящий драматург может считаться таковым, только если сможет действительно рассмешить публику.

– Трагедии, они сплошь и рядом, хоть бери и записывай за каждой домохозяйкой, а смешного, по-всамделишному смешного, так мало, – справедливо рассуждала Лайли.

– Но с другой стороны, если человека трогают чужие страдания и боль и он способен пролить слезу над чужим несчастьем, а не только над потерянным грошом, то, значит, он способен и на гораздо большее. Твои трагедии заставляют людей сопереживать, хотят они того или нет. А смеяться могут и праведник, и душегуб. Разве не так?

– Тогда нужно сделать так, чтобы люди смеялись сквозь слезы, – задумчиво решила писательница. – Это очень трудно.

– Еще бы! Но заметь, Лайли, жизнь полна таких сюжетов, нужно только пошире открывать глаза. Все смеются над обманутым мужем, у которого прямо на лбу вырастают ветвистые рога, но ведь в жизни такое выглядит совсем несмешным. Кто-то полезет в петлю, кто-то, наоборот, расправится с неверной, оставив детей сиротами. А ведь для детей даже гулящая мать – самая лучшая. Это я так, для примера, конечно. Есть ведь еще куча вариантов, и все, заметь, не имеют ничего общего с веселым балаганным скетчем.

Лайли задумчиво накручивала тонкую прядку на палец. Она и волосы носила распущенными, чтобы хоть немного походить на эльфийку. Такая трогательная в своем желании угодить Яримраэну, что Альса с души воротило. Нет, принц, конечно, отзывался взаимностью, но его любовь была только отражением ее чувств. Он позволял себя любить, принимая ее поклонение как должное, дарил подарки, сочинял стихи и все такое прочее, что обязан делать всякий уважающий себя благородный рыцарь. Встретив такого удивительного мужчину, эльфийского принца-изгнанника, который, разумеется, был красивее, умнее, сильнее и благороднее всех мужчин, живущих под двумя лунами, Лайли получила то, о чем никогда и не мечтала. Разве может младшая из дочерей наемного писца мечтать о том, что синеглазый принц станет ее возлюбленным? Нет и еще тысячу раз нет. Чудо, скажете вы и будете снова правы. Просто чудеса бывают разные, и, как правило, ничего хорошего в них нет.

Первое впечатление обычно самое верное. Реминг эльфу совсем не нравился. Над ним возвышался замок местного нобиля. Властитель обожал шумные выезды на боевых лошадях прямо по базарным рядам, сопровождаемые свистом нагаек, азартным гиканьем свиты и паникой обывателей. В каждой земле свои праздники, но Альс не замечал восторга на лицах горожан.

Поначалу Ириен не собирался задерживаться с балаганом дольше нескольких дней. Но что-то держало его рядом с этими забавными, чуть-чуть безумными людьми. Вернее, не что-то, а кто-то, а именно Лайли. Яримраэну впору было ревновать, если бы он точно не знал, что Альс уверовал в талант сочинительницы. Он даже попытался уговорить девушку ехать в Ритагон.

– Я помогу тебе устроиться на новом месте. В этом городе я знаю очень многих, кое-кто мне задолжал, а ты сможешь жить жизнью, достойной твоего дара, творить и стать знаменитой.

Лайли заливисто смеялась, но глядела исключительно на принца.

– Ярим, убеди ее согласиться! Я же знаю, чем кончается такая жизнь!

Но Яримраэну не хотелось бросать своих друзей-артистов, ему не хотелось в Ритагон, где эльфийская диаспора слишком велика и поддерживает чересчур тесные отношения с Фэйром.

– Ей здесь не место! – не уставал твердить Ириен Альс.

– А где ей место?

– В Ритагоне, в Орфиранге, в Квилге, в Инисфаре, на крайний случай. В любом городе, где есть театр, городская стража и квартал комедиантов. Подальше от провинциальных благородных господ, которые всякую приглянувшуюся женщину считают своей собственностью, всякого непонравившегося мужчину – личным врагом, а чужое чувство собственного достоинства – оскорблением своей чести.

– Ты преувеличиваешь, – благодушно ворковал Яримраэн.

Альсу оставалось только беситься от бессилия что-то изменить. И отправиться следом за балаганом в Велетри. Когда в такой город, как славный Велетри, приезжает бродячий балаган, то можно быть уверенным, что артисты не останутся без обеда. Рикирин Хсаба решился пойти на лишние траты и снял комнату в гостинице, расположенной прямо на Рыночной площади, по соседству с Яримом и Лайли. Альс вынужден был присоединиться ко всей честной компании. Из окна он видел, как актеры ловко и быстро натягивали на каркас пестрый шатер, открытый с одной стороны над наскоро сколоченным помостом. Публику завлекал квартерон Фелл. Он сидел на помосте и каждого проходящего мимо горожанина награждал шуткой, кривлялся, пародируя его самую заметную черту. Постепенно толпа собиралась, заполняя все пространство перед импровизированной сценой. Рикирин, разряженный в свою алую рубаху и кожаные штаны, оповещал о начале представления. Сначала Марша и Мэби исполнят дуэтом довольно слезливую балладу о любви. Потом они же и Самэлл сыграют похабный фарс «Искушение невинности». После фарса Яримраэн изумит почтенную публику смертельным номером с летающими ножами, ему ассистирует Лайли. Фелл станет гадать на рунных картах, а Рикирин – слагать куплеты на злобу дня под аккомпанемент цитры. Когда наступит вечер, комедианты сыграют в пьеске, которую по дороге успела сочинить Лайли. Уже далеко за полночь публика станет разбредаться по домам, господин Хсаба раздаст положенные актерам похвалы и нагоняи, поделит выручку и завалится спать. Тогда и Альс ляжет спать. На кровать лицом вниз и напрягая все силы, чтоб не слышать счастливый смех Лайли. Кто-то, возможно, решит, что это у эльфа-наемника от зависти. Его-то уж точно никто не сумеет полюбить настолько, чтобы пренебречь здравым смыслом!

Он старался лишний раз из своей комнаты не выходить, чтоб не навлечь на влюбленную девушку беды. Терпение Ириена Альса вознаградилось самым препоганым образом, но иного развития событий он себе и не мыслил. Всегда найдутся люди, которые очень не любят нелюдей. Не имеет значения, какие именно нелюди. Хотя связываться с тангарами дело хлопотное, да и орки чересчур легко хватаются за ножи, вступаясь за обиженного сородича всей кастой. Если сильно хочется подраться, то можно и с орком, и с тангаром. На худой конец сойдет и эльф. Особенно если он красив, как демон соблазна, и каждый день мозолит благородным людям глаза. Опять же веселье у каждого свое, и под развлечениями разные люди понимают разные вещи.

Лорд Шуллиан появился на пятый день и, естественно, не один, а в шумной компании с еще пятью молодчиками, вооруженными так, словно господа собрались не на представление, а на битву. Ничего особенного, обыкновенный молодой нобиль, блондинистый, в меру наглый, в меру храбрый. Наглый в силу происхождения. Храбрый оттого, что дружки рядом, под рукой, так сказать. Ириен сразу увидел в его карих глазах желание заставить паршивых бродяг лизать его сапоги, ползать на коленях и молить о пощаде, чтобы женщины предлагали себя в обмен на жизнь. Опять же нелюди под ногами вертятся, что тоже непорядок.

– Все, кончилось представление! – развязно объявил блондинчик, недвусмысленно вытаскивая из ножен меч.

– Господа, господа, мы ведь только начали, – взвился резкий голос Рикирина. – Присаживайтесь, вам тоже понравится!

– Закрой рот, мразь, – рявкнул толстощекий юноша – спутник блондина. – Лорд Шуллиан не желает видеть твой балаган в городе.

Яримраэн хотел что-то сказать, но Рикирин сделал ему знак молчать. Потомственным свинопасам, пусть даже они теперь служат господам не в хлеву, а на сцене, полагается знать, где именно находится положенное им место.

– У нас есть разрешение магистрата и самого лорда Ларана. Но… хорошо, мы утром уедем, – покорно сказал он, низко кланяясь.

Лишний раз спина не переломится. Ничего, перетерпим.

Ириен сделал крошечный шаг вперед и незаметно прикрыл спиной перепуганных до смерти Лайли и Маршу. Яримраэн некстати встал.

– Девки пусть остаются, а остальные пускай выметаются, – захохотал Шуллиан. – Нечего в Велетри делать какой-то остроухой нелюди. Верно я говорю?

Его спутники оживленно загоготали, а остальная публика, нутром чувствуя жареное, стала потихоньку расползаться. Люди осторожно двигались по лавкам и у самого края срывались с места и по-заячьи давали стрекача. Ириен их прекрасно понимал. Он и сам не слишком торопился устраивать побоище.

– Ворота откроются только на рассвете, и мы сразу же уедем, – уверил эльф забияк самым миролюбивым тоном, на который был способен.

Он их не боялся, но оказаться всей компанией в пыточном подвале у владетеля Ларана ему тоже не улыбалось, а тем бы и закончилось дело, пусти Альс в ход оружие.

– Лорд Ларан успел сделать тебя базарным глашатаем или в Велетри теперь командует всякая мелкопоместная шваль? – насмешливо поинтересовался Яримраэн, окатывая пришельцев волной изощренного презрения.

Нравы при королевском дворе Тинитониэля всегда оставались не слишком ласковые, и жизнь заставила принца-бастарда с детства оттачивать умение унизить собеседника не только словом, но и взглядом. Ириен только успел скрипнуть зубами. С самого начала молодой нобиль был решительно настроен на драку, но насмешливое, полное пренебрежения лицо синеглазого принца, его презрительные слова вконец вывели Шуллиана из себя.

– Шуллиан, ты сегодня решил взять побольше свидетелей своего позора. Хочешь, чтобы я выпорол тебя прямо на глазах твоих дружков?

– Пошел ты… – взвыл блондинчик и решил, что стоящие возле помоста эльфы, из которых только один вооружен, удобная мишень.

Подбадривая себя истошными криками и воодушевленные численным преимуществом, молодчики бросились вперед. У многих и очень многих людей, особенно если они не отягощены большим жизненным опытом, создается впечатление, что худощавые высокие эльфы не обладают достаточной силой. Да, они прирожденные стрелки, меткие и ловкие, потому что их глаза устроены особым образом, но с другой стороны, орки часто могут их и переплюнуть по части меткости. Тому есть, кстати, немало примеров. Но, право слово, не стоит думать, что меч в длинных пальцах эльфа не может стать страшным и могучим оружием.

Альс носил два меча, а это для понимающего человека означало, что более опасного и сильного бойца нечасто доведется встретить в своей жизни. Молодой дворянин даже не догадывался о том, какому риску подвергал свою жизнь. Одного из нобилей, самого шустрого и наиболее опытного, Ириен сразу обездвижил точным ударом ногой в промежность. Его меч как раз пригодится Яримраэну. Умеешь вывести из себя – умей утихомирить. С остальными в принципе делать было нечего.

– Только не убивай их, – предупредил Яримраэна Альс, надеясь, что очевидные вещи принц все же научился понимать.

Иногда не убивать гораздо сложнее, чем убить. Особенно если потенциальная жертва скачет кузнечиком, потеет, пыхтит и норовит проткнуть тебя насквозь, не теряя зверского выражения на пунцовом лице. С одной стороны, это чрезвычайно смешно, а с другой – ужасно неудобно и скучно. Альс успел художественно изукрасить физиономии воинственных юношей, чтобы впоследствии они могли гордиться мужественными шрамами, которые, как известно, очень идут мужчинам. Самого блондинчика настигло более изощренное наказание. Яримраэн весело гонял его по всей Рыночной площади, откровенно развлекался и возмещал обывателям упущенное ранее зрелище. Пока бессмысленная со всех точек зрения драка не затянулась даже на его скромный вкус и они с Альсом не разогнали окончательно породистых забияк.

На естественное желание принца поделиться впечатлениями Ириен ответил коротко и грубо:

– Заткнись!

– Ириен, я просто хотел…

– Я знаю, чего ты хотел, принц, – отозвался зловещим шепотом наемник. – Ты всем хотел доказать, какой ты молодец и как умеешь поставить на место провинциального человечьего нобиля. Своему отцу, своим единокровным братьям, мне, Рикирину, Лайли. Ну и как? Доказал?

– Никому я ничего не собираюсь доказывать!

– Тогда запомни раз и навсегда: от того, что ты вмешиваешься в жизнь этих людей, им не становится легче, а совсем даже наоборот.

– А что же ты не развернулся и не ушел, а полез урезонивать шавку Шуллиана? – огрызнулся Ярим.

– Я мог бы, как ты выразился, урезонить не только Шуллиана, но и полгорода. Для профессионала – не вопрос. Что бы это дало Рикирину и остальным? Потом, когда рядом не будет ни тебя, ни меня? И не забывай, что мы принадлежим к другой расе.

– Да! К тем, кого ненавидят более всего.

– А ты как хотел? – взвился Альс. – Чтоб любили? За то, что живем по шестьсот лет – по их меркам почти вечно? Или за то, что не болеем их болезнями?

– Разве мы виноваты, что родились эльфами? Мы такие, какие есть, и ничего им не должны.

– Да. Но ты скажи это матери, у которой ребенок на руках задыхается от дифтерии, старухе с негнущимися суставами или солдату с раной в животе, умирающему от заражения крови. Скажи им, что ты не виноват, Яримраэн.

– Чего ты хочешь от меня? – устало спросил принц.

– Не вмешивайся в их дела, не мешай им жить своей жизнью, не навлекай на них беду. Это ведь просто. Ты думал о том, что рано или поздно та же Лайли постареет и умрет, а ты не успеешь даже как следует узнать ее? Что будет с ней, ты думал? Ты собрался позаботиться о ней? Дать ей все, что она заслуживает? – На всякий случай Ириен перешел на шепот: – Ты рассказал ей об Альмарэ? Ты сказал, что не любишь ее?

Под градом непростых вопросов принц сник.

– Мы, сами того не желая, убиваем их. Разными способами. Иногда одним своим присутствием.

Яримраэну даже показалось, что голос Альса дрогнул. Но нет! Показалось. Ириен горел изнутри исключительно праведным гневом. А с гневом у принца тоже все было в порядке.

– Пока что я своим присутствием Лайли только помогаю, – заявил он, воспрянув духом. – А она хочет странствовать с Рикирином и остальными. Как я могу ломать ей всю жизнь? Даже ради ее блага. Кто же из нас лезет в чужую жизнь? Ты или я?

С лица Альса сошла вся краска, он стоял перед принцем белый, как стена.

– Помяни мое слово, Яримраэн, – медленно проговорил он, с трудом подбирая слова. – Если с Лайли что-то случится, то это будет твоя вина. И я тебе не прощу.

В таверне актеры во главе с Рикирином встретили эльфов как героев – женским радостным визгом и крепкими мужскими рукопожатиями. Лайли повисла на шее принца. Только сам господин Хсаба нахмурился еще больше. Он был, несмотря на молодость и простецкий вид, слишком тертым калачом, чтобы верить в благородство господ из высоких замков.

– Я бы на твоем месте уже собирал пожитки, – посоветовал Ириен.

– Да уж, хватит с нас Велетри. Чуяло мое сердце, ничего хорошего в этом городе нам не светит. Надо было поворачивать на юг, – согласился балаганщик, опрокидывая в себя стакан за стаканом кислое дешевое вино.

Сегодня Альс ему завидовал. Способность людей, орков и тангаров, короче, всех, кроме эльфов, напиться как следует, чтобы забыть душевную боль, была невероятным и недоступным для эльфа благом. Как сейчас, например.

– Завидуешь? – угадал Рикирин, проследив за заинтересованным взглядом Ириена.

– Завидую, – честно признался тот.

– Ты дальше с нами не поедешь?

– Нет. У меня есть другие дела, – неопределенно бросил эльф. – Вряд ли тебя утешит, но я готов покрыть твои убытки, – внезапно предложил он и добавил: – Яримраэн был неправ.

– Да перестань, все в руках злого бога Файлака и слепой его сестры Каийи.

Рикирин был очень пьян, раз начал вспоминать Пестрых богов всуе.

Ириен проводил балаганщика в его комнату, горько сожалея о невозможности напиться. В коридоре его поджидала Лайли.

– Не сердитесь на Яримраэна, он ведь пытался нас защитить. Вы ведь помиритесь? Ну пожалуйста!

Она ведь просила о таком пустяке.

– Хорошо. Только утром.

– Спасибо, господин Альс.

Утром Ириен проводил актеров до перекрестка с Аларской дорогой. Их путь лежал на юг, его – на север. Он отвел Лайли в сторону и сказал, пристально глядя в глаза, а для этого эльфу требовалось сильно нагнуться:

– Если тебе вдруг понадобится моя помощь, если ты захочешь жить в Ритагоне, просто позови меня. Брось колечко в воду и назови по имени. И я приду.

В ладошку сочинительницы легло крошечное медное колечко с непонятной надписью, размером как раз на мизинчик.

– Кра-а-а-асивое.

– Пообещай, Лайли.

– Спасибо, господин Альс. Обязательно!

Он услышал отчаянный крик издалека… Впереди по дороге, монотонно тянувшейся между пологих, поросших лесом холмов, явно что-то происходило. Более всего это «что-то» походило на расправу. Пестрый фургон лениво тлел, вокруг на лошадях гарцевали нарядно одетые всадники. В удавках на ветке уже болталось два тела, одно еще дергалось. Еще двое связанных мужчин дожидались своей очереди на импровизированную виселицу. Один на коленях, другой прислоненный к стволу дерева. У него были мокрые от крови светлые волосы. Отчаянно визжала женщина, ее насиловали. Чуть в стороне лежало чье-то мертвое тело, проткнутое насквозь рогатиной. Альс разглядел растекающуюся черную лужу свежей крови под мертвой девушкой. Благородные господа явно развлекались, так как им ничего не стоило перерезать путников одного за другим. Однако что может быть приятнее, чем помучить беззащитных, – редкая забава в череде скучных дней. Подъехав ближе, эльф догадался, что маленький обоз принадлежит бродячим артистам. Вокруг валялось пестрое барахло, какие-то яркие тряпки.

– Доброе утро, Яримраэн, – негромко сказал Альс, останавливая вороную Чийль, привыкшую к запаху крови за последний год.

Говорить «Я же предупреждал» было поздновато. Ремингских артистов настигла жестокая участь, какая частенько уготована простым беззащитным людям, попавшимся на глаза высокородным разбойникам. Тем, кто наслаждается чужими муками, упивается бессильными слезами и тешится последними содроганиями жертвы.

– Что, остроухий, решил присоединиться к веселью? – мрачно пошутил мужик с баронской цепью на груди. – Погоди немного, сейчас и с тобой разберемся.

Разговаривать с ним было совершенно бессмысленно, словно тратить слова на убеждение коровы. Альс молча развернул кобылу и медленно вытащил мечи из-за спины.

– Ты эт чо, драться надумал? – искренне удивился нобиль.

Он пришпорил коня, замахиваясь огромным двуручником. Его соратники без всякой команды рванулись вперед, намереваясь покончить с непонятливым чужаком если не умением, то определенно числом. Резать их было проще, чем кур. На здоровяка-барона Альс потратил времени чуть больше, чем на остальных, но только потому, что тот отчаянно не желал сдыхать от одного удара, отсекшего ему одну руку вместе с плечом и куском грудной клетки. Эльф равнодушно перерезал ему глотку и удовлетворенно оглянулся. Убитые лежали вокруг в самых разнообразных позах, добивать никого не требовалось. Альс аккуратно вытер лезвия своих мечей о дорогие одежды и снова водрузил их за плечи.

Фокусника Фелла эльф успел вытащить из петли еще живым, потом разрезал веревки на Рикирине и Яримраэне. Марша обхватила руками сапоги Альса, пытаясь их поцеловать.

– Ты… ты… – хрипела она. – Спас нас!

– Я опоздал, – хрипло пробормотал Альс, пытаясь выдернуть сапог из цепких рук актрисы.

Он не отрываясь глядел на Лайли, которая лежала на земле, маленькая и белая, как восковая куколка. Рыдала Марша, прижав к груди голову Рикирина Хсабы. Яримраэн стоял на коленях, и руки его были в крови. Он еще никогда не видел, как умирают те, кого любишь.

– Что ты наделал… – только и сказал Ириен, касаясь кончиками пальцев темной, почти черной раны на груди Лайли. – Что ты наделал, Яримраэн. – И это был не вопрос.

Она ушла за ту Грань, за которой душу не догнать самому могучему колдуну. Искра погасла, и никакие силы не смогли бы разжечь остывший костер.

Словно слепой, он подобрал ее сумку, валявшуюся рядом, достал деревянную тубу, полную рукописных листочков. Дешевые чернила, очень дешевая бумага. Последняя пьеса Лайли называлась, конечно, «Принц-изгнанник». Ну а как она могла еще называться?

…Скажите, принц…

Актеры оплакивали свою злосчастную судьбу, Яримраэн был безутешен. А Ириен читал последнее творение маленькой писательницы.

Но почему, скажи на милость, милый ворон,

так черен вид твой и печален взгляд?

– Да потому что надвое расколот.

Черна душа, но так легко летать… [24]

– Как ты мог? – сказал он, не поворачиваясь к принцу, продолжая стоять спиной ко всем. – Как ты мог допустить, чтобы случилось такое?

– Я?

– Ты. Я, – проскрежетал Альс, словно его душили слезы. Слезы у эльфа? Это же смешно. Когда он развернулся, то глаза его были, как обычно, сухи и холодны.

Принц молчал, не отрывая взгляда от мертвой девушки.

– Ты знаешь, о чем я говорю, Яримраэн, – вздохнул тяжело Ириен. – Ты не имел права вмешиваться в ее жизнь. Это для тебя была игра, развлечение, очередной плевок в Иланда. Мол, смотрите, гордитесь, принц крови разъезжает вместе с бродячими актерами. А для них, – он обвел взглядом остальных комедиантов, живых и мертвых, – и для нее это была настоящая жизнь. Тяжелая жизнь, состоящая в основном из нелегкого труда, унижений и почти бесплодных усилий.

– Я не хотел, чтоб вот так… – прошептал принц.

– А чего ты хотел? Впрочем, это уже неважно, Ярим. А важно вот что. – Ириен ткнул принцу в лицо мелко исписанные желтоватые бумаги из тубы, трогательно перевязанной белой ленточкой. – То, что она писала. Мое имя никто не вспомнит, оно умрет вместе со мной. И так будет, наверное, правильно. Та же судьба была уготована и тебе. Прошло бы несколько столетий, и о тебе напоминала бы лишь кривая запись на схеме раскидистого генеалогического древа Андаралей. На самой маленькой веточке. Несколько строк в хрониках Пламенного Дома, о которых знали бы только самые дотошные из тинитониэльских летописцев. А теперь… теперь твое имя обретет незаслуженное бессмертие. Благодаря этим бумажкам о твоей никчемной жизни, принц, будут знать и через пятьсот, и через семьсот лет. От тебя не останется пригоршни праха, а тебя будут играть, помнить и заново переживать твою жизнь. И все благодаря мертвой девочке. Которую ты никогда не любил.

Ириен снова отвернулся от всех, пряча бумаги Лайли за отворот куртки. Зачем слова, если они ничего не меняют, не воскрешают из мертвых и не умеряют боль?

– Мы должны похоронить ее, – сказал он чуть погодя. – Всех похоронить. Кроме этих…

С помощью Ириена балаганщики кое-как собрали нехитрый скарб, то немногое, что осталось от их имущества. Они что есть сил торопились убраться как можно дальше от этого страшного места. Их мучителей могли скоро хватиться родственники. Для могилы Лайли, Мэби и Самэлла сообща выбрали красивый невысокий холм в стороне от дороги. Хорошее место для хороших людей. Мужчины вырыли яму. Ни у кого не осталось ни слез, ни слов, чтобы проводить друзей в последний путь.

Ириен достал из кармана яблоко и, разломив его пополам, вытащил маленькое семечко. Он пальцем расковырял ямку в мягкой земле и опустил туда яблочное семечко, шепча ритмичный наговор. Он использовал самое могущественное волшебство – магию Творения, которая заключена во всем живом, в каждом зерне, в каждом побеге. Только Истинный Язык – лонгиир смог разбудить ее в семечке, и тогда росток вырвался из земли. Сначала он был слаб и тонок, но пробужденная от сна земля щедро дарила ему свои соки, откликаясь на просьбу волшебника. Тонкий стебелек рвался к небу, расталкивая в стороны ветви, он рос, крепчал, и очень скоро над могилой балаганщиков высилась сильная молодая яблоня, шелестевшая свежими листиками, словно росла здесь не один год.

– Это все, что я могу сделать для нее, – сказал Ириен, не глядя на потрясенных актеров. – Рикирин, возьми. – Он отдал ему рукописи Лайли. – В Ларое найди печатника Беррана, что живет на Старой Конной, назови мое имя и попроси напечатать эти пьесы. У него есть новый станок. Теперь лишь от тебя зависит, будут ли люди помнить о Лайли. И вот еще… – смущенно добавил эльф, вкладывая в ладонь Хсабы небольшой мешочек. – Возьми, уж не побрезгуй. Пригодится на первое время.

Больше Ириен не собирался задерживаться ни на мгновение. Он легко взлетел в седло и уехал, даже и не обернувшись.

– Ты знал Лайли Саганар? – потрясенно ахнула Джасс, глядя на Яримраэна так, словно видела его впервые в жизни. – А то я все время думала, кого ты мне напоминаешь…

– Так вышло, – почти оправдываясь, сказал принц. – Слова Ириена сбылись. Через сто тридцать лет ее имя знает каждый. Ну, почти каждый.

– Я все время забываю, что вы с Ириеном эльфы. Боги, вы оба знали сочинительницу Саганар! Ну вот, ты уходишь, а я не успела расспросить, какая она была на самом деле.

Джасс осеклась под тяжелым взглядом принца. Наверняка ему нельзя было сделать больнее, чем она только что сделала. Яримраэн дернул головой, как от жгучей пощечины, синь глаз мгновенно заволокло давней тоской.

– Прости.

– Мне нет прощения. И не будет никогда, – выдавил из себя Ярим немеющими губами с величайшим трудом. – Теперь ты понимаешь, почему я оставляю тебя?

– Я – не Лайли. Во мне нет ничего ценного.

– Ты человек. Ты должна прожить свою жизнь. Тебе и без Альсовых пророчеств хватает неприятностей. Держись Парда или Малагана. Но, я думаю, он вернется. Поймет и вернется. И Пард так говорит.

– Хорошо, что ты мне напомнил. Я знаю, он хотел таким образом меня спасти. – Джасс до крови закусила губы. – Когда он поймет свою неправоту… Ты верно сказал: я человек – и я не сумею ждать двести лет. Как ждет тебя Альмарэ. А она ждет.

– Я не вернусь в Фэйр.

– Потому что тебе для этого придется просить Иланда? А ты так горд и не умеешь прощать?!

– Мы все не умеем прощать.

– В таком случае тебе тоже предстоит много чего понять.

– Ты обнимешь меня на прощание?

– Иди сюда, сволочь остроухая.

Джасс прижалась к груди эльфийского принца, ощущая его невесомые теплые объятия, растворяясь в его нежности и любви. На груди у него на кожаном шнурке болталось маленькое, тщательно начищенное медное колечко.

Потрепанное перышко поскрипывало по неровному листочку дешевой бумаги, строка ложилась за строкой, каждое слово нанизывалось на нить повествования, словно по волшебству складываясь в рифмованные строфы. Чудесное ощущение всемогущества не покидало ее. Так полководец, стоя на вершине холма, отправляет рати на великую битву одним мановением закованной в латы руки. Так могучий волшебник сплетает из древних слов сеть, способную поймать и дракона, и яркую бабочку. Только во власти Лайли Саганар были не воины в доспехах и не колдовские руны, а самые простые слова на обыкновенном языке, которыми мать укачивает младенца в колыбели, которыми разговаривают князья во дворцах, а нищие просят подаяние. Лайли не была волшебницей, она была чем-то большим. Она была творцом. Что важнее всего.

Интерлюдия

ЧЕСТЬ НЕДОСТОЙНЫХ

Сийгин, орк. 1693 год

Трактир был не то чтобы полон народу до отказа, но заполнен преизрядно. А как иначе? В канун Арраганова дня, по чистой случайности совпадающего с древним праздником, посвященным Турайф – богине встреч и разлук, принято было по всем обитаемым землям учинять веселые пирушки и попойки, но удерживаться от драк и раздоров. Считалось дурной приметой рукоприкладство, даже в отношении законной супруги, даже ежели оная и заслужила хорошую взбучку. Народец вне зависимости от остроты ушей старинных примет держался крепко и руки не распускал понапрасну. Тем паче что всех иных дней в году хватало для доброй драки и прочих простых прелестей жизни. А потому в самом наилучшем трактире славного града Тэссара, в «Алом щите», собрались добропорядочные обыватели, чтобы поднять кружки, полные до краев отменнейшим темным пивом, с наилучшими пожеланиями друг дружке. Ради такого случая хозяин заведения господин Мано пригласил заезжего менестреля, не скупясь на оплату пения и музыки, столь редкой в Тэссаре, городе торговом и богатом на звонкую монету, но бедном на развлечения.

Моя печаль меня переживет,

В чужом саду ростком пробьется,

Упругим яблоком запрыгнет на порог,

Блеснет падучею звездой на дне колодца…

Голос у менестреля был мальчишеский, чуть надтреснутый, как и его старая цитра, да и сам малорослый и худощавый певец имел молодой вид, несмотря на обильную седину в густой шевелюре. Он сидел у очага на самом почетном месте, рядом, для смягчения горла, стоял положенный в таких случаях кубок с теплым вином и медом. И полагалось бы ему смотреть задумчиво в огонь и всем своим видом изображать нездешнюю печаль во взоре. Традиции, понимаешь… Но менестрель неромантично пялился на невиданное до сей поры зрелище. Взрослого орка без кастовой татуировки на смуглом, красивом до невозможности лице. Нет, по центру левой щеки имелось маленькое «око» в черно-красных тонах. Но по непонятной причине закрытый глаз не принадлежал роскошному соколу кэву – горцев. Орк против ожидания не выглядел измученным, загнанным в угол изгоем, каким, собственно говоря, надлежало быть эш, то есть недостойному, лишенному касты. Наоборот, вышеупомянутый эш смотрелся вполне довольным жизнью существом. Изумрудики в серьгах были хоть и маленькие, но настоящие, массивный золотой тор неплотно охватывал шею, а уж про обилие браслетов на обеих руках разговор вообще не шел. Не родился под двумя лунами еще такой орк, который бы отказался от лишнего браслета, пусть их у него будет сто штук. Золотые шнуры в черной косе загадочного орка не просто говорили, они кричали знающему глазу о том, что вплетала их ловкая женская рука. Вот ведь бывают чудеса!

Моей печалью будет небо плакать,

Она вонзится в сердце острою стрелой

И отболит незажившею раной,

И потечет слезинкой дождевой…

Посетители начали нестройно подтягивать грустную мелодию, и кое у кого даже навернулась слеза. Тогда господин Мано распорядился открыть новую бочку с пивом и лично подал пример, налив серебряную кружку пенным напитком. И веселье перешло на новый круг.

– Давай че-нить веселого, мэтр Маххс! Плясовую аль застольную!

Просьба клиента закон, и менестрель взял новый аккорд. Цитра откликнулась на его чуткое прикосновение как дитя на ласку матери, засмеялась, пробуждая улыбки на самых хмурых лицах. И лицо орка-эша осветилось неподдельной радостью. Нет, все-таки Создатель не слишком любил людей. Эльфы, те и красивы, и живут ой как долго; орки пусть и не такие уж долгожители, но красавцы поголовно, что мужчины, что женщины; тангары статны как на подбор, и не сыскать среди них чересчур уродливого. А люди… э-эх, что люди… Словом, что думать, только расстраиваться.

И вдруг улыбка орка погасла, как свеча на ветру. К столу приблизился его соплеменник и как бы случайно сел напротив. Мэтру Маххсу хорошо была видна татуировка. Красно-черный сокол, выполненный с такой тщательностью, что дух захватывало. Каждое перышко, каждый коготок выписаны на медной коже как живые и покрывают ровнехонько половину породистой физиономии. Один из кэву, высшей орочьей касты, чья родословная насчитывает не менее двадцати поколений. Сверкнул солнечный камень в сережке, ему вторил перстень на руке, и гордый кэву заговорил. Менестрель не мог слышать его слов, но одного зрелища кэву, разговаривающего с эшем, ему хватило с головой. Вот ведь случаются чудеса в этом безумном мире.

– Мне сказали, что тебя можно найти здесь… – сказал Канейрин, изучая вырезанную на столешнице непристойную надпись, и имя застряло у него в горле как кость. – Сийтэ.

Сийгин громко и смачно отхлебнул из кружки. Ну надо же, даже детское имя помнят. Ну-ну…

– Твой отец умер на третий день после Нового года.

«Туда ему и дорога, старому выродку. – Ни один мускул на лице не выдал чувств осиротевшего сына. – Надеюсь, тебе погано леглось в промерзшую землю?».

– Теперь, как ни верти, главой рода считаешься ты… Сийгин. Мне это не слишком приятно говорить, но так получается, и никто из старейшин не сказал против ни слова.

Радости в голосе родича не было ни капельки, наоборот, его рот, когда произносил эти слова, кривился, как от кислого незрелого яблока, к тому же посыпанного густым слоем соли. Канейрина разве что не воротило, но поделать он ничего не мог. Не своей же волей отправился он в чужую страну, в презренный человечий город, где могут преспокойно жить лишь низшие – «дневные» да «ночные»? А будь на то его воля… Впрочем, это совершенно не волновало старого шамана, уже давно отказавшегося от собственного имени ради Силы, когда тот приказал оповестить живущего в Тэссаре Сийгина, сына покойного Майтохина из клана Лост, что он может вернуться, заслужить прощение за свою гордыню и снова стать членом семьи.

– Тебе предлагают снова обрести честь, имя и родню. Ее все равно не вернешь к жизни…

«Ее! Она была моя мать! Вы убили ее! – крикнул безмолвно Сийгин и отвернулся. – Если бы можно было вернуть ее к жизни, я бы пожертвовал не только честью, именем и семьей, я бы отдал душу и посмертие. Но тебе этого не понять, Канейрин». За долгие годы, прошедшие с того самого страшного дня, Сийгин научился и сдерживать дрожь в руках, и не скрипеть понапрасну зубами. Он просто щелчком заказал еще кружку. Пивом, конечно, память не забьешь. Но если закрыть глаза, всего лишь на миг, то можно увидеть смуглую хрупкую красавицу с косой до колен, нефритовыми глазами дикой кошки и ресницами такой длины, что слезинка скатывалась по их глянцевой роскоши целую вечность. Когда она умерла… когда ее убили, ей не было еще двадцати восьми, а Сийгину – двенадцати. И она была для него всем. Любимой матерью, богиней, верховным судией и просто самым лучшим другом.

– Она сама была виновата. Связаться с человеком… Позор и проклятие. Твой отец…

Но Канейрин вовремя встретился взглядом с Сийгином. Золото его глаз пылало самой страшной ненавистью, перед которой отступала даже сама Неумолимая. «Молчи! Молчи! – кричали эти сухие глаза. – Молчи, или я убью тебя!» И Канейрин промолчал.

– Теперь, когда прошло тридцать лет и Майтохин мертв, можно воскресить и ее имя, если пожелаешь. Неназванный пообещал созвать совет из шести Сильных и дозволить тебе помянуть ее имя по обычаю.

«Пусть Неназванный засунет свои слова себе же в задницу, как любит говаривать друг мой Альс. Я помянул имя Гаэссир уже тысячу раз и буду поминать его до своего смертного часа, слизняк. Или ты думал, я забуду имя лучшей из женщин?»

– Твой брат…

«Еще один горский гордый червяк».

– Он собрал достаточно серебра для выкупа за невесту, но кто отдаст девушку без согласия главы клана?

«Поделом тебе, братец единородный и единоутробный». Найсин был невиноват, тогда ему было только пять лет. Но как же быстро он забыл свою мать…

– Весь клан просит тебя о возвращении. Старшая кровь Лост-аси не должна прервать свой путь… Я понимаю, ненависть тебя не покинула, как и твоего отца, до самой смерти. Но ради клана…

«Удавитесь там, в своих горах. Все вместе и каждый в отдельности».

– Кто возьмет в руки родовой лук и пустит в небо горящую стрелу в Долгую ночь…

Сийгин помнил его до мельчайших деталей. Изысканно изогнутый хребет, ажурный рисунок рукомети, резьба на костях и подзорах, трехсотлетний лак без единой трещинки. Тот самый традиционный орочий лук, за который знаток заплатит, не торгуясь, три, а то и четыре сотни полновесных серебряных корон. Потому что лучше луков просто никто не делает, ну, может быть, только два-три эльфийских мастера, так те колдуны к тому же. Орк знал, что сам он уже никогда не коснется этого чудесного оружия, и сын его не коснется. Потому что у него нет сына, а если и будет, то в руки полукровки такие вещи не дают. Но ему было все равно.

– Любая из девушек пойдет за тебя, из любого клана. Хоть Таар, хоть Уанг.

«А если бы понадобилось, ты и свою сестру подложил бы под бывшего эша. Да что сестру, и жену бы отдал, если бы Неназванные приказали», – мстительно подумал Сийгин, медленно опустошая жбан с пивом. Он представил себе, какое сделается лицо у Морри, когда он расскажет об этом предложении, и усмехнулся. Она даром что квартеронка, а все равно ревнивая, как… неведомо кто. Ну, в конце концов, Морри сумеет убедить его, что только она любит по-настоящему. И кто знает, может быть, на этот раз будет мальчик…

Эш не смотрел в глаза своему полноценному сородичу и молчал, как того требовал обычай, но по дрожи желваков на скулах можно было догадаться, что прикидываться равнодушным ему очень тяжело, почти невыносимо.

– Скажи, Мано, а кто тот парень в зеленой куртке лучника? – как бы невзначай поинтересовался певец, выслушав положенные комплименты по поводу своей игры.

– Орк, что ли? – переспросил тот.

Менестрель кивнул.

– Это господин Сийгин, полусотник и лучший лучник от пролива до Яттса, – с нескрываемой гордостью в голосе сказал трактирщик. – Зимой он приз взял на празднике, посрамил всю округу. Даже олеройский чемпион эльф Дан'намири проиграл. Сийгин – великий стрелок, бывший лангер.

– Вот как! – вскинул тонкие брови менестрель. – Лангер, говоришь? Это интересно!

Бард много слышал про знаменитые ланги, но относил эти истории к разряду стародавних побасенок, коими из века в век полнится земля. Теперь он взирал на орка с большим подозрением. Эш, лучший стрелок, лангер… не слишком ли много для одного, красивого к тому же, мужика? Во все времена мужчины всех рас теряли головы из-за орок, чья хищная красота вошла в поговорки и присказки. Не потому ли по миру ходит столько народу с примесью орочьей крови, добавляющей не только темперамента и привлекательности, но еще и упрямства и жестокости своим обладателям.

– И как же это владетель взял командиром «недостойного»? Чудеса.

– Это вы про рожу его, господин певец? – переспросил с нескрываемым изумлением хозяин. – Дык владетелю-то насрать, простите уж за грубое словцо, на его рожу. Господин полусотник над людской полусотней командир, а над орочьей-то как раз человека чистокровного поставили. Чтоб, значитца, по-честному выходило. А по мне, так оно и к лучшему, что морда чистая. Так-то оно не страшно. Парень он свойский и женился на Морри Квартеронке, все честь по чести. Она у меня судомойкой была. Всякая сволочь норовила в коридоре прижать. А Сийгин повел к жрецу и женился не каким-нибудь, а истинным браком. Так что хороший он человек, хоть и орк.

Интересно, а этот эш, рожденный кэву, из каких мест? Если судить по его собеседнику, по узору на куртке, по массивным золотым браслетам и широкому ножу в расписных ножнах, то прямиком из Дождевых гор, из дикого сурового Къентри. Именно там живут самые гордые из горцев, способные даже на то, чтобы отказаться от собственной касты. Хотя про такой случай Маххс даже не слыхал никогда и не поверил бы своим собственным ушам, если бы ему рассказал кто-то другой, а не он сам увидел господина Сийгина своими глазами. Нет ничего такого, что может лишить орка его касты, даже преступление, пусть и самое страшное, какое карается мучительной смертью. Кровь и честь принадлежат преступнику до последнего его часа. Маххс читал в старинных свитках о Темных веках, что во времена бесконечных войн жестокие правители выжигали с лиц орков их татуировки каленым железом, стремясь таким образом унизить пленников, сломить их волю. Темные века вообще изобиловали примерами ужасных зверств.

Къентри, Къентри, орочьи горы…

Менестрель вздохнул и взял новый аккорд.

К тебе вернуться обещал

Мой дивный, дальний, дикий край…

К тебе вернуться обещал,

Но слова так и не сдержал…

Сийгин упорно смотрел мимо родича, он глядел в темное окно трактира и видел толстую высокую башню, сложенную из необработанных камней. У подножия ее теснятся сараюшки, а из кривой трубы в боку вьется дымок. Все постройки окружает каменный забор из булыжников, весь обросший вьюнами с буроватыми листьями и приторно-горькими ягодами, созревающими как раз к первому снегу. В загоне блеют мелкие черные овцы, а на покатой крыше погреба стоит лохматая коза, взирающая на мир с демоническим равнодушием. И орк готов был присягнуть, что за почти тридцать лет ничегошеньки там не поменялось. Все так же по утрам женщины мелют муку на ручных мельницах, все так же пахнет свежими лепешками, звенят колокольцы на ветру, защищая дом от злых духов. Нижний зал полон народа от мала до велика. Под ногами снуют куры, у очага разлеглись собаки, серые, как волки, и рослые, как пони. Стены увешаны котлами, поварешками, тесаками всех форм и размеров, рядом же висят гроздья каких-то кореньев, куски копченого мяса, колбасные круги. А посредине стоит могучий стол – прародитель всех столов, за которым только и может собраться многочисленное орочье семейство без малейшего стеснения.

В последний год своей жизни дома Сийгин за общий стол не садился. За что был нещадно бит всем, что попадало отцу под руку: вожжами, скалкой, черенком лопаты, плетью, – а то и просто кулаками. А кулаки у покойника были о-го-го. И он любил их распускать по поводу, а чаще без оного. Не оттого ли Гаэссир попыталась сбежать с веселым и добродушным золотоискателем-маргарцем? Сийгин ни на миг не усомнился, что страшные черные кровоподтеки по всему ее телу оставил именно Майтохин. Это он ломал сапогами руки, крушил ребра и топтал беглянку до тех пор, пока женщина не испустила последний вздох, и еще какое-то время после.

– Какая ты кэву? – приговаривал Майтохин уже над мертвой. – Ты хуже эш, подлая тварь.

Ее, как сломанную куклу, бросили на съедение лесным тварям, но Сийгин сбежал из-под замка той же ночью и уволок тело матери поглубже в чащу. С величайшей осторожностью, как прирожденный следопыт, зря, что ли, учен теми же пудовыми кулаками, он запутал следы и замаскировал ее могилу, так что как ни пытались отыскать ревнители законов и обычаев, так и не сыскали то место. Старался Сийгин, ой как старался. Он хотел, чтобы рядом с ней по весне цвели дикие вишни, чтоб невдалеке журчал ручеек, чтоб маме было тихо и покойно после смерти, чтоб слушала она птиц и спала, никем не тревожимая. И там над неприметным могильным холмиком маленький орк пролил свои самые последние слезы. И никогда более, ни когда смертным боем бил папаша, ни когда родичи плевали вслед, ни когда погибла первая его любовь, светлокосая Майан, ни когда лег в могилу Элливейд, ни когда погребальный костер Унанки взвился в небо, по щекам Сийгина не скатилось ни слезинки.

И во время осенней ярмарки он не мучился совестью, когда в первый и в последний раз в жизни украл у купца семена священного тальфина, чтобы посадить возле мамы.

Еще целый год отец допытывался, где Сийгин схоронил недостойную женщину, но тот лишь молчал, молчал да терпел побои. Целый год он терпел, целый год ждал того дня, когда станет мужчиной, своего тринадцатилетия. Он все точно рассчитал, замыслив для своего родителя самую страшную месть, на какую вообще способен орк. И когда на рассвете его разбудила тетка, чтобы вести к старому шаману-Неназванному, дабы тот совершил обряд и нанес новые штрихи на кастовый знак, Сийгин уже все для себя решил.

Неназванному было лет сто пятьдесят, если не больше, и он уже успел на самом деле забыть свое имя. Весь белый, согнутый в три погибели старик редко выходил из своей башни, почитаемый во всем Къентри как великий мудрец. Он действительно был мудр, старый филин, закутанный в какие-то серые тряпки, со шкурой горного козла на вечно зябнущих плечах.

– Ты не хочешь носить красно-черного сокола, Сийтэ. – Он не спрашивал. Нужды не было, достаточно было один раз глянуть в глаза мальчишки-орка.

– Нет, – тихо ответил тот.

Неназванный по-стариковски пожевал губами.

– Ты знаешь, на какую судьбу обрекаешь себя, Сийтэ? – бесстрастно поинтересовался он, склонив набок голову, как любопытная птица.

– Знаю.

Но старого шамана тяжело было смутить пылающим взглядом и плотно стиснутыми до белизны губами. Старый шаман видал виды. Он лишь вздохнул. Кто он был такой, чтобы вмешиваться в игры Богов и Сил.

– Ну что ж, пусть люди молятся злому богу судьбы Файлаку, пусть эльфы презирают судьбу чужую и свою, пусть тангары предают ее огню. Орк сам возьмет что пожелает. Иди и возьми… эш.

И Сийгин ушел из башни Неназванного таким, каким пришел – с маленьким закрытым глазком на девственно чистой щеке. Тетка зарыдала. Она знала, что ей достанется, но печалилась не из-за своих грядущих синяков, а из-за маленького мужчины, бодро шагавшего по дороге, прямо противоположной той, что вела к отчему дому.

– Так ты вернешься? – напрямую спросил Канейрин, в нарушение всех обычаев глядя прямо в глаза отступнику.

То было страшное унижение для любого орка, и от переживаемого лютого позора смуглое лицо кэву стало пунцовым. Но Сийгин не стал унижать своего сородича еще больше и отвечать ему. Потом ведь не отмыться. Все-таки родственник, кузен, родная кровь. Будь она проклята! У недостойных тоже есть честь.

– Эй, Мано, дружище! Сколько я тебе должен? – окликнул он трактирщика как ни в чем не бывало.

– Сегодня пиво для вас, господин полусотник, бесплатно. В честь праздника!

– Ну спасибо, уважил. Морри хоть шуметь не будет, – усмехнулся орк и решительно встал из-за стола. – Пора и честь знать.

Не оборачиваясь на окаменевшего на своей лавке Канейрина, он направился к выходу. Но по дороге остановился возле менестреля и протянул тому пару медных скилгов:

– Спой-ка про принца Финнеджи, приятель. Давно я не слышал этой песни.

А Маххс давно не получал такого заказа от чистокровного орка. Не было у орков во все времена страшнее врага, чем эльфийский принц. И спустя тысячу лет матери-орки пугали детишек его именем. У Сийгина было забавное чувство юмора. Бард вопросительно взглянул на заказчика, но тот лишь криво ухмыльнулся в ответ:

– Друг у меня был, приятель. Самый что ни на есть эльфийский эльф. Унанки кликали. Может, слыхал? Нет. Ну да ладно. Брат-лангер… Н-да. Так вот, любил он к той песенке новые слова подбирать. Нравилась она ему… Ты спой, помяни его светлую душу в его эльфийских небесах. Споешь?

– Отчего ж не спеть, – согласился Маххс. – Песня-то красивая.

– То-то и оно.

Он был эльфийским князем

В кольчуге золотой

И витязем прекрасным.

Как истинный герой

Не знал врагам пощады

И страха он не знал.

Могучий меч Финнеджи

Как молния сверкал…

«Н-да, – подумал Сийгин, – и не было у нас худшего врага… и у эльфов тоже».

А менестрель, перебирая в задумчивости струны, думал совсем об ином: «Вот этот полусотник… Без кастовой татуировки он отверженный, эш, родной брат ему воды не подаст, сородичи смотрят мимо. Он для своих хуже прокаженного, его нет и не было никогда. А ведь сам выбрал такую судьбу, никто не насиловал. Не захотел стать кэву, не пожелал принять знак своей касты. И думаете, господа, он сожалеет? Да ни капельки, никогда. Потому что орк. Спросите любого из этого кошачьеглазого племени, жалеют ли они о чем-нибудь в своей жизни, о том, что от рождения до смерти привязаны каждый к своей касте, не вправе изменить предопределенному пути ни на йоту. Услышите то же самое, что услышу я, коль вздумаете спросить о том, вернее, осмелитесь, – твердое и неизменное «нет». Вот бы и нам, людям, так же выбрать свой путь и идти по нему до самого распоследнего конца».

Тэссарским домом своим Сийгин по праву гордился. И не переставал любоваться. Крыша – черепичная, окна – из настоящего стекла, заборчик – зеленый свежепокрашенный, дорожка к порогу камнем выложена. А цветы в пузатых горшках, а кусты розовые – редкого сорта, а грядки ровненькие… Э-э-э-э! Кто оценит такую красоту по достоинству? Да только тот, кто почти всю жизнь не имел собственного угла.

В окне уютно горел свет. Морри, как водится, не спала, ожидая мужа и коротая время за шитьем. Чутким, на четверть орочьим, ухом услыхала, как хлопнула калитка, и выскочила на порожек. Навстречу. Сийгин задохнулся. Красивая-а-а-а-а! Совсем не похожа на орку, разве только крутые локоны узнаваемо черные в синеву, да глаза зеленущие, как у кошки.

– Где ты шлялся? – фыркнула женщина и, мгновенно сменив гнев на милость, повисла у мужа на шее, ластясь тоже как кошка.

– Пива попил. Праздник сегодня.

– И то дело. У Мано?

– А где ж еще?

Они, не разнимая объятий, вошли в дом. Маленькая девчушка, чуть больше годика, с задумчивым видом грызшая сухарик на коврике возле очага, увидав отца, неловко раскачиваясь на ножках, бросилась к нему, лопоча что-то радостное и непонятное. И лететь бы ей носом, если бы Сийгин не успел подхватить свое сокровище прямо на лету.

– А ты почему еще не спишь? – проворковал он, чувствуя, как крепкие пальчики впиваются в его волосы. – Ну ничего, папа положит непослушную девчонку спать быстро-быстро.

То была истинная правда. Едва Сийгин клал ребенка в колыбельку, та сжимала в маленьком кулачке его палец и мгновенно засыпала. А он еще некоторое время любовался своей дочкой. «Расти, кэро, и у тебя будет все, – говорил он. – И наряды, и куклы, и книжки, и учителя, и то золото, что лежит в надежном тангарском банке в Ритагоне, оно тоже будет твоим. И замуж ты выйдешь лишь по любви, и за того выйдешь, кого полюбишь. И пусть он только пальцем тебя тронет».

Девчушка засмеялась, старательно пытаясь откусить отцовский нос, потом отклонилась и внимательно, очень как-то серьезно посмотрела на него. Нефритовыми глазами Гаэссир. И ресницы у малышки были такой длины, что по праву могли сравниться лишь с вечностью в объятиях любимой.

– Я люблю тебя, Гаэссир, деточка.

– Ма-а-ам… – отчетливо пропела девочка.

– Смотри, она первое слово сказала! – воскликнула радостно Морри. – Она сказала «мама». А ты говорил, что первым она скажет «папа».

Но Сийгин не расстроился. «Мама» – это хорошее слово.

Глава 2

ВСЕМ СМЕРТЯМ НАЗЛО

Многие знания – многие печали.

Ириен Альс, эльф. Ранняя весна 1692 года

Вж-ж-жик… Если бы Грин взял прицел чуть левее, то кое-кто непременно остался бы без уха. Но Светлые боги миловали, и стрела из доброго длинного лука достигла заранее намеченной цели, а именно тощего горла разбойника, где благополучно и застряла. Альс тем не менее бросил через плечо не слишком дружелюбный взгляд на напарника, не суливший тому ровным счетом ничего хорошего. Вряд ли злопамятный эльф позабудет Гринову оплошность, и неудачный выстрел еще долго будет темой для язвительных упреков в косорукости и ущербности, свойственных всему человеческому роду в целом и ему, Грину Снегирю, как типичному представителю своей расы, отмеренных Творцом не скупясь. С досады Грин едва не порвал тетиву, отчего стрела ушла куда-то в небеса. Т-треньк.

– Кармар!

Это старший из братьев Шшан завалил наконец бородатого здоровилу, с которым они рубились примерно на равных, и решил проверить, как дела у младшенького. Тому не до отзыва, Кармар отбивается сразу от трех головорезов. Нет, уже от двух. Крайний валится на землю с распоротым брюхом. А не зевай! Эльфийские клинки ой как остры. Резкий выпад, молниеносный взмах и мощный удар. Ну за эльфа-то волноваться особенно не требовалось, а вот парень из Трибара явно сдавал позиции. Кровь из продырявленной дротиком ноги так и хлестала. Грин со спокойной совестью пристрелил коротышку, приготовившегося уж было пырнуть трибарца, как бишь его там, ножом, затем еще одного мародера, и тут оказалось, что бой закончился. Альс и старший Шшан быстро добили раненых. О пощаде, кроме совсем молоденького паренька, никто не просил, но и его мольбам наемники внимать не стали. Согласно королевскому указу, дезертиров и мародеров надлежало уничтожать на месте разбоя. И те, кто устроил засаду на пути обоза купца Лотара, знали, что их ждет в случае неудачи. Эльф и могучий игергардец, от щедрости душевной, даровали им легкую и быструю смерть.

Мародеров, как водится, обобрали до нитки, полностью возместив их нехитрым добром моральный ущерб от нападения, а тела свалили кучей прямо возле дороги. Для устрашения и в назидание прочему сброду, промышляющему злодействами и грабежом на тракте. Прошлогодняя победоносная кампания с Оньгъеном обернулась для Игергарда напастью, способной свести на нет все плоды долгожданной победы над извечным врагом и коварным соседом. Банды мародеров зверствовали на окраинах королевства всю послевоенную зиму, наводя ужас на хутора и небольшие села, умерщвляя все живое и разоряя хозяйства. Впрочем, справедливости ради следует заметить, что основная масса кровопийц состояла из вчерашних крестьян и ремесленников, вкусивших, внезапно став солдатами, радостей безнаказанности и вседозволенности. Меч да добрый арбалет, как оказалось, могли прокормить не хуже самого жирного поля, а ратное ремесло ценилось не меньше, а порой и дороже иного другого. А уж что касается баб, то, право слово, разве устоит хоть одна против крепкого мужика с мечом, особенно если лезвие покрепче прижать к ее горлу?

Взять хоть бы того же Грина. Кем был он до войны? Подмастерьем у вечно пьяного сельского плотника. Место, прямо скажем, не слишком веселое, да порой и недостаточно сытное. А в армии Грина ценили и уважали, он выучился стрелять из самострела и лука, и глаз у парня оказался не глаз, а алмаз. Оркам чистокровным фору давал, и немалую. И платили в армии, не чета хозяину, полновесным серебром. Вот и не вернулся Грин по прозвищу Снегирь в родную деревню. Грабить на большой дороге ему тоже не улыбалось, а потому направил он свои стопы к наемникам, что подряжались к купцам в сопровождение торговых караванов. Братья Шшан и эльф Альс знались еще по Вольной армии, сражались на Яттском поле, после к ним прибились арбалетчик Малун и трибарец, а в Квилге к компании присоединился сам Грин. А вот повезло ли Грину, это был тот вопрос, на который у бывшего подмастерья ответа не было.

– Ты ждешь, пока сорока во рту гнездо совьет? – поинтересовался Альс голосом, прямо-таки сочившимся ядом. – Тащи мою сумку, бестолочь.

Ну вот, началось, понурился Грин. Задумавшись столь несвоевременно над своей нелегкой судьбой, он пропустил момент, когда трибарца погрузили на телегу. Приказ Альса исполнять требовалось со всем возможным тщанием, ибо, сделав в его обществе три ходки от Квилга до Дольи и обратно, Грин крепко запомнил, что ежели эльф обозлился, то от его придирок житья не будет. Лучше и не спорить вовсе. Склянки из эльфовой сумки уже не один раз спасали раненых от заражения крови и горячки. Малуну они сберегли пальцы на ногах, а Кармару – левый глаз. Ногу трибарца промывала и перевязывала приблудная девчонка Нили, но делала она это под чутким руководством Альса, втягивая голову в плечи при каждом ругательстве, на кои тот был горазд и щедр как никогда. Руки у девки как крюки, она то и дело больно сдавливала рану, роняла тряпки, норовя разбить или разлить лечебные снадобья, вызывая на себя град попреков от Альса.

– Потерпи, Дэнзэл. Скоро приедем в Долью, там я тебя к настоящему лекарю пристрою, – пообещал Альс.

– Х-хорошо, – прошептал трибарец, закрывая в изнеможении глаза. – Страсть как помирать не хочется.

– А кому хочется, – резонно заметил эльф. – Ты спи пока. А я с господином Лотаром побеседую.

– По поводу?

– По поводу денег, разумеется.

Грин облегченно вздохнул. Это он хорошо придумал – побеседовать с нанимателем до прихода в Долью, а то, глядишь, призабудет господин Лотар добавить к жалованью трибарца уговоренную сумму за понесенную травму. Купцы имеют обыкновение терять память, когда речь заходит о веселеньких кругляшках из драгоценного металла с профилем короля.

– А ты чему радуешься? – рявкнул эльф на расслабившегося было Грина. – Впереди еще три дня пути, лишний меч нам бы не помешал. Чего тут веселого?

«Не боись, уши при тебе останутся», – подумал Грин и едва не ойкнул, получив под нос кулаком, обтянутым серой кожей перчаток.

– Постарайся не злить меня, парень, – не сказал, а скорее прошипел эльф.

«Да что он, мысли читает?!» – изумился Грин, припоминая всевозможные байки, которые приписывали эльфам не только проницательность, но и способность наводить морок, отводить глаза и всяческими иными способами забираться честным людям в мозги. Обо всех эльфах Грин, понятно, судить не мог, так как знакомство свел с этой породой только на примере Альса. Но одно он знал точно. Хоть сей Альс был созданием чрезвычайно вредным, но никаких колдовских приемов не использовал, довольствуясь лишь мастерским владением двумя своими мечами. Тут было иное, догадался Грин. Бабка-покойница бывало говаривала, мол, у тебя, внучок, все помыслы на морде прописаны, как в книге какой. Делать рожу кирпичом он так и не выучился, вот и подловил его эльф, как маленького.

Весна была холодная и затяжная, дорога вкрай раздолбанная, засада бестолковая, наниматель скупой, а настроение хуже всего перечисленного раза в три. Раздражало абсолютно все: и напарники, и погода, и печальные глаза Нили, и бесконечные жалобы Лотара. Альс остервенело поскреб сквозь штаны зудящий шрам на бедре – последнее приобретение с Яттского поля. Шшан-старший с радостью свалил на его плечи все вопросы по части денег и издалека, из-за самого последнего фургона наблюдал, как Альс спорит с Лотаром. А чем больше тот спорил, тем больше ему хотелось придушить жирного скопидома голыми руками. Он даже прикинул толщину этой части тела у купца и решил, что благородный поступок потребует слишком много сил, совершенно не лишних в их нелегком и полном опасностей пути. Лотар упирался до конца, скуля о неминуемых убытках, малых детках, старушке-маме, разорении и гибели в общей могиле.

– Господин Лотар, – отчеканил эльф, равнодушно дослушав трагическую повесть о грядущих несчастьях купца, по-особенному выговаривая каждое слово на койле, отчего певучий в общем-то язык приобрел металлический отзвук поворота ржавого ключа в старом несмазанном замке. – Мы не на базаре, чтоб торговаться. Мы договаривались о чем? О доплате за ранения. Дэнзэл ранен. Значит, придется развязывать мошну, хочется вам того или нет. Я шуток с деньгами не люблю. И не советую вам со мной шутить.

Купец заткнулся, хоть и поджал недовольно губы. Собственно, предупреждения эльфа были совершенно излишни. У Альса была еще та репутация, и если бы не крайняя нужда, то Лотар, любитель экономии на других, ни за что не нанял бы эльфа, славящегося не только мечным искусством, но и щепетильностью в денежных расчетах. Мало кто рискнул бы его обмануть, сколь бы ни было велико искушение, ибо нет ничего опаснее для здоровья, чем гнев эльфа.

– Поднимите цену на свой товар – и окупите затраты на охрану. Мне ли вас учить торговать? – усмехнулся Альс, делая какой-то неопределенный жест рукой в сторону. – Прикажите ускорить движение, чтоб заночевать можно было в Ореховой лощине. Сегодня люди должны хорошенечко отдохнуть.

– Как скажете, уважаемый, – проворчал Лотар нехотя, но соглашаясь. Ему и самому до смерти хотелось поесть горячего и поспать по-человечески.

– Да… и девка пусть ухаживает за Дэнзэлом.

Купец только махнул рукой. Демоны с девкой, быть бы живу да не в убытке, а кобели обозные перебьются. На том и порешили.

Альс вернулся к телеге, в которой везли Дэнзэла, и объявил о решении Лотара всем, в том числе и Нили. И быстро отвернулся, чтоб не встретить ее благодарный, влажный взгляд. Ему надоело каждую ночь слушать тяжелое сопение под рогожами и затем приглушенные всхлипы. Ни вмешаться, ни помочь Альс не мог при всем желании. А он и не хотел, говоря откровенно. Во-первых, ему платили не за охрану девичьей чести, а совершенно за иное, а во-вторых, девка прекрасно знала, на что шла, когда просилась в обоз, в компанию к стаду мужиков. Несмотря на маленький рост и неказистый вид, девчонку оприходовали чуть ли не в первую же ночевку, невзирая на мольбы и слезы. Альс не слишком любил людей, еще меньше он любил дураков, а Нили принадлежала как раз к обоим видам сразу. Ведь не маленькая уже, должна понимать, что к чему, и что детей не в капусте находят, и как взрослые мужчины смотрят на одинокую девушку. Казалось бы, подобное случалось уже не раз и не два, а множество раз, пусть и с другими, и матери талдычат своим чадам о том же, и все равно девчонки продолжают играть с огнем, каждый раз обжигаясь. В одном и том же месте, так сказать.

Когда-то давно Альсу казалось странным неуемное желание людских мужчин подмять под себя любую встречную женщину, оказавшуюся без должной защиты, невзирая на возраст и внешность. Та же Нили уж на что малопривлекательная особа, с кривоватым носом, тоненькими реденькими волосенками, тощая и с ног до головы покрытая веснушками, а все равно ведь польстились и на нее. Хотя почти все мужчины из обоза, что подручные Лотара, что сам купец, оставили дома жен – женщин гораздо красивей бедолажной приблуды.

На взгляд эльфа, пожившего среди людей достаточно времени, чтобы иметь свое собственное мнение, это просто сама людская природа требовала власти над каждым, кто окажется слабее, кто не может дать достойный отпор, а насилие над женщиной – самый простой способ проявить собственную силу даже самому худосочному убожеству в штанах.

Девчонка была готова сапоги лизать тому, кто хоть на пару ночей освободил ее от унижения и мучений. Она ни на шаг не отходила от Дэнзэла, подавала ему воды, поила лекарствами, укрывала тощим одеялом. А стоило только Альсу бросить на нее мимолетный взгляд, как Нили вся напрягалась, чтобы, упаси боги, не упустить ни единого слова, готовая исполнить любое приказание. И от этой ее готовности ему становилось тошно.

Вечером пошел дождь, и не просто дождь, а настоящий ливень, который хорош в разгар лета, а ранней весной превращается в издевательство. Вся Ореховая лощина моментально превратилась в хлюпающее болото, и ни о каком пристойном отдыхе речи идти не могло. Наемники, всякий на свой лад, изошли руганью, памятуя о том, что дежурить всю ночь под проливным дождем придется именно им. Людям легче, они пустили по кругу флягу с крепким ячменным самогоном и кое-как согрелись. На Альса, лишенного такой возможности, они смотрели со всем возможным сочувствием, и дежурить он остался первым.

Именно в такие ночи, темные и сырые, Альс мог как никогда по достоинству оценить качества, доставшиеся ему от предков. Чтобы разглядеть хоть что-нибудь в окружающей тьме, часовой-человек должен был отойти подальше от костра, повернуться к свету спиной и напряженно вглядываться в непроглядную черноту леса, оставаясь при этом удобнейшей мишенью и первым претендентом в покойники при нападении на спящую стоянку. Эльфу же не требовалось подобных подвигов самоотверженности, все заросли вокруг открывались ему, как на ладони, прямо с самого удобного места возле огня. А все, чего не хватало глазам, дополняли уши, даром, что ли, острый слух эльфов вошел в поговорки и присказки. Но Альс не был бы чистокровным сидхи, если бы не обошел для порядка весь лагерь, прежде чем умоститься на сырой коряге и подставить теплу скрюченные пальцы. За голыми ветками орешника светились глаза по-весеннему тощего зайца, хрустнул тонкий ледок под чьей-то лапой – это жил ночной жизнью лес, жизнью правильной и праведной, заповеданной Творцом.

Нили старалась подобраться незаметно и неслышно, но с Альсом подобный номер не прошел.

– Что-то с Дэнзэлом? – осведомился Альс, не поворачивая головы. – Жар начался?

Девчонка от неожиданности ойкнула.

– Не-а. Спит, и жара нету.

– Так чего ты тут забыла? Ложилась бы спать, как все остальные.

– Я, энто… ну… навроде, – пробормотала Нили. – Навроде спасибо сказать.

Она уселась рядом, одновременно стараясь заглянуть Альсу в глаза и не коснуться его плеча.

– Будь добра, отстань. Ничего хорошего я для тебя не сделал и делать не собираюсь.

– А вот и неправда ваша… – горячо зашептала девушка. – Нешто я не помню, как вы отказом ответили… ну, тогда… когда они… когда… в общем, сталось… со мной. Да еще парнишку вашего прогнали. Ну, того самого… Грином которого кличут.

Почувствовав, как к горлу подкатывается желчная горечь, Альс невнятно хмыкнул. Вот уж чего не делал, так это не насиловал женщин. Убивать убивал, и не раз, о чем никогда не сожалел. Некоторых из них, выдайся такая возможность, следовало умертвить еще раз пять подряд без всякой жалости.

– Я поспервоначалу-то думала, что побрезговали, а потом понятно стало, что вы не такой… ну, как эти.

Альс неслышно рассмеялся, девчонка уже не раздражала.

– Я действительно «не такой». – Он, отодвинув прядь волос с виска, показал Нили классическое заостренное эльфье ухо. – Не великую же тайну ты открыла, человечек.

– Вам смешно, а мне горе, – обиженно заметила девушка.

– Надо было сидеть в своей деревне и не соваться на большой тракт. Здесь сыщется немало охотников до женской плоти. Да что я тебя учу, ты теперь сама ученая.

– А куда деваться-то прикажете, коли из дому гонят. В речке топиться?.. Ретегин обещался жениться… другую взял. У мачехи дите померло – опять я виновата. Ем много, толку мало. Нахлебница я, вот как говорят. Вот и подалась в Квилг. – Она потерла кулаком сухие глаза.

– Если ждешь, что жалеть стану, то не жди, не дождешься, – резко буркнул эльф, надеясь, что девчонка обидится и уйдет.

– Да вовсе я не жалуюсь. Я так, поговорить просто. Нешто я с кем тут поговорить могу? Вот в Долье, говорят, житье полегче, чем в том Квилге распроклятом. Город большой, работы много…

Вот чему Альс никогда не уставал удивляться, чем восхищался и чему даже порой завидовал, так это умению людей видеть надежду там, где оной и быть не может, верить и надеяться на лучшее. Всегда и везде. Вот так вот слепо верить, что за поворотом дороги поджидает удача и лучшая доля, разве это не лучший дар Творца? Долья, конечно, девчушку здорово разочарует. Разросшийся на военных поставках городишко являл собой неоглядное скопище грязных лачуг вперемешку с дешевыми кабаками и борделями, и любая жизнь не стоила там и погнутого медяка.

– А чем Квилг тебе не приглянулся? – поинтересовался Альс.

– Дык хозяин проходу не давал… хозяин лавки, значицца… Хозяйка била чем ни попадя, и скалкой, и метелкой, хозяйкина дочка чуть глаз железякой, ну, которой волосы скалуют, не выколупала. Разве ж это жизнь?

– А теперь, значит, лучше?

– Хуже, – согласилась Нили, погрустнев. – Я дурная была, сначала думала, хуже, чем в деревне, нету, затем думала, что в лавке удавиться можно, а теперь и не знаю.

«То ли еще будет», – мрачно подумал Альс.

– Сколько же тебе лет, человечек?

– Осьмнадцатый пошел, – гордо заявила девушка.

– Иди спать, до рассвета осталось не так много, – сказал Альс уже совершенно беззлобно. – Посмотри, как там Дэнзэл, и ложись.

Когда Нили шмыгнула назад к телеге, Альс только вздохнул. Они всегда так делали. Осторожно подкрадывались, давали повод себя пожалеть, безбоязненно забирались в сердце и оставались там навсегда, делая свои беды и заботы его бедами и заботами, а потом-потом они умирали, уходили, забирая с собой кусочек души. За это коварство Альс и не любил людей, за то, что они были ему небезразличны. И девчонка эта, на кой она ему сдалась?

До конца смены оставалось еще немного времени, и эльф, не доверяя свой мирный сон напарникам, почти слепым и глухим в ночи, сделал еще один круг по краю лощины. Он связал воедино невидимыми нитями все деревья и кусты, благо и те и другие полны были в эту пору свежими соками, струящимися под жесткой корой. Земля щедро отдавала детям своим силу, накопленную за время долгого зимнего сна под белыми-белыми снегами, новая жизнь уже стучалась в твердые почки, и тот, кто смыслил в природных превращениях, мог без труда извлечь волшебство жизни. Тут не требовалось ни особой одаренности мага, ни великих знаний, только умение видеть и чувствовать незримое. Кольцо защитной магии, построенное Альсом, на самом деле не смогло бы отразить даже брошенный камень, только предупредить об опасности, и то только самого эльфа.

Альс заснул сразу, едва только сдал смену Малуну. Он нуждался в сне точно так же, как и люди, и приходил в ярость, когда какой-нибудь умник заявлял, что эльфы, дескать, вовсе не спят, а погружаются в грезы между сном и явью, заодно любуясь лунами и звездным светом. Ему всегда хотелось отыскать того шутника, кто придумал эти враки, и отправить грезить… куда-нибудь подальше и навсегда.

Не успел еще перевариться скорый и невкусный завтрак в луженых желудках наемников, как обоз атаковал целый отряд разбойников. Не меньше дюжины. И это в дневном переходе от Дольи!

– Повозки в круг!!! – заорал Лотар, видя, как со всех сторон к ним бегут разбойники – кто с копьем, кто с мечом, а кто и с самострелом.

Но не тут-то было. Во-первых, с двух сторон от дороги поднимался склон, а во-вторых, у обозных тоже имелись глаза на лбу. Они запаниковали, хватаясь попеременно то за дубье, то за поводья, и тем самым упуская драгоценное время. А потом стало поздно. Каждый сражался сам за себя. И даже это получалось далеко не у всех.

Альсу досталось самому первому. Его ногу намертво пришпилило к боку Лентяя толстенным арбалетным болтом. Несчастное животное закричало от боли, и вот бы рухнуть эльфу под тяжелую тушу и быть раздавленным в лепешку, но Альс все-таки успел выдернуть болт, спрыгнуть на землю и откатиться в сторону, спасая свои ребра, да и остальной скелет тоже. Невзирая на рану, он споро выхватил из заплечных ножен мечи, приняв на себя двоих. Нет, кажется, троих. Неважно, скольких. Время для него утратило свое плавное размеренное течение, разбиваясь на неровные отрезки. Некоторые мгновения вмещали в себя множество мыслей и движений, а иные заставляли вдруг видеть все и сразу, словно с высоты птичьего полета осматривать место боя.

Где-то рядом хрипло дышал старший из Шшанов, ему было пока не до младшенького. А Кармар уже лежал в грязи, разрубленный ровно пополам, и смотрел ярко-голубыми глазами прямиком в вечность. Грин расстрелял две трети колчана, заслонив собой Дэнзэла и Нили. Малун тоже сложа руки не сидел, и каждый его выстрел находил жертву, пока его самого не отыскала Неумолимая Хозяйка. Не сама, конечно, отыскала, а с помощью толстого пегого молодца в рванье, чей арбалетный болт оказался быстрей. Малун и вскрикнуть не успел, когда сталь вонзилась ему через ухо в мозг.

– Ка-армар!!!

Жизнь разделила двух братьев почти на десяток лет, а вот смерть взяла их одного за другим. Пожалуй, Валант даже не успел ужаснуться своей потере, когда и его сразила наповал шипастая разбойничья булава.

Альс прорубил себе дорогу к Грину, все еще невредимому и смертоносному, и встал рядом. Дэнзэлу он уже помочь ничем не мог. Кто перерезал трибарцу горло, так никто толком и не понял. Нили же, отчаянно защищавшая раненого, отделалась только огромной шишкой на лбу и порезанными руками. Она намертво вцепилась в мертвого уже наемника и орала дурным голосом.

В паре с метким стрелком Грином эльф представлял несокрушимую скалу, о которую разбивались все новые и новые атаки. Каждый выстрел Грина оборачивался прорехой в рядах лесовиков, каждый выпад Альса уносил жизнь. И так раз за разом. В конце концов из шестерых наемников в живых остались только эти двое. Маленький отряд принял на себя всю тяжесть нападения. Среди людей Лотара тоже были потери, но в итоге, когда стали считать убитых, обоз недосчитался только девятерых. Еще трое были серьезно ранены, а остальные могли похвалиться лишь царапинами.

Копать могилу Грину пришлось в одиночестве. Задача вполне посильная для крепкого мастерового парня, но тупая лопата и потоки воды, смывавшие комья земли обратно в яму, сводили все его немалые усилия на нет. Из обоза никто не вызвался в помощь, от Нили толку не было никакого, а просить эльфа Грин и вовсе не решился. От забрызганного по самые брови грязью и кровью господина Альса люди шарахались в стороны, как от зачумленного. Нечеловеческая сила, ловкость и жестокость заставили их по-настоящему ощутить его чуждую природу. Оружие нелюдя наносило страшные раны, не оставляющие врагу ни единого шанса уцелеть. Эльф работал мечами так, словно и не догадывался об усталости, с любой позиции, из любого положения, с любым противником. Грину самому становилось не по себе, когда он бросал взгляд на прямую спину наемника, который даже не поморщился, пока Нили неловко ковырялась в его ране.

– Ну, скоро ты управишься? – спросил господин Лотар недовольно. – Мы своих в Долье похороним. По-людски, на жальнике.

– Дык ты ж сам сказал, что телеги для наших у тебя нету, – удивился Грин. – Мне бы помощников парочку…

– Копай быстрее. Вишь, какой умный выискался! Да поторопись, ждать долго я не стану.

– Еще как станешь, – заявил вдруг Альс ледяным голосом.

– С чего бы? – Купчина решил, что теперь до Дольи никакая опасность ему и его товару не грозит, и наглел прямо на глазах. – Тут до города рукой подать. Ежели чего, так и сами отобьемся. Могу прямо счас расчет сделать, – фыркнул он и, подумав, добавил: – По двадцать сребреников, как уговор был.

– Что?!

Грин вжал башку в плечи, едва заслышав, КАК эльф сказал и КАК он поднялся на ноги. Так мог ожить и заговорить один из каменных идолов, что стоят в ряд возле квилгского магистрата, олицетворяя собой добродетели градоначальства. Человек просто не может так двигаться.

– А чего такого? – поспешил прикинуться дурачком Лотар. – Каждому по двадцать монет, а осталось-то вас всего двое. Мертвякам денежка вроде как ни к чему. – И нагло так хохотнул: – Гы-гы-гы.

«Все, счас зарубит на месте», – решил Грин. Они на самом деле остались одни. Одни против трех десятков Лотаровых приспешников, и сколь бы ловок и силен ни был господин Альс, но против такой силы ему не выстоять. А Грина забьют за компанию, чтоб не оставлять свидетелей. По спине, несмотря на ледяной ветер, пронизывающий до костей, потекла горячая струйка пота. Из оружия у Грина имелась только лопата, а у эльфа и вовсе голые руки. Парень напугался, но лопату перехватил поудобней.

– Сто двадцать серебряных ягров и ни соланом меньше, – спокойно сказал Альс.

– Вот еще! С каких делов-то? – заявил купчина, оглядываясь на своих людей, собравшихся неподалеку и недовольно бубнящих что-то о «проклятых нелюдях». И в руках у каждого имелся увесистый аргумент в виде дубинки.

– А с таких.

Альс протянул руку в сторону лежащих рядком покойников и сказал всего несколько слов на незнакомом языке. Земля под телами вздрогнула, тихонько вздохнула и стремительно стала втягивать их в свое чрево, словно ее незыблемая твердь сменила сущность и обернулась водой. Лотар побелел лицом, видя, как тонут в черной разбухшей почве безучастные ко всему мертвецы. Только они и остались спокойны и равнодушны к происходящему. Они да еще эльф. Обозные с отвисшими челюстями сделали шаг назад, позабыв и о дубинках, и своем многократном численном превосходстве.

– Э-э-э… – мучительно выдавил из себя купец.

– Вот именно, – согласился с ним Альс. – Деньги.

– А? – выдохнул тот, а глаза у него стали просто дикие.

– Деньги гони, – сказал эльф жестко и вытянул вперед руку в весьма узнаваемом жесте.

Лотар резво отшатнулся, издав невнятный шипящий звук, но, почувствовав, что наемник не намерен топить его живьем в черноземе, благоразумно поспешил расстаться с кошелем, бросив его под ноги Альсу. Эльф быстро зыркнул на Грина, дескать, подбери, тщательно пересчитал заработок, отсыпал звонкие монетки в ладонь, а сдачу вернул. Швырнул изрядно похудевший кошелек подальше за Лотарову широкую спину.

– Проваливай, курва, и на глаза мне более не попадайся. Еще раз увижу твою рожу – удушу твоими же кишками, – сказал Альс, как плюнул, и добавил парочку непечатных выражений, производя Лотару в кровные родичи мелкий и крупный рогатый скот.

– А как же… Долья?..

– Сами доплететесь, не маленькие. Расчет состоялся.

А делать нечего, пришлось Лотару убираться подобру-поздорову. Никто из остатков ума не выжил и связываться с колдуном не захотел. Грин купца прекрасно понимал. Ему и самому не терпелось поскорее заполучить свою долю и исчезнуть в любом направлении, противоположном от эльфа.

Теперь они остались втроем у крохотного могильного холмика. Почему втроем? Потому что Нили, притаившаяся тенью за спиной Альса, так с места и не сдвинулась.

– Ну, дык, чего теперича-то? Копать не надо? – спросил Снегирь чуть хрипловатым с перепугу голосом. Лопата словно приросла к его рукам.

– Да кинь ты ее, – предложил Альс. – Идем со мной…

– И я… и меня возьмите, – всполошилась девчонка, решив, что о ней позабыли.

Эльф ничего не сказал, и Грин на подгибающихся ногах побрел следом, молча отбиваясь от цепляющейся за руку девушки. «Придушит аль прирежет», – кувыркалась в голове мыслишка. Но, вопреки паршивейшему предчувствию, они в шесть рук притащили плоский с одного боку камень, который эльф неведомо когда приметил возле ежевичных кустов. Теперь место упокоения четырех наемников приобрело вполне пристойный вид.

– Нацарапать бы чего, – предложил Грин после некоторого раздумья. – А то, может, у кого из них есть родичи, жены там аль детишки. Как же они найдут могилку среди леса, да под диким камнем?

– Ты прав, – согласился Альс.

Эльф провел ладонью по неровном шершавому боку самодельного надгробия, не то прислушиваясь, не то разглядывая что-то. Снегирь в очередной раз подивился, какие у него красивые ровные пальцы, без раздутых суставов и выпуклых синих переплетений вен, словно ничего тяжелее гусиного пера эльф в них сроду не держал, не говоря уж о рукояти меча. Портило эти руки только то, что на трех крайних пальцах начисто отсутствовали ногти. Всякий раз Грин задавался вопросом, кто ж тот злодей, что рвал их с мясом, и как Альс отомстил ему за боль и ущерб. В том, что эльф обиды не спустил, сомневаться не приходилось.

Голос у Альса тоже мелодичным не назовешь, но когда он негромко запел на чудном языке, Грин замер и слушал, не отрываясь. Слов он не понимал, но казалось ему, что не только он, но и весь лес, деревья, птицы и зверье внимают этим колдовским словам и готовы вторить им на разные голоса. Отозвался же на песню мертвый могильный камень, когда на его поверхности проступили чуть выпуклые аддические руны. Когда-то мать-покойница заставила Снегиря выучиться грамоте, и он без труда прочел надпись: «Здесь лежат братья Шшан – Валант и Кармар, Малун из рода Паэро и Дэнзэл из Трибара – солдаты игергардского короля».

– По крайней мере я сделал для вас все, что мог, – сказал Альс после недолгого молчания.

В Долью, понятное дело, путь всем троим был заказан. Лотар со товарищи вполне успел отойти от испуга, сполоснуть пересохшее горло местным дрянным и крепким пивом и теперь, несомненно, строил планы жестокого отмщения. Короче, Альс твердо решил обойти злополучный город стороной, Грин с ним согласился, а Нили была готова идти куда угодно, лишь бы не оставаться одной. Кроме отвоеванного серебра в запасе имелось оружие погибших, рукоять меча старшего Шшана украшали крупный опал и россыпь мелких гранатов.

Дожди кончились, дни становились все теплее, и по просохшей дороге они быстро добрались до Лирза. Девчонка, поначалу сильно устававшая, втянулась в бодрый ритм движения двух привычных к долгой ходьбе воинов и через пару дней могла считаться завзятой путешественницей. Привалы делали подальше от дороги, предпочитая обходить стороной многолюдные торговые караваны. В эту пору ночевка среди зверей была куда безопасней, чем меж людей.

Альс не собирался надолго задерживаться в Лирзе. Самое большее два-три дня, чтобы повыгоднее продать камни, поделить с Грином добычу и приобрести лошадь. Беднягу Лентяя пришлось умертвить, а двигаться дальше на север эльф предпочел бы не на своих двоих, а верхом. У Грина имелись свои планы, которыми парень не торопился делиться. Впрочем, на том никто особенно и не настаивал. А вот дальнейшая судьба девушки Альса беспокоила все больше и больше. Просто бросить ее посреди дороги эльф уже не мог, своей волей изменив ее жизнь и судьбу. Она была как забавный зверек, в меру глупый, в меру хитрый. Обычная крестьянская девчонка, незамысловатая, как полевой цветок. И о ней следовало хоть как-то позаботиться.

Всем хорош оказался Лирз, тихий уютный городок в окружении садов и крохотных прудов, но приличной гостиницы без клопов и блох в нем не водилось принципиально. По крайней мере так было лет двадцать назад, когда эльфу довелось вкусить местного гостеприимства в последний раз. И, поскольку людские нравы Альсу были не внове, он справедливо полагал, что ничего там не изменилось. И верно, в первом же приюте для странников воняло так, словно все городские крысы устроили в его подполье свое главное кладбище. Следующий постоялый двор тоже чистотой не блистал, а воровская рожа хозяина настолько не внушала доверия, что Альс, уходя, лишний раз проверил наличие своего кошелька. Третьим заведением возможности Лирза исчерпывались, и если эльф не собирался ночевать на улице, то оставалось только соглашаться на паршивую стряпню и провонявшие мочой комнаты.

– И чего делать станем теперича? – осторожно спросила Нили, увидав перекошенное от злости лицо Альса.

Тот, по обыкновению своему, ответом не удостоил, полыхнув светлым серебром глаз, но Нили на него никогда не обижалась, продолжая смотреть снизу вверх на своего избавителя преданным щенячьим взглядом.

– А мне все одно где дрыхнуть. Можно темноты подождать да на чей-нибудь сеновал нагрянуть. Сто лет уже по-людски не спал, – предложил в свою очередь Грин. – Заморозков ночных, пожалуй, больше не будет.

Эльф уже готов был разразиться злым и громким словом, но, едва он приоткрыл рот, с другой стороны мостовой раздался резкий голос:

– Ириен! Ириен!

Пожилой господин в берете и широком теплом плаще устремился через дорогу прямиком к Альсу и его спутникам.

– Ты меня не узнаешь? Это я, Дугнас, Дугнас Виним.

Эльф сузил глаза, внимательно всматриваясь в старого знакомца, затем улыбнулся и распахнул дружеские объятия. Обнимались они крепко, но недолго.

– Ты вправду узнал меня, Ириен? – воскликнул мужчина.

– Конечно, – заверил эльф. – Не так много времени прошло.

Нет, годы, конечно, сказались на облике бывшего веселого студента Орфирангской академии, русые кудри поседели и поредели, морщины гусиными лапками залегли в уголках глаз, но сами глаза остались прежними, серьезными ярко-серыми. Эти глаза Альс не забыл. Даже по людскому счету Дугнас не мог считаться стариком, разве только в глазах мальчишки вроде Грина. В сорок пять мужчина находится еще в расцвете сил.

– Это для тебя немного. Да ты и не изменился ничуть. Я сначала даже глазам не поверил.

Более всего господин Дугнас походил на завзятого книгочея, кем на самом деле и являлся, а Грин судил по пальцам, покрытым пятнами чернил, длинному острому носу с докрасна натертой переносицей и по сутулой спине человека, все время проводящего над книгой.

– В последний раз я услышал, что ты отправился в Маргар, друг мой, и уже не надеялся увидеться с тобой. Надо же, какая чудесная встреча. – Книгочей радовался, как малый ребенок. – Это твои друзья? Прекрасно. Тогда я всех приглашаю в мой дом.

– Пожалуй, Иррис будет не слишком довольна, – осторожно заметил эльф, помня о былых неприятностях.

– Да что ты. Ее нету уже десять лет, – пояснил охотно Дугнас.

– Иррис умерла?

– Нет, конечно. Просто сбежала от нас. Иррис нас всех переживет, – рассмеялся беззлобно тот. – Исключая, разумеется, вас, сударь мой Ириён, – поправился он. – Что ж вы стоите, гости дорогие? Милости прошу за мной. И вы, милая девушка, тоже.

Милая девушка залилась пунцовой краской и, опустив голову, поплелась следом за остальными. Такого доброго человека Нили еще никогда в жизни своей не встречала.

– А чегой-то вы господина Альса таким именем чудным называете? – подозрительно поинтересовался Грин. Так, на всякий случай.

– Вас как зовут, юноша? – полюбопытствовал Дугнас, щуря на парня близорукие внимательные глаза.

– Грин.

– А его – Ириен, – улыбнулся тот, поспешно добавил, уже обращаясь к Альсу: – Прости, что говорю в твоем присутствии в третьем лице, – и продолжил: – Альс – это прозвище. Вот у тебя прозвище есть, сударь мой Грин?

– Снегирем кличут.

– В переводе с классического эльфийского языка, именуемого ти'эрсон, слово «альс» значит «идущий по следам», то бишь по-простому выходит «охотник», – пояснил господин Виним, назидательно подняв палец.

Точь-в-точь учитель в классе для малышей где-нибудь при храме, решил Грин, определив для себя род занятий гостеприимного старикана, и прикусил язык, опасаясь новых наставлений. До самого дома молчал, слушал, как дружелюбно беседует с ним Альс, который Ириеном зовется. Оказывается, эльфы умеют улыбаться и уважительно разговаривать. Даже с людьми.

Дом Альсова старинного друга оказался под стать хозяину. Такой же узкий и странноватый. На чистую улочку выходил неширокий двухэтажный фасад на два окна, зажатый с обоих боков более солидными особняками. Внутри не чувствовалось женской руки, пахло бумагой и кожей, а в гостевых комнатах толстенным слоем лежала многолетняя пыль. Грин сильно удивился, увидав, что к ужину вместе с хозяином вышла молоденькая девушка. А то, что она оказалась дочкой Дугнаса, стрелка только еще больше изумило. Может, хворая, решил парень. Он и представить себе не мог, чтобы здоровая девчонка не могла навести чистоту в отчем доме. Его родные сестры с малолетства приучались к домашнему хозяйству и к соответствующему возрасту могли достойно содержать дом.

– Это моя младшая дочь, звать ее Илаке.

Издали они с Нили были похожи, но то, что у спутницы было болезненно тощим, непропорциональным и, прямо говоря, некрасивым, у дочки Дугнаса оказалось изящным, аккуратным и хрупким – шея, запястья, линия носа и губ, плечи. Даже волосы, темно-русые и немного вьющиеся, у Илаке казались шелковистыми и гладкими, а у Нили – блеклыми и тусклыми. Природа, как обычно, распределила свои дары необъяснимо несправедливо, и каждой из девушек достаточно было бросить на другую заинтересованный взгляд, чтобы понять эту простую истину. Нили опустила глаза долу и весь ужин не смела оторвать их от созерцания нехитрого узора скатерти. Каждое ее движение было скованным и оттого еще более неловким. Экая красавица, восхищенно думала она без всякой зависти. Живет в городе, в собственном доме, папаша не бьет, а напротив, покупает платья и башмаки, кушает из настоящих тарелок, прямо-таки как благородная дама.

Нили и раньше подозревала, что где-то в большом и многолюдном мире живут красивые барышни с чистенькими ручками, которым от жизни достаются подарки, забота, любовь, а болячки, тяжелая работа и грязные похотливые мужики обходят сторонкой. Так человек, умеющий читать, знает из книг, что на далеком юге, на другом континенте живущие там люди едят диковинные плоды, вкусом напоминающие одновременно яблочный пирог, сливки и медовые коврижки, но при этом прекрасно понимает, что самому ему никогда такого фрукта не отведать. А потому стоит ли переживать, что удивительный деликатес минует твой рот, когда ни разу его не пробовал? Нили даже не сильно расстроилась, что горожанка оказалась настолько лучше и привлекательнее. Иначе и быть не могло. Красивые должны быть богаты и счастливы, уродливые – бедны и обижены. Обозная подстилка не может рассчитывать на милости судьбы, так заповедано всеми богами, и не стоит роптать.

Голос Илаке был мелодичен, как маленький серебряный колокольчик, тронутый утренним ветерком, он вырвал Нили из ее серьезных размышлений.

– Скажите, господин Ириен, вы часто думаете о смерти? – спросила девушка без всякого смущения, глядя в упор на эльфа.

Рука Альса с полной ложкой зависла в воздухе недвижимой. Грин от неожиданности поперхнулся коркой и зашелся в кашле, пока Нили не постучала ему кулаком по спине. «Вот так барышня!» – было написано на его простодушной физиономии.

– Что-что? – переспросил эльф.

– Илаке… – тяжело вздохнул ее отец.

– Я просто задала вопрос, папа. Наш гость наверняка много раз думал о жизни и смерти, – с самым невинным видом продолжила Илаке. – И я хотела бы узнать, не устал ли господин Ириен от своей долгой жизни.

Тот опустил ложку и со стремительно нарастающим удивлением воззрился на девушку. Чего-чего, а такого интереса к своей персоне эльф от юной барышни совсем не мог ожидать.

– Говоря откровенно – нет. Невзирая на все прожитые годы, полные разных событий, плохих и хороших, мне моя жизнь нравится. И я не тороплюсь с ней расставаться, – сказал он довольно холодно и, немного поразмыслив, добавил: – И никому не даю сделать это против моей воли. Вас устраивает такой ответ, маленькая госпожа?

– Вполне, – молвила Илаке и церемонно кивнула головкой.

– О светлые боги, когда ты перестанешь меня позорить? Чем я провинился перед небесами, раз они послали мне такую дочку?

Дугнас постарел прямо на глазах, из зрелого, хоть и немолодого мужчины превращаясь в отягощенного всеми печалями мира старика.

– Прости, папа, – сказала девушка, но и малочувствительный, грубый мастеровой парень Грин почувствовал, как мало в ее словах было искренности. Никакого раскаяния девица не ощущала нисколько.

– Ила, Ила… – пробормотал себе Дугнас под нос.

Илаке же в ответ только пожала худеньким плечиком, дескать, какая досада, что ее вполне невинные слова непонятно почему так расстроили и даже рассердили папочку. Как ни в чем не бывало поужинав, она удалилась к себе, сославшись на головную боль.

– Не обращай на нее внимания, Ириен, – бурчал Дугнас, провожая дочку раздраженным взглядом. – Разбаловал я ее сверх всякой меры, вот и пожинаю плоды воспитания. Порой мне кажется, что книжная премудрость для женского ума есть настоящий яд. Слишком начитанная барышня становится бедой для родителя.

– Вот уж не ожидал от тебя такого заявления, – усмехнулся эльф. – Куда подевалось твое вольнодумие? Уж не злыми ли женскими языками уморено?

– Не говори, друг мой. Воистину, верно сказано почтенным Салмиром Инисфарцем: что в щепотке – лекарство, то в бочке – отрава. Во всем важна мера. Что во врачевании, что в ремесле, что в чтении книг.

– Забавно слышать это из уст человека, который всю жизнь посвятил толстым томам и прочим инкунабулам. Похоже, на тебя самого яд книжной мудрости не действует так пагубно.

Эльф, подперев кулаком подбородок, наслаждался беседой. Он не просто был рад видеть старого приятеля, его вдохновляла сама возможность поговорить с образованным человеком после полугода, проведенного среди отребья, коими полнится любая армия любого государства: солдат, наемников, всякого рода рубак, предпочитающих разговорам жбанчик пива, визжащую служаночку и пол-локтя доброго железа в брюхо излишне болтливому умнику.

– Мой разум – это разум взрослого человека, опытного в жизни, много познавшего и пережившего, – глубокомысленно вещал Дугнас. – Я пришел к выводу, что ребенка полезнее всего приобщать к чтению постепенно. От простого повествования к сложному, от сказок к описаниям путешествий и подвигов древних героев. А уж к познанию философии допускать в последнюю очередь, когда ум сформируется в достаточной степени, чтобы правильно понять раскрывшиеся истины.

По всей видимости, младшая доченька подвигла ученого отца на такие умозаключения, и Дугнас излагал наболевшее с убежденностью одержимого, поначалу не замечая, что гости начали клевать носами. Нили вообще откровенно задремала.

– Да что это я – опомнился хозяин. – Уже, должно быть, и вода для купальни согрелась, и комнаты готовы. Вот старый дурак, – шлепнул себя по лбу Дугнас. – Ты уж извини великодушно, Ириен.

– Ничего, еще успеем и поговорить, и на жизнь пожаловаться, – согласился тот.

Ириен устроился на широком подоконнике, отодвинув в сторону большой горшок с кустиком декоративной розы. Окно выходило на задний двор, превращенный практичным хозяином в маленький огород, чтобы свежая зелень всегда была под рукой. В аккуратных грядках ковырялась Нили, высаживая какие-то бурые луковички ровными рядами вдоль натянутой на колышках бечевки. Комья темной земли, налипшие на пальцы и ладони, ничуть бывшую крестьянку не смущали. Наоборот, похоже, Нили впервые за долгое время чувствовала себя по-настоящему счастливой. И возня на кухне, и работа на огороде были ей ни капельки не в тягость. И даже мелкий моросящий дождик девушку только порадовал, обещая на грядках скорые и щедрые всходы.

Вежливое покашливание отвлекло внимание эльфа от пейзажа за окном. Это Дугнас решил напомнить о себе. Куда подевался тот бесшабашный юноша, для которого двадцать пять лет назад не существовало, казалось, ни сословных, ни расовых и никаких прочих границ? А теперь Дугнас напряжен, как тетива лука: настороженный взгляд, глубокие морщины на лбу…

– Мне нужна твоя помощь, Ириен, – сказал он.

Мысленно эльф усмехнулся, сохраняя на лице маску серьезности. А как могло быть иначе? Память Ириена хранила не менее сотни случаев двадцатипятилетней давности, когда старина Дуг начинал разговор именно с этой фразы. Заканчивались истории для обоих, как правило, тоже одинаково – грандиозной попойкой, дракой и штрафом в пользу короны. Или тем же самым, только в обратном порядке. Что ни говори, а при прежнем короле в Орфиранге нравы были попроще, чем теперь, и Ириену иногда было приятно вспоминать годы, проведенные в столице.

– Рассказывай, чем смогу, тем помогу.

– Не знаю, с чего начать.

– Начни с начала, – ухмыльнулся эльф легкомысленно и почти беззаботно. – Что-то раньше ты не был таким стеснительным.

– Старею, дружище, – грустно улыбнулся в ответ человек. – Надеюсь, тебе не нужно объяснять, какая разница между старостью тела и старостью души?

– Нет, пожалуй, это будет лишним.

– Беда у меня, Ириен. Откуда не ждал и подумать не мог, что появится, – вздохнул Дугнас. – Когда Иррис сбежала… Ты, как всегда, прав оказался. Она все-таки сбежала. Так вот, когда это произошло, Птиер уже большой был, он все понимал. А Илаке… ей едва шесть сравнялось. Совсем малышка еще. Мне тяжело было девочке объяснить, что мама ее не вернется, что она предпочла богатого купца из Ланданаггера. Вот и разбаловал Илаке. Все ей позволялось, и то, за что Птиер получал по заднице, прощалось Илаке. Не подумай, девочка была сама кротость и послушание. Тихонечко в куклы играла в уголке, кашу ела без капризов, с радостью училась грамоте и счету. А уж от книжек ее не оторвать было. Там, где Птиер через пень-колоду проползал, она схватывала на лету. Мне, знаешь ли, здесь, в Лирзе, слепая Каийя улыбнулась по-настоящему. Я всех детей здешних выучил читать и писать, никто из местных на оплату не скупится. Это раньше уважающий себя купец полагал, что лучший счет это денежный. А теперь времена иные, все хотят, чтоб наследники грамотными и образованными были. Уважаемым человеком я стал. Ты не поверишь, но кое-кто доверяет мне свои денежные дела вести, чтоб учет доходов и расходов не абы какой, а по науке.

– Тебя обманул торговец? – спросил Ириен.

– Нет, что ты! – замахал руками Дугнас. – Все дело в Илаке. Видишь ли в чем дело… Год назад, если не больше, две молоденькие девушки, подруги Илаке, отравились насмерть. Специально выпили яд, понимаешь? По своей воле.

Брови эльфа изогнулись в невысказанном вопросе, подстегивая долгое повествование ученого.

– Эрфи и Клисса оставили записку, что жить в этом жестоком мире им тяжело и они добровольно покидают его вместе. Обе девушки были из уважаемых, обеспеченных семей, у них было все. Понимаешь, никаких забот, никаких болезней. Даже женихов у них не было. Страшно вспомнить. Потом, через полгода, юноша, сын лекаря, вскрыл себе вены, а следом за ним из петли вынули десятилетнего мальчишку, сына богатой вдовы Ритт.

– Что могло заставить таких молодых людей оборвать свою жизнь в самом ее начале?

– Никто не знает. Ты ведь помнишь, я никогда не был особенно набожным и в храм меня можно было лишь силой затащить, а тут сам ходил и к Двуединому, и к Властителю Небес, и в священную рощу. Не знаю, каким богам молиться, чтоб напасть эта обошла мой дом. Думал, что уж моя-то девочка никогда и ничего подобного не придумает.

Ириен мгновенно вспомнил странные вопросы Дугнасовой дочки, так поразившие и Грина, и Нили, и даже его самого. Молоденькие девушки над вопросами жизни и смерти задумываются в последнюю очередь. Молодости свойственны беспечность и уверенность в том, что смерть – это то, что случается с другими.

– А совсем недавно, – продолжал Дугнас, – нашел в ее комнате книгу. Вот она. Смотри.

На ладонь эльфа легла пухлая книжечка в дешевом деревянном переплете. «О всяческих свойствах растительных соков и употреблении оных в ядоварении» называлось сочинение анонима и содержало действительно немало интересных опытов. Ириен осторожно пролистал страницы, все больше и больше убеждаясь, что книга не могла оказаться в руках юной девы из чистого любопытства. Таблицы расчетов концентраций декоктов, смертельные дозы, переложенные на вес, описания признаков отравления, а также быстродействие разных ядов могли заинтересовать либо опытного отравителя, либо самоубийцу. Ириен вопросительно взглянул на старого приятеля. Когда-то им не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. Кое-что в этом мире не меняется даже через двадцать пять лет.

– Она решила уйти, как те две ее подружки. – В словах эльфа не было вопроса.

– Сначала я грешным делом подумал, что моя Илаке убийца. Но потом она призналась, что хочет умереть. И показала порезанные руки… Ее испугала кровь.

Дугнас закрыл лицо ладонями, отгораживаясь в своем горе от всего мира. Отчаяние отца сочилось из каждого слова, готовое прорваться в рыдании. Он тоже не мог понять, зачем, почему молоденькой девушке, только начинающей жить, у которой впереди лучшие, самые прекрасные годы, хочется уйти в могилу, нарушить все запреты людей и богов.

– Может быть, любовь? Юноша обидел.

– В том-то и дело, что нет. Илаке твердит, что смерть сладка и прекрасна, что весь смысл жизни в смерти, что нужно умирать молодым и красивым, а не старым и уродливым. Я отобрал у нее все пояса и шарфы, ножницы и все, что может причинить вред. Держу как пленницу в доме. Не знаю, что и придумать еще, чтобы глупая девчонка руки на себя не наложила.

– Значит, вашим детям заморочил головы какой-нибудь бродячий проповедник. Есть такие смертелюбивые безумцы, – предположил Ириен.

– Вряд ли. Я думаю, они что-то из книг вычитали. Многие философы задавались вопросами жизни и смерти. Это вообще свойственно людям, – невесело усмехнулся Дугнас. – Живем мы мало и тяжело, а почему, никто понять не может, как ни тщится.

– Какой же ты хочешь помощи от меня? – напрямую спросил эльф.

– Птиер с женой живут в Ритагоне уже два года. Устроились неплохо, своим домом обзавелись. Я ведь уже дедом стал. Маленькому Дугу скоро годик стукнет, – признался ученый, не скрывая гордости. – Хочу Илаке к брату отправить, подальше от старых друзей, от мыслей дурацких. Ритагон город большой, там всяческих красот не счесть, самое лучшее место, чтоб молоденькая барышня и думать забыла о смерти. Разве не так? Ты сам много раз говорил, что Ритагон самый прекрасный город, построенный людьми под двумя лунами. Помоги мне, ради старой дружбы, отвези туда мою дочь.

– Как ты себе это представляешь, Дугнас?

– Очень просто, – заверил тот. – Я дам вам лошадей, запасов в дорогу, денег – все что пожелаешь. Дорогу в Ритагон несколько лет назад отремонтировали, так что до места вы доберетесь самое большее за два шестидневья.

Сказать, что Ириену очень не хотелось связываться с разбалованной девчонкой, значило ничего не сказать. Как ни жалел эльф измученного тревогой отца, но где-то в глубине души он всерьез считал, что нежелание жить является глупостью, за которую полагается суровое и немедленное наказание. В конце концов, разве он нянька или что-то задолжал бывшему орфирангскому студиозу? Путь его действительно лежал на север, но в Ритагон сворачивать Ириен не планировал. Когда-то там у него был дом… Случилось это в те годы, когда эльф еще не понимал, что истинный дом тот, который всегда с собой, который невозможно разрушить, сжечь или продать, что настоящий дом можно построить только в глубине души, населить его не вещами, а любовью и радостью, воспоминаниями и надеждами. Но все равно Ириен точно знал, что не сможет не пройти мимо небольшого особнячка на улице Трех коней, скрытого от посторонних взглядов рядом высоких кустов реньи, цветущих в начале лета желтовато-зелеными пышными соцветиями. Дело было даже не в самом доме. Просто Ириен прекрасно знал, что покинутые города причиняют такие же страдания, как покинутые женщины, и новая встреча с ними ничего приятного не сулит, лишь полынно-горькие, как степной ветер, воспоминания.

Дугнас убеждал эльфа как только мог, пуская в ход все свое красноречие, умоляя, прося, давя на жалость, взывая к чести и совести, но все без толку. Тот даже не старался делать вид, что слушает, отрешенно устремив взгляд за тонкий переплет окна. Там крестьянская девушка привычно копошилась в земле, засевая семенами салатницы последнюю грядку. Нили, словно спиной почувствовав, что за ней наблюдают, подняла лицо и, увидев эльфа в окне второго этажа, приветливо помахала грязной ладошкой. Вот кто ценил жизнь и цеплялся за нее обеими руками.

– Хорошо, я отвезу Илаке в Ритагон, – неожиданно сказал Ириен. – Но только с одним условием.

– Каким?

– Ты оставишь у себя Нили. В качестве служанки ли, кухарки ли, неважно. Главное, чтобы у нее была крыша над головой. Договорились?

Дугнас не верил своему счастью. Да что угодно, хоть десяток девушек приютить. Он согласно затряс головой.

– Даю тебе два дня на сборы, – сухо сказал эльф. – Лошадь, припасы и деньги остаются также за тобой, Дугнас. Впрочем, животное я выберу себе сам.

В мужском платье Илаке сама себе безумно понравилась. Темно-зеленый камзол ладно сидел на точеной фигурке, черные брючки из мягкой кожи выгодно подчеркивали стройность ног. Девушка повертелась перед зеркалом так и эдак, прикрепляя к прическе маленькую шапочку с соколиным пером и застегивая на талии пояс с блестящей медной бляхой. Уж как не хотелось ей ехать под надзор к брату, но ради такого восхитительного наряда можно согласиться на многое. Даже на компанию простака-деревенщины и эльфа-наемника. Откуда у ее благообразного скучного папаши отыскался такой знакомец, Илаке только диву давалась. Возбужденная предстоящей поездкой, она быстро выскочила на крыльцо.

Оба телохранителя уже поджидали Илаке, не проявляя никакого нетерпения, пока девушка прощалась с отцом. Дугнас купил для дочери замечательную серую лошадку, не поскупился он и на крепкого трехлетку для лучника Грина. Выбор же эльфа сильно всех озадачил: его кобыла казалась сшитой из нескольких пестрых кусков шкуры – белых, коричневых, желтых и серых. Наверняка торговец, избавившись от нелепого животного, прямиком отправился в храм заказывать небесам благодарственную молитву. Самого же Ириена странность раскраски его приобретения ничуть не смущала, наоборот, он счел сделку более чем удачной и чужим мнением не интересовался.

– Прощай, Ириен, – просто сказал Дугнас, пожимая твердую, как доска, узкую ладонь эльфа. – Прощай и спасибо.

– Прощай, – отозвался тот.

Вряд ли им доведется встретиться еще раз, оба это знали, но если для лирзского ученого подобные прощания внове, то у Ириена их накопилось много, даже слишком много. Он скупо улыбнулся зареванной, но счастливой Нили. По крайней мере от этой обузы он теперь избавлен, пусть теперь Дугнас возится с девчонкой.

Илаке ловко взобралась в седло (спасибо папочке за уроки верховой езды) и, послав отцу воздушный поцелуй, гордо пришпорила лошадь, чувствуя как никогда ранее свою значимость. Жаль только, что утро было раннее и мало кто из соседей смог увидеть, как Илаке покидает отчий дом.

Полусонный стражник у городской заставы хмуро оглядел ранних путников и без лишних вопросов поднял перед ними желтую перекладину, освобождая дорогу. И тут-то Илаке внезапно обнаружила, что, проведя под домашним арестом почти целый месяц, она пропустила приход весны. Молодая листва сияла на солнце нежной зеленью, радуя утомленные за зиму глаза свежестью и новизной. Небо огромным куполом опрокинулось на сверкающий мир, и вечно сумрачный серый Лирз показался девушке забытым сном. Мир был полон красок, звуков и запахов. Все-таки даже в самом чистом городе запахи остаются прилипчивыми и тяжелыми от скопления человеческих тел, от животных, от всяческого ремесла. Нос к ним быстро привыкает, и человек перестает их замечать, пока не покинет пределы людского поселения. Илаке тоже вдыхала запахи земли и травы, жмурясь от наслаждения, пока носик ее внезапно не соприкоснулся с очень неприятной вонью. Она встрепенулась. Так могли вонять только трупы. И верно, совсем рядом с дорогой, прямо с ветки старого дуба свисало два тела. Илаке хотела побыстрее проехать мимо, но эльф, остановив свою лошадь, придержал и ее Крупинку.

– Гляди-ка, каковы красавцы, – сказал он, ухмыляясь самым препаршивым образом. – Еще с зимы висят. Не хочешь рядышком устроиться, сударыня Илаке?

Лучник глупо хохотнул, глядя на вытянувшуюся физиономию девушки.

– Зачем? – не поняла она.

Эльф изобразил крайнюю степень удивления на лице и голосом, полным нескрываемой издевки, спросил:

– Это ведь ты любишь говорить о смерти и считаешь, что жизнь груба, а смерть прекрасна и величественна. Разве нет?

– Так сказала не я, а один мудрый человек, – ответствовала с достоинством девушка. – Я говорю об Эрлионе, орфирангском поэте и сочинителе, если это имя вам знакомо, господин Альс.

– И в чем же, позволь узнать, красота и величие вот этих двух? – продолжал любопытствовать эльф, указывая на куски изуродованной плоти, в которых уже с трудом узнавались люди.

Разумеется, ничего замечательного в мертвецах не было. А кроме того, они смердели на всю округу так, что щипало глаза, но Илаке не желала уступать в споре.

– Я не знаю этих… людей и за что их повесили… Но наверняка за дело. Возможно, они были разбойниками или ворами. И их смерть отличается от добровольного ухода из жизни. Смерть насильственную и добровольную сравнивать невозможно.

Эльф задумчиво оглядел сначала висельников, а затем девушку с выражением крайнего сомнения на лице.

– Ты хочешь сказать, что если повесишься где-нибудь подальше от двух негодяев на цветущей вишне, совершенно притом добровольно, да еще в чистом нижнем белье и розовом платье, то через два месяца будешь выглядеть много лучше и пахнуть гораздо приятнее?

– Это некрасивая смерть! – воскликнула Илаке. – Не нужно все время передергивать. Для того чтобы уйти из жизни по собственной воле, нужно иметь много мужества и духовной силы. Того самого, чего у большинства обывателей нет и в помине.

– Да уж, а еще совершенно необходимо иметь большой запас глупости, эгоизма, тщеславия и наивности, – охотно согласился эльф.

И пока девица, в досаде стукнув кулачком по луке седла, тщетно старалась подобрать нужные аргументы, он шлепнул по шее свою уродину-кобылу и как ни в чем не бывало потрусил дальше по дороге, словно мгновенно позабыл об их споре.

Сглотнув обиду и получив от Грина косую усмешку в придачу, Илаке не столько расстроилась, сколько рассердилась, в основном на себя. В гостиной у подруги Вальтис или у не менее образованного Корда Фери она с легкостью давала отпор любому оппоненту, ловко выстреливая цитатами из научных трактатов, стихотворными строками знаменитых суровой жизнью и трагической смертью поэтов, разбивая встречные доводы одной лишь игрой ума. Поразмыслив, Илаке списала свое теперешнее поражение на смену впечатлений и внезапность эльфьего словесного нападения. Ничего-ничего, она ему еще покажет. Что-что, а смутить начитанную и бойкую на язык дочку Дугнаса Винима не так просто, как кажется. Для начала Илаке надулась и весь день не разжимала губ, играя в молчанку. Однако тактика, которая безотказно действовала на отца, на наемников никакого влияния не оказала. Впрочем, ее телохранители говорливостью не отличались и от того, что девица угрюмо молчит в течение всего дня, никак не пострадали. Им-то что, они привыкли целыми сутками не вылезать из седла, а вот Илаке порядком измучилась, отбив себе весь зад. Но гордячка изо всех сил стараясь воздержаться от жалоб. Еще не хватало, чтоб она просила об отдыхе всяких хамов и неучей. Когда же эльф объявил, что пора сделать привал, Илаке едва сдержала стон облегчения, еще не подозревая, что мучения только начались. Она тяжелым неуклюжим мешком сползла на землю сама не своя от усталости. Ноги болели и отказывались сгибаться в суставах, спину пекло огнем, и каждая жилочка молила о пощаде. Единственное, что девушка могла сделать самостоятельно, это рухнуть на землю.

– Ишь ты, уморилась никак, – хмыкнул Грин.

– Запомни, Снегирь, – насмешливо заметил Альс. – Гордость – это такая роскошь, которая далеко не всем оказывается по плечу. Наша барышня, похоже, почитает себя умелой наездницей и жаловаться на натертую задницу не может по принципиальным соображениям.

– По каким-каким ображениям? – переспросил стрелок.

– Принципиальным, Снегирь. Это когда человек решает сам для себя, что так он будет делать, а эдак – никогда. И строго придерживается установленных правил.

– Ага, у нас в деревне энтот прынсып называют бзиком и крутят пальцем у виска. Ну-ну, буду таперича знать.

– Ну зачем же так. Иногда принципы дело хорошее, даже в чем-то полезное. Вот если, к примеру, трактирщик принципиально откажется разбавлять пиво, почитая такое поведение безнравственным и преступным, то ничего плохого, кроме хорошего, не будет.

– Ежели не считать, что разорится энтот ваш трактирщик в три счета, то оно конечно. А с чего ему прикажете на лапу мытарю давать? Нешто мы не понимаем тонкостев. Пущай разбавляет, но не шибко нагло, да воду берет, которая почище. И ваще, меня от крепкого пива пучит.

– Это ты у нас такой понятливый, а барышня Илаке смотрит на вещи иначе.

Он говорил так, словно Илаке рядом вовсе не было, как о постороннем предмете, продолжая расседлывать лошадей. Грин собирал хворост и возился с костром. А у измученной девушки не осталось сил для обид и достойного ответа. Даже если б она хотела помочь наемникам по хозяйству, то все равно не смогла бы двинуть даже пальчиком. У них и без ее помощи получалось прекрасно. Благо Дугнас дал в дорогу головку сыра, изрядный окорок, целую гору лепешек, крупу и масло. Эльф заварил каких-то сушеных ягод, сладковато-кислых на вкус. И, пока наемники неторопливо смаковали ароматное питье, Илаке торопливо, как голодная волчица, проглотила свой ужин, обжигаясь отваром. Тепло костра, сытая тяжесть в желудке и усталость увлекли девушку в сладкие объятья сна. Она спала и не видела, как Грин, сводив лошадей на водопой, перебирает серебряные монеты, мечтательно любуясь их тусклым блеском, в мельчайших деталях воображая, на что истратит свое нежданное богатство. Как Альс медленно бродит вдоль границы света от костра и кромешной темноты тревожной легкой тенью, не то прислушиваясь к звукам ночного леса, не то выглядывая что-то в черной непроглядности ночи. Утром они на пару будили девчонку битый час. Так крепко и сладко Илаке не спала давным-давно, с тех пор, как ушла мама.

Каждый последующий день был как две капли воды похож на предыдущий. С той лишь разницей, что народу на тракте становилось все больше и больше. Порой Грину казалось, что весь Игергард отправился в путь. Одна половина шла в Ритагон, а другая в обратном направлении. Вдоль дороги, как грибы, росли постоялые дворы, но эльф не слишком стремился к удобствам ночевок под крышей. Оно и понятно, думал стрелок, соваться с молодой девкой в эти вертепы, забитые до отказа озверелым мужичьем, – дело, чреватое очередным смертоубийством. Была б девка как девка, тихая да скромная, а лучше в платьице стареньком, то еще куда ни шло. А так… Да и не было особой необходимости тратить деньги на постоялых дворах. Дни становились длиннее и теплее, а на свежем воздухе сон здоровее будет, справедливо полагал Грин. Что касаемо лично его, то Снегирю путешествие нравилось, очень даже нравилось. Сверху, из седла собственной лошади, смотреть на пеший люд весьма приятно, особенно на таких же, как он в недавнем прошлом, сиволапых крестьян, хорошо знакомых лишь с тяжким трудом. Вот взять хоть его родного папашу, который держался за убогий надел с упорством полоумного, надрываясь от рассвета до заката. Тот за всю свою жизнь даже в соседнем зачуханном городишке не бывал, не говоря уж про Квилг, Долью или Ритагон. И не побывает никогда, и братья Гриновы никуда дальше родного елового леса не денутся, где только лоси да волки. Потому как сами хуже всякого дерева вросли крепко-накрепко в землю, которая год от года родит все хуже и хуже, словно пытается таким образом избавиться от назойливых людишек-паразитов, пьющих ее соки. Грин же чувствовал себя вольной птицей и ничуть, ну ни капельки не жалел о том, что не стать ему продолжателем славного фермерского рода. Ладно, он человек. А если взять того же самого эльфа? Не сиделось же господину Альсу за горами в ихнем эльфьем царстве, где, говорят, ни у кого ни в чем нужды нет, а земля дает урожай сама по себе. Даром что колдун и воин не из последних. Так нет, мотается по городам и весям, и за морем был, и во всех землях Запроливья. А зачем, спрашивается? Папаша Гринов не сможет ответить, и братья у виска пальцами покрутят, а Грин знает точно. Невелика наука, если вдуматься. Ежели ты не трусливая бестолочь, не тугодум и в обиду себя не даешь, то нечего ждать-дожидаться, когда злой бог судьбы ниспошлет свои милости. Надо брать судьбу за хвост, как шкодливую кошку, и совать себе за пазуху. И делать, что душа пожелает. Чего желала душа эльфа, Грин и представить себе не пытался, а вот чего хотелось ему самому, он знал точно. Доберутся до Ритагона, а там можно и на герцогскую службу податься. Глядишь, выбьется Грин Снегирь в десятники, а то и в полусотники. Чем боги не шутят. Дальше загадывать Грин не решался, потому что даже от мыслей таких у него пересыхало во рту. Судьба, мать ее растак. За шкирку ее, за шкирку, шалопутную.

Ириен свернул с тракта внезапно, словно кто-то невидимый громко окликнул его из чащи. Не говоря худого слова, махнув предупреждающе рукой, он нахлестнул свою лошадь и мигом скрылся в зарослях. Грин и Илаке недоуменно переглянулись, но последовали примеру Ириена. Кое-как защищаясь от хлещущих упругих веток орешника и тихонько ругая эльфьи выдумки, они протиснулись в гущу леса, стоявшего вдоль тракта неприступной стеной. Оказалось, не такая уж и стена: тут полянка, там овражек. Словом, захочешь – не заблудишься.

Эльф свесился с седла и что-то разглядывал на дне оврага, но слезать с лошади не торопился. Нефритовые шарики на его косе раскачивались монотонно, как маленькие маятники.

– И чего там видать? – спросил Грин.

– Сам погляди, – предложил эльф. – И ты, барышня, можешь полюбопытствовать, если пожелаешь. Есть что посмотреть.

Грин приблизился, за ним и Илаке. Парень навидался таких картин несчитано-немерено, а вот девушку сразу вывернуло наизнанку. Рой сине-зеленых мясных мух вился над тем, что осталось от семьи крестьян-переселенцев. Мужчину зарубили сразу, начисто снеся голову. Ему просто чудо как повезло. Над его домочадцами измывались дольше, насиловали женщин, невзирая на то, что старшей было крепко за шестьдесят, а младшей едва-едва пятый год пошел, резали уши и нос мальчишке-подростку, порубили на куски молодого парня.

– Вот ироды… – вздохнул Грин, сделав обеими руками знак оберега. – Совсем звери. И малую не пощадили… И чего делать станем?

– Ничего, – отрезал эльф.

– Может, закопаем?

– А кто копать будет? Ты? И чем?

– А может, вы… ну, как тогда… ну, в лощине.

– Нет.

Илаке подняла залитое слезами лицо. Красная от рвотных позывов, ошеломленная нечеловеческой жестокостью, до смерти перепуганная, она дрожала осенним листочком на холодном ветру.

– Это… вы специально? Для меня?

– Смотри, догадливая, – хмыкнул Ириен. – Нет, но тебе тоже полезно взглянуть. Смерть, она и такая бывает. Кому-то забава, кому-то мука. И заметь, ни капельки красоты и величия. Ладно, нагляделись – и будет. Возвращаемся, пока мухи нас самих не сожрали.

– Мы могли бы похоронить этих несчастных… – слабенько пискнула девушка, кивая в сторону мертвецов.

Заставить себя посмотреть в овраг еще раз она не могла.

– Закапывай, – бросил эльф через плечо и направился к дороге.

Грин пожал плечами и, как всегда, остался на стороне напарника. Илаке потопталась на месте и, так ничего и не придумав, устремилась за своими телохранителями. Когда она прикрывала глаза, то окровавленные трупы детей вставали у нее перед мысленным взором, и никакие усилия воли не могли стереть эту картину из памяти. Эльфа она успела люто возненавидеть.

Ближе к вечеру с восхода набежали тучи, заморосил дождик, и ночевка на ближайшем постоялом дворе из возможности превратилась в необходимость. Недавняя война не только не разорила подобные заведения, но и сделала кое-кого богаче. «Белый пес» относился именно к такой категории. Глаза Альса отметили и свежую побелку в общем зале, и бочки с хорошим вином, и чистые передники подавальщиц. Вполне приемлемое место для невинной девушки, решил он, но все равно ночевать решил в одной комнате с Илаке. Тем более что Грин, экономии ради, спать отправился на сеновал.

– Что это вы такое делаете? – злым шепотом спросила девушка, когда эльф вошел следом за ней и, по-хозяйски проверив на прочность засовы на ставнях, швырнул на стул перевязь с мечами.

– А на что это похоже? – фыркнул он.

– Вы будете со мной всю ночь? Зачем? Я никуда не сбегу.

– Конечно, не сбежишь.

– Это… это непристойно. Так нельзя… – пролепетала Илаке. – В одной комнате… с мужчиной…

Эльф окинул девицу уничтожающим взглядом, под которым она быстро сникла, растеряв боевой пыл. Кривая усмешка излучала высшую степень презрения к самому факту ее существования.

– Спи спокойно и не волнуйся за свою добродетель, милая барышня…

Он хотел добавить еще кое-что грубое и малоприятное, но вовремя сдержался, потому что оно не предназначалось для нежных девичьих ушек, пусть даже произрастающих на голове, не обремененной умом. Демонстративно повернувшись к Илаке спиной, он долго сидел, уставившись на закрытую дверь, пока та шуршала одеждой и ныряла в кровать. Девушка натянула одеяло до самых глаз, стараясь даже не шевелиться, и напряженно вслушивалась в каждый шорох, доносящийся с другого конца комнаты. Эльф устроился прямо на полу, перегородив собственным телом вход, и, казалось, перестал даже дышать. Ожидание Илаке затянулось и в конце концов превратилось в крепкий здоровый сон. А вот Ириену не спалось. Отдохнул и всласть отоспался он еще в доме Дугнаса, и целый день, проведенный в седле, не отозвался усталостью в теле. И не к такому привык. Просто одна мысль цеплялась за другую, вытягивая на поверхность воспоминания, которые тянулись нескончаемой вереницей перед внутренним взором, отгоняя прочь всякий намек на сон. Задремал он только перед самым рассветом.

Утром, на скорую руку перекусив вареными яйцами и свежим хлебом, Ириен, Грин и их подопечная присоединились к маленькому сборному обозу, путь которого лежал в Ритагон. Народ подобрался разношерстный: небогатый торговец, его слуга и платный охранник, пышная бабенка с примесью орочьей крови и замашками недавней маркитантки, ковровщик и трое его великовозрастных сыновей, бродячий фокусник и пожилой стеклодув, решивший навестить внуков. Никто не стал возражать, когда к компании присоединились двое вооруженных мужчин, к тому же опытных воинов, пусть даже один из них оказался нелюдем. Ириен не случайно сделал свой выбор в пользу путешествия с обозом. Так сподручнее ночевать в лесу, а не тратиться на оплату постоя в деревнях или на постоялых дворах. Стеречь Илаке и каждую ночь обходиться без отдыха – даже он долго не выдержит. Девушка новшеству не обрадовалась, но ее мнение никому интересным не показалось.

Двигались не быстро и не медленно, Ириен никуда не торопился. Он понемногу присматривал за девицей Илаке, но в основном любовался весенним лесом, живописными речушками, коих в Олироне неисчислимое множество, словом, отдыхал как мог душой. Народ в обозе постепенно перезнакомился, маркитантка одарила своим вниманием всех, кого заинтересовали ее персона и опыт, то есть почти всех, и уже через два дня отношения у людей установились вполне непринужденные. Эльфа все эти послабления не коснулись, его побаивались и сторонились, стараясь совсем не замечать. А тот, привычный к подобному обращению, не обижался и не стремился, в свою очередь, к сближению. Плевать ему было на людей, на их косые взгляды и шепотки за спиной. Грин же оказался в центре всеобщего внимания как спутник и напарник молчаливого эльфа с двумя мечами. И не только поэтому. Его бесхитростная повесть о прошлогодней войне, наемничестве и недавнем разбойничьем налете имела успех у слушателей. Даже критически настроенная Илаке слушала его, раскрыв рот. Она, разумеется, тщательно скрывала свое отношение, но и ей путешествие начало нравиться. Она смеялась над шутками фокусника, непринужденно болтала с бывшей маркитанткой, и, как показалось Ириену, мысли о самоубийстве ее покинули. Пока они не добрались до брошенной деревни.

То ли жителей поселения поголовно унесло моровое поветрие, которое бушевало на этой земле лет пять назад, то ли они просто бросили свои худые наделы и подались на поиски лучшей доли, но деревня встретила обоз безжизненной тишиной и спокойствием. Соломенные крыши сгнили напрочь, но стены еще держались, а остатки плетней вполне годились в огонь. В поисках подходящего булыжника для кострища Ириен забрел на старое кладбище, издали походившее на маленькую рощу. Посаженные когда-то в знак скорби, кусты красноплодной уганты образовали целые заросли над скромными могильными камнями. Эльф побродил без всякой цели от одной могилки к другой, пытаясь рассмотреть насечки рун, но безуспешно. Погода и забвение сделали свое дело, стерев последнюю память о лежащих здесь людях. На одном из холмиков густо росли ранницы нежного бледно-лилового цвета. Насколько Ириен помнил обычаи провинции Олирон, такие цветы высаживали на могилах девушек, умерших до свадьбы.

– Красиво, правда? – спросила Илаке, подобравшись, как ей казалось, незаметно.

– Да. Эти цветы очень красивы, – отчеканил в ответ Ириен.

– Но они растут на могиле невинной девы. Разве это не прекрасно?

В голосе Илаке отчетливо прозвучал вызов. Эльф только усмехнулся в ответ, она до дрожи напоминала своего отца, такого же вечного и непримиримого спорщика, каким его знал Ириен в Орфиранге. Тот всегда хотел оставить последнее слово за собой.

– Смотря где видеть красоту и что понимать под прекрасным. Ранницы для этого подходят, старая могила – нет.

– Как, должно быть, просто произносить прописные истины, если твоя жизнь невообразимо длинна. А может быть, вы просто боитесь смерти? – Илаке презрительно, почти по-кошачьи фыркнула. – Ну, не стоит стесняться, господин Альс. Это вполне человеческое чувство. Только самые отважные, самые возвышенные люди способны отбросить свой страх…

Девушка продолжала свою речь, пуская в ход как расхожие, так и малознакомые цитаты классиков литературы Игергарда, Тассельрада и Маргара, ссылаясь на древних и современных мудрецов, словом, демонстрировала эльфу плоды воспитания и просвещения Дугнаса Винима во всей красе и непревзойденности. Поначалу он слушал заинтересованно, но через какое-то время утомился продираться сквозь дебри причин и следствий, предпосылок и выводов и прочей словесной шелухи. Когда Илаке наконец выдохлась и прервала монолог, Ириен дал себе возможность беззлобно и непринужденно рассмеяться.

– Ты умная девочка, прочитавшая много хороших и умных книжек, – спокойно сказал эльф в ответ на недоуменный взгляд Илаке. – Единственный твой недостаток – это отсутствие опыта и, как следствие, наивность. То и другое жизнь быстро излечивает, и я не стану брать на себя обязанности воспитателя. Слишком я стар для этого утомительного дела. Когда мы доберемся до Ритагона, я сдам тебя на руки твоему братцу и забуду о тебе навсегда, как о ночном кошмаре. А тратить на тебя силы и время… Нет уж, уволь.

Илаке растерялась. Она, уже предчувствовавшая вкус победы и триумфа, вдруг ощутила себя маленькой и глупой, недостойной лишнего внимания со стороны взрослого. Эльф не издевался, не смеялся, не пытался поучать с высоты своего возраста. Ему, оказывается, было попросту скучно. Скучно и безразлично.

– Не надо считать меня ребенком! – взвизгнула она.

На глаза навернулись злые слезы, а ноги как-то сами собой затопали на месте, делая взрослую уже барышню похожей на капризного малыша. За что Илаке удостоилась снисходительного взгляда и предложения вернуться в деревню, пока не совсем стемнело. Сочные удары веток по стройной девичьей спине, когда поверженная спорщица обратилась в позорное бегство, стали ответом.

– Вот видишь, Тиин'танали, как нехорошо вышло, – тихо сказал эльф маленькому лиловому бутону на своей ладони. – Невесть чего теперь они там измыслят. А ведь расскажи я ей, что ты любила жизнь больше всего на свете, тогда… сорок лет назад, разве она поверила бы? Глупая девчонка…

Спроси Ириена кто-нибудь, как он узнал Истинное Имя погребенной здесь девушки, он не смог бы ответить. Как он узнал? Оно проросло молодой травой и нежными цветами, его шептал ветер, оно сочилось сквозь пальцы теплыми комочками земли. Он не просто умел ВИДЕТЬ, он ЗНАЛ. Таким уж редким даром наделил его Создатель, приговаривая заранее к очень странной судьбе, судьбе Познавателя. В старину, в век Пестрых богов говорили, что над Познавателями не властен даже злой бог судеб Файлак. Так это или не так, Ириен не знал, потому что сравнивать ему было не с чем.

Догонять Илаке эльф не стал. Он неторопливо собрал то, за чем пришел: подходящего размера камни, – а заодно и пахучие листики дикого лука в похлебку, запах которой уже достиг его носа. Кто-то решил его приятно удивить, потому что пахло замечательно. Видимо, Грин все-таки подстрелил тетерева.

– А ваша-то королевна примчалась ровно кипятком ошпаренная, – доложил Ириену сразу по возвращении младший из сыновей ковровщика, общительный и веселый парнишка одних с Илаке лет. – Во, сидит, надулась, точно мышь на крупу. Может, спужалась чего?

– Ее спужаешь, как же, держи карман шире, – буркнул в ответ Грин, кривясь в крайне неодобрительной гримасе. – Не девка, а чисто чума. Даром что ученая, как сто мытарей, а толку чуть. Зачем вы только связались с энтой язвой, господин Альс?

– Тебя забыл спросить, – отрезал эльф. – Илаке не наша печаль, а до Ритагона только и терпеть.

– Уж силов нету, – вздохнул парень и переключился на ковровщикова сына, найдя в нем заинтересованного и благодарного слушателя.

Обсуждаемая ими особа восседала по другую сторону костра с видом оскорбленной в лучших чувствах королевы, то и дело бросая на эльфа дерзкие взгляды. И, судя по надутым губкам и вздернутому до небес носу, Ириен ожидал категорического отказа от ужина. Впрочем, от одной ночи с пустым желудком еще никто не умирал. Добродушная маркитантка до краев наполнила миску Илаке чудесной похлебкой из жирной птички, но та так и осталась нетронутой. Остальные же уминали угощение за обе щеки, не исключая и самого Ириена, и, к разочарованию упрямицы, никакого внимания на ее выходку не обратили. За исключением фокусника.

– Ты чего, красавица? – удивился тот. – Вкуснятина. Ешь давай!

– Я не голодна, – ответствовала гордая девица, ожидая дальнейших расспросов и последующего за разъяснением сочувствия.

Но фокусник лишь пожал плечами и вернулся к своей тарелке. Зато их разговор привлек внимание Грина.

– Ты че? Жрать совсем не хошь?

– Да.

– А ну тада я схаваю, раз такое дело, – легкомысленно обрадовался стрелок. – Чего добру пропадать-то? Добавки, чай, не будет.

И он, подхватив миску у Илаке из-под носа, энергично заработал ложкой. Паренек отсутствием аппетита не страдал. В крестьянских семьях дети никогда не ели досыта, даже в праздники, а уж пренебрегать харчами и вовсе считалось большим грехом. Капризной девчонке оставалось только с открытым от возмущения ртом наблюдать, как Грин уминает ее ужин, выскребая лепешкой остатки жира до последней капельки. Ириен не выдержал и расхохотался – так уморительно выглядела вкрай разобиженная на весь свет Илаке.

– А че? – изумился Грин. – Че смешного-то? Мы не прынсэсы какие, шоб от тарелки нос воротить. Верно я говорю, господин Альс?

– Это точно, – согласился Ириен.

Урок должен был пойти девушке только на пользу. Никто ведь не обязан потакать ее желаниям, как это делает достопочтенный Дугнас. Пусть поплачет, пожалеет себя горемычную, голодную и холодную, а в следующий раз станет прежде думать, а только потом делать.

– Норовистая у вас барышня, господин Альс, – сказал негромко фокусник, которого после сытного горячего ужина потянуло на разговоры. – Чересчур ученая да избалованная. Видать, совсем без матери росла.

В отличие от большинства собратьев по профессии Кивар, так звали фокусника, одет был просто, в самую обычную куртку, а на голове вместо пестрого полосатого колпака носил круглую шапочку с кожаными ремешками. И, если бы на первом привале он не продемонстрировал свое мастерство, никто и не заподозрил бы в немолодом тощем дядьке обладателя ловких, проворных рук, способных достать из уха простака цыпленка, медную монетку и яркий платок. Его кожаный мешок содержал в своих неисчерпаемых недрах запас самых неожиданных предметов, от жонглерских шариков до хитроумных ящичков с двойным-тройным дном. Профессиональные фокусники выделялись в отдельную гильдию и никогда не смешивались с бродячими комедиантами, зверинцами и балаганами, почитая свою работу, требующую долгих лет непрерывного учения и самосовершенствования, выше дешевого кривляния перед толпой.

– Отец Илаке поручил доставить ее в Ритагон, к брату, – пояснил эльф, он тоже был не против немного пообщаться.

– Давненько я не бывал в Ритагоне, – вздохнул Кивар. – Там у меня всегда хорошие заработки получались. Один раз даже в герцогском дворце бывать довелось, – похвастался он простодушно. – Я тогда помоложе был, половчее.

– Ну, может быть, и в этот раз повезет. На весенние праздники герцог устраивает большую ярмарку и гуляния.

– Кто знает? Было бы неплохо. Герцог человек Щедрый. А у меня есть чем самого короля удивить. Я в Маргаре выучился дышать огнем, как тамошние мастера. Здесь такого не умеют.

– Ты бывал в Маргаре? – удивился Ириен. – Каким образом?

Путешествие за море было дорогим удовольствием, а для простого человека так и вовсе недоступным, кроме как в трюме пиратской шикки. Догадка Ириена оказалась правильной и в этот раз.

– Э-э-э, – вздохнул фокусник. – Как только Файлак не балуется людскими судьбами. Как в Маргар попадают игергардцы? Рабами, ясное дело. По молодости лет подался на свою голову в море. Но мне повезло, хозяин оказался незлой, дал возможность зарабатывать своим ремеслом для выкупа. Благослови его Светлые боги и Пестрая Мать в придачу, хороший был человек. Тебя, господин эльф, стало быть, тоже в Маргар заносило?

– Да. И в Маргаре я жил, и в Великой степи. Много лет. Вернулся только прошлой осенью.

– К самой войне, стало быть. Очень вовремя. Тогда всех нелюдей в Вольную армию вербовали. С твоими мечами, господин Альс, там, верно, место сыскалось быстро, – рассуждал справедливо Кивар.

Ириен ухмыльнулся в ответ. Стоило только спуститься по сходням на причал, как его со всех сторон обступили вербовщики. Про резню в Митайте он уже слышал, и потому ужасы кровавого погрома, щедро лившиеся в уши, его не удивили. Удивляло другое. Например, сородичи, столь безмятежно жившие почти на самой границе с воинственным и нетерпимым Оньгъеном, давно точившим зубы на богатства эльфийского квартала Митайты. Хочешь жить в Игергарде – живи в Ритагоне, если ты эльф. Самое подходящее место. Когда Ириен отправился за довольным вербовщиком в контору, то менее всего он помышлял о мести кровожадным оньгъе. Игергардский король не пожалел казны для наемников Вольной армии, мудро рассудив, что от головорезов всех рас и мастей будет больше пользы, если их оружие и умения будут направлены против общего врага. Яттская битва проредила число кондотьеров более чем на две трети. Его величество Хальдар оказался очень дальновидным полководцем, когда без колебаний сначала пустил под нож разношерстный сброд Вольной армии, а уж потом двинул на потрепанных оньгъе свои регулярные полки.

– Может, встречали там парнишку-полукровку по имени Даниш? – спросил осторожно фокусник. – Немножко эльфийской крови в нем было, совсем чуть-чуть, а ловкий был, точно белка. Очень гордился он своим дальним родством с Фэйром, хотя от эльфов достались ему только красивые глазищи. Я его в ученики совсем мальчишкой взял, думал гильдийский знак передать. Уж больно способный был мой Даниш. Видно, сгинул на Яттском поле, бедолага.

Их было много, молодых и отчаянных, жаждущих воинских подвигов и возмездия. Среди полукровок и среди чистокровных эльфов, орков, тангаров. Вольная армия приняла их с распростертыми объятиями, обещая одновременно и славу, и честь, и деньги. Но по-настоящему щедрой оказалась только смерть, самая честная и неумолимая из владык.

Осень 1691 года

Накануне битвы всю ночь шел проливной дождь, превративший почти всю долину Ятты в сплошное болото, в котором вязли ноги пехотинцев. Еще хуже все обернулось для конницы. Лошади скользили по жидкой грязи, падали, калечились сами и калечили седоков. К середине дня оньгъе и игергардцы, наемники и ополченцы, новобранцы и ветераны мало чем отличались друг от друга. Все с ног до головы в липкой черно-коричневой грязи, оборванцы с заляпанными кровью лицами, охрипшие и озверевшие. Сама битва, описанная не одним десятком хронистов, запомнится надолго. Пока не вымрут последние из участников, которые с придыханием, вызванным старческой одышкой, станут рассказывать наивному и молодому слушателю о мужестве, доблести и подвигах, коим они были свидетелями. А их не так уж много осталось после того, как сдались генералы короля Веррона, как пали в вонючую кровавую жижу штандарты с оньгъенским соколом, как радостные гонцы поскакали в Орфиранг и Квилг с вестью о славной победе над Оньгъеном.

Ириен очнулся не от дождя и не от холода, а от того, что здоровенная наглая ворона вспрыгнула прямо ему на грудь с явным намерением полакомиться глазами.

– А ну, пшла! – прикрикнул он и рукой сбил с себя птицу.

Ворона удивленно каркнула и как-то лениво отскочила в сторону, но не очень далеко, не теряя надежду на скорую поживу. Ириен оскалил зубы в страшной ухмылке, которая означала обещание жестоко разочаровать в ее лице все воронье. Он не собирался умирать ни до сражения, ни теперь.

Он смотрел в небо, наслаждаясь его тяжелой синеватой мрачностью, и открытым ртом ловил сладкие дождевые капли. Из тошнотворной свинцовости обложных туч сочился бесконечный дождь. Вода заливала лица покойников, и от этого казалось, что мертвые плачут грязными кровавыми слезами. Будь Ириен помоложе, он тоже непременно разрыдался бы. От счастья. Он лежал среди трупов живой, практически невредимый, битва, судя по всему, уже успела закончиться, и Ириен был уверен – в пользу Игергарда. Тысячи людей и нелюдей погибли сегодня, а он остался жив. Разве это не повод для радости? Жить, дышать, пить воду – это так замечательно. Лучшее, что может случиться с воином после сражения.

В голове все еще вертелась карусель от могучего удара древком копья по затылку, зверски болела шишка на макушке, но красные круги уже не мельтешили перед глазами. Колотую рану в бедре Ириен кое-как умудрился перевязать куском ткани, отрезанным от чужого плаща. Охая и скрипя зубами, он приподнялся и, встав на четвереньки, огляделся вокруг.

Мертвые тела лежали кругом, еще не потревоженные мародерами. Да и вороны не успели как следует приступить к обильному пиршеству. Рослый оньгъе, оглушивший Ириена уже в самом конце сражения, лежал почти рядом с проломленной головой, все еще сжимая в руке обрубок злополучного копья. Чуть в отдалении Ириен разглядел пеструю куртку Гравейна. Он подполз ближе, перевернул парня, но тот был давно мертв. Лезвие меча прошло прямо через горло. Яркие зеленые глаза Гравейна даже после смерти продолжали смотреть немного лукаво. Ириен закрыл их. Это единственное, что он мог теперь сделать для покойника.

Ириен собрался с силами и встал, опираясь на обломок копья, как на палку. Раненую ногу пекло огнем, но идти было можно. Он побрел в ту сторону, откуда пахло кострами, равнодушно переступая через отрубленные конечности, вываленные смердящие внутренности людей и лошадей. Приходилось огибать целые завалы из мертвецов, сплетенных в какой-то чудовищный узел. Одного игергардца насквозь прокололи пикой, и он так и застыл, стоя на коленях, пригвожденный к месту, как жуткое насекомое – иглой натуралиста.

Под лошадью убитого влет оньгьенского офицера Ириен нашел Дэвли, чуть дальше. – Полосатого Ульхена с расколотым черепом. Возле него Ириен передохнул, собирая в кулак тающие силы. Он надеялся, что хоть Лиир вышел живым из этой мясорубки, но чем дальше шел, тем призрачнее становилась его надежда. Почти все ополчение из Квилга полегло на Яттском поле. Зеленые куртки Лихих стрелков перемешались с малиновыми гербами Соара, знаменитые белые плащи Ланданнагерской конницы – с разномастным обмундированием Вольной армии. Все нашли свой конец в густой жирной грязи, изрубленные, заколотые, утыканные стрелами. Но и вся оньгъенская армия тоже лежала здесь.

Ириен выблевал желчью прямо на золоченый мундир безголового оньгъе, когда в нос ему ударила нестерпимая вонь. Смесь запахов горелой плоти, крови и волос могла сшибить с ног даже бывалого ветерана. Здесь взорвалось оньгъенское зажигательное ядро. Ириен отвернулся и побрел дальше, стараясь не смотреть на результат ее взрыва.

– По… п… по… мо… ги…

Тощий лохматый мальчишка сипел охрипшим от крика горлом, раскачиваясь из стороны в сторону, как бы укачивая искалеченную правую руку. От пальцев остались только целый большой и половина указательного, остальные и часть ладони были начисто отсечены одним ударом меча. Мальчишка прижимал окровавленную руку к груди и тихонько подвывал.

– Вставай.

– Бо-о-о… льно.

– Вставай, кому говорю. Я отведу тебя в лазарет.

Ириен грубо дернул пацана за мокрые вихры, тот молча вскочил, испуганный, мокрый и дрожащий, как мышонок.

– Как тебя звать?

– Ш. с… шширан.

– Как-как?

– Ширан.

– Иди за мной, Ширан. Понял? Тебе сколько лет?

– Ч-четырнадцать.

– С-суки! Вот суки!

Он не стал объяснять мальчишке, кого имел в виду. Вербовщики накануне сражения хватали всех подряд, лишь бы оказался выше трех локтей ростом. Квилгское ополчение в основном состояло из таких вот сопляков, толком и оружие в руках не державших. Теперь парень останется калекой на всю жизнь, если, конечно, не подхватит заражение крови.

– Ты из Квилга, Ширан?

– Нет, из Канегора.

– Мать-отец живы?

– Померли.

– Это плохо, Ширан. Туго тебе придется, – пробормотал Ириен.

Ему просто хотелось говорить, чтобы слушать свой и чужой голос и снова и снова осознавать себя живым, чтобы отвлекаться от окружающего ужаса. Потому что трижды соврет тот вояка, который скажет, что смерть ему не страшна. Страшна, еще как страшна, до самого нутра, до печенок, когда вокруг только кровь, смрад и грязь.

Уже совсем завечерело, когда они буквально ползком добрались наконец до лазарета, но тут оказалось еще страшнее, чем на поле битве. Там были в основном мертвые, и они молчали, а тут раненые и умирающие взывали о помощи, стонали, выли и орали.

В палатку к хирургу стояла очередь. Все, кому потребовалась срочная помощь, уже лежали под навесами, предоставленные судьбе и воле богов. Хирурги сделали для них что могли. Кому-то отрезали руки или ноги, кому-то заправили кишки обратно в живот и наскоро зашили, как мешок. Теперь настала очередь более легких ранений. Тех, кто не умер от кровопотери и болевого шока, предстояло еще спасти, а врачи уже валились с ног от усталости. Их было мало, и они выбивались из последних сил. Так что раненые не роптали. У них тоже уже не было сил.

Ириен уселся прямо на землю и, то и дело проваливаясь в сон, старался следить, чтобы Ширана не оттеснили из очереди. Он уже начал отключаться, когда его узнал один из хирургов. Круглолицый рыжий мужик с широкими крестьянскими руками, выходец из какого-то глухого северного хутора.

– Ир! Живой, ублюдок!

– Жив, как видишь, доктор Виккер, – прохрипел Ириен, с трудом раздвигая разбитые губы в ухмылке.

Виккер осторожно осмотрел его раны и досадливо поморщился.

– Хотел бы я, чтобы на всех моих пациентах раны заживали так, как на тебе, эльф. Ноздря уже почти затянулась, по крайней мере хрящи срослись, – констатировал с завистью врач после беглого осмотра. – А ногу я заштопаю. Чуть позже.

– Посмотри паренька, – попросил Ириен, указывая на Ширана.

– Дерьмовая рана, Ир. Боюсь, твоему приятелю придется отнять всю кисть, – проворчал врач, недовольно скривив губы.

Мальчик заплакал, а доктор дал ему увесистый подзатыльник.

– Зато жив остался, дурачок. Пойдем, посмотрим твою лапу, герой.

Ириен смотрел, как Виккер уводит пацана с собой в операционную, и думал, что врач прав. Главное – это жизнь, такая как есть. Просто сама по себе. Мальчик этого пока не понимает, для него потеря руки – трагедия и почти потеря всего смысла существования. Так оно и есть. Пока. Пока не зарубцуются раны, пока не привыкнет управляться левой, пока не сотрется в памяти ужас прошедшего дня. А потом он поймет, как сильно ему повезло.

«А тебе тоже повезло?»

Она сидела рядом, склонив голову к плечу. Мокрое серое платье облепило худенькие плечи и спину с выступающими по-детски лопатками. Спокойные светлые глаза, немного усталая поза. Она сегодня действительно устала.

«Мне тоже. Очень».

Он даже растерялся немного от неожиданности. Сегодня он ее не ждал.

«А я и не за тобой. Просто присела рядом ненадолго. Не возражаешь?»

Голос ее был тих и спокоен, как лесной омут, но где-то в глубине маленькой рыбкой скользила ирония.

«Спасибо за доверие, Неумолимая Госпожа». Совершенно серьезно.

«Ах, к чему все эти церемонии между старыми друзьями, Ириен».

Смерти порой не чуждо некоторое кокетство.

«Сегодня у тебя большой день», – осторожно сказал он.

«Просто день».

Она иногда приходила в гости. Старая приятельница, почти подруга. У них было много общего, гораздо больше, чем хотелось. Но он привык.

«Я пришла, чтобы сказать, что рада за тебя, Ириен. Сегодня мы не пойдем вместе».

«Спасибо, ты ко мне как-то по-особенному милостива».

«Считай, что ты сегодня мой любимец».

Неумолимая Хозяйка шутила. Она улыбнулась краешком бледных губ, и ее неуловимая улыбка, как ночная бабочка, ускользнула куда-то ввысь, мгновенно растаяв.

«Возможно, ты даже сделаешь мне подарок и нанесешь свой последний визит лет эдак через?..»

«Возможно. А возможно, я явлюсь по первому твоему зову. Таким, как ты, друг мой, иногда мои хм… услуги… могут стать лучше всякого подарка».

У нее были очень печальные глаза, и Ириену даже почудилось, что в них стояли слезы. Но нет, Неумолимой неведома такая роскошь, как обычные слезы. Просто капельки дождя скатились в уголки глаз.

«До встречи, Ириен».

«До свидания, Госпожа».

Он ощутил, как она снова ушла. Холодное дыхание коснулось грязной, покрытой засохшей кровью щеки. И все.

– Ириен?!

А вот и полевой хирург Виккер.

– Ну что, бродяга, займемся тобой? Но предупреждаю сразу – не выть и не скулить. Наслушался я уже за целый день этого добра.

Эльф скрипнул зубами, но промолчал, не поддаваясь на провокации.

Пол хирургической палатки, залитый кровью, гноем и дерьмом, смердел хуже, чем двор на бойне. Здоровенный однорукий санитар малопродуктивно пытался смыть грязь, опрокидывая на пол ведра грязной воды.

– Пшел вон, – брезгливо приказал Виккер. – Снимай штаны и садись на стол, – бросил он Ириену.

Сказать было проще, чем сделать. Штанина пропиталась кровью насквозь, и крючки на боковой застежке стали липкими и скользкими. В сапоге тоже хлюпала кровь, и эльф мысленно попрощался со своей удобной обувью. Покрой настоящих эльфийских сапожек Ириен предпочитал всем остальным, хотя остальную одежду носил без разбора ее происхождения.

– Ух ты! – сказал хирург, осматривая рану. – Тебе удивительно везет, остроухий друг мой. Такой аккуратной раны я давненько не видел. Удачно, очень удачно. Зальем все спиртом, а потом заштопаем крестиком. Красивенький выйдет шрам для твоей замечательной коллекции.

Чего-чего, а шрамов у Ириена было превеликое множество. От давнишних белесых и тонких, как ниточки, до сине-багровых из последних приобретений. Часть вполне поддавалась искоренению, но эльф жалел денег на услуги хорошего лекаря-мага.

– Живучие вы, эльфы, создания. Аж завидки берут. Человек от такой раны, как у тебя, давно истек бы кровью. Орку и тангару тоже, скорее всего, пришел бы каюк, а ты вот сидишь, ногой машешь. Недаром говорят, что ваши предки в былые времена жили чуть ли не вечно… Ну, терпи, эльф.

Ириен только зашипел по-кошачьи, когда Виккер засунул в открытую рану тампон.

– Храбрый мальчик, – хмуро похвалил Виккер. – За какими демонами тебя занесло на эту войну, эльф? Скучно стало или почувствовал себя патриотом?

– Не то и не другое. Ох-х-хо. Ты лекарь или пыточных дел мастер? – охнул Ириен. – Считай, что просто зашел посмотреть, чего делается в Игергарде. А тут война и все такое прочее.

– Значит, ты дурак, Ир. Ты меня разочаровал, честное слово. Я был лучшего мнения о твоих сородичах. Одно дело ходить в советниках при штабе, а другое – махать железякой в чистом поле.

– В Минайте оньгъе устроили резню в эльфийском квартале. Мне это не понравилось.

– Х-ха, не смеши меня, тоже мне мститель, – хрюкнул Виккер. – Оньгъе резали поголовно всех. И людей, и нелюдей.

Ириен только пожал плечами. Он и сам не мог толком объяснить свое прямое участие в очередной войне Игергарда с Оньгъеном. Не первой и наверняка не последней.

Пока Виккер штопал рану, Ириену пришлось выслушать все нецензурные соображения доктора о минувшей битве и о войне в целом. Зато потом он попытался угостить терпеливого пациента хорошо очищенным спиртом, но вовремя опомнился и недовольно проворчал.

– Совсем забыл, что твое живучее племя не переносит спирт в любом виде. Тьфу на тебя, даже выпить с тобой по-человечески нельзя.

– По-человечески, разумеется, нельзя. Но от простой воды я бы не отказался.

Виккер досадливо сплюнул и крикнул санитару, чтобы принес чистой воды. Полевой врач твердо решил напиться, и ему в принципе было совершенно безразлично, что собутыльник станет хлебать обычную воду.

И конечно, они выпили за проклятую победу, за мальчика Ширана из Канегора и за тех, кому уже не доведется пить ни водки, ни простой воды. А потом они разошлись каждый по своим делам…

– Нет, твоего ученика я не встречал, мастер Кивар, – сказал Ириен, выныривая из нежданных воспоминаний.

– Да я понимаю, разве всех упомнишь. Я Давиша и в Канегоре искал, и в Ятсоуне, и в Орфиранге. Записки оставлял в условленных местах, прождал всю зиму в Долье, да, видно, все без толку, – горестно вздохнул фокусник. – Эх-хе-хех… Проклятые оньгъе…

Ириен не стал рассказывать вконец расстроенному человеку, что его самым лучшим другом был, есть и останется оньгъе Аннупард Шого. Разве кому-то, тому же Кивару станет легче оттого, что он узнает, сколько раз Пард спас жизнь разным нелюдям. Оньгъе, грабившие, насиловавшие и убивавшие на улицах Минайты, не имели ничего общего с Пардом, равно как и он с ними.

Сытный ужин и не по-весеннему теплый вечер расположили путников к лирическому настроению и песням. У Норберты оказалось хорошее настроение, и она запела, уступая просьбам. Голос ей достался низковатый для женщины, но необычайно красивый, глубокий и сильный.

Над ним одна трава теперь растет,

И только мать солдата дома ждет,

Чужой женой теперь его вдова,

И что ее судить за то? Она права.

Дичает сад, и поле в сорняке,

А на войне оно как на войне.

Кто возвратился, кто в земле лежит.

А тем, кто выжил, надо дальше жить.

У мертвых нет обиды на живых.

Их вечный сон спокоен, светел, тих…

Да разве с битвы не вернулся он один?

Вот только без отца остался сын…

Песня эта отмерила не один век. Ириен был уверен, что люди сложили ее еще в те годы, когда его собственный отец был ребенком, а может быть, даже в Темные века. Кто знает? И петь ее будут еще долго. Она переживет его самого.

Эльф поискал глазами Илаке и с удовлетворением отметил, что ее глаза слишком ярко и влажно блестят. Значит, задело. Значит, немного проняло. Пусть хоть так, если ему самому никогда не подобрать нужных слов. И лучше, чем это сказано в песне, не объяснить девушке простую истину, которую знает неграмотная шлюха Норберта, и фокусник, бывший когда-то маргарским рабом, и мальчишка Грин, только и умеющий, что ловко стрелять из лука. Что жить надо ради самой жизни. И ничья смерть не может замедлить вечный круговорот мироздания, без начала и конца возрождающийся сам из себя. Мироздание даже не заметит твоей смерти, но станет беднее и оттого скучнее.

– А вы, господин Альс, не споете ли чего? – осторожно спросила Норберта. – Ваши родичи большие охотники до песен.

– Пожалуй, я откажусь, – улыбнулся Ириен криво, но совершенно беззлобно. – Чего не умею, того не делаю. Боги поскупились в отношении меня. Я простой наемник. А много ли вы, сударыня, встречали певцов среди воинов?

К нему не стали приставать лишний раз, но никто не обиделся на отказ. У людей хватало собственных песен, веселых и грустных, возвышенных и похабных, красивых и не очень. А эльфу представилась редкая для его расы возможность слушать чужие голоса, оставаясь только зрителем. То, что эльфы были народом музыкальным, никто сомнению не подвергал, но неискоренимые россказни о каком-то особо чудесном даре в сем искусстве лично Ириену сильно осложняли жизнь. Его голос назвать мелодичным не мог бы даже самый отъявленный льстец. Хриплый и неровный, как скрип проржавевшего ворота колодца, он годился только для базарной ругани. Тут иногда лучше помолчать, чтобы не навлечь на голову неприятностей, и уж вовсе не до песен. Вот Унанки, тот мог. Пока жив был…

Иногда Ириену казалось, что невозможность забыть и есть самое страшное наказание для живого создания. Тем более для того, кто живет так долго, что в любом случае обязан терять кто-то дорогого, любимого, и необязательно человека. Можно отгородиться от всего мира почти неприступными горами, но даже в благословенном, мирном уж тысячу лет Фэйре смерть сумеет настичь эльфа. И что тогда? Вечно терпеть мучительную боль потери? Пусть не вечно, слава светлым небесам, пусть несколько веков, но рана не заживет и не избудется горе. Волей-неволей задумаешься, за что, за какой страшный грех наказан так жестоко прекрасный народ Фэйра, Валдеи, Серых островов? Кто-то всю свою долгую жизнь ищет ответ на этот вопрос, а кое-кто предпочитает никогда не задумываться об этих болезненных вещах. Тот же самый Унанки, обратившийся ныне в пепел, знавший сотни мелодий и имена всех звезд в обоих полушариях, считал, что Создатель этого мира просто решил так странно пошутить. Иной раз Ириен спорил со старым другом, а иной раз помимо воли соглашался.

Сон подкрался на мягких лапах, как водится у диких лесных котов, один из которых только что щурил золотые глазищи с высокой ветки клена, полагая, что остается невидим для распевшихся посреди ночи путешественников. Ириен на мгновение прикрыл веки… И вот уже душа беспокойной птицей метнулась ввысь, уносясь за внутреннее Вейсское море, за Маргарские горы, в степь и в недавнее прошлое. Туда, где точно так же горел костер и странники сидели подле огня, не торопясь со сном. Только ночь была не в пример более теплая, степь благоухала так, как здесь, на севере, земля не пахнет даже в разгар весеннего цветения. Тор вел нескончаемый теологический спор Мэдом Малаганом. Тангар полагал себя правоверным огнепоклонником, как его пращуры, а эрмидэец вообще ни во что не верил – ни в богов, ни в пророков. А все остальные с удовольствием прислушивались к их беззлобной перебранке. Обратить один другого в свою веру или безверие никто особенно не старался, а потому обсуждался насущный вопрос о происхождении мира в целом. И тут мнения расходились. Тор, в соответствии с верой предков, утверждал, что первоначалом был огонь, и все возникло из него и исчезнет в нем в конце вечности. Мэд же полагал, что мир просто существует, а докапываться, откуда он взялся и куда денется, – занятие для слабоумных бездельников, потому что все равно доказать никто ничего определенного не сможет, а кроме того, какая разница, и на наш век его, этого сволочного мира, хватит сполна и всем сразу.

– Наш мир – это сон Создателя, – заявил Сийгин. – И когда он проснется, все кончится.

Собственно говоря, вся вера орков начиналась этим утверждением и им же исчерпывалась. Первое, что рисовали на нежной смуглой щечке маленького орка из любой касты, было изображение закрытого глаза. Оно имелось даже на лишенном клановой татуировки лице Сийгина.

Пард только смущенно хмыкнул. Все и так знали, что по этому поводу думают в Оньгъене, кого считают избранными детьми Творца, а кого – злобными бездушными паразитами. На данный момент в их компании «паразиты» находились в большинстве.

– Скорее не сон, а шутка, – откликнулся тогда Унанки. – Всемогущий пошутил. Я в этом убежден. Остроумно, неожиданно, немного зло и, может быть, даже не слишком удачно, и похоже, что шутка его затянулась. Хотя я ничего не имею против. Такой мир нельзя сотворить на полном серьезе. – Его улыбка вышла против обыкновения невеселой. – Но я не в претензии. Мне понравилось почти все, – добавил легкомысленный эльф, немного поразмыслив.

Никто так и не понял, что хотел сказать Унанки, насмешничал ли он по своей привычке, или пытался открыть душу, которая не только у людей потемки.

– Кто у нас тут самый ученый? Альс, ты, кажется, у трех мудрецов в учениках ходил? – припомнил вдруг Малаган. – Может, эльфийские старцы знают что-то особенное?

Вся честная компания развернулась в сторону своего командира. Даже короткий пушистый хвостик на затылке Джасс прочертил линию по его шее. Нахалка, до сего момента по-хозяйски использовавшая Ириена как персональное кресло, определенно изготовилась услышать нечто для себя новое. В другой раз он бы сумел отвертеться от бесполезного разговора, послать всех куда подальше, но лангеры были настроены серьезней некуда. Видимо, спор Тора и Мэда задел их за живое.

– Мастера считали, что миры порождают друг друга точно так же, как из желудя вырастает дуб, тот в свою очередь дает урожай желудей, ну, и так без конца. Все великое сокрыто в малом. В самой крохотной песчинке заключена вся гора, в капле воды – все моря и реки… – пояснил он, пытаясь донести до своих друзей древнюю эльфийскую мудрость.

В свое время, с боями продираясь сквозь заумные тексты древних трактатов, коих у Мастера Риннана имелся неограниченный запас, Ириен твердо для себя решил, что на всю свою долгую эльфью жизнь оставит основополагающие вопросы мироздания непосредственно самим богам.

– А где тот самый первый дуб?! Ну, тот, с которого упал первый желудь? – воскликнул запальчиво Малаган. – Опять эльфы понамудрили так, что мозги сломать можно.

– Ты спросил – я ответил. Все уточнения к магам из Цитадели, Мэд. Меня, сам понимаешь, при посадке первого дуба не было, – ответствовал Ириен спокойно.

Что сказала тогда Джасс? Она вдруг стала очень серьезной, даже строгой какой-то, поменялась в лице.

– Один человек… один маг как-то сказал мне, что, возможно, наш мир просто кто-то придумал.

– Как это? – изумился Пард. – Кто придумал?

– Не знаю. Кто-то, кому достало воображения населить землю драконами, эльфами, орками, людьми и тангарами, наделить их разными судьбами, душами и магией. Тот маг, он говорил, что мысль порождает миры, и наоборот…

– Что-то я не понял ничего. – Пард в задумчивости терзал свою бороду, как пес мочалку. – А если немного доходчивее?

Джасс судорожно вздохнула, и Ириен почувствовал, как рядом с его ладонью сильнее забилось ее сердце. Она волновалась, подбирая нужные слова. Редкое явление, обычно хатамитка за словом в карман не лезла.

– Ну, вот ты слышал когда-нибудь историю про Изагиль и Рэнно? Есть даже книга такая. Я ее в храмовой библиотеке читала раз двадцать. Про разлученных влюбленных. Это ведь не легенда. Это сказка, придуманная история. Изагиль и Рэнно никогда не жили по-настоящему. Но, возможно… мне кажется, что есть мир, где они живут на самом деле. Мир, который придумал Ташша из Квилга.

– И ты веришь в… это? – спросил потрясенный до глубины души Малаган. – В то, что ты, живая и настоящая, чья-то сказка, выдумка, байка? Ты веришь?! Нет, уж лучше сон или шутка… Слышь, хатами, я не согласен. Я самый что ни на есть настоящий, доподлинный! Нет, Пард, ты слышал что-нибудь подобное? Бред умалишенного, а не теория.

Ириен ожидал, что Джасс начнет огрызаться, но нет. Она только вздохнула и сказала так тихо, что только он один услышал ее слова:

– Пусть сказка, пусть, лишь бы кончилась хорошо…

…Птица-душа вернулась обратно из странствия в пространстве и времени так резко, что Альса подкинуло на месте.

Хорошо же он поспал. Костер погас окончательно, угли остыли и подернулись седой золой, над землей стелился утренний туман, холодный, как змеиная шкура. Эльф огляделся вокруг, мысленно считая спящих людей. Раз, два, три…

– Ах, сучка! – прошипел он себе под нос, мгновенно вскакивая и на ходу застегивая ремни заплечной перевязи.

Пинок под ребра оказался наилучшим пробуждающим средством для Грина. Тот охнул, дернулся и подскочил как ужаленный, завертевшись на месте юлой.

– А? Де? Чаво?!!

Не говоря ни слова, Альс ткнул его мордой в скомканное одеяло Илаке, уже успевшее растерять тепло человеческого тела.

– Сладко спалось, сударь мой? Все мозги себе отоспал?

Голос эльфа был до того ласковым, что у Грина желудок завязался узлом. Так, должно быть, шелестит шелковая удавка в руках убийцы-душителя, нежно и сладостно.

– Так че, эта дура убегла? – догадался стрелок.

– Убегла, как видишь. И уже довольно давно.

Эльф зло плюнул, метко угодив прямо в центр кострища.

– Неужто, не догоним?

Грин тоже заметил, что девчонка прихватила свою лошадь, и загрустил. Он рассуждал просто. Конного догнать посложнее будет, чем пешего. Да и кто его знает, как далеко девчонка успела забраться и где теперь ее искать.

– Быстро седлай лошадей, – приказал эльф. – Там разберемся.

И, пока стрелок метался между двумя животными, старательно закрепляя упряжь, Альс легким охотничьим шагом направился прямо к дороге, повторяя путь беглянки. Что-что, а следопытом он был отменным. Судя по следам, хитрая девчонка сначала вела свою лошадь под уздцы и, только выйдя на тракт, залезла в седло. А вот куда поскакала, непонятно. Пыльный истоптанный тракт било слишком много ног и копыт, чтобы определить это сразу. Ириен без толку кружился меж обочинами, медленно свирепея. Подлая девка успела достать его до самых печенок, и мысленно он составлял краткий план наказаний, начиная с простой порки.

– Ну и че? – подал голос Грин, выныривая из кустов уже верхом и мигом соображая по перекошенному лицу Альса, что след потерян. – Может, разделимся? Я в обратную сторону возвернусь, а вы – вперед.

Эльф не удостоил парня даже взглядом, птицей взлетая в седло. Он был очень зол.

– Ты мне еще поумничай. Будет тут разное… рот раскрывать, – прошипел Альс. – Сейчас все и так узнаем.

Мастер Ульнари, маг из Цитадели, тратил свое драгоценное время на обучение Ириена совсем не даром. И если бы он мог видеть в это мгновение своего ученика, то, право слово, имел бы лишний повод для гордости и собой, и Альсом. Ни одна дорога, сколько их ни есть под солнцем и двумя лунами этого мира, не могла не отозваться на его приказ. И когда с губ эльфа сорвались жесткие повелительные слова на Истинном Языке, старый тракт незримо содрогнулся, точь-в-точь как половик в руках хозяйки-чистюли. Тысячи тысяч образов ринулись волной на эльфа. Девочка, подвернувшая ногу; королевский гонец с важным письмом; босая старуха-побирушка; неполная сотня злых, невыспавшихся вояк на марше; стадо коров; храпящий в канаве забулдыга; усталая, но довольная заработком шлюха; ведро помоев, выплеснутое из дверей корчмы; покосившийся указатель; монеты, звенящие в полной мошне купца; мертвец, ограбленный ночью и раздетый донага путник; блохастая бездомная шавка, задравшая ногу на забор; беззаботно насвистывающий незатейливую мелодию школяр… Бесконечный поток живых существ тек по дороге в это ранее утро в обоих направлениях. И среди них была, конечно, и злополучная дочка Дугласа Винима. Илаке решила самостоятельно вернуться к отцу и теперь что есть силы нахлестывала свою лошадку. Девчонка чувствовала себя уже гораздо менее уверенно, чем в начале побега из-под опеки ненавистного эльфа и его тупоголового напарника. Страшно ей было, очень страшно. Слишком много алчных и похотливых взглядов провожало хорошенькую молоденькую всадницу. Кого-то прельщала нежная женская плоть, кто-то зарился на одежду и лошадь, а кое-кому не помешало бы ни то, ни другое в разном порядке очередности. Все это имелось и раньше: взгляды и сопливое причмокивание губами вслед. Просто в окружении вооруженных охранников Илаке на всякие такие досадные мелочи не слишком обращала внимание. Эльф злорадно ухмыльнулся. Так тебе и надо, говнюшка безмозглая. Узнав то, что хотел, Альс не торопился разорвать связь Путей, хотя больше всего ему хотелось освободиться от призраков чужих помыслов и чувств, заполонивших сознание до самых краев. Голова налилась каменной тяжестью, кровь стучала в висках, и самым лучшим предприятием сейчас явился бы плотный завтрак, но времени не оставалось. Дорога торопилась развернуться под ноги его пятнистой лошади.

– Если мы поторопимся, то догоним нашу недотрогу еще до полудня, – соизволил сообщить Альс.

Сбитый с толку, Грин только плечами пожал, направляясь следом за эльфом. Светящаяся пустота в светло-серых глазах Альса пугала больше, чем самые страшные ругательства. То, что Альса можно вывести из себя любым пустяком, парень уже успел усвоить и привыкнуть, и то, что нрав у представителя Дивного народа на редкость гнусный, он тоже мог понять, но те немногие колдовские выходки, которые эльф учинил на глазах Грина, сводили на нет все его расположение к необычному напарнику. Пусть нелюдь, пусть с мерзким характером и злым языком, тут можно перетерпеть, но только не колдун. Все беды от колдунов проклятущих.

Если Грин испугался и растерялся, когда спустя три часа безостановочной скачки им навстречу выбежала серая кобыла Илаке с пустым седлом, а следом за ней гнался бородатый оборванец, то Ириен определенно нечто подобное предполагал заранее. Потому что без всяких разговоров, одним взмахом меча прервал погоню. Тело плюхнулось в пыль, а лохматая голова покатилась дальше, весело подпрыгивая, похожая на упавший с воза кочан капусты. Но эльф не стал следить за траекторией ее полета, а устремился дальше, уже примерно представляя, что увидит за поворотом.

Разудалых молодцов, которые с гиканьем гонялись за визжащей от ужаса девушкой между редкими деревцами небольшой придорожной рощи, было не больше десяти. Чересчур много на двоих, если учесть, что половина разбойников вооружена луками и арбалетами. Забава, похоже, была в самом разгаре, и эльф прервал ее на самом интересном месте. Узкий стилет молниеносно выпорхнул из его рукава и с малоаппетитным чавканьем угнездился у одного из загонщиков меж лопатками. Но раззадоренные насильники не заметили потери товарища по оружию. И только меткий выстрел Грина слегка охладил их пыл. А кого не остановит стрела в шее? Умирающий не успел захлебнуться криком, когда Альс доделал начатое напарником.

– Держись на расстоянии! – крикнул эльф Снегирю, уклоняясь от первой стрелы.

Он скатился со спины Ониты, не желая подставлять невинное животное под удар. Теперь, когда эффект внезапности исчерпался, разбойники с воплями кинулись на Ириена, ему оставалось только надеяться, что парни не слишком хорошо обучены воинскому делу и что они набросятся всем скопом, толкаясь и мешая друг другу. Прикрытый чужими телами, эльф мог не опасаться шальной стрелы, а уж в ближнем бою он как-нибудь разберется. При падении с лошади он сильно ушиб колено, но боль пришла, только когда последний из соперников, страшно закричав перед смертью, рухнул на землю. Ириен даже не пытался быть милосердным, и те из разбойников, кто не погиб сразу, а упал, искалеченный эльфийской сталью, попросту изошли кровью.

Беглянка в голос ревела, скорчившись под кустом и прикрыв для верности руками голову. Должно быть, ей впервые довелось увидеть, как людей, словно скот, буднично режут двумя мечами, как разлетаются в разные стороны отсеченные части тела, а кровь льется так густо, что, кажется, она пропитала каждую травинку вокруг.

– И-и-ириен-н! – взвыла девушка, протягивая к спасителю руки.

– Что «и-и»? – передразнил эльф, но не сделал в ее сторону даже шага. Он искал глазами Грина. – Твою мать, Грин!

Парень не шелохнулся. Худшие предчувствия Ириена, которые он гнал прочь во время боя, сбывались. И если болт, застрявший в правом плече, ничего особо страшного не предвещал, то наконечник другой стрелы торчал прямо из печени мальчишки, пробив недостаточно толстый кожаный доспех, а это уже было серьезно. Эльф молча разорвал на парне одежду, пальцы его слипались от густой темной крови, и стало понятно, что вытащить сразу наконечник не выйдет, иначе Грин мгновенно истечет кровью.

– Тащи тряпки! – крикнул он Илаке, топтавшейся рядом. – Торопись, дура, торопись, не стой.

– А?!

– Шевелись, сука драная, или я за себя не отвечаю! – заорал эльф, почти срывая голос и бешено выкатывая белые от гнева глаза.

Он бессильно сыпал ругательствами, проклиная себя, Илаке, богов и демонов. В то, что Грина удастся спасти, ему не верилось. Своего целительского дара Альсу не всегда хватало на собственные раны, тем более на чужие, да еще такие тяжелые. Одна надежда на запас снадобий.

– Лови лошадей! Нет, сначала мою Ониту! – приказал он девушке. – И сумку, сумку мою волоки поскорее!

Осторожно влил в беспамятного обмякшего мальчишку самое сильное свое средство, надеясь только на чудо и на то, что пятнадцать диких трав, способные остановить внутреннее кровотечение у эльфа, сделают то же самое и в человеческом теле. В худшем случае Грин умрет сразу, в лучшем – средство ненадолго отсрочит неизбежный приход Неумолимой.

– Теперь скачи в ближайшую деревню, Илаке, – уже более спокойно сказал эльф, видя, что раненый дышит, продолжая цепляться за жизнь. – Не реви. Привезешь сюда телегу, иначе мы его отсюда не сможем забрать. Да скажи, что заплатим за беспокойство сполна, пусть не сомневаются. А то знаю я этих поселян, за медяк удавятся. Не реви! Тут твоей вины больше всего! Не реви, говорю, и так голова трещит!

Ириен точно знал, что люди с такими ранами не живут, и если Грин дотянет до следующего утра, то это уже можно будет считать чудом. Впрочем, что там люди, он и сам бы околел, получив два димма стали в печенку, и хваленая эльфийская живучесть не спасла бы. Но, невзирая на все опасения, они с Грином дождались телегу, куда раненого перенесли со всей возможной осторожностью. И когда они добрались до небольшого хутора, расположенного в стороне от тракта, Грин продолжал дышать. Хозяева не стали отказывать в помощи избавителям от шайки, державшей в страхе всю округу уже не первый месяц и так некстати для себя решившей поразвлечься с одинокой путницей. За врачевание Грина взялась бабка-травница, которая прежде всего отослала прочь бестолковую Илаке. Мальчишка был плох, очень плох, жизнь в нем едва держалась, но бабка знала толк в кровеутолении, и Альс с чистой совестью передал руководство лечением скрюченной старой карге.

Одолжив у одной из женщин пустую бадью и кусок мыльного корня, Ириен сначала постирал измаранную чужой кровью одежду, а затем наскоро сполоснулся. А чего время даром терять, раз помощи от него не требуется, рассудил он здраво, решив привести себя в порядок. Да и расшибленное колено требовало внимания. И пока он боролся с крючками на сапогах, смазывал багрово-синий отек пахучей мазью крапчатки и, шипя от боли, натягивал обувь обратно, судьба Грина определилась.

– Слышь, господин хороший, – проскрипела за его спиной бабка. – Видать, твой парень покамест помирать не будет. Помучается, стало быть, болезный. Я кровь ему затворила, а там как Хозяйка решит.

– А ты как думаешь? Не помрет?

– Все под богами ходим, – заявила бабка, звучно сморкаясь. – Молодой парняга. Чего ж не очухаться, ежели лечить его и кормить? От заботы оно, вишь, мало кто подыхает.

– Заботу можно неплохо оплатить, – намекнул эльф.

Знахарка хмыкнула себе под нос, удовлетворенная таким поворотом дела. Скоренько позвала старшего из мужиков, огромного бородатого дядьку, хозяина хутора, приходящегося ей не то внуком, не то правнуком. Мужик не стал слишком рьяно торговаться, запросив, по его меркам, несусветную сумму в пять серебреников, а когда Ириен, для верности, добавил еще две монеты, то всерьез вознамерился выдать за Грина свою младшую дочку. Ежели парня не приберет Неумолимая. На том и порешили, плюс эльф взял с хуторянина слово, что тот сохранит денежки раненого стрелка, честно заработанную Грином долю за охрану Лотарова обоза. Не то чтобы местные обладали какой-то особой честностью, но клятву, данную именем Небесного Властителя, пока никто нарушать не осмеливался. Нравы игергардской глубинки по-прежнему радовали своей патриархальностью, как и сто лет назад.

Несмотря ни на что, Илаке не была настолько испорченной барышней и черствым человеком, чтобы не чувствовать свою вину за раны Грина. Если б не ее глупая выходка, то ничего не случилось бы, а парень остался жив-здоров. С тех пор как хуторские женщины отпоили ее теплым молоком с медом, Илаке места себе не находила. Как человек чувствительный, она без остановки корила себя за побег, жалела Грина и тихонько плакала, а как человек эгоистичный, злилась на жестокую судьбу и кривую свою удачу, которая пересекла ее путь с шайкой насильников. При воспоминании о перекошенных от похоти рожах, липких грязных руках и обещаниях, на которые разбойники не скупились, Илаке каждый раз покрывалась холодным потом, вздрагивая от каждого прикосновения или даже резко сказанного слова. До самого вечера ее знобило, и хозяйка заторопилась накинуть на плечи девушки овчинку и посадить ее поближе к печке. Хотя постелили ей прямо в горнице, ночь Илаке провела отвратительно, попеременно то проваливаясь в кошмары, то резко пробуждаясь. Где-то в глубине дома время от времени стонал Грин, заставляя девчонку глотать слезы. Наревевшись, она засыпала, чтобы снова вздрагивать от малейшего звука. Эльф заночевал в конюшне возле своей ненаглядной лоскутной кобылы, и, судя по всему, ни разу не заинтересовался состоянием подопечной. Илаке, конечно, в голову не пришло заговорить первой, она попросту струсила и постаралась исчезнуть из поля его зрения. Сделать это оказалось не так легко, потому что утром за стол их посадили рядом. Опасения Илаке оказались напрасны, ни ругани, ни упреков она от эльфа не дождалась. Ириен молча принялся за кашу, не забывая прихлебывать еще теплое молоко из кувшина. Он вообще являл собой полную противоположность всем устоявшимся представлениям об эльфийской расе. Во всех литературных источниках, начиная от «Рас, народов, племен» Хитри-ир-Хтано до обширного труда Гарани Изумрудного «Мир и те, кто его населяют», из которых Илаке черпала свои знания об нелюдях, следовало, что они, то есть эльфы, должны быть созданиями уравновешенными, сдержанными, склонными к созерцательности, музыкальными и обладать, все поголовно, изысканными манерами. Или великий путешественник и этнограф сильно заблуждался, или первый увиденный Илаке вживую эльф оказался редким исключением из всех существующих правил. Потому что Ириен Альс сдерживать свой гнев никогда и не пытался, мгновенно приходя в ярость от малейшего слова, созерцать предпочитал содержимое походного котелка и обладал неисчерпаемым запасом ругательств, которые в исполнении его скрипучего голоса звучали еще отвратительнее, чем были задуманы изначально.

– Спасибо добрым хозяевам за кров и хлеб, – сказал эльф, едва последний из хуторян закончил трапезу, вставая и неглубоко кланяясь хозяину. – Нам с барышней пора в дорогу.

Илаке от изумления едва не выронила тарелку. А как же Грин? Что ж, его бросить? Может, это шутка такая? Но ровно одного взгляда на эльфа хватило, чтоб уяснить для себя, что время шуток кончилось.

– И ты будь здрав, господин эльф. Мы уж о твоем друге побеспокоимся, все сделаем, как уговор был, без обману. У Карры нашей мало кто помирал, и твой малый, чай, не загнется, – степенно ответствовал дядька.

– Собирай вещи, – приказал Альс девушке, больно сжав локоть твердыми, как клещи, пальцами.

– А Грин? А как же?..

– Не твое дело. Делай, что я говорю, – прошипел он так, что девчонка помимо воли вжала голову в плечи. – Да не забудь поблагодарить хозяйку.

Никто их не провожал, только жена хозяина сунула в руку Илаке маленький узелок с пирожками. Оно и понятно, хозяева, их дети-внуки и батраки были заняты в поле и на такие нежности, как прощания, тратить время не собирались.

Дальше ехали в полном молчании. И день, и два, и три. Теперь Ириен не экономил на постоялых дворах, взяв за правило ночевать под крышей, обеспечивая девушке весь возможный комфорт и присмотр. Илаке уже не помышляла о побеге, но эльф неумолимо проводил ночь за ночью на страже в ее комнате, сопротивляться было бесполезно. При первой же попытке возразить девушка схлопотала не тяжелую, но удивительно унизительную пощечину. Вроде и удар был несильный, а весь следующий день щека горела огнем, цветом не отличаясь от той свеклы. Больше эльф ее не бил, время от времени, в ответ на малейшее поползновение заговорить, окатывая гневным взглядом.

В темноте видеть его лицо Илаке не могла, и, не рискуя натолкнуться на две презрительные щелки, полные расплавленного серебра, вместо глаз, она решилась впервые за целое шестидневье открыть рот.

– Грин останется жив? Как вы думаете? – спросила она и помимо воли втянула голову в плечи.

– Не знаю.

Против ожидания, голос у Ириена был спокоен, как гладь пруда в летний полдень. Видимо, даже эльфам иногда надоедает гневаться.

– Я… я не хотела, чтобы так все получилось… – прошептала Илаке.

В ответ эльф промолчал.

– Нет, правда…

– Ну и что? Кому стало легче? Тебе? Мне? Грину?

– Вы не дали мне даже возможности извиниться. Нам надо было остаться на хуторе и дождаться, когда ему станет легче.

– Что-то я не могу понять, Ила, ты перед кем решила извиниться? – устало спросил Ириен. – Если перед Грином, то ему оно никак не поможет. Насколько я понимаю, покаянные слова целительной силой не обладают. Если он жив, то, скорее всего, рад-радешенек, что избавился от нас обоих. А мне глубоко наплевать на твои душевные порывы. Не стоит их тратить на меня, я скотина неблагодарная.

Илаке жалостливо всхлипнула. Надо сказать, почти искренне, печалясь о судьбе раненого стрелка и о собственном постыдном поведении. Большой прогресс, если учесть, что люди в ее нежном возрасте если кого и жалеют, то исключительно самих себя, свою собственную драгоценную персону.

– Завтра мы будем в Ритагоне, Илаке, и я наконец сбуду тебя с рук, – сказал Ириен, и даже в полнейшей темноте девушка поняла, что он криво ухмыляется. – И мне… мне насрать, поняла ты что-нибудь или прикидываешься. Все возможное впечатление ты на меня произвела и больше не старайся.

– Я не прикидываюсь, – взвилась Илаке.

Она даже подпрыгнула на кровати от возмущения. Злоязычный эльф все же умудрился зацепить ее за живое. И когда? Когда она раскаялась, призналась в своей неправоте и по всем законам, людским и божеским, заслуживала прощения или хотя бы снисхождения к юным годам.

– Тебе виднее. Лицедейка из тебя действительно пока никакая.

– Я… я не хотела его смерти.

– А чего ты хотела? Подразнить нас своей выходкой? Развлечься? И как, понравилось? Нет?! Очень странно. Это ведь так забавно – поваляться под кучей мужиков. Или ты думала, что все на свете жаждут послушать твои ученые речи? От твоего ума, похоже, пострадало больше людей, чем от иной глупости. Скажу тебе прямо, Илаке, ты мне сразу не понравилась.

– Не нужно было соглашаться на предложение отца, даже ради дружбы. Я не хотела ехать к брату.

– А я связался с тобой не ради твоего отца. По мне, так ему давным-давно нужно было бы тебя выпороть, а еще лучше посадить дней на десять на хлеб и воду в чулан, предварительно выдрав как следует. Чтоб ты знала, я променял согласие доставить тебя к брату на обещание Дугнаса позаботиться о Нили.

– Ах, какой мы, оказывается, заботливый и человеколюбивый. Жалко стало бродяжку и солдатскую подстилку? А как же превосходство эльфов над людьми во всем?

– Тут ты совершенно права, любить людей мне совершенно не за что, деточка, – процедил Альс сквозь зубы. – Ничего хорошего в вас нет. Обмен тебя на Нили был в принципе равноценный, хоть она простая крестьянка, а ты начитанная барышня из хорошей семьи. Но в сравнении с тобой Нили просто образец благоразумия и здравого смысла. Похоже, мне следовало досмотреть, чем кончилось бы дело в роще. Тогда и Грин остался бы невредим.

– Я…

Альс грубо оборвал девушку.

– Сделай так, чтоб я слышал и видел тебя как можно меньше! – рявкнул он, а потом подумал и добавил: – А если хочешь, то вали обратно в Долью. Держать не стану.

– Я не смогу одна…

– А со мной ты попадешь только в Ритагон, – отрезал эльф.

Есть на свете людские города прекраснее, есть древнее и величественнее, чем Ритагон. Это Ириен знал не понаслышке, а имел возможность убедиться собственными глазами. Инисфар с его каналами и постройками из разноцветного камня был прекраснее. Даржу основали за несколько тысяч лет до того, как пало Осскильское королевство, и проклятый король Эверанд именно там получил благословение у Первожреца. Величественнее Хисара с его золочеными башнями, улицами, выложенными розовыми плитами, фонтанами и садами, беломраморным дворцом властителя Сигирина не было и не будет по обе стороны Вейсского моря. И все же только в Ритагоне Ириен обретал ощущение дома.

С Симарского холма на Ритагон открывался изумительный вид. Отсюда были видны все храмовые купола и башни, острые шпили дворцов и яркая черепица крыш простых домов и даже кусочек гавани. Когда-то на вершине холма была дозорная крепость, охранявшая подходы к городу со стороны суши. Теперь от нее остались лишь развалины и древний храм Пестрых богов. Сколько помнил Ириен, в храме никогда не было постоянных жрецов или послушников, да и сомнительно, чтобы в Игергарде еще оставались осколки старого жречества. Но всякий конный или пеший путник, собиравшийся спуститься с холма в объятия столицы Лейнсрудского герцогства, непременно сметал пыль с алтарей и оставлял хоть какое-нибудь пожертвование во славу древних богов. И как бы ни старались позабыть об их существовании адепты иных верований, но слишком уж часто всуе поминался и злой бог судьбы Файлак, и слепая сестра его Каийя – богиня удачи-неудачи. Иные малые боги вспоминались чаще или реже, с поводом и без повода, но особенно тогда, когда людям хотелось заручиться поддержкой всех возможных божеств, которыми полнился этот беспокойный мир.

Ириен уже давненько не бывал в этом храме, но за прошедшее время ничего не изменилось. Идеально круглая чаша Сайнена, бога первой крови, до краев наполненная ледяной прозрачной водой. Мягко светилась статуя кошки, посвященная богине встреч и разлук Турайф. Блестящие от бесконечных прикосновений черные бронзовые руки Фай-лака и неровный белый камень бога тайн и лжи Ру-дайса. В храмах Пестрых богов никогда не было более четырех алтарей или менее двух. «Наверное, чтобы люди не выбирали кого-то одного, избранного, из обширного и запутанного пантеона», – подумал Ириен, по очереди разглядывая алтари. Он не считал себя верующим, но истории Пестрых почему-то всегда вызывали в нем отклик сочувствия. Еще бы! Те, которые теперь зовутся Старыми, в свое время потеснили Пестрых, выиграв в неравной схватке, и завладели миром, едва его не погубив. Так утверждали легенды, а в детстве Ириен неизменно сочувствовал бесхитростным наивным богам, у которых бессовестно, обманом отняли власть чересчур резвые новички. А еще говорят, что в древние века мир был совершеннее. Ириен по этому поводу придерживался мнения своего давнего друга, человека по имени Мэд Малаган, утверждавшего, что мир был, есть и пребудет вечно сущим бардаком и никакие боги не смогут упорядочить его настолько, чтобы приблизить хоть на шажок к тому совершенству, которое, несомненно, изначально задумано Творцом.

В храме сильно пахло теплой пылью и немного старыми благовониями. Ириен с удовольствием чихнул, сочтя это за хорошую примету.

Илаке, никогда не видевшая храма Пестрых богов, таращилась вокруг круглыми глазами, но делала это молча. За что Ириен был ей бесконечно благодарен. Пусть смотрит, если хочет, только тихо и без болтовни.

Спешить было решительно некуда. Ритагон ждал его возвращения столько лет, подождет еще немножечко. А посему Ириен выполнил обряд по всем правилам. Согрел руками холодный камень Рудайса. Тайн предстоит выяснить немало, и лжи будет предостаточно. Бросил серебряную монетку в прорезь между лапками кошачьей статуэтки, жертвуя во имя будущих встреч, и, проколов палец булавкой, уронил капельку крови в чашу Сайнена. Согласно обычаю, всякий, кто носит меч, должен отдавать частичку собственной крови, чтобы не лилась зря кровь невинных. И судя по тому, что довелось увидеть в своей жизни Ириену, Сайнен, бог первой крови, уже давным-давно не принимал жертвы.

Файлаку же Познаватель ничего не пожелал пожертвовать. Как всегда. У них с богом были старые счеты.

– Вы верите в этих богов? – спросила Илаке с легким недоумением.

– Верю, – буркнул эльф, лишь бы отвязаться.

– Да они и не боги уже, люди их почти забыли…

– А я вот, например, хорошо помню, – усмехнулся Ириен, глядя, как у девчонки отнимается дар речи. – Для тебя они, может быть, и пыльная древность, а для меня – нет.

Эльф нагло врал, потому что Пестрые боги ушли за много веков до его рождения. Но, в конце концов, временное онемение подопечной было для него честно заслуженной наградой за два шестидневья повышенного напряжения и бдительности.

Они спустились с холма и, благополучно миновав широченные новые ворота, въехали в Ритагон. За двадцать лет город не успел разрастись вширь настолько, чтобы Ириен не узнавал бывших предместий, поглощенных теперь Ритагоном, очутившихся в черте городской стены. Новообращенных горожан магистрат тут же обязал замостить камнем улицы перед домами. Те из домовладельцев, кто поумнее, скинулись в общий котел и наняли строительную артель, сделав положенное сразу и надежно. Иные же, не найдя общего языка с соседями, решили задачу своими силами, от чего улочки получились рябыми от разномастного материала и перемежающихся с ним грязных ям. Такое случалось не раз и не два, люди из века в век совершали одни и те же ошибки, каждый раз выбирая между дешевой и плохой работой и дорогим качеством в пользу первого. И даже непомерно высокие штрафы градоначальства за колдобины на дорогах не могли изжить стародавнюю привычку жадничать по мелочам.

Ириен быстро нашел маленький аккуратный домик Птиера, старшего брата Илаке, недавно перестроенный в соответствии со вкусами нового владельца, с остатками сада за низким забором и миниатюрным огородом. Дугнас ничуть не преувеличивал, когда утверждал, что сыну в Ритагоне живется хорошо. Свежая побелка, посыпанные песком дорожки в саду, пестрые коврики, вывешенные на просушку, – зоркому глазу все говорило о достатке и уверенности хозяев дома в своем будущем.

Птиер оказался до такой степени похож на своего родителя, что эльфу стало не по себе, словно время двинулось вспять и перед ним стоит молодой Дугнас. Те же кудри, тот же смелый взгляд и точно такая же солнечная улыбка. Кажется, он даже обрадовался возможности познакомиться со старинным приятелем отца, о котором наверняка немало слышал в детстве. Птиер представил свою жену, миниатюрную улыбчивую брюнетку, похвастался годовалым наследником, кучерявым ясноглазым малышом, ковыляющим на нетвердых ножках, и Ириен, конечно, принял бы приглашение заночевать, не испытывай он острейшего желания поскорее распрощаться с Илаке.

– Я очень сожалею, господин Виним, но в Ритагоне у меня множество дел, – заверил Ириен. – Я свою миссию исполнил, доставив вам сестру, а теперь вынужден откланяться.

Илаке оставалось только дивиться, каким образом ее вечно раздраженный телохранитель вдруг превратился в вежливого и церемонного господина, раскланивающегося с братцем с изяществом, достойным королевского дворца. Ей тоже перепало от сего пирога вежливости. Ириен не поскупился на любезную улыбку, изменившую его лицо до неузнаваемости. Только глаза оставались холодными и злыми, мол, не стоит обольщаться, милая.

– Всего наилучшего, сударыня. Надеюсь, вас не слишком утомило наше путешествие. Счастливо оставаться.

Девушка в ответ изобразила книксен, не слишком вязавшийся с мужским платьем. Она молча глядела, как зловредный эльф вспрыгивает в седло и покидает ее жизнь, оставляя в душе горькую занозу, слишком болезненную, чтобы быстро забыться. Она даже сама не поняла, зачем побежала следом.

– Ириен! Ириен!

– Чего тебе? – спросил он неласково.

– Вы простили меня?

Он склонился ниже, со странным любопытством разглядывая девушку.

– Для тебя это важно?

– Не знаю… наверное… может быть…

– Простил. Разве дело в моем прощении или непрощении? Все ведь закончилось более или менее благополучно. Грин скоро выздоровеет, ты будешь жить в одном из самых красивых городов мира. Важно ли что-нибудь еще? У тебя впереди целая жизнь, чтобы понять.

– Что понять?

– Все, – ухмыльнулся Ириен и тяжело вздохнул. – Как ты мне надоела, Ила, если б ты только знала.

Когда дом Птиера исчез за поворотом, он со спокойной совестью выкинул вздорную девицу из своих мыслей. Помнить об Илаке было все равно что помнить о камушке, случайно попавшем в сапог. Дугнасу всегда не везло с женщинами, будь то возлюбленные, жена или дочка.

Глава 3

ЯЩЕРИЦЫ И САЛАМАНДРЫ

Жизнь продолжается… несмотря ни на что.

Джасс, человек. Поздняя осень 1691 года

Кое-кто утверждает, что у кошек двенадцать жизней. Хотя весьма сомнительно, чтобы этот кто-то проверял сей факт досконально. Кошки, само собой, таинственно молчат. На то они и кошки.

А вот Джасс точно знала, что у нее много жизней. Уже примерно шесть. Вот, судите сами: первая началась, как у всех людей и нелюдей, из чрева родительницы, где-то на берегу северного моря; вторая прошла в стенах Ятсоунского храма; третья – в Храггасе, проклятой аймолайской дыре. Четвертая началась в день, когда под напором селя сгинул Храггас, и протекала до падения самой Джасс в хисарскую яму; затем случилась пятая жизнь, знаменуемая присутствием незабвенного лангера-эльфа, и вот оно, начало новой, шестой жизни – без Ириена Альса, после него. И если предположить некое скрытое сродство женской и кошачьей природы, то впереди бывшую жрицу бога-странника, бывшую Сестру хатами, бывшую возлюбленную эльфа, и прочая, и прочая, непременно поджидали еще шесть жизней. Одна другой интересней и опасней. Хотя если внять мнению Джасс, то она как раз остановилась бы на пятой. Наверное… Ну да ладно, разве злой бог судьбы спрашивает мнения смертных?

Приятно все-таки иногда ловить на себе восхищенный мужской взгляд. Особенно после того как некоторое время представители племени носящих штаны взирали на тебя либо как на помесь отравленного ножа, ядовитой змеи и зажигательного снаряда, либо как на живой памятник чужой славе. И то и другое очень быстро начинает утомлять. Джасс специально сделала лишний круг по залу, чтобы убедиться в истинности своего впечатления. Так и есть. Вот он, высокий господин в алом колете, черноволосый, черноглазый и смуглый, как аймолаец. Слава богам, на оттенке загара его сходство с жителями проклятой Аймолы и заканчивалось. Очень хорошо, что в Маргаре не привилась мода на маски, как в Дарже или на Эрмидэях. Аккуратно подстриженная бородка клинышком при безупречно выбритых щеках, вьющиеся крупными локонами волосы по плечи, ровные зубы, мужественный профиль. Ну что еще надо для того, чтобы считаться в Инисфаре эталоном красоты? Разве только плотно набитый золотом кошель. Но у черноглазого, видимо, и здесь не имелось никаких проблем. Усыпанные драгоценными камнями ножны для кинжала – это раз, рубин в серьге размером с ноготь большого пальца – это два, наимоднейший покрой платья – это три. Более чем достаточно для опытного взгляда.

Мужчина снова одарил Джасс пламенным взором, порядком смутив. Она, помимо воли, глянула в зеркало на соседней стене. Глубокий вырез спереди обнажает как раз столько, чтобы оставалось место для фантазии, шея длинная, волосы уложены так, чтобы никто не догадался об их неприличной длине. И даже на лице просматривается некая миловидность: губки яркие, глазки дерзкие, легкий румянец намечается. Вроде бы есть достоинства, от которых можно воспылать, а все одно не верится. Джасс всегда, практически с детства знала, что ничего особо выдающегося в ее внешности нет. Во всяком случае, редкостной красоты, которая заставляет мужчин столбенеть на месте, терять рассудок и сподвигает на сложение виршей, так точно нету. Альсовы же безумства легко списывались на сугубо эльфячью эстетику. Всем известно, что у остроухих полно всяческих вывихов по части понимания красоты. Так что, когда Альс впадал в восторг от изгиба ее коленки, можно было не смущаться и спокойно принимать комплименты. Только один он и способен углядеть эту немыслимую гармонию линий. От несвоевременных воспоминаний об эльфе вдоль позвоночника пробежал холодок, заставивший Джасс поежиться.

– Замерзли, сударыня? Здесь всегда гуляют сквозняки.

Его дыхание шевелило волоски сзади на оголенной шее. И перегаром не пахло.

– И не только сквозняки, – улыбнулась Джасс.

– И не только гуляют, – хмыкнул он.

Вот это верно, в самую точку. Теперь самое время обернуться и поглядеть на него вблизи. Лицом к лицу, так сказать. А пахло от его одежды приятно, чем-то сладким, но свежим, и взор его далеко не сразу скатился в ложбинку между грудями. Для маргарца это подвиг.

– Хотите пригласить на танец?

– А можно?

– Нужно. Заодно и согреемся.

Они легко влились в круг, подхватив ритм несложных движений. Музыка не прерывалась, кто-то, устав, уходил, кто-то присоединялся, менялись партнеры. И так до тех пор, пока музыканты не выбьются из сил или не останется ни одной пары танцоров. Еще один удобный маргарский обычай.

Из лангеров не умели нормально танцевать только Тор и Пард. Тор – из тангарской скромности, а в Оньгъене танцы вообще считались бесовским занятием и Парду негде было научиться по молодости лет. Джасс пробовала учить, но бросила это занятие, проще горного медведя заставить плясать.

Нынешний ее кавалер двигался свободно, знал все положенные фигуры и ни разу не наступил на ногу. Совсем как Альс.

«Демоны! Сколько можно?! – мысленно взорвалась негодованием Джасс. – К чему эти напоминания? К чему?»

– Что, надоело? Или уже согрелись?

Она мигом согнала с лица гримаску недовольства.

– Душно.

А только что было холодно. Впрочем, ничего удивительного, от пристальных взглядов можно и вовсе растаять. Как фруктовое желе в фаянсовых вазочках, которое подается на таких вот балах для разномастного сброда, только и способного, что заплатить за приглашения. Джасс, к слову, шелковый листочек с вензельком не стоил даже медного итни. Услуга за услугу. Она хотела немного развеяться, а леди… хм… неважно кто… хотела избавиться от домогательств некой влиятельной особы. И вот влиятельная особа залечивает синяки и шишки, леди наслаждается обществом нового любовника, а Джасс обновляет собственные познания в светской жизни. Откуда они могут взяться у деревенской ведьмы, бывшей воительницы-степнячки и возлюбленной знаменитого лангера? От храмового воспитания, от врожденной наблюдательности, от знакомства с эльфийским принцем-бастардом да эрмидэйским неудавшимся герцогом. Разумеется, Джасс никогда не чувствовала бы себя в благородном обществе как рыба в воде, для этого надо родиться у знатных родителей и с молоком кормилицы впитывать навыки и привычки. Зато она могла очень удачно изображать из себя ноблеску, не перебарщивая сверх меры, как это водится у куртизанок. Иногда этого хватало, чтобы пустить пыль в глаза и сбить со следа.

Кавалер галантно вывел ее из танцевального па и повел куда-то в прохладные сопредельные анфилады, обычно пустые и гулкие, а сегодня в честь праздника залитые светом, со стенами, увешанными гирляндами живых и сухих цветов. Как-никак Духова ночь на дворе.

Кстати пришлось припасенное таинственным незнакомцем желтое ароматное яблоко, которое они съели напополам.

– Теперь, когда мы преломили пищу, уже не сможем быть врагами, – заявил он.

– Это степняцкий обычай и в Маргаре почитается варварским.

– А мне он очень по душе.

– Мне тоже. Больше ничего преломить не найдется? Например, свежей лепешки с зеленью? – обнаглела Джасс.

– Сожалею, сударыня, я оказался не настолько дальновиден, как может показаться.

Он рассмеялся так заразительно и искренне, что Джасс почти ему поверила. Болтать о том о сем с ним было приятно во всех отношениях. Может быть, он еще и поможет ей забыть об Ириене Альсе? Хоть ненадолго.

Некстати припомнился смазливый и неглупый провинциальный чиновник, так красиво ухаживавший за одинокой постоялицей соседней гостиницы, даривший трогательные букетики, корзинки со сластями и отрезы кружев. Но стоило ему приблизить свое лицо и приоткрыть рот для поцелуя, как у Джасс едва не началась рвота. В основном от отвращения к самой себе. Кружева пришлось вернуть. Да их и пришивать-то было не к чему.

Интересно, а с черноглазым она сможет поцеловаться? Вполне даже вероятно. Тем паче что их головы становились все ближе и ближе. И что дальше?..

– Дрэгор Банн, – вдруг сказал он.

– Что?

– Мое имя – Дрэгор Банн.

Джасс от неожиданности нервно по-девчоночьи хихикнула. Так разрушаются иллюзии.

– Вот как…

В Инисфаре о господине Банне не слышали лишь глухонемые от рождения младенцы. Джасс тоже слышала, но видеть – не видела. Вот и довелось.

– Я вас разочаровал, сударыня Джасс?

– Не так чтобы очень.

– А вы меня нисколько. Я кое-что слышал о вас и вот решил сам удостовериться в истинности слухов.

– И?

– Не знаю, кто лепил ваше тело, но оно совершенно. Для определенных целей. К вам достаточно прикоснуться, чтобы развеялись все сомнения.

Джасс прекрасно понимала, о чем речь, и все же уточнила:

– Сомнения? В происхождении?

– У аристократки не может быть таких литых мышц. Вы же словно бронзовая статуя. Да, именно чистая бронза под кожей.

А ведь прав господин Банн. Хэйбор слепил ее с помощью мастерства, тренировок и небольшого количества магии на зависть любому бойцу. Порой даже Альс, кипя от ревности, говорил что-то вроде: «Эта сволочь знал, что делает». У оллавернских магистров даже мимолетные прихоти облекаются в форму, близкую к совершенству. А Хэйбор задумал сделать из девочки-дикарки настоящую воительницу, безродную дешевую глину превратить в великолепную разящую бронзу.

– Польщена. Что дальше?

– Сразу берете быка за рога?! – хохотнул Дрэгор. – Похоже, вы и в самом деле были хатамиткой. Это великолепно.

– Пока что я ничего великолепного не увидела. Может быть, я не туда смотрю?

– Не нужно злиться. Я вам друг. Поверьте мне, пожалуй, во всем Маргаре у вас не будет друга ближе, чем я.

– Серьезно? – Она делано округлила глаза.

– Вполне. Если не считать господина Шого, который прошлым шестидневьем отбыл в неназванном направлении и, скорее всего, уже за пределами Маргара. Вы же остались в гордом одиночестве, и, право слово, мне представляется сущим безобразием, что такая женщина, как вы, живет в дешевой гостинице, кушает что попало и общается со всякой мелкой швалью, зарабатывая себе на жизнь такими же мелкими делишками, совершенно не достойными ни ваших талантов, ни славы. Разве не так?

Именно так и обстояли дела. Гостиница и еда еще куда ни шло, но вот что касается «мелкой швали», то тут господин Банн угодил в самую точку.

– У вас есть достойное предложение?

– Есть. И уверяю вас, оно чрезвычайно доходно.

– Если это…

Дрэгор Банн недаром славился невероятной проницательностью.

– Ни в коем случае. Никаких грязных дел на крови. Только чистые деньги. Клянусь.

О боги, все-таки прав был Ярим, когда говорил: «Дитя мое, твои руки по локоть в крови, но ты наивна, как пухлощекий младенец». А ведь совсем недавно Джасс вполне серьезно решила, что сей черноглазый господин заинтересовался ею как женщиной. Скорее уж ее станет вожделеть сам Великий маргарский князь. У Дрэгора Банна могут быть только деловые интересы. Иначе ему бы не принадлежал почти весь Инисфар. Не буквально, разумеется. Но разве не золото правит этим миром?

Конечно, он не мог устоять перед соблазном купить женщину самого Ириена Альса. Благородно предоставив возможность самой назначить цену собственным талантам и умениям. Если бы мог, то купил бы в полном смысле слова как рабыню, заплатив любые деньги за одну только возможность сказать в кругу таких же, как он, акул: «Хатами Джасс в соседней комнате вышивает для меня шелком по бархату». Что ж, видно, так устроил сам Файлак, чтобы ее всегда продавали и покупали. Сначала родня, потом ятсоунские жрицы, потом храггасцы, потом Сестры, теперь вот Дрэгор Банн.

– Как вы относитесь к контрабанде, сударыня? – ласково улыбнулся он, прижимаясь губами к запястью Джасс.

– Сугубо положительно.

Ткань, из которой было пошито платье Джасс, завезли в Маргар контрабандой из Свенны, иначе оно стоила бы вдвое дороже.

Дрэгор расцвел довольной улыбкой, как магнолия в летних сумерках. Сделка состоялась. Оставалось только надеяться, что к обоюдному удовлетворению.

«Шестая» жизнь Джасс, помимо ее собственной воли, получалась весьма причудливой. Дрэгор Банн против всех ожиданий сделал ее не просто одной из своих подручных, а чуть ли не правой рукой. Ну, если не правой, то левой – точно. Джасс думала, что ей будет отведена роль телохранительницы, но Банн для начала поставил ее надзирать за своей обширной флотилией разномастных лодчонок. Приказывать сотне отчаянных сорвиголов дело не совсем женское, особенно в Маргаре. Просвещенный Инисфар мог поощрительно взирать на даму с ученой университетской степенью, на женщину в доспехах – воительницу или на купчиху, принявшую прибыльное дело из рук отца или мужа. Высший свет рукоплескал Арайе-страннице, отважной исследовательнице далеких земель, сумевшей несказанно раздвинуть границы обитаемых земель до самого Великого океана. Отдельной категорией были волшебницы. Впрочем, к магам относились одинаково, невзирая на пол. Не имеет значения, кого бояться больше – мужчину или женщину. Но все послабления касались лишь высшего общества и избранных, а обычные женщины по-прежнему почитались чем-то вроде разновидности домашнего скота.

Посему Джасс занималась порученным делом тайным образом, действуя проверенными методами из арсенала хатамиток. Ибо сказано: дай человеку донести на ближнего своего – и ты сделаешь его по-настоящему счастливым. Гордые контрабандисты с радостью стучали друг на дружку, донося о каждом просчете конкурента, а главное, о тех прецедентах, когда кто-то работал на двух хозяев или на княжью таможню. Овеянные романтическим ореолом лихие парни, славившиеся своими отчаянными схватками с законом, на поверку оказывались обыкновенными двурушниками. Хитрецы старались обхитрить всех сразу и своего покровителя в том числе, продаваясь с потрохами властям. К счастью для Дрэгора, маргарские власти оставались традиционно продажны, и купить чиновника по-прежнему не составляло ни малейшего труда.

Джасс грешно было бы жаловаться на жизнь под покровительством господина Банна. Полгода она как сыр в масле каталась, не испытывая ни малейших денежных затруднений. Вкусно ела, сладко пила, мягко спала, ведя размеренный образ жизни обеспеченной женщины со стабильным доходом. Другой разговор, что для сохранения тайны ей пришлось изображать любовницу господина Банна, но это уже издержки образа жизни. Не так ли?

– Как тебе украшения?

Серьги, браслет и колье из серебра с жемчугом сделали бы честь даже княгине. Тонкая работа, так отличающая маргарских ювелиров от их коллег с юга, где в цене массивные камни и много-много золота, чем больше блеска, тем лучше. Ажурные звенья, рисунок каждого изображает цветок или птицу.

– Красиво.

– Они твои.

Дрэгор без трепета встретил тяжелый взгляд Джасс. Они были на людях, в лавке поставщика княжеского двора. Поэтому женщина быстро натянула на лицо маску радости, пока никто ничего не заметил.

– Спасибо, Дрэгор. Ты умеешь выбирать подарки, – прощебетала она, подставляя запястье и шею, для того чтобы слуги застегнули замочки украшений.

На смуглой коже серебро матово светилось, оттеняя неяркую внешность бывшей хатами с самой лучшей стороны.

«Ведь что-то же нашел в ней лангер-эльф», – думал Дрэгор Банн, разглядывая свою так называемую любовницу со всех сторон. Он озабоченно искал ответ на свой вопрос и не находил его. Ну что в ней такого? Ни тебе роскошных форм, ни тебе неземной прелести черт. Даже волосы какого-то невнятного коричнево-бурого цвета, не черные и не русые. В Маргаре идеал красоты выглядел несколько иначе – шелковые локоны, лучше каштановые, ярко-зеленые или голубые глаза, белая кожа, большая грудь. Касательно эльфиек… тут отдельный разговор. Спору нет, они прекрасны, каждая по-своему, но, положим, эльфу за его долгую жизнь успела наскучить их изысканная красота. Тогда что остается? Характер? Ум? И с тем и с другим у Джасс было все в порядке, но и только. Дрэгору это обстоятельство представлялось странным, и он подозревал, что с женщиной не все так просто.

Она безучастно наблюдала за городским пейзажем, откинувшись на подушки внутри экипажа, и ни единый проблеск истинных чувств не отражался в черных глазах. Бывшей хатами не хватало манер и лоска, дабы сойти за благородную, но, когда она сидит молча и смотрит в пространство, можно подумать невесть что. Да и двигается она ловчее, чем иная акробатка. Никакого тебе косолапия и кривой спины, и конечно же такая ни в коем случае не наступит себе на подол.

Джасс умела разметать в клочья все умозаключения своего работодателя. Вместо того чтобы опереться на протянутую руку, она молча подобрала юбки и, отпихнув его плечом, спрыгнула с подножки. Дрэгору пришлось чуть ли не бегом бежать следом за ней.

– Какого демона?! – взъярилась женщина, едва они переступили порог дома.

– Если тебе не понравилось, можно в любой момент вернуть, – пожал маргарец плечами.

– Будешь на своих девок навешивать цацки, – прорычала Джасс, сдирая с себя украшения и швыряя их на стол.

– Сегодня ты изображала мою девку, – напомнил Дрэгор.

– Что?!

Демоны! Она была не просто хороша, когда молниеносно развернулась всем телом, сверкая черными звездами глаз, полных пламенного гнева. Право слово, она могла затмить собой любую королеву. На целый миг не было в целом мире женщины прекрасней. А этот разлет бровей! А эта шея! Берегись, Дрэгор Банн, ради такой можно пожертвовать жизнью и по-смертьем.

– Еще одна побрякушка, еще один такой покровительственный жест, и наше соглашение будет разорвано, – прохладно сказала Джасс. – Одно дело выглядеть подстилкой в глазах таких же подонков, а другое дело, когда ты ведешь себя со мной так, словно только что вылез из моей постели.

Снаружи пламень, а внутри лед. Эльф в самом деле мог попасться в такую ловушку.

– А что бывает с теми, кто вылезает из твоей постели? У них уши заостряются?

Весь Инисфар знал, что она была любовницей сразу двух эльфов – Альса и Яримраэна. У них, говорят, можно и так. Мужчины совершенно не ревнивы и с радостью поделятся удовольствием с другом и сородичем. Интересно, как они это делали, по очереди или сразу втроем? Пошлые мысли лезли в голову как-то сами по себе.

– Тебе это не грозит, – широко ухмыльнулась Джасс. – Но ты рискуешь договориться до того, что вообще останешься без них.

Она тоже слышала эти сплетни. Они ее не задевали, скорее веселили. Если развивать мысль дальше, то почему бы не записать ее в полюбовники всех лангеров сразу? Один только Сийгин чего стоил. Иногда ему достаточно было бросить один взгляд на даму, чтобы та начала тихо млеть и мечтать о бурной ночи любви в его объятиях. Объятия и бурные ночи – пожалуйста, но больше от Сийгина ничего ждать не приходилось. Через день он уже не мог вспомнить имя очередной пассии. Лангеры вообще без зазрения совести пользовались своей славой в любовных делах направо и налево. Женщины их любили и не питали особой надежды на серьезные намерения.

Все высокие словеса о вечной любви на деле разбивались о тяжелые будни. Жизнь – она как громоздкий камень. Натаскаешься его за день, и уже не до высоких чувств. Теплое тело под боком, немного ласки – вот и вся страсть. Пард был прав, когда говорил, что Альсу несказанно повезло с возлюбленной. Она оказалась эльфу настоящей ровней. Такое бывает редко, чтобы женщина могла прикрыть твою спину в бою.

– Я не пойму, кому ты хранишь верность?

Джасс спокойно выдержала испытующий взгляд маргарца.

– Себе. Либо мы будем вместе работать, либо спать.

Спать с Дрэгором… или еще с кем-то… эта идея несколько раз посетила бывшую хатамитку, но здравый смысл победил. Такие, как Банн, умеют только владеть. Конем, домом, золотом, женщиной…

– Обычно я умею совмещать приятное с полезным.

– Я полезная, – заверила его Джасс, сменив тон на более миролюбивый. – И только.

Ей вовсе не хотелось ссориться с Дрэгором. От него много чего зависело. В том числе и ее нынешнее благополучие.

– Тогда сделай полезное дело, дорогая подруга, – улыбнулся Дрэгор, тряхнув своими смоляными кудрями. – Пропал один мой доверенный человек. И…

– Совсем иной разговор, дорогой друг, – ответствовала бывшая хатами. – И?

– И забери серьги… и все остальное. Они в самом деле всего лишь мой тебе подарок.

– Я подумаю.

Серебро пролежало на столе еще шестидневье, пока его не украла одна из Банновых наложниц. За что была нещадно бита. А Джасс собственноручно прикладывала к ее разбитому носу холодную мокрую тряпку. Но подарок так и остался бесхозным.

Снимать отдельный дом Джасс не решилась. Еще жив был в памяти ханнатский дом с его теплыми, прогретыми солнцем стенами, скрипучими ступенями и полосатыми рыбами в бассейне. Завести новое жилище все равно что изменить любимому, обмануть верящего. Но и продолжать кочевать по гостиницам ей тоже не хотелось. Проблема решилась как бы сама собой. В особняке господина Банна, что на Цветочной площади, Джасс поначалу отвели целое крыло, но она так и не сумела придумать, что делать с пятью комнатами на первом и тремя комнатами на втором этаже. В одной она спала, в другой ела и занималась делами, все остальные пустовали и зарастали пылью. Сколько ни изображай из себя благородную даму, а истинная природа лезет из каждой поры, как пот из усердного жнеца. Джасс не стала тратить усилия, чтобы в приватной обстановке поддерживать образ, созданный в Духову ночь. Никаких тебе причесок, побоку домашние платья и чепцы, туда же пуховые тапочки. Зимой в Маргаре не шибко холодно, но и не так тепло, как в Храггасе или Чефале. Не к добру припомнив свое несчастливое отрочество, Джасс подобрала под себя ноги в простых деревенских носках, которые по случаю прикупила на базаре. Она знала, как выглядит со стороны: широкая юбка поверх нижней рубашки и толстая шерстяная шаль на плечах, всклокоченная в приступе задумчивости шевелюра, обкусанные ногти. А если учесть, чем она сейчас занималась, то вот тебе портрет деревенской ведьмы.

– Колдуешь помаленьку?

Привычка Дрэгора подкрадываться со спины и заглядывать через плечо бесила Джасс несказанно. В ином случае он бы схлопотал чем-нибудь тяжелым в лоб, но сейчас она была занята.

– Выйди вон и закрой за собой дверь, – сказала она, не оборачиваясь и не отрывая взгляда от созданного только что узора из всяческого подручного мусора.

– Когда ты злишься, то начинаешь говорить с эльфийским акцентом, – промурлыкал маргарец.

А что сделаешь, если у кое-кого злиться получалось лучше всего? Стоит раз скопировать интонации, и больше от них не отделаешься.

– Когда ты шпионишь, то чересчур громко сопишь носом.

Дрэгор и не подумал уходить. Наоборот, он удобно расположился в кресле по правую руку. Красивый, томный и опасный, как неприрученный дикий кот.

– Я просто любопытствую. Все эти перышки, зеркала, свечки и ниточки. Только не говори, что ты так ищешь Жекка Крота.

На самом деле Джасс делала простейшую «ракушку» – ритуал примитивный, но никогда не дающий сбоев. Перья из подушек, нитки, огарки свечей, осколки зеркал, хлебный мякиш и криво наломанные веточки образовывали, зависая в воздухе над столешницей, забавную спираль, вершинку которой венчала желтая бусина, обозначавшая саму гадальщицу. Перышки распушились, нитки извивались, крошечные огоньки свечей отражались в зеркалах – зрелище по-детски завораживало своей несерьезностью. На Йони – эльфийский Новый год – жрицам Оррвелла полагалось гадать, и гадание всегда сбывалось. Главное – правильно ставить вопросы. Джасс гадала на следующий год. Выходила всякая и всяческая чушь, но если отбросить глупости вроде «дальняя дорога» и «удар попусту», то в комбинациях компонентов отчетливо читалось «перепутье».

– Не скажу.

– Почему бы тебе не рассказать все старому доброму Дрэгору?

– Все что я о тебе думаю? У тебя уши повянут.

– Неужто? Говорят, ты была заклинательницей погод.

– А ты удивительно догадлив, – чуть презрительно фыркнула Джасс.

Семилучевая звезда с руной «бэллор» все время болталась у нее на груди, да и не скрывала она своего богатого на события прошлого. Кроме одной важной детали, разумеется.

– И что нагадала?

– Много всякого, – уклончиво проворчала бывшая жрица. – Тебя это точно не касается.

– На эльфа своего гадала?

– Какой ты приставучий, Дрэгор Банн. Война в Игергарде давно закончилась, чего мне о нем переживать?

В самом деле, гадать на Альса бессмысленно. Он жив, и слава Оррвеллу. Наверняка где-то пристроился, чтоб мечи не тупились, и не скучает.

– Как-то ты очень уж уверенно говоришь. А вдруг сгинул твой Альс на Яттском поле и лежит в братской могиле?

Джасс скривила рот в сторону, стараясь не отрывать взгляд от желтой бусины. Выражая тем самым сомнение в правоте его слов. Узы обмануть невозможно, а они свидетельствовали об обратном. Как мало иногда нужно для счастья. Знать, например, что кто-то там далеко за морем сыт и не страдает от ран. Просто знать, и все.

– Тебе-то что до него?

– Мне любопытно, забыла ты о нем или страдаешь.

– По мне заметно, что я страдаю? – Джасс удивленно приподняла бровь.

– Говорят, у вас любовь была сумасшедшая.

– Была. И что?

– С тобой невозможно разговаривать, ведьма.

– Так молчи.

Попытки вывести на разговор об эльфе Дрэгор предпринимал не единожды, как и попытки аккуратно соблазнить свою новую подручную. Вот и сейчас он восседал в кресле в живописной позе, давая Джасс заодно убедиться в скульптурной лепке мышц на его груди. Убедилась. И нехолодно ему в расстегнутой до пупа рубашке. Совсем не потому, что маргарец испытывал неодолимую страсть к бывшей хатамитке. О нет, его влекла загадка и призрак Силы. Дрэгор, абсолютно и целиком лишенный всякого магического дара, каким-то звериным чутьем чуял в Джасс потаенную опасную тайну. Тайны манили его, как бабочку огонь. А знаменитый контрабандист не привык так запросто сдаваться перед неразрешимой проблемой.

– Чего тебе надо, Дрэгор? – спросила Джасс, прерывая ритуал.

Спираль развалилась и рассыпалась по столешнице, превратившись в обычную, ничего не стоящую кучку мусора. Гадальщица быстро смешала ингредиенты, разрывая последние магические связи.

– Мне погадаешь?

– Гадать вредно.

– Не вредничай, погадай. Меня терзают сомнения относительно будущих прибылей.

– Какие сомнения? Давай больше взяток и меньше суй нос не в свое дело. И без всякого гадания все будет хорошо.

Но от Дрэгора, если он чего пожелает, отделаться практически невозможно. Черноглазый контрабандист брал измором и не такие «крепости», пуская в ход поочередно лесть, угрозы, посулы, намеки. Он был из тех, с кем проще согрешить, чем объяснить, в чем грех. Джасс сколько могла упиралась, но в итоге Дрэгор получил что хотел.

– Все будет хорошо, если станешь более благоразумным, – равнодушно буркнула вещунья поневоле.

Она имела в виду себя, отношения с ней. Сегодня ее вполне устраивало ненавязчивое внимание Банна, а завтра все может измениться. А он, похоже, считает ее ящерицей. Дерзкой юркой зверушкой, которая в случае чего готова пожертвовать хвостиком, чтобы сбежать. Впрочем, это не так уж и плохо. Пусть себе тешится своими аналитическими способностями.

– А сумею ли я тебя соблазнить?

– Не сумеешь, – фыркнула по-кошачьи Джасс. – Это неэтично. С моей стороны.

– Что?

– Ты что, никогда не слышал такого слова?

– Я-то слышал, а вот…

– Меня в свое время просветили… хм… добрые люди.

Маргарец сладко улыбнулся.

– А добрые люди не просветили тебя насчет женского предназначения?

Она склонила голову к плечу и обожгла полночной чернотой зениц. Безмолвно вопрошая, мол, так-то уж и припекло ему затащить ее в постель?

– Есть обычные ящерицы, такие зелененькие, с хвостиками. Безобидные такие создания. А есть саламандры – огненные ящерки. Их в руках не удержать: сожгут до костей.

– Ты хочешь сказать…

– Да, именно. Я необычная ящерка, Дрэгор, – сказала она медленно. – Сладких тебе снов, мастер Банн.

Он ушел не слишком радостный, ворча себе под нос что-то про помешанных на эльфах полоумных девок, которым еще навоз из-под ногтей надо вычистить. Но поверить – не поверил. Так бывает, и с многоопытными контрабандистами тоже.

Наглость не столько второе счастье, сколько первое. И, скажем честно, зачастую единственное. Если бы не запредельная наглость, то Джасс непременно распрощалась бы со своей молодой цветущей жизнью в этот замечательный весенний день. Потому что только прожженная нахалка могла заявиться на встречу с господином Финкуром средь бела дня, чтобы обсудить выкуп Жекка Пракси, более известного как Жекк Крот.

Столь экстраординарная причина для рандеву поначалу заставила господина Финкура усомниться в умственных способностях Джасс. Как известно, убивать блаженных и сумасшедших дело заведомо богохульное и наказуемое, а суеверный контрабандист так не поступит никогда.

– Я не ослышался, дорогуша? Ты хочешь выкупить Крота? – переспросил он на всякий случай.

– Именно! – заверила его Джасс.

Выглядела дамочка самым престранным образом. Женщины не носят на голове «орочий хвост», такая прическа – исключительная привилегия мужчин. Был бы еще хвост приличный, а то пальма какая-то глупая. Скажем прямо, зрелище непристойное.

– Птичка моя, а зачем тебе Крот? – лениво полюбопытствовал Финкур, щерясь в похабной ухмылке.

– Коврик в спальню сделаю.

– Да ты шутница, сладенькая. Может быть, ты не знаешь, с кем разговариваешь?

– Знаю.

Истинная правда! Кто же не знает Финкура, человека, зарезавшего трех родных братьев при дележе отцовского наследства. Да и в воле ли человеческой позабыть эдакую мерзкую харю: один глаз выше второго, бугристый вислый нос и жабий вечно мокрый рот? От одного взгляда на Финкура у некоторых женщин случались преждевременные роды.

– И с кем?

– Хм… с человеком, у которого можно выкупить Жекка по сходной цене.

– Ну ты и наглая. Кстати, как тебя звать-то, миленькая? Мне говорили, что у Дрэгора завелась новая девка…

– Я не девка Дрэгора, сладенький. И меня зовут Джасс. Хатами Джасс, если тебе угодно.

Имя степных воительниц вызывало у маргарцев самые противоречивые чувства, от благоговейного восторга до нервного подрагивания. Господина Финкура, похоже, былая принадлежность Джасс к Сестрам не слишком впечатлила. А жаль, потому что она очень рассчитывала слегка припугнуть этого наглого типа. Наглого настолько, что он осмеливался уводить из-под носа Дрэгора лучшие заказы.

А все потому, что господину Банну, вместо того чтоб стараться залезть некоей хатамитке под юбку, сразу надо было пресекать на корню малейшие посягательства на свою власть, на свою территорию и на своих людей.

Все попытки наладить переговоры через посредников не увенчались успехом, и Джасс пришлось жертвовать собственной безопасностью ради освобождения такого ценного кадра, как Жекк Крот. Кротом его прозвали после немыслимо дерзкого побега из тюрьмы через прокопанный подземный ход. Он полгода копал лаз по ночам, да так ловко и скрытно, что никто из тюремщиков ничего не заподозрил. Его расчеты оказались точны, и на свободе узник очутился не только за стенами тюремного замка, но и в заранее условленном месте, где Крот заблаговременно назначил встречу своим соратникам. Дрэгор сам там был и с неподдельным восторгом рассказывал, как они стояли в недоумении на полянке и негромко материли Жекка, когда земля под их ногами дрогнула и из всамделишной кротовой норы вылез беглец, с ног до головы перемазанный глиной. Дрэгор оценил хитрость и решительность беглеца и на первых порах сильно помог ему деньгами и связями, а Жекк взамен стал применять свой изощренный ум на благо Баннова кошелька. Ухищрения, которые он изобретал для провоза особо ценной контрабанды, сделали бы честь иному инженеру. Дрэгор его ценил. А Джасс Крот просто нравился. Как талантливый человек.

– Сколько ты просишь за Жекка? – спросила настойчивая переговорщица.

– А с чего ты решила, что я его силком держу? Может быть, он ко мне по своей воле ушел?

Отлично, дружок! Ты любишь прикидываться дурачком? Сыграем в твою игру.

– Так мы его самого и спросим. Прикажи привести Жекка, я у него спрошу.

– Ишь чего захотела! А не хочешь сама прогуляться в гости к Жекку?

Финкур грубо и примитивно заманивал ее в ловушку, рассчитывая приобрести еще один козырь в игре против своего извечного конкурента и соперника.

– Отчего ж не прогуляться, если места красивые, – усмехнулась Джасс.

– Ты с ума сошла, – прошипел за ее спиной Касс, выбранный ею из числа Дрэгоровых подручных себе в помощники за хладнокровие и умение обращаться с мечом. – Будешь такой же заложницей, как Крот.

– Ну что ты? – прощебетала ласково Джасс. – Господин Финкур пообещает мне, что не станет меня задерживать против моего желания. Верно?

Бедолага Касс только дернулся всем телом в тщетной попытке предотвратить неизбежное. А старый жабообразный негодяй расплылся в довольной, подлой и лживой ухмылке.

– Верно, сладенькая.

И верно, кто это перед ним? Обыкновенная баба с предосудительной прической и неубедительным мечом, ростом ниже уха и вовсе не богатырского сложения. Таким место где? В лучшем случае на сеновале с задранной выше головы юбкой. Впрочем, на этой даже и юбки никакой нет. Штаны мужицкие. Так даже проще.

Мысли бандита читались по его лицу так же ясно, как письмена на оглашениях, развешенных на каждой стене: «Именем князя! Доставить живым или мертвым вора и убийцу, поименованного Финкуром». Кстати, сие благородное деяние оценивалось в кругленькую сумму, которая никому в здравом уме не помешает. Джасс усилием воли подавила приступ алчности, придав своему лицу более благостное выражение. Примериваться к толстой шее Финкура было еще рановато.

– Тады пошли со мной, девка.

– Я только с Кассом!

– Ну дык! С Кассом так с Кассом. Куды ж без него? – расхохотался контрабандист.

Они с Кассом выглядели жалко по любому счету – худая бабенка и прыщавый юнец – и должны были вызывать презрение и снисходительность, а значит, никаких лишних подозрений.

«Я просто маленькая ящерка, – мысленно нашептывала Джасс в спину бандиту. – Совсем незаметная зеленая зверушка, снующая между камней и трав. Не смотри на меня, я лишь ящерка, невзрачная, никому не нужная. Ты меня не видишь, большой человек, ты видишь маленькую ящерку. Зачем тебе ящерка, большой человек?» В голове сладко пели пчелы, звенели цвёты-колокольцы и маленькие цепкие лапки цокотали коготками по теплому каменному боку. А глаза заволакивало молочным прохладным туманом, засыпало тонкой серой пылью, слепило горячим ветром. И не осталось ни забот, ни тревог, совсем как в далеком босоногом детстве, где-то там, на бережку маленькой речушки, за которой только поля и луга, где в высокой траве шуршат зеленые ящерицы с блестящими глазками.

– Чего ты там бормочешь?

– Я?

Простенький такой заговор. Почти детский, почти незаметный. Его не учует ни один из амулетов на твоей широкой жирной груди, братец Финкур. Потому что нет тут никакой магии, ну разве что только самая малость. Какая магия у маленьких ящерок? Смех один.

После долгих блужданий по окраинам Финкур решил, что окончательно запутал двух наивных простачков, и привел их к старому амбару. Амбар как амбар, внутри должны в кадушках храниться крупа и мука. А на самом деле в углу на куче подгнившей соломы, покрытой сверху грязной дерюгой, лежал Жекк. Выглядел он плохо. Как человек, которого пытали, делая особый акцент на прижигании пяток открытым огнем. Его и привязывать не имело никакого смысла. Куда он убежит с такими ногами?

– Паскуда ты, Финкур, – с чувством сказала Джасс. – Искалечил человека и радуешься.

Тот разве только не в голос гоготал. Смешно ему было едва ли не до слез. От непроходимой бабьей тупости. Зачем только Дрэгор послал на переговоры такую безмозглую курицу? Он даже разоружать ее предварительно не стал, уверенный, что протянет руку – и та отдаст свою ковырялку. И протянул.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Лезвие вчистую отсекло кисть выше запястья, отрубленная плоть шлепнулась под ноги, а из сосудов мелкими фонтанчиками брызнула кровь, точь-в-точь как из садовой лейки. Финкур взвыл от боли и неожиданности, оповещая своих сподвижников, поджидавших хозяина на дворе. И те поспешили на помощь. А внутри их уже ждала хатами Джасс с мечом мастера Хэма.

…Ты сжимаешь свою ладонь на юрком тельце, радостно колотится сердце в предвкушении веселой забавы. Заодно проверим, как там насчет хвоста… И ладонь твою обжигает огонь, превращая в один миг теплую мягкую плоть в черную обугленную головню. И ты кричишь от ужаса и боли. Ах, как ты кричишь, большой человек! Ну что ж поделать, если ты выхватил из травы саламандру – духа огня. Да, милый, они так похожи меж собой – ящерицы и саламандры…

Хэйбор непременно гордился бы ею, когда она азартно убивала этих людей, не чувствуя ни малейшего угрызения совести, работая четко и осознанно, как забойщик на скотобойне. Однажды это ощущение вошло в ее кровь навсегда, тело впитало память движений, и разум перестал контролировать то, что происходит само по себе. Все эти пируэты, низкие удары от бедра, прыжки и подскоки жили своей отдельной жизнью, слаженно поспевая за ударами меча. Как дыхание, как сердцебиение. Рассудок оставался холоден и отстраненно наблюдал за тем, как смертоносное лезвие чиркает по непрочной смертной плоти. Ни тебе злости, ни тебе ярости, обычное осознание простого факта: либо ты, либо тебя. Врагов больше, а жить-то хочется. Хотя, если быть до конца справедливыми, будь на месте Финкуровых помощников профессиональные наемники, настоящие воины, да еще в таком количестве, дело иное. От Джасс очень быстро осталось бы мокрое место. А так мокрым и красным изнутри стал злосчастный амбар. Ни дать ни взять бойня.

– Жекк, ты там как… живой? – спросила Джасс, когда все было кончено. – Ты потерпи маленько, сейчас тебя Касс на закорки возьмет. Касс! Касс! Где тебя демоны носят?

Джасс не обнаружила своего напарника рядом и поспешила поискать его среди мертвых. Вроде бы только что жив был. Потом глянула на двор. Так и есть!

Касс стоял на четвереньках возле сарая, и его рвало на утоптанную землю сегодняшним завтраком и вчерашним ужином. Стало быть, техника мечного боя бывшей хатами, выученицы боевого мага, его немало впечатлила.

Бежать в кольчуге жарко, хоть летом, хоть зимой, даже если это эльфийская кольчуга. Кажется, что на плечи навалилась неподъемная тяжесть. Еще два-три шага, и останется только рухнуть лицом вниз, в траву. И будь что будет.

Впрочем, нет. Что именно будет, гадать как раз не приходится. Тут все ясно, как этот солнечный распроклятый день. Избиение, изнасилование, потом еще немного битья, и долгая пляска в петле на перекладине виселицы. Примерно в такой последовательности. Потому что в Свенне контрабандистов не жалуют. Мягко говоря. А Дрэгор Банн, который сейчас гулко дышит ей в спину, вообще объявлен государственным преступником номер один. И еще потому, что только безумец может решить, что двое пеших могут одолеть два десятка рубак на лошадях. Джасс почитала себя женщиной разумной. До определенной степени.

– Сто-о-о-о-ой!

Джасс остановилась, с трудом переводя дух.

– Что еще?

– Идем… через… болото.

Дрэгора шатало как пьяного. Какого демона его понесло в Свенну самолично? Словно под его началом не ходят две сотни лихих парней.

– Ты спятил совсем? Чтоб нас догнали в три счета?

– В лес соваться опасно.

– Ты и здешним барсукам успел насолить? – зло полюбопытствовала Джасс.

– Плохое это место, – вытолкнул из себя контрабандист.

– Здесь на каждом шагу плохие места, – отмахнулась женщина. – Это кратчайшая дорога. На той стороне Маргар.

Она махнула рукой в сторону темной стены из деревьев.

– Женщина, ты должна слушать меня.

– Еще чего? – фыркнула бывшая хатами. – Я уже один раз послушалась тебя. «Нанкуну можно доверять. Нанкун мне по гроб жизни должен», – передразнила она босса.

– Там могильник… древнее святилище… очень опасно…

Банн не врал. Он просто не мог соврать, согнувшись в три погибели и выкашливая собственные запаленные легкие. Джасс приложила к глазу дальнозоркую трубу. Две линзы, зажатые по разные концы деревянного каркаса, явили невидимых невооруженному глазу преследователей, которые бойко сбегали с крутого бока холма. Двадцать человек пеших и трое конных. А за спиной спасительный густой лес. Н-да-а-а-а…

– Дрэгор, нам не спастись в болоте. Ты хоть это понимаешь? Тебе охота на свеннскую виселицу?

– Я не знаю, что хуже.

Могильник… Перед мысленным взором упорно вставал заброшенный погост, нагромождение древних камней, сырость и запустение. Джасс положила ладонь на горло.

– А знаешь ли ты, Дрэгор Банн, как больно, когда тебя вешают за шею?

– Я думаю…

– Ты как хочешь, а я побегу через лес.

– Джасс…

– И будь что будет. Ты со мной?

– Нет!

Джасс решительно развернулась на месте и потрусила в сторону леса. На бегу она обернулась и увидела, что Банн поковылял куда-то вправо. «Упертый суеверный болван», – мысленно ругнулась она.

Спрашивается, зачем нужно было таскать через границу и продавать заговорщикам оружие, одежду и провизию, когда можно спокойно себе пользоваться старыми наработанными связями в других сопредельных государствах? То, что, с точки зрения господина Банна, в чистом виде коммерция, в глазах свеннского короля – злостное преступление. Его величество Лссор решил наконец-то подавить смуту, начав с того, что намертво перекрыл границу с Маргаром. Почему Дрэгор решил, что он умнее короля, Джасс так и не поняла. А в итоге их подстерегли, товар отобрали, перебили кучу Банновых людей, и только они вдвоем кое-как сумели унести ноги. Впрочем, еще неизвестно, сумели ли. Им с Дрэгором удалось отбиться, положив в могилу столько служивых людей, сколько смогли. И это обстоятельство только лишь усугубляло их вину перед свеннской короной. Разумеется, Джасс и мысли не допускала, что произошедшее с ними является простым стечением обстоятельств. «Сдали, – задыхалась она от собственной злости. – С потрохами сдали. Причем свои же. Никому доверять нельзя. Никому!» Клясться, что обязательно докопается до правды, коль жива будет, Джасс не торопилась. Сначала надо оторваться от преследователей.

При ближайшем рассмотрении лес оказался вполне обыкновенным. Не слишком исхоженным, но в нынешнем положении Джасс это обстоятельство даже порадовало. Чем меньше любопытных пастушков, тем лучше. И никаких тебе покрытых мхом менгиров со зловещими знаками, никаких скелетов на ветках деревьев, никаких протяжных воплей из глубины чащи.

Бежать Джасс больше не могла, но старалась идти как можно быстрее. Что бы там ни бормотал Дрэгор, а останавливаться нужно, только когда прекратится погоня. На пути попалась речушка, из которой Джасс долго и жадно пила ледяную воду, успокаивая заходящееся от усталости сердце. Осторожно перепрыгивая с камня на камень, она перебралась на другую сторону и пошла вниз по течению, сверяя свой путь с солнцем и магнитной рыбкой на ремешке, указующей точно на север. Если ей повезет, то речушка выведет аккурат к широкой балке, по дну которой пролегает граница. Правда, и по ту сторону Джасс ожидали вовсе не почести и благодарности. Люди Дрэгора потребуют отчета. А что она сможет им сказать? Что их мудрый предводитель канул в безымянном свеннском болоте? Ну разве что Банну и там улыбнется слепая Каийя.

А богиня удачи-неудачи и в самом деле любила Дрэгора Банна, как никого иного во всем Маргаре. Ему всегда везло, и из самых тяжелых ситуаций он выбирался практически без ощутимых потерь. Джасс только дивилась тому; как лихо король контрабандистов проворачивает свои делишки под носом у княжьей таможни. Но еще большее изумление вызывал его дар чуять выгоду там, где другие не менее прожженные умники проходили мимо.

Право слово, досадно, когда обеспеченная и относительно спокойная жизнь заканчивается из-за банальной жадности неглупого в общем-то человека. Джасс злилась на Дрэгора, который не только не стал слушать ее резонов против свеннской торговли, но и настоял на ее персональном участии.

Речушка нырнула в нагромождение валунов, и Джасс оказалась перед выбором: продолжать движение в нужном направлении или остановиться и поискать местечко для ночлега. День клонился к вечеру, очень скоро начнет темнеть. Ни припасов, ни одеяла, ни даже кресала у Джасс с собой не было. Только оружие да полная флага воды. В таком случае следовало найти высокое дерево с удобной развилкой и устроиться спать там. Шибко хорошо не выспишься, но дотянуть до рассвета в относительной безопасности получится неплохо. Темнело, а подходящего дерева найти никак не получалось. В дупле одного жила сова, на другом ветки оказались чересчур тонкими, на третье хрен залезешь… Уже почти в сумерках Джасс наконец увидела искомую ветку и, не мешкая ни мгновения, забралась туда. Удачей можно было считать то, что оттуда открывался широкий обзор на едва приметную снизу из-за подлеска брошенную дорогу. А может быть, это была давняя вырубка. Джасс для страховки привязала себя к стволу веревкой, и сразу же от усталости ее начало клонить в сон.

…Серые высокие тени за кустами, шелест листьев, влажный ветер и ощущение, словно кто-то смотрит из сумрака желтоватыми хищными глазами… смотрит равнодушно и терпеливо… что если ты вдруг обернешься… если ты вдруг решишь помериться силами… но ты не сможешь… потому что знаешь… ты маленькая ящерка… чешуйка к чешуйке… в полной темноте… два серебряно-серых глаза… горящие болью… Джасс! Проснись! Сейчас же!..

Она вскинулась, едва не сверзившись с ветки. Вокруг притаилась совершенно непроглядная темнота. Почти осязаемая. Если протянуть руку, то можно коснуться ее прохладной шелковой глади. Но Джасс проснулась в абсолютной уверенности, что кто-то не различимый за этой плотной стеной тьмы, за запахами преющей листвы, за скрытой ночной жизнью мелких лесных тварюшек, кто-то ищет ее и… почти уже нашел. Чувство смертельной опасности было острым и отчетливым, как внезапная зубная боль. «Беги!» – звенел в голове голос Альса. Более чем достаточно, чтобы начать что-то делать.

Джасс нырнула рукой себе за пазуху, нащупывая нужный амулет. Памятного случая с зельем «Кошачий глаз» хватило, чтобы выбирать в помощь относительно безопасные средства. Джасс засунула амулет за щеку, как леденец, чувствуя солоноватый привкус собственного пота. Заклинание, произнесенное невнятно и шепеляво, возымело действие почти сразу же. Теперь Джасс видела смутные силуэты деревьев и могла не бояться наткнуться глазом на ветку и стукнуться лбом об ствол. Тревога в голове била в набат. «Беги!» – кричал где-то далеко-далеко Ириен, а под кожей зудел нестерпимый страх. И она побежала, чувствуя совсем-совсем близко присутствие кого-то или чего-то страшного. Мерцающие бледно-серые стволы деревьев… серебристое свечение тонких веточек подлеска… выпрыгивающее из груди сердце… Ну ты и трусиха, Джасс… как тебя только приняли Сестры?… Как мог Хэйбор отдать тебе Хэмов меч?.. Так и помрешь от страха…

Джасс обхватила руками дерево, вдавливаясь лбом в шершавую кору, и стояла так до тех пор, пока паника не отступила, а колени перестали дрожать и подгибаться. Она заставила себя дышать ровнее, мысленно повторяя молитвы Оррвэллу, наизусть заученные еще в детстве. Бог-странник тут был ни при чем, но монотонные рифмованные строки странным образом успокаивали.

Ужас продолжал накатывать резкими ледяными волнами, но Джасс уже отчетливо ощущала, что эти волны приходят извне. Кто-то умело и профессионально насылает их на нее. Откуда ж в свеннском лесу выискался эдакий умелец? Оллавернские маги все больше по столицам ошиваются, где народа больше, где власть и деньги. Может быть, свеннский король нанял известного колдуна для борьбы с контрабандистами? Но его величество славился жадностью далеко за пределами королевства, а услуги магистра из Облачного Дома стоят дорого.

Новый ментальный удар уже не показался Джасс таким сногсшибательным, и она удержалась от острейшего желания бежать куда глаза глядят. Но исключительно чудом и невероятным усилием воли. Каждая волосинка на теле встала дыбом, как у перепуганной кошки шерсть. Джасс заметила, как смутные бледные тени скользили между деревьев. Конный и почти десяток пеших. Верхом ехал маг, маги не любят ходить пешком. Джасс готова была поклясться, что в кромешной тьме магия безошибочно ведет его по ее следу, куда бы она ни побежала. Контрабандистка стала отступать назад, медленно-медленно, чтобы не терять из виду преследователей. Повернуться к колдуну спиной означало окончательно отдаться в его власть.

Можно уже начинать кусать себя за локти. С собой ни джад-камня, ни других мелких пакостей из убогого чародейского арсенала слабенькой ведьмы, как назло, нет. Обидно, право слово как обидно. Ни подраться, ни поколдовать. Против мага нет приема, если нет другого мага. Так, кажется, говорится в одной смешной песенке. Даже знаменитый меч сейчас в руках Джасс ничуть не лучше любой палки-копалки. Вот почему так получается, что, сколько бы ни вбивал-вколачивал мастер-воин в ученика тяжкую ратную науку, сколь ни старался бы великий кузнец, вкладывая часть своей души в сталь клинка, как бы ни был могуч дух и крепка плоть, а перед хитрым заклинанием, подлой вязью затейливых слов все эти усилия оказываются тщетны? Хэйбор, даром что сам из той же породы, всегда говорил своей последней ученице: «Увидишь магистра из Оллаверна – беги, и чем быстрее, тем лучше». Осталось только выбрать правильное направление.

Выбранное направление оказалось неправильным. Сделав еще несколько шагов назад, Джасс вдруг поняла, что не может шелохнуться, лицо облепили тонкие крепкие нити, руки увязли в чем-то волокнистом. Она дернулась всем телом. Бесполезно. Ужас черной бурлящей волной подступал изнутри к горлу. Стоит только разомкнуть судорожно стиснутые зубы, как он вырвется на волю диким нечеловеческим воплем. Кровь грохотала в ушах, перед глазами вспыхивали огненные сполохи. «Только не кричать! Не кричать!» – мысленно уговаривала она себя, пытаясь обуздать растущую панику. Ощущение было таким, какое, наверное, испытывают осы, увязшие в остатках варенья. Бывшая хатами аккуратно разлепила веки, пытаясь осмотреться. Так и есть. Она висела в локте от земли, запутанная в полупрозрачные тонкие нити, пахнущие плесенью и сырой землей, совсем как муха в паутине. Джасс молча дергалась в своих путах, постепенно выбиваясь из сил, но звать на помощь не стала. Колдуна она боялась больше, чем паука. Если эту штуку, конечно, сделал настоящий паук. Но ждать разрешения загадки творца ловушки долго не пришлось.

Они появились из тьмы совершенно бесшумно. Пятеро в длинных черных балахонах, с длинными кривыми ножами в руках. Черные повязки на лицах с прорезями для глаз, покрытые татуировками руки, горячее тяжелое дыхание. У Джасс уже не осталось сил, чтоб испугаться как следует. Ну, подумаешь, жрецы Темного культа или некроманты. Вполне логично. Темный страшный лес, маг, могильники, Темные жрецы вполне вписывались в существующую картину мира.

Ей залепили рот какой-то паклей, по частям высвободили из «паутины», сначала ноги, тут же их связав, а после руки – по одной. Да так ловко, что Джасс даже пальцем пошевелить не смогла.

Все-таки не соврал Дрэгор Банн насчет могильника. Было дело. Некроманты приволокли Джасс к высоким, в полтора человеческих роста камням, торчавшим то тут, то там между деревьями. Время и дожди смыли с обелисков любые надписи, и даже могилы давным-давно провалились и успели зарасти кустарником. Тут не могло быть ни нечисти – пожирателей падали, ни призраков, слишком уж древнее место. Неудивительно, что жрецы Темного культа проводили здесь свои обряды. Для создания подходящей атмосферы то что нужно.

– Во имя Тьмы и именем ее да прольется кровь невинной женщины рода человеческого на алтарный камень, – грозно возвестил самый высокий из жрецов, воздев руки и обращаясь непосредственно к ущербной Шерегеш.

Но тут оказалось, что жертва вовсе не так безнадежно запугана, чтобы покорно возлечь на сырой, покрытый мхом и плесенью камень и принять жуткую смерть от обсидиановых ножей в руках жрецов. Джасс рвалась из рук своих захватчиков, оттаптывая им ноги, пинаясь и норовя ударить по самым уязвимым частям мужского тела. Попутно она умудрилась выплюнуть паклю изо рта.

– Я не девственница! – вопила она.

– Это неважно, – молвил главный жрец.

– Как это неважно? Нарушаете обряд, мэтр, – убежденно заявила бывшая хатамитка.

– Заткните ей рот!

Но не тут-то было. Джасс, как настоящая цепная сука, злобно клацала зубами, предупреждая о возможной ампутации пальцев.

– Халтурщики! – взвизгнула она. – Ничего у вас не выйдет! Вам девица нужна!

Не нужно думать, что она была такая вот вся из себя отважная дева-воительница, не ведающая страха и готовая насмехаться над собственными палачами. Вовсе нет! Жрецы, конечно, те еще выродки, и ничего хорошего в их намерениях нету, но они не идут ни в какое сравнение со стаей подростков, решивших позабавиться за счет случайной жертвы и способных на самые жуткие зверства без всякого повода. Если бы Джасс пересеклась с бандой малолеток, вот тут бы она орала как резаная и не подумала бы вступать в переговоры. Есть люди и похуже, чем исполнители религиозных обрядов, есть смерть и пострашнее, чем смерть на алтарном камне.

– Великая Пестрая Мать накажет вас! Я хатамитка!

Никакого впечатления. Какие-то неправильные жрецы попались. Жрецы побросали установленные правилами места и пытались совладать с извивающейся жертвой уже всемером. Не то чтобы у них совсем не получалось, но и держать на скользком камне отчаянно сопротивляющуюся женщину оказалось несовместимым с проведением обряда. Сложность заключалась в том, что попросту вырубить жертву ударом в челюсть они тоже не могли. Она, жертва, должна быть целиком и полностью в сознании. Главный жрец пытался читать заклинание, но Джасс его перекрикивала, мешая довести дело до конца. К величайшему счастью, жрецы Темного культа никогда не бывают магами. Они, как и некроманты, пользуются заемной силой намоленных предметов или артефактов. А для «собирательной» магии нужна полная концентрация помыслов.

– Нельзя меня в жертву! Я посвящена Оррвеллу! – продолжала она перечислять своих небесных покровителей, рассчитывая убедить жрецов в собственной непригодности.

– Молчи! И прими свою судьбу!

– Я воплощенная Белая Королева! Моя смерть навлечет на ваши головы самое страшное из проклятий!

А ведь и в самом деле, не уймутся и прикончат, в конце концов, когда иссякнут последние силы, с нарастающей дрожью подумала Джасс, чувствуя, что вот-вот свалится от изнеможения. Жрецы пытались снять с нее кольчугу. Когда от жертвы отскакивает нож – это не дело.

– Было предсказано, что в паутину попадет жертва женщина!

– Предска… а-а-а-а ПО-МО-ГИ-ТЕ! А! А-а-а-а-а!

Легкие чуть не взорвались от издаваемого вопля, а голосовые связки едва не лопнули. Пусть услышит маг-охотник, пусть придет на зов, и тогда мы поглядим, кому и чья жертва достанется. Обычная тактика слабого. Стравить двух сильных и под шумок юркнуть в норку, оставив охотнику кусочек хвоста. В данном случае сбежать и спасти собственную шкуру. Ценную, как добрая память о хороших временах, так сказать.

Расчет оказался настолько верен, что Джасс не успела как следует удивиться, когда в главного жреца ударила огненная молния, прожигая его насквозь. Он повалился на свою несостоявшуюся жертву, придавливая телом и обдавая кровью. Его длинная борода тлела и одуряющее воняла горелым волосом. Бывшая хатами ужом выскользнула из-под мертвеца и вжалась в землю за алтарным камнем. Маг сражался со жрецами, которые оказались не робкого десятка и активно защищались. А у Джасс появилась небольшая фора во времени, чтоб исчезнуть с поля боя, оставив ни с чем оба отряда.

В темноте, уже без помощи амулета, Джасс сумела рассмотреть небольшое строение, что-то вроде склепа с зияющим черным провалом входа. После блужданий по чефальским подземельям она старалась даже не думать лишний раз про всякие катакомбы. Тогда они выбрались исключительно благодаря чутью Ириена и его волшебству.

– Выходи, ведьма! – выкрикнул из темноты кто-то из преследователей.

Будь у Джасс уши как у волчицы, они бы стояли торчком над макушкой. Кто сказал, что она ведьма? С чего это они взяли? Вопрос вызвал неприятное чувство, что ее загнали в настоящую ловушку. Что, если они ловят не просто контрабандистку, подручную Дрэгора Ванна? Тогда кого и зачем? Задерживаться, чтобы выяснить подробности, Джасс расхотелось, и она, отбросив постыдный для хатамитки и воительницы страх перед незнакомыми склепами, нырнула в его зловещую темноту.

Но вместо запаха тлена, кромешной тьмы, вскрытых каменных гробниц и разбросанных по полу костей, об которые придется без конца спотыкаться, она обнаружила расчищенное от постороннего хлама пространство. Под ногами вдруг воссиял бледно-зеленым треугольник магического портала. И Джасс, не раздумывая, шагнула в его центр, лихорадочно размышляя о том, как заставить портал сработать. Обычно в таких случаях ключом было определенное слово на староаддале или даже на лонгиире. Естественно, никакого заветного слова Джасс знать не могла. Но имелось и еще одно средство. Кровь.

Каждая капля из разрезанной в спешке ладони разжигала портал все сильнее, и в ослепительных вихрях бело-изумрудного света Джасс не увидела, как к склепу бежит матерящийся, как портовый грузчик, волшебник, упустивший свою добычу.

Было бы замечательно выпасть из магического перехода бездыханной, в глубоком обмороке, отдавшись на волю случая, но, как говорится, не с нашим хатамитским счастьем, девочка. Твердокаменная земля приняла беглянку в свои неласковые объятия, выбив дыхание.

С чем можно сравнить перемещение магическим порталом? Шаг вперед – и бесконечный полет, от которого желудок подскакивает к горлу. Тело теряет всякую чувствительность, никакой возможности сгруппироваться, и накатывает раздирающая головная боль. Настолько нестерпимая, что какое-то время беглянка каталась по земле, зажав уши руками и завывая на все голоса. Если жрецы каждый раз испытывали те же ощущения, то им стоило посочувствовать. Впрочем, после встречи с магом сочувствие им уже не требуется. Боль потихоньку отпускала, и Джасс уже очень скоро смогла лежать неподвижно, скрутившись калачиком и поскуливая от любого движения глазными яблоками. Если верить рассказам Мэда Малагана, ее кровь не только открыла портал, но и разрушила его после перемещения. А следовательно, никто сразу же следом не явится. Но для сильного волшебника не составит труда отследить конечную точку выхода.

Невзирая на все неудобства, рассуждения Джасс текли так плавно, что она сама диву давалась. Когда это ты сумела стать такой разумной, хатами Джасс? Может быть, чересчур сильно головой приложилась, когда из портала сиганула?

Вокруг полянки, где приземлилась Джасс, рос густой старый лес. Ночь колесом скатилась с вершины полуночи, и теперь стволы высоких деревьев тонули в серо-лиловых предутренних сумерках, на траву ложилась роса, а тишину вот-вот собирались разогнать голоса птиц. Но пока, пока над землей царил покой и тишина. Словно в очередной раз напоминая бывшей жрице о том, что она давно и не по своей воле лишена покоя и тишины. Где ты, уютный теплый камень, под которым маленькая ящерка сможет выкопать норку, где ее никогда и никто не найдет? От жалости к себе предательски защипало глаза. Бедная, бедная бездомная ящерка, видно, суждено тебе всю свою коротенькую жизнь уворачиваться от жадных и жестоких рук, способных причинять одну только боль. Джасс тихонечко всхлипнула, потерла глаза и решила, что обязательно, непременно пожалеет себя в скором времени. Когда сумеет добраться до Маргара, а лучше всего до самого Инисфара. А для начала неплохо бы выяснить, где она очутилась и в каком направлении следует двигаться дальше.

Она сориентировалась по магнитной рыбке, вонзила в землю меч, так чтобы лезвие его делило пространство на север и юг, повесила на крестовину рукояти свой жреческий амулет с руной «бэллор», чтоб та глядела на юг. Зажав меж ладонями лезвие Хэмова дитяти, Джасс сосредоточилась.

…Со стороны Внутреннего моря идет небольшая гроза, она прольется веселым, щедрым для полей дождем из тех, что кормят земледельца весь следующий год… но это будет вечером, когда грозовые тучи минуют ближайший водораздел и отяжелеют от испарений после дневного зноя…

Значит, надо идти на юго-восток, навстречу грозе, чтобы как можно скорее оказаться на побережье. Все просто. Зачем заклинать погоду столько лет, если не пользоваться своими знаниями и умениями?

К концу третьего дня Джасс вышла к окраинам небольшого приморского городка. Голодная, усталая и покрытая грязью, как бродяга. Городишко, к превеликой радости Джасс, оказался маргарским и назывался прозаически – Ватфар, в переводе – Рыбная пристань. А раз имелись здесь пристани, значит, и лодок хватало, а следовательно, кое-кто из хозяев обязательно промышлял контрабандой. Найти подходящую посудину оказалось проще простого. Ее хозяин знал Дрэгора Банна лично. Он-то и отвез Джасс в Инисфар в кредит, поверив в последующий расчет.

– Ты?

– Верно! Собственной персоной. Не ждал?

Дрэгор Банн никогда не стал бы тем, кем он был, если бы не умел держать себя в руках. Порой Джасс восхищалась его почти эльфийским самообладанием. В первый миг его зрачки расширились от изумления – настолько неожиданным оказалось для него появление женщины.

– Джасс!

Дрэгор раскрыл широкие объятия.

– Мои люди в Свенне искали тебя по всем тюрьмам. Где ты была?

– В гостях у Темного Лорда, – на полном серьезе сказала Джасс.

Право слово, видеть, как у Дрэгора вылезают из орбит его черные очи, было приятно и утешительно.

– Ничего такой дядька, только нервный шибко.

– Да ты… ты шутишь, – делано рассмеялся контрабандист.

– Шучу, конечно. А то поверишь еще и пришлешь по мою душу экзорцистов. Еще не успел мои вещички распродать?

– Джасс… – с укором вздохнул маргарец. – Я знаю, что ты нигде не пропадешь. После истории с Финкуром особенно.

– Я не пропала. Как видишь.

Бывшая хатами смерила своего покровителя странным вопросительным взглядом из-под длинных ресниц.

– Я, пожалуй, в купальню. Уже полдюжины дней сплю и вижу бадью горячей воды. Как думаешь, к чему бы это?

И пока Джасс предавалась неге и холе, Дрэгор думал тяжкую думу, тем паче было о чем. Как часто в жизни случаются непредвиденности, меняющие на корню все тщательно спланированные дела. Нет, он не предавал Джасс, и вовсе не из врожденного благородства, а исключительно по соображениям вредности подобного поступка для его собственной репутации. Всплывет потом – не отмоешься. Кто же мог знать, что робкий интерес к ведьмовскому прошлому Джасс спровоцирует такую активность со стороны оллавернских магов? А с Облачным Домом лучше не связываться, не оберешься бед. Колдуны умеют выкручивать руки. Тут до них маргарской Картароте – тайной службе безопасности – еще расти и расти. Прижали Дрэгора Банна как миленького, вывернув наизнанку надежно спрятанные под могильными камнями секреты, которые, казалось бы, унесены под присмотр самой Неумолимой Хозяйке. Ан нет, все ведомо магистрам, ничего не утаишь. И вместо того чтобы взять в оборот слабенькую магичку, Дрэгор, как последний «карасик», исправно выслуживается перед малоприметным господином, прячущим лицо в складках широкого капюшона плаща. Подставляет своих людей в Свенне, теряет товар и сам едва жив остается. Все ради поимки Джасс. Она и сама, оказывается, весьма ценный товар.

– Против облачных магистров я не пойду. Даже ради тебя, – уныло сказал он, стараясь не глядеть на по-девичьи тонкую талию Джасс.

Она и не подумала прикрыться, когда он зашел в купальню. Думал, женщины в голом виде податливее на откровенные разговоры. Однако же бывшая хатами равнодушно скользнула взглядом по незваному визитеру, словно это был не мужчина.

– Я перед тобой виноват.

– Я знаю, Дрэгор. У меня было время подумать, сопоставить факты, оценить возможности.

Теперь она сидела на широком краю бассейна и тщательно отскребала натоптыши на пятках, которые успела набить во время недавнего путешествия через маргарские чащи.

– Ты бы хоть простыню накинула, – фыркнул Дрэгор.

– А зачем? Ты с самого начала глядел на меня вовсе не как на женщину.

– А как на что? Вернее, кого?

– Очень показательная оговорка. Как на отмычку, как на амулет, в крайнем разе как на нож. Разве нет?

– Ты мне всегда нравилась.

– Ты мне тоже. Поначалу. На балу в Духову ночь я даже подумала, что взволновала тебя своей красой, – усмехнулась невесело Джасс. – Но ты меня вовремя разочаровал.

– Мы сто раз могли попробовать… быть вместе. Но ты же все время думала про своего эльфа беглого.

– Думала, думаю и не перестану думать до смертного часа. Альса захочешь – не забудешь и из головы не выбросишь. А ты, надо полагать, делиться не привык?

– Я чего-то не понимаю. Он тебя бросил, но ты его любишь. А мне пеняешь на равнодушие? Кому, по-твоему, понравятся такие расклады? Я ведь нисколечко не эльф. Я бы тебя ревновал.

– Дрэгор, мы говорим о вероятности, о том, что могло меж нами статься, но не случилось. И хорошо, что не случилось.

Дрэгор подпер голову рукой, призадумавшись. Ну надо же, какой мужчина! Усталые тени залегли под глазами, темными и печальными, мужественная складка залегла между бровями, скорбно сжатые губы безмолвно подтверждали его душевные терзания. Ему на самом деле тяжко на душе. Бывает.

– Удивительные вы создания, женщины, вас кинешь, как опостылевшую игрушку, а вы все равно помните, прощаете, мечтаете все вернуть.

Она вскинула загорелое лицо, впилась испытующим взглядом, как ястребица в зайчонка.

– Ко мне все это не относится. Мне Альса прощать не за что, и ничего не вернешь… Тебе все равно не понять… А вот вспомнить есть о чем. И надо жить дальше. С тобой ничего не получилось, хотя за поддержку я тебе буду век благодарна. Ты как никто сумел оценить мои умения. Видно, не судьба.

– Ты уедешь из Инисфара?

– А куда деваться? Завтра к тебе придет магистр, и ты ему расскажешь все, что знаешь.

Конечно, она была права. Они оба об этом знали. Маргарцу осталось только выйти из купальни. Разговор был окончен.

– Ты и в самом деле не простая ящерка, – сказал Дрэгор на прощание.

– Да… но один раз мне хвост уже оторвали. А нового пока не выросло.

Объятия у них получились почти братские. Крепкие, но целомудренные.

Можно ли издалека чувствовать беду? Можно. Ее горький вкус и в вине, и в хлебе, она таится в сумерках, нападает жестоким диким барсом на вроде бы безмятежный сон и не собирается убираться на рассвете, как и прочие кошмары. И против нее бессильны задушевные разговоры, веселое насвистывание себе под нос, и даже старое доброе гадание не помогает. Смутная тревога, мучительное ощущение безнадежного опоздания, назойливая мысль могли кого угодно свести с ума. И сколько ни сдерживала себя Джасс, сколько ни убеждала себя в обратном, а непокой и не думал отступать перед доводами рассудка и железной логикой. Злая лапа предчувствия и не думала вынуть острые когти из ее сердца. Поначалу Джасс решила, что с Альсом приключилась беда. Но Узы молчали, ничем не напоминая о себе. Источник переживаний был другой. Вот только какой? Так бы и терзаться бывшей жрице почем зря, если бы не Жекк Крот. Пока она успешно пряталась в предместьях Мифиса и строила планы относительно дальнейшего будущего, от хитроумного маргарца пришла записка. Не сама, естественно, пришла, а принесена была девчонкой-бродяжкой за два медных итни. Крот писал, как придворный каллиграф, если не лучше. «Есть плохая новость. Приходи ночью», – говорилось в ней.

Что оставалось делать? Джасс рискнула и явилась на свидание, воспользовавшись приоткрытым слуховым окошком. Жекк жил у своей любовницы, владелицы странноприимного дома в неспокойном районе Инисфара, лечил пожженные ноги, принимал сочувствующих гостей и собирал информацию.

– Разбудишь Ванхай – убью, – шепотом пригрозил Жекк.

Он не потрудился даже выползти из спальни. Так что разговор происходил под негромкий храп с присвистом безмятежно спящей женщины.

– Говори, и я уйду.

– Твой принц попался Могенсаю. Сидит под замком в Ар-наг-Улле уже месяц.

– Откуда знаешь?

– Птичка какнула. Я перед тобой в долгу, хатами.

– И чего хочет Могенсай?

– Откуда я знаю? За что купил – за то продал.

– Спасибо, Жекк, мы с тобой в расчете.

Джасс уже собиралась убраться из чужого дома, когда Крот ее остановил, поймав за руку.

– Еще нет. Я тебе кое-что расскажу. Маленькую тайну, которая тебе поможет. Наклонись ухом.

Когда он закончил свой маленький рассказ, глаза у Джасс стали изумленными и круглыми.

– Ты все запомнила? Или повторить?

– Запомнила.

– Теперь мы точно в расчете, хатами. Береги себя.

И крепко сжал ее горячую сухую ладонь.

А вот сделать что-то плохое Яримраэну она не позволит никогда. Не только у мужчин есть честь и чувство долга. Зачем тогда вообще нужны друзья, если не для того, чтобы прийти на помощь в тяжелые времена? Да она по камню разнесет Ар-наг-Уллу, чтобы выручить Ярима. Как вообще смеет кто-то покуситься на синеглазого принца?

Ты чувствуешь, как внутри разгорается пламя? Все сильнее и сильнее. Как под кожей бегут его горячие лепестки? Ты не боишься огня, потому что сама и есть огонь. Ты сильная, Джасс. И пусть, ты страшишься оллавернских магов. Их все боятся. Но обыкновенного разбойника и головореза ты бояться не станешь. Пусть он сам боится тебя. Потом. Когда ящерка обернется саламандрой.

Глава 4

РИТАГОНСКИЕ СКАЗОЧНИКИ

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью.

Ириен Альс, эльф. Весна 1692 года

Одэнна не любила конные прогулки и всегда боялась лошадей. Да и ранний подъем никогда не внушал ей оптимизма. Но лучше трястись на лошадиной спине под открытым небом и вдыхать свежий морской воздух, чем день-деньской торчать в своих душных покоях, слушать сплетни фрейлин и трястись от страха. Говорят, есть на Эрмидэйских островах такие люди, чьей профессией стало пробовать разные вина, которыми славятся тамошние виноградники. Они умеют распознавать сотни оттенков вкуса и могут по одному глотку вина определить, где, на каком винограднике и в каком году созрела лоза. Называют таких мастеров дегустаторами. За годы своего замужества Одэнна сама стала дегустатором, только она пробовала на вкус страхи, в основном свои собственные. С тех самых пор, как отец сговорил ее за Норольда Лейнсрудского, она только и делала, что боялась. Сначала самого герцога – мужчину вдвое старше себя, потом свадьбы и брачного ложа, потом беременности, потом отсутствия таковой, потом неизбежного развода, а потом… Потом выяснилось, что все предыдущие страхи Одэнны были сущей мелочовкой в сравнении с настоящим страхом. Впрочем, герцогиня никакой особой вины за собой не чувствовала, она просто хотела понести от Норольда, подарить ему долгожданного наследника. Простое и естественное желание для женщины. Отец и братья возлагали на нее такие надежды, Норольд оказался хорошим мужем, щедрым и незлым, но подлое чрево отказывалось исполнять свое истинное предназначение. Не помогали ни лекари, ни знахари, в один голос твердившие, что герцогиня совершенно здорова и способна к деторождению. Три года, отпущенные законом для супруги герцога, истекали, и Одэнне грозил позорный развод, когда появился мессир Ситири. Он пообещал помочь и действительно помог. Вот только Одэнна невнимательно слушала, когда чародей объяснял некоторые условия их договора. Колдун исполнил свою часть соглашения, теперь пришла пора герцогине расплатиться… Именно тогда она узнала подлинный вкус страха. И еще неизвестно, кого она боялась больше – самого мессира Ситири или своего мужа, когда тот дознается о правде.

– Одэнна! Не отставай! – окликнул ее Норольд.

Несмотря на резкий ветер с моря, он остался простоволос, отказавшись не только от шапочки, но и от капюшона своего плаща. Его примеру последовали все остальные мужчины, и теперь их волосы летели по ветру, как птичьи крылья. Темные, светлые, рыжие, свободные, как хвосты и гривы их коней. Вороной жеребец герцога плясал от нетерпения, вздымая фонтаны серого мокрого песка. Холодная невидимая рука ужаса стиснула внутренности Одэнны с такой силой, что женщина едва не свалилась с лошади. Боги, куда вы смотрите? Что же делать?

То ли Одэнна побледнела сверх меры, то ли герцог решил лишний раз проявить внимание к жене, но он оставил своих спутников и направился прямиком к замершей на месте Одэнне.

– Что случилось, миледи? Вас что-то напугало? – с тревогой спросил он, подбирая из рук жены поводья. – В чем дело, Одэнна, что с вами?

Сколько можно бояться, спросила она себя, сколько можно оставаться презренной трусихой, когда под угрозой жизнь твоего ребенка? Посеревшие губы герцогини нервно дрогнули, она судорожно вздохнула, собираясь с духом, как перед прыжком с высокого обрыва в воду.

– Мне срочно нужно поговорить с вами, Норольд. Срочно! Это важно! – сказала она так серьезно, как не говорила никогда в жизни, и твердо посмотрела в глаза мужа.

Ритагон издавна был разделен на Нижний и Верхний город. Над ними высились остроконечные башни герцогского замка, именуемого Асиз. В Нижнем городе кипела торговая жизнь на ста сорока базарах, в неисчислимом количестве лавок и трактиров продавалось, пропивалось и проедалось все, что только можно придумать и привезти со всех концов мира. Нижний город никогда не спал, так же как и все его храмы, алтари и святилища, посвященные всем существующим богам – Старым и Новым. Нижний город широким полукольцом охватывал бухту, распахивая объятия всем своим гостям, не разбирая ни сословия, ни расы. В гаванях круглые сутки швартовались корабли, рекой текли товары и разноголосый, разноязыкий гомон поднимался в небеса.

Верхний город, чисто символически отделенный от Нижнего изящной Львиной площадью, купался в зелени парков и садов, разбитых еще во времена прадеда нынешнего герцога. Старые пышные деревья, росшие вокруг ритагонских дворцов с высокими окнами, балконами и затейливыми башенками, держали своими корнями весь холм. А его вершину венчал древний замок Асиз. Такой огромный и мрачный, что, казалось, он был построен не руками людей, а вырос исполинским грибом из гранитной скалы. С вершины его самой высокой башни в любую погоду были видны все окрестные земли на множество лиг вокруг, и никакой враг не мог подобраться к городу незамеченным. Хроники утверждали, что Ритагон никогда не был взят штурмом, и даже в Темные века неприятельские орды разбивались о неприступные стены замка, как волны о широкие ленты волнорезов.

И во все времена в этом городе находилось место для всех желающих жить в мире и достатке. Кварталы, населенные огнепоклонниками-тангарами, плавно переходили в уютные улочки, застроенные эльфами, и на каждом углу стояли орочьи харчевни, где жаждущим подают к жирной ароматной лапше самое лучшее пиво по эту сторону Внутреннего моря. И что самое удивительное, людям в Ритагоне ни тангары, ни эльфы, ни орки ничуть не мешали жить.

Поразмыслив над вопросом ночлега, Ириен решил, что останавливаться у сородичей с его стороны будет не слишком разумно, если он не хочет, чтобы завтра весь Ритагон знал о его приезде. Даже Виридлин, сам умеющий, как никто иной, держать язык за зубами, не сможет удержать свою милую супругу от желания поделиться новостью с подругами.

Половину дня Ириен без спешки присматривался-приценивался к ритагонским постоялым дворам и гостиницам, пока не обнаружил знакомое человеческое лицо, маячившее прямо под вывеской «Цветок Шаэ». Нарисованное растение меньше всего напоминало упомянутый цветок, но раз хозяин постоялого двора, коренной анриджанец, повесил ее над входом, значит, имел на то все резоны.

– Альс?! – воскликнул он, хлопая себя по объемистому пузу, обтянутому кожаным передником, единственной, левой, рукой.

– Джажа? Ты как тут очутился?

– Решил сменить климат, в Инисфаре становится жарковато. Государь наш, Рустайан, с возрастом становится чересчур крут, – пояснил эмигрант. – Здесь людишки спокойнее, власти милостивее. Чего стоишь, брат-лангер? Заходи, гостем будешь. Да каким гостем! Самым дорогим. Эй, дармоеды! Примите у господина благородного эльфа его лошадь. Прошу, прошу, дорогой друг.

Хотя заведение открылось совсем недавно, у Джажа Раггу отбоя не было от постояльцев. В трапезную битком набилось народу, подавальщики сбивались с ног, с кухни валил ароматный пар, и почти все комнаты были заняты.

– Не волнуйся, Альс, для тебя у меня всегда найдется чистая постель, прожаренный кусок мяса и сколько угодно горячей воды, – уверял Джажа.

Ириен справедливо решил, что старый пройдоха привлек такое количество народа не только прекрасной кухней, но и сугубо южной разновидностью гостеприимства, когда с гостей разве только пылинки не сдувают, угождая любым прихотям и капризам. Одним глазом заглянув на кухню, Ириен отметил, что Джажа захватил с собой на чужбину все семейство, включая старшую жену – женщину не первой молодости с характером раненого василиска. Она заправляла готовкой, направо-налево раздавая подзатыльники поварятам и не забывая ни на минуту о главном своем долге – присматривать за другими женами Джажа, коих имелось ровно пять штук. Что как раз на одну меньше, чем считалось приличным иметь состоятельному человеку в далекой Ан-Ридже. Женщины ухитрялись сосуществовать вполне мирно, и каждая регулярно получала от супруга свою долю внимания, ласк и подарков. Альса поражало другое. Они, похоже, действительно любили своего пузатого и лысого однорукого мужа. Сыновьям Джажа на новой родине такая роскошь, как семь жен, уже не светила. Законы наследования в Игергарде признавали только одну законную супругу.

– Как всегда – бадью горячей воды? – спросил анриджанец, подобострастно изгибая могучий стан. – И самую красивую мойщицу?

– Точно, – подтвердил Ириен.

И то и другое его вполне устраивало. Эльфу отчаянно хотелось помыться после дюжины дней, проведенных в дороге. Конечно, носы Джажа и его слуг непривередливы, как, впрочем, у большинства людей, но даже эльф без нормального мытья рано или поздно начнет смердеть потом. Своим и лошадиным. Это только стороннему наблюдателю кажется, что эльфы не пачкаются и не потеют, что у них не гудит от усталости в голове и не урчит от голода в животе. На самом же деле заскорузлая от грязи рубашка Ириена ничем не отличалась от рубашки любого другого путника, лишенного в долгой дороге бани и иных удобств. И единственное, о чем он мечтал после купания, это крепкий сон в настоящей кровати, на настоящих простынях. Ириен как никто умел ценить такие приятные мелочи, как чистые волосы, мягкая подушка и надежно закрытая на засов дверь спальни.

Никаких особых занятий у Альса в Ритагоне не было. Он со спокойной совестью бездельничал, отдаваясь этому «делу» целиком и самозабвенно, как истинный солдат, в кои-то веки дорвавшийся до спокойной сытной жизни. Спал до полудня, потом спускался к Джажа, чтоб поболтать о том, о сем, обедал, проведывал Ониту, а потом бродил по городу без всякой цели. Благо знал Ритагон досконально, начиная от самых знаменитых храмов, дорогущих лавок, дворцов знатных горожан и заканчивая дешевыми борделями, портовыми кабаками, конторами вербовщиков и торговцев контрабандой. Возобновить старые знакомства Ириен не стремился, обходя стороной и злачные места, и респектабельные дома. Просто он любил Ритагон – город, созданный в гармонии с миром, город своих воспоминаний, былых надежд и радостей. Хороших городов на свете много, и эльф относился к каждому по-своему. Почти как к женщинам. Некоторые заставляли его страдать, некоторые отталкивали и презирали, некоторые навязывались, как шлюхи, некоторые его любили. Много было стран, много было городов, много было и женщин, но любил Ириен только одну женщину и только один город, и чувства эти были взаимны. Точно так же, как Ириен был уверен в любви Джасс, он был убежден в том, что Ритагон любит его. Мостовые сами стелились под ноги, двери трактиров гостеприимно распахивались навстречу, красивые девушки всех рас дружелюбно улыбались, весна смеялась в кронах старых деревьев. И, глядя на сияющие белизной паруса кораблей, входящих в гавань, на оживленную толкотню на улицах, на бесконечную череду праздничных шествий, Ириен вспомнил, что тоже умеет улыбаться. Попробовал раз, попробовал два, и когда при растяжении губ перестало болеть лицо, он решил, что вполне созрел для визита на улицу Трех Коней.

Она начиналась у круглой площади с конной статуей кого-то из лейнсрудских герцогов. Могучая бронзовая животина взвилась на дыбы, а бронзовый герой пронзал старинной пикой небеса. Снизу, с мостовой, торговкам всяческой зеленью отчетливо видны были лишь громадные копыта, весьма реалистично подбитые подковами, а посему площадь стойко, вот уже три столетия подряд, именовалось Копытом. Это была первая лошадь. Ее вторая «сестра» была представлена одной лишь каменной головой, торчащей из стены обывательского дома. Лошадиная морда выражала поистине мировую скорбь от того прискорбного факта, что с ее помощью можно было, при известной ловкости, влезть на балкон дамской спальни. «Паломничество» туда начиналось сразу, как только новая обитательница покоев приобретала женские формы и сугубо ритагонский неукротимый темперамент. Наличие или отсутствие законного супруга на посещаемость практически не влияло. Дом, который двадцать пять лет тому назад принадлежал Ириену, стоял как раз на полдороге между второй и третьей лошадьми, давшими имя всей улице. Через три квартала от него находилось развеселое заведение «Кобылка». Художник, малевавший вывеску, постарался отразить в творении все свое стремление к красоте и изысканности. На вывеске одетая в пышную розовую юбчонку легкомысленная лошадка знай себе облизывала леденец на палочке непристойно длинным языком. Хозяин «Кобылки» брал на работу только высоких сильных девчонок с мощным бюстом и громким смехом, и его «стойла» никогда не пустовали.

Несмотря на удачное расположение, добротность постройки и приличный район, дом пустовал. Ириен несказанно удивился сему факту, потому что прекрасно помнил, как в свое время желающие купить строение чуть не передрались меж собой, предлагая несусветные по тем временам и ритагонским расценкам суммы за дом. Но эльфьи глаза не лгали. Рассохшиеся ставни с потрескавшейся краской и заржавевший замок на двери говорили сами за себя. И Ириен не удержался. Открыть замок невелик труд, а вот ступить в мир памяти иногда сложнее, чем сломать самые крепкие запоры.

Дом спал смутным и тревожным старческим сном. Под ногами тихонечко постанывали ступеньки, где-то в подполе шуршала мышь, пахло пылью и запустением. Сквозь щели в старых ставнях внутрь сочился солнечный свет, узкими полосами ложившийся на пушистый от пыли пол. Растревоженная тишина плясала золотыми пылинками в острых, как мечи, лучах света. Ириен оглядел прихожую и тихо ахнул. Там были его старые вещи. Огарок свечи в бронзовой плошке, изображающей эльфийскую лодочку, старая вешалка-уродка в углу, истертый коврик на полу, синяя ваза с засохшим цветком. Все как прежде, как будто он только вчера шагнул за порог. Вещи не помнят предательства, и дом отозвался на приход хозяина. Он был рад. Об этом прошептала синяя ваза и скрипнула половица. Ириен прошелся по комнатам. За прихожей был маленький зал, сейчас пустой и темный, как кладовка. Но эльфу комната виделась такой, какой он ее оставил, обставленной по моде прошлого столетия. Вот тут стояли старые знакомцы – темно-вишневые бархатные кресла вокруг низкого резного столика с ножками в виде змей. От старинного бронзового зеркала на стене осталось только размытое светлое пятно на штукатурке, но Познаватель сквозь время продолжал глядеть в его мутные блеклые глубины, где спрятались несчитаные годы и лица всех тех, кто в него смотрелся. Девочка в голубом блио, седой мужчина с жестким взглядом карих глаз, смуглая юная невеста, счастливая и смущенная… Где ты теперь, беспристрастный свидетель чужих горестей и радостей? Кто любуется теперь своим нечетким отражением в тебе? Какой стареющей красотке ты льстишь каждое утро, умело пряча новые морщины? Ириен осторожно провел по стене, опасаясь, что штукатурка вот-вот обрушится, и пошел по направлению к бывшей библиотеке. Высокие шкафы, когда-то доверху набитые книгами, свитками и всевозможными бумагами, были пусты, оплетены многими слоями паутины и укоризненно молчали, напоминая разоренный склеп. Исчезли кованый шандал и пюпитр из розового дерева. Как жаль. Ириен любил свой ритагонский дом, свой единственный в мире дом. Здесь каждый предмет обстановки, каждая безделушка были особенными. Они жили своей чудесной жизнью, скрытой от всех и открытой для волшебства Познавателя. Он любил ощущать их истории, некоторые из них были достойны отдельной повести. Касаясь столешницы или кувшина, Познаватель мог узнать и кое-что о предыдущих хозяевах этих вещей. Например, кровать в его спальне когда-то принадлежала знаменитой куртизанке, которая кроме, несомненно, выдающейся красоты имела еще и необычайный литературный дар. И, лежа на обширном, как ячменное поле, ложе, Ириену порой доводилось ощущать на себе все образы, посещавшие покойную вот уже сотню лет красавицу.

Кровать осталась на том же самом месте, и одни только боги знают, почему бывшие хозяева не утянули ее с собой, когда покидали жилище. Почему они ушли? Вопросы, вопросы, сплошные вопросы, на которые необязательно искать ответы. Жить здесь Ириен не собирался. Он совсем не хотел надолго задерживаться в Ритагоне. Этот город слишком добр, слишком щедр на всевозможные чудеса, слишком дорог. Здесь легко расслабиться, забыться и снова сделать попытку стать простым обывателем, приятным соседом, желанным гостем. А Ириен по прозвищу Альс уже слишком взрослый, чтобы купиться на призрачные обещания, щедро расточаемые великодушным сердцем лейнсрудского герцогства. Вот только дом… Альс ласково погладил дверную ручку.

«Я не брошу тебя. Я позабочусь о тебе. Обещаю».

Дом поверил.

Ириен вышел на порог, на миг зажмурившись от яркого света, тщательно стряхнул пыль с рукавов куртки и с волос. Его благодушие переливалось через край, что случалось крайне редко и еще реже оставалось безнаказанным.

– Старый хозяин вернулся, – немного насмешливо сказал мужчина, в небрежной позе стоявший между кустов реньи. – Что-то потеряли, господин Альс?

Остатки хорошего настроения окончательно развеялись, едва только Ириен присмотрелся к нежданному своему собеседнику повнимательнее. И не только к нему. Наличие нескольких молодых людей незаметной наружности, топчущихся неподалеку и тщательно изображающих праздность, наталкивало на недвусмысленные выводы.

– Не узнаете совсем? Постарел сильно за двадцать пять лет-то?

С памятью у эльфа все было в порядке. Человека звали Рувин, и приходился он нынешнему герцогу ближайшим другом, доверенным лицом и молочным братом. Так было двадцать пять лет назад, и, если судить по драгоценностям и дорогой одежде лорда Рувина, ничего за эти годы в его положении не изменилось. В любом случае высокий господин с аккуратной бородкой, седыми висками и утомленным заботами лицом представлял здесь власть герцога. Ириен шагнул вниз со ступенек. Эльф и человек слегка поклонились друг другу, прежде чем сомкнуть руки в пожатии, как равные.

– Какая неожиданность, лорд Рувин. Давно не виделись, – сказал эльф, стараясь держаться как можно дружелюбнее. – Как вы меня нашли?

Тот сощурил темные, с орочьей желтизной глаза, широкие брови сошлись над переносицей в глубоком раздумье. Внимательный, любопытный, опытный в жизни человек, видевший на своем веку достаточно худого и доброго, чтобы делать свои собственные выводы. Человек, вступивший в пору увядания тела, но не разума, острого и незаурядного.

– Проще простого. Стражники с заставы доложили об эльфе с двумя мечами, въехавшем в город вместе с молоденькой девушкой. Я сразу догадался, о ком речь, хотя, признаюсь, не ожидал свидеться в этой жизни. А где же еще искать заезжего эльфа, как не в его бывшем жилище? В своей привязанности к прошлому вы удивительно предсказуемы. Двадцать пять лет уж прошло, а все равно тянет на былое пепелище. Я даже стал держать пари сам с собой, через сколько дней вы объявитесь на улице Трех Коней.

– И кто выиграл? – кисло поинтересовался Ириен.

– Я, конечно. А что за девица была с вами?

– Дочка одного старого орфирангского друга Я привез ее под присмотр к родному брату. Птиер Виним, письмоводитель, можете проверить.

– Уже проверил, – усмехнулся лорд Рувин в ответ на красноречивый взгляд Ириена. – Служба у меня такая, чтобы все проверять и все знать.

Меж ними лежало ледяное поле отчуждения, не преодолимое ни с одной стороны. Четверть века сделали свое черное дело. Времена, когда Ириен чувствовал вину за то, что его собственное лицо с возрастом почти не меняется, в отличие от облика людей, чьи годы становятся, кроме всего прочего, еще и морщинами, давным-давно миновали. Настоящей вины в том и быть не могло, а причины для терзаний и переживаний находились более существенные. Но одно Ириен успел узнать и запомнить твердо. Нет для людских глаз вида горше, чем молодое лицо эльфа, годящегося по возрасту в прапрадеды и помнящего их обладателя юным и красивым. Этого люди эльфам не прощают никогда.

– Вы всегда были крайне любопытны, милорд, – вздохнул Ириен.

– Не столько любопытен, сколько внимателен к мелочам, – поправил эльфа Рувин.

– Иногда это одно и то же, – буркнул себе под нос Ириен. – Чему обязан подобной честью? Ведь не каждого же заезжего чужестранца в Ритагоне встречает сам лорд… э-э-э?.. – Он вопросительно посмотрел на собеседника.

– Просто лорд-советник, – многозначительно усмехнулся тот. – К чему церемонии между давними знакомыми? Но вы правы, господин Альс, лично для вас я сделал исключение из правил, в знак былой дружбы, так сказать. Были ведь в нашей жизни и такие времена, не правда ли?

Эльф согласно, но не слишком охотно кивнул. Немалый опыт подсказывал ему прямо в заостренное эльфийское ухо, что если люди ни с того ни с сего начинают навязчиво предлагать предаться совместным воспоминаниям о «старом добром времени», то ничего хорошего ждать не следует, а следует это самое ухо не на шутку насторожить. Особенно если хочется сохранить при себе и уши, и другие части тела.

– Столько лет прошло, столько всего произошло, есть о чем порассказать в кругу друзей. Я осмелюсь предложить себя в спутники, потому что его светлость приглашает вас в замок Асиз. В качестве почетного гостя, разумеется.

При желании Ириен мог бы услышать, как в доме напротив стрелок скрипит колесиком, натягивающим стальную тетиву на самостреле. Но прислушиваться не имело особого смысла, эльф и так прекрасно понимал, что происходит. Незаметные парни из сопровождения лорда-советника не зря коснулись оголовий своих мечей. Бояться Ириен не боялся. Опять же при огромном желании от охраны можно отбиться, но эльф пока не видел никакого смысла в сопротивлении и неизбежном в таком случае кровопролитии. В том, что герцог Норольд настоятельно желает его видеть, еще ничего страшного нет. А методы… они у каждого господина свои.

– Так вы согласны?

– С удовольствием, – согласился Ириен, пожимая плечами.

А куда было деваться?

Теплый полуденный ветер, пахнущий листвой и морем, терзал флаги над крепостной стеной, длинные плащи стражников, волосы женщин и гривы коней. Странно, но в Нижнем городе совершенно не ощущалось, что день выдался такой ветреный.

В сопровождении лорда Рувина и его отряда Альс вошел в замок через главные ворота в качестве пленника и почетного гостя одновременно. Норольд принял эльфа в личном кабинете, восседая за девственно чистым широким столом с малахитовой чернильницей в виде поверженного дракона. При Корбине этот стол был завален горой бумаг вперемешку с морскими и сухопутными картами, футлярами из-под свитков и диковинными заморскими вещицами. Самое удивительное, что покойный ныне герцог прекрасно ориентировался в этом рукотворном хаосе и находил время для каждой бумажки. Норольд то ли умел правильно организовать свое рабочее место, то ли переложил всю бумажную рутину на доставшихся ему от отца расторопных и смышленых секретарей. «Скорее всего, второе», – решил Ириен. В юности наследник не перегружал себя такими обязанностями правителя, как изучение отчетов управляющих многочисленными поместьями, докладов мытарей и шпионов и доносов подданных друг на друга. Ему больше по душе были охота, лошади, танцы и женские ласки.

Внешность Норольд унаследовал от матери. Такой же нежный цвет кожи, тонкая кость и зеленоватый оттенок широко расставленных глаз. Если в двадцать герцог был трепетно хорош собой, то в сорок пять он стал очень красивым мужчиной по канонам красоты любой расы. Мужское платье из узорной ткани неуловимого оттенка морской волны удивительно шло ему, точно так же как и подобранные со вкусом украшения.

«Все до единого эльфийского происхождения», – отметил мгновенно Ириен.

Ритагонский герцог не поленился надеть корону, желая подчеркнуть официальность встречи. Он сухо улыбнулся в ответ на глубокий церемонный поклон эльфа. Но сесть не пригласил, оставив стоять посередине напольного ковра, такого пушистого и мягкого, что жалко было топтать такую красоту ногами.

– Добро пожаловать в Ритагон, господин Альс. Прошло немало лет. Говорят, вы много лет жили за морем, в Маргаре?

Эльф сдержанно кивнул.

– А еще мы слышали, что вы участвовали в Яттской битве. Так ли это?

– Совершенно верно, вы не ослышались, ваша светлость. В составе Вольной армии нашлось место и для меня, – подтвердил Ириен. – Я со своей стороны наслышан о подвигах лейнсрудских отрядов под вашим командованием.

Он ничуть не пытался подольститься к герцогу. Лейнсрудцы и в самом деле показали себя героями, когда выстояли под натиском оньгъенской Северной армии. Если бы не их мужество, лежать бы Ириену Альсу в жирном черноземе Яттской долины. И не только ему одному.

– Тем более я рад, что вы согласились быть моим гостем, Ириен, – мягко заметил Норольд. – Нам будет о чем поговорить и что вспомнить. Располагайтесь как дома.

«Ах вот даже как. Теперь это называют гостеприимством?»

Раньше, когда нравы были проще, Альса швырнули бы в подземелье. Во всяком случае, попытались бы так сделать, а он бы приложил усилия, чтоб освободиться. Так было бы намного честнее.

– Стоит ли так обременять себя, милорд? Я прекрасно устроился в гостинице у Джажа Раггу и могу дать обещание, что без вашего соизволения не уеду из Ритагона. До удовлетворения вашего… хм… любопытства.

Эльф был сама любезность, но герцог и его советник остались глухи к его просьбе и безразличны к его терпению.

– Оставайтесь в замке, господин Альс, – сказал Норольд тоном, не терпящим возражений.

Дар убеждения достался ему от отца, многократно подкрепленный весомым аргументом в виде нескольких стрелков с заряженными арбалетами. Они по невидимому сигналу лорда Рувима вошли в кабинет и прицелились в спину несговорчивому эльфу.

– Спасибо за приглашение, ваша светлость, – ядовито поблагодарил тот. – Кто мне покажет мою комнату?

Чувствовать себя марионеткой, послушной куклой в чьих-то ловких ручонках Ириен очень не любил и сопротивлялся подобному обращению со своей персоной как только мог, невзирая на лица, титулы и прочий маскарад. Герцог там или не герцог, Ириен бы не посмотрел, а мешало ему развернуться на каблуках и, если понадобится, прорубить в рядах тюремщиков путь на свободу, только очень сильное ощущение, что люди, бывшие когда-то его друзьями, совсем неспроста ведут себя как последние свиньи. Вернее даже сказать, что они просто вынуждены вести себя по отношению к нему себя подобным образом. Это обстоятельство никак их не оправдывало, но все же…

В замке Асиз было не продохнуть от скопления магии самого низкого уровня. Альс всей кожей чувствовал напряжение живущих здесь людей. От них исходила аура животного страха. Что-то здесь происходило, и, вероятнее всего, Ириена пригласили «погостить» специально для разрешения сложившейся ситуации. Примерно так рассуждал эльф, пока вежливый, но крайне нервный офицер сопровождал его в узилище. Комната была прекрасно обставлена, буквально завалена всяческими роскошествами вроде звериных шкур, золотых ваз и шелковых подушек. Эстетики украшений из шкур убитых тварей Ириен никогда не понимал, толка от золотых сосудов он не видел, а шелковые подушки оставляли его равнодушным. Он выглянул в окно, благоразумно забранное решетками, и пришел к выводу, что выйти через него сможет лишь существо, имеющее настоящие крылья, потому как находилось оно на головокружительной высоте прямо над вымощенным камнем двором. Дверь закрывалась снаружи, и к массивной щеколде прилагались еще два живых и хорошо вооруженных стражника. Ириен слышал, как офицер злым шепотом приказал глаз с «гостя» не спускать и угождать в любых разумных пожеланиях. Дело принимало забавный оборот, хотя, конечно, смеяться эльфу совсем не хотелось. Длинный нож – эльфийский леке, единственное оружие, прихваченное утром с собой из гостиницы, – у Ириена отобрали, и он чувствовал себя почти голым. Чтобы не тратить свои куцые запасы терпения, он решил, что самым верным выходом в данном положении будет здоровый крепкий сон – любимое развлечение узников всех времен и народов.

– Суки, – громко сказал эльф с чувством, обращаясь одновременно и к своим тюремщикам – хозяевам замка, и к богам, по чьему недосмотру творились это безобразие, и лег спать.

– Как себя ведет наш гость?

– Дрыхнет без задних ног, – тихо поведал охранник. – Прям как у мамки на печке.

Лорд Рувин недоверчиво покачал головой и осторожно вошел в апартаменты. Его предположения относительно реакции эльфа на пленение были самыми пессимистичными. Будь на то его воля, то все могло сложиться иначе. Хотя бы менее оскорбительно для гордой эльфьей натуры. Однако Норольд настоял на немедленной доставке Альса в замок. За двадцать пять лет у герцога выветрились из головы воспоминания о нраве Ириена.

Слова караульного с действительностью не расходились. Эльф развалился на кровати, возложив ноги, прямо в сапогах, на целую гору подушек. Выглядел он настолько безмятежно, что Рувину стало не по себе. Во сне Альс слабо улыбался. И у него было изумительно молодое лицо создания, прожившего несколько человеческих жизней. Сколько точно, Рувин даже вообразить себе не мог. Если в юности мысли о долгожительстве эльфа лорда-советника не посещали, то теперь все чаще и чаще, глядя на свое собственное отражение в зеркале, он понимал, как быстротечны людские годы, и каждой косточкой ощущал, что старость не за горами. А Ириен ничуть не изменился, сохранив и гибкость, и силу, и сноровку. Все-таки боги несправедливы к людям, отмеряя им так мало лет жизни.

– Какого хрена вы все это затеяли? А, Рувин? – спросил эльф, внезапно открыв глаза и заставив того вздрогнуть от неожиданности.

Ириен не пошевелился, пальцем не двинул, но лорду-советнику захотелось сделать шаг назад. Так, на всякий случай.

– Извини, так получилось.

– Паршиво получилось. Я вроде ничего плохого вам с его светлостью не делал, – ровно сказал эльф, закидывая руки за голову. – Можно было объясниться каким-нибудь иным способом.

– Можно, – согласился Рувин. – Но где гарантия, что ты согласишься нам помочь?

– Никаких гарантий. Я понятия не имею, чего тебе от меня надо, но, скорее всего, со спокойной совестью послал бы и тебя, и герцога куда подальше вместе с вашими делами и заботами.

– Но я все же попытаюсь. Хорошо?

– Валяй, – кивнул эльф, забрасывая при этом одну ногу на другую.

Лорд-советник тяжело вздохнул.

– Когда-то мы были молоды, когда-то мы даже дружили. Норольд был наследником, я – его дальним родичем и молочным братом, а ты – военным советником покойного герцога, лучшим мастером клинка в Игергарде. Что ты нашел в двух юных шалопаях, мне непонятно до сих пор. Мы же с его будущей светлостью тянулись всеми силами к загадке, которую ты всегда собой являл. Ты был неповторим, как солнце. Герцог Корбин всегда прислушивался к твоим словам, а он в принципе не имел привычки слушать кого бы то ни было, кроме себя. Женщины покорялись одному движению твоих бровей, бывалые воины преклонялись перед твоим воинским искусством. И мне тогда казалось, что для тебя нет ничего невозможного.

«Хорошенькое начало, – подумал Ириен. – Что же будет впереди?»

Он не перебивал, слушая предельно внимательно, стараясь не упустить ни единого жеста, ни малейшей интонации. Перед ним снова был тот самый Рувин – человек двадцати трех лет от роду, пылкий и нетерпеливый, который был искренне его, Альса, рад видеть. И одновременно это был Рувин старше прежнего себя ровно на двадцать пять лет, только гораздо разочарованней в жизни и циничней, и которому от эльфа было что-то нужно. Кто из этих двух Рувинов был более реальным, еще предстояло выяснить.

– Теперь Корбин лежит в усыпальнице, Норольд унаследовал герцогскую корону, а также все достоинства и пороки своего родителя. Я сделал неплохую карьеру. А кем стал ты, Ириен? Мне важно это знать хотя бы для того, чтобы понять, смогу ли я тебе доверять в дальнейшем.

– У тебя есть нужда в доверии ко мне или ты пишешь научный труд по влиянию четвертьвекового срока на характер и способности эльфов? – холодно полюбопытствовал Ириен.

Рувин удержался от резких слов и только хмыкнул. Ему ли не помнить, каким ядовитым и несдержанным на язык может быть Альс.

– Я надеюсь, что это сам Файлак послал нам тебя в тяжелые времена. У меня ведь есть к тебе дело. Очень важное и очень серьезное.

– Я догадался, Рувин.

– Но прежде всего я хотел бы удостовериться…

– В моей лояльности?

– Да, именно. Я сам стал тем, кем являюсь, а я человек в Лейнсруде и в Ритагоне не последний только потому, что всегда оставался верным присяге, верным слову, данному Норольду. Он верит мне, я же, в свою очередь, предан ему. На том и стоим.

И это тоже был тот самый, давнишний Рувин – отчаянный дворцовый интриган, нарушитель любых обязательств, свято блюдущий только узы дружбы и верности Норольду, своему молочному брату. Когда-то этот факт стал для Ириена неожиданным открытием, достойным самого пристального внимания и изучения.

– Я еще не вызвался добровольцем разрешать твои заботы, лорд Рувин. До сих пор у меня на лбу не было написано аршинными буквами «Готов влезть в любую ж-ж-ж… задницу». Это во-первых, а во-вторых, насколько я понимаю ситуацию, то она такова, что и тебе, и его светлости придется либо верить мне по старой памяти, либо оставить свои дела при себе. Так всегда и происходит, когда обращаешься к кому-то постороннему за помощью. И никакого иного способа узнать, подведу я вас или смогу помочь, не существует. По крайней мере я о нем ничего не знаю, да и ты тоже.

Эльф развел руками, мол, решать тебе, разумник, что надумаешь, то и будет. Лорд Рувин сосредоточенно молчал. Он успел подзабыть, как порой сложно договариваться с созданиями, по легенде первыми придумавшими само понятие договора.

– Ладно. Слушай внимательно. Дело в том, что Норольд женат вторым браком. От первого супружества у него есть дочь, которая наследовать, понятное дело, по закону не может. Несколько лет назад герцог женился на девице из рода Итаворт. Одэнна – красивая и милая девушка, совершенно здоровая, из семьи, где женщины рожают удачно и часто без всяких осложнений. Но она смогла родить наследника только спустя три года после свадьбы. Норольд весь извелся, ожидая, что жена вот-вот понесет, а этого долго не происходило. Его можно понять, если учесть, что повторно Нор женился после сорокалетия. Он стал подумывать о разводе, чтоб успеть выбрать более подходящую невесту, как вдруг Одэнна наконец забеременела. Герцогиня родила в положенный срок двух прекрасных малышей – мальчика и девочку. Все вроде наладилось, но вдруг стали происходить странные вещи. Наша герцогиня начала чахнуть прямо на глазах. Не то чтобы болеть, а просто из живого человека превратилась в перепуганное привидение, страшащееся собственной тени. Норольд пригласил лучших лекарей, но те только руками разводили, никакие травы, никакие мази – ничего не помогало. Потом лекарей сменили маги, и примерно с тем же результатом. На женщине не оказалось ни проклятия, ни порчи.

Ириен не стал перебивать рассказ лорда-советника, но слушать дальше ему уже не очень хотелось. Последнее дело – влезать в дела аристократов, где все события подчинены вывернутой наизнанку логике наследования титулов. И какова бы ни оказалась истина, она будет иметь право на признание, только если не навредит династическим интересам правителей. Повествование же лорда Рувина становилось все более похожим на сказку о глупом короле и безумной королеве. Вот только король… тьфу ты, герцог оказался к тому же слепцом, а ко… герцогиня до такой степени упорствовала в своем безумии, что довела ситуацию до крайности.

– Договор между магом и Одэнной заключался в том, что она отдаст ему то, чего не ожидает, в качестве платы за услугу, – продолжал рассказ Рувин. – Понятно, когда речь шла об абстрактной неожиданности, то это было одно дело, а когда нужно отдавать чародею родную дочь…

Не восхититься простотой и изяществом замысла неведомого мага Ириен заставить себя не смог. Он был готов поставить на кон собственную погребальную лодку и костер в придачу, поспорив на то, что хитрый колдун заранее навел чары на ничего не подозревающую девицу. Чары, препятствующие зачатию. А потом просто снял их. Легко, просто и… так по-человечески жестоко, вернее, по-чародейски бесчеловечно. Опять же там, где речь идет о наследниках корон и престолов, нет ничего чересчур сложного в том, чтобы заставить мать пожертвовать одним ребенком ради благополучия другого. Особенно если эта женщина выращена с самосознанием племенной кобылы, каковой она по большому счету и является. Если простолюдинки частенько продают своих детей ради остального семейства, то наследник лейнсрудского герцога стоит такой жертвы.

– А зачем мэтру Ситири нужна девочка?

– Кто же его знает? – невесело вздохнул лорд-советник. – Для чего бы она ему ни была нужна, никто не собирается отдавать ему Винсану. Одэнна сначала действовала сама, подослала к колдуну убийцу из Ритагонского братства. Люди Дэллина славятся тем, что всегда отрабатывают свои деньги…

– Понятно. Магия – отличная штука, но даже она не гарантирует бессмертия, – ухмыльнулся злорадно Ириен.

– Совершенно верно. Но магу ничего не сделалось, а от наемников, поговаривали, осталось несколько кучек пепла.

– И разобиженный чародей затеял хорошенько герцогиню припугнуть?.. – предположил эльф.

– Вот именно. У одной из фрейлин исчезла дочь, затем в подвале нашли разорванного надвое стражника, затем исчезли несколько слуг. Маги утверждают, что в подземельях бродит полудемон-оло. Теперь ночами в Асизе почти никто не спит. Я и тебе не советую. Пока мы не даем просочиться слухам за пределы замка, но долго так продолжаться не может.

– Сочувствую…

– Совсем не похоже на тебя. Насколько я помню, в тебе сочувствия столько, сколько льда на солнце, – покачал головой лорд-советник. – Мне нужна твоя помощь и совет. Нужно найти и урезонить мага и избавиться от оло.

Эльф какое-то время размышлял, разглядывая на потолке тончайшие узоры трещин в штукатурке.

– Что я посоветую? Найми ведьмака.

– Ты ужасающе старомоден, – вздохнул разочарованный Рувин. – Где тебя носило все эти годы? Во-первых, ведьмаков ныне принято именовать боевыми магами, о чем издан соответствующий эдикт, а во-вторых, я уже пробовал. Не глупее тебя буду. Двое отказались наотрез, третий сбежал и подал жалобу в совет архимагов.

– Причина отказа? – бесстрастно спросил Ириен.

– Говорят, что с демоном и магом-ренегатом, который его вызвал, можно справиться, только если знать его Истинное Имя.

– А я тут чем могу тебе помочь?

Рувин заговорщицки улыбнулся и даже погрозил эльфу пальцем, как нашкодившему пажу.

– Ты зря прикидываешься невинной девицей, мастер Альс. Теперь меня не проведешь на мякине, я уж не тот глупый двадцатилетний молокосос, которому можно долго и успешно рассказывать сказки. И не надо делать такие удивленные глаза. Тебе напомнить некоего юнца, чье Истинное Имя ты угадал, не сходя с места? Я имел возможность изучить труды на эту тему и выяснил, что далеко не каждому колдуну такое под силу, но все же дар ведать Истинные Имена существует. Следи за моими рассуждениями, эльф. Ты никогда не скрывал, что владеешь магической силой, что учился у великих волшебников. Так? Так. Затем тот памятный случай с Истинным Именем барона из Тассельрада. Это два.

– А что «три»?

– У меня просто нет другого выхода, если я хочу спасти Норольда и его детей. С Одэнной пусть разбирается сам, я бы, например, запер ее в самый отдаленный монастырь. Если история выплывет наружу, то в слишком многие головы закрадется мысль о возможности смещения правящей династии путем признания маленького Корбина колдуном. Где гарантии, спросят бароны и сам король Хальдар, что ребенок, зачатый с помощью колдовства, сам не является носителем скрытого магического дара, наличие которого совершенно несовместимо со светской властью? Вот я тебя спрашиваю, где гарантии того, что подобных разговоров не возникнет? Что ты мне ответишь, Ириен Альс?

– Никакой гарантии, хотя очень маловероятно, – сказал эльф как можно мягче. – Пусть Норольд разведется и снова женится на девушке с безупречной репутацией, пусть родит еще одного ребенка. Потому что, если через десять лет выяснится, что Лейнсруд приобрел нового волшебника, а не будущего герцога, станет поздно.

– А что делать с колдуном? Он вот-вот явится за малышкой, а Истинного Имени его мы не знаем.

Норольд приказал добиться от эльфа содействия любыми посулами или угрозами, и Рувин надеялся только на то, что в неведомой душе Ириена победят неистребимое для его расы любопытство и желание докопаться до сути. Или хотя бы жалость к малолетнему ребенку. На второе Рувин почти не надеялся. У эльфов немного иное отношение к детям, чем у людей или, скажем, у орков.

Тем временем эльф плавно перетек из лежачего положения в стоячее, снова заставив лорда Рувина ощутить себя старой неуклюжей каракатицей. Появившееся в молодости чувство острой неполноценности, которое, как ему казалось, он успел удачно изжить за последние четверть века, снова подавало признаки жизни.

– Ладно. Первое, я хочу есть. Второе, отправь в гостиницу к Джажа человека за моими мечами, и третье, для начала нужно поговорить с герцогиней.

– Наедине? – озаботился не на шутку Рувин. По двум первым пунктам возражений у него не имелось.

– Необязательно, – хмыкнул эльф. – Можно совместить беседу с ужином. Только поскорее.

Лорд-советник облегченно вздохнул. Заставить Одэнну остаться наедине с эльфом не смог бы даже Норольд. Нелюдей герцогиня боялась точно так же, как собак, лошадей, летучих мышей, ворон, колдунов, упырей, привидений и покойников.

Кусок нежнейшего мяса не лез женщине в глотку, стоило ей только перевести взгляд от золоченой тарелки на гостя, сидевшего по левую руку от герцога. Одэнну до тошноты пугали светлые серебристые глаза эльфа, глядящие, кажется, прямиком в ее душу, его иссеченное шрамами тонкокостное лицо, одновременно очень по-человечески усталое и полностью чуждое роду людскому своим запредельным спокойствием, узкие кисти рук, в которых хрупкие нож и вилка выглядели оружием. Пил нелюдь только ключевую воду, ел быстро, но не жадно и время от времени вонзал в переносицу герцогини свой цепкий взгляд. Что не мешало ему поддерживать непринужденную беседу с Норольдом и Рувином, улыбаться краешком тонких губ и прислушиваться к звучанию музыкальных инструментов. Герцог любил во время трапез услаждать свой слух звуками музыки.

– Жаль, что ты не попробуешь старого саффского, – заметил между делом Рувин. – Хоть в одном мы, люди, превосходим вас, ощущая приятнейший вкус вина и восхитительное чувство легкого опьянения.

Ириен неопределенно хмыкнул. Что такое опьянение, он знал. Не от вина, разумеется, а от той травы, что иногда курят орки в Маргарских горах, чтобы захмелеть, когда нет настоящей выпивки. Лично для него опыт кончился благополучно, но лишний раз вспоминать, как он целую ночь играл на треснувшей цитре и пел похабные частушки, все-таки не хотелось. И не столько из-за содержания частушек, сколько из-за нестерпимой боли в голове и сорванном горле, испытанной на следующее утро, ставшее одним из худших в жизни.

– Зато и от «радостей» похмелья я избавлен, – сварливо буркнул эльф, прикладываясь к чаше с водой.

– Да уж, я могу себе вообразить запой длиной в полвека, – хохотнул лорд Рувин. – Здесь без вмешательства богов дело не обошлось. Хотя, могу биться об заклад, будь эльфы склонны к пьянству, они бы и из этого занятия сумели сотворить некий ритуал, чтобы предаваться пороку иначе, чем все остальные народы. И тем самым противопоставлять себя другим расам.

– И каким таким занятиям я предаюсь противоестественным способом? – полюбопытствовал Ириен.

Рувин покосился на дам – герцогиню и ее падчерицу – и не стал развивать тему, ограничившись лишь двусмысленным смешком. Впрочем, Одэнна была настолько поглощена собственными мыслями, что вряд ли обратила внимание на столь скользкую тему беседы. Эльфий взгляд действовал на нее угнетающе, заставляя держать глаза опущенными, а рот на замке. Шестнадцатилетняя дочь Норольда от первого брака Рочжера особой остротой ума никогда не отличалась и потому молча наливалась малиновым румянцем, низко наклонившись над своей тарелкой. Девица стала настоящей головной болью для своего отца, да и для лорда Рувина тоже. Только величайшими усилиями удавалось до сих пор сохранять ее добродетель, с коей барышня так и норовила расстаться при первом же удобном случае. Плотские утехи манили Рочжеру с неодолимой силой, и Норольд уже начал подумывать о целесообразности содержать дитятко под стражей из евнухов до самого мига бракосочетания. Если, конечно, найдется желающий получить из рук герцога такое сомнительное сокровище. И чем больше проходило времени, тем острее Норольд желал сбыть дочурку с рук.

– Хватит музыки, – негромко приказал герцог, махнув рукой, и с нажимом добавил: – Дамы тоже могут нас покинуть.

Одэнна тревожно вздрогнула, с нескрываемым ужасом вглядываясь в непроницаемое лицо мужа. «Пусть лучше рядом будет кто угодно, даже эльф, только не заточение в детской спальне, в стенах, сверху донизу расписанных чародейскими рунами, наедине со своими мыслями и болезненными фантазиями».

– Могу я еще остаться? – выдохнула она, с трудом разлепляя губы.

Герцог глянул на советника, тот в свою очередь на эльфа, который слабо пошевелил пальцами, мол, не возражаю, пусть остается.

– Расскажите мне, миледи, как он выглядит, этот ваш колдун? – спросил Ириен.

– Он не мой, – вспыхнула герцогиня.

– Одэнна! – шикнул на жену Норольд, и та поспешно вжала голову в плечи.

– Не ваш, разумеется. И все же, вы можете его описать? – терпеливо попросил эльф.

Он сам не знал, как относиться к этому странному существу, вся сущность которого состояла из клубка многочисленных страхов, суеверий и предрассудков. Для презрения – слишком жалкая, для неприязни – слишком несчастная. Что Норольд нашел в этой женщине, кроме смазливого личика и полной покорности его воле? Как можно зачинать наследника с рабыней по сути своей и духу? Кого она может родить, кроме себе подобного?

Одэнна промямлила что-то про высокого мужчину лет сорока с подстриженной бородкой, темноглазого и темноволосого, одетого в просторный серый плащ. Очень содержательное описание, но Ириен ни на что другое и не рассчитывал. Для мага нацепить обманную личину – дело простое. Впрочем, Альс готов был поклясться, что герцогиня боялась своего «благодетеля» до темноты в глазах и вряд ли запомнила бы его истинное обличье, вертись он у нее перед глазами нагишом. Далее Одэнна рассказала кое-что более интересное. Ничего чудесного колдун с герцогиней не делал, заклинаний не читал, ритуалов не чинил, декокт пить не заставлял и даже лишний раз руками пассы не производил. А бесплодие женщины маг толково пояснил одной лишь недоброй волей покойной супруги Норольда. С духом покойницы он сразу нашел общий язык, легко сняв порчу, едва только герцогиня дала обещание отдать требуемую неожиданную «безделицу». И только тогда, когда вслед за новорожденным мальчиком чрево Одэнны покинула никем не жданная девочка, несказанно удивив фактом своего рождения трех повивальных бабок, герцогиня догадалась, кто станет «безделицей». Разумеется, по доброй воле женщина родное дитя отдавать чародею не хотела, и жизнь ее превратилась в сплошную муку. Для начала она велела служанкам молчать о новорожденной, но виданное ли дело – хранить тайны в огромном дворце, до краев полном людским любопытством. Впрочем, маг прекрасно знал о рождении второго ребенка, тем более что сам его и предусмотрел.

– Сначала колдун прислал говорящего воробья, – рассказывал дальше лорд Рувим. – В качестве первого предупреждения.

Эльф едва сдержал усмешку, опустив взгляд в свой полупустой кубок. У зловредного волшебника определенно имелось чувство юмора. Обычно на людей говорящая птичка производит неизгладимое впечатление, даже на самых подготовленных. Воробьиная глотка мало приспособлена для человеческой речи, а значит, колдун очень талантлив.

– Потом была чайка, а следом ворон, – продолжал Рувим. – Вернее, ворона, но очень большая.

Герцогиня втянула голову в плечи, угнетенная воспоминаниями о страшной черной птице с мерцающей синеватой пленкой на умных злых глазах.

– Я велела нашить на детскую одежду яшмовые амулеты, – молвила шепотом герцогиня.

– И как? Не помогли? – со странным выражением на лице осведомился Альс.

– Нет. И курения из пяти пород деревьев тоже.

– И наклонные кресты? – уточнил он.

– Сразу после них пропала дочка леди Тилары, – вставил Рувим.

– Нитки заговоренные пробовали? – допытывался эльф.

– Синие, алые и золотые.

– И воду заговаривали?

– Заговаривали, – тихо подтвердила Одэнна.

Ириен прикусил губу. Герцог, герцогиня и лорд-советник завороженно следили за работой эльфьей мысли, которую выдавала изменившая наклон бровь.

– Значит, вся эта суеверная ерунда результатов не дала, – задумчиво молвил он. – А может быть, и цыплят резали?

Сотрапезники поспешно кивнули. Мол, тоже было дело.

– Странно, – сказал эльф после недолгого раздумья, обращаясь при этом скорее к куриному крылышку на блюде, чем к людям. – Почему меня ничто не удивляет? Почему мне не хочется внимательнее осмотреться вокруг, вдруг я попал не в герцогский замок, не в славный просвещенный город Ритагон, а на глухой хутор где-нибудь в Хаалаане или в Ветланде? И не властители Лейнсруда сидят со мной за одним столом, а темные подозрительные поселяне? Никто мне не ответит, почему так происходит?

Лицо герцога Норольда вытянулось в напряженной гримасе, он перевел недоуменный взгляд на своего советника, затем на супругу, те ответствовали полным непониманием.

– Хорошо, я выскажусь иначе, – вздохнул печально Альс. – Все, что вы делали, все эти дурацкие амулеты, курения, нитки, куры – не более чем глупые никчемные людские суеверия, в которых нет ни капельки смысла и силы.

– Этого быть не может! – охнула герцогиня. – Нитки всегда помогали…

Эльф сдержанно улыбнулся.

– Воображаю, как, должно быть, смеялся сам мессир Ситири, когда прознал о ваших милых забавах, светлейшая госпожа. А ведь несмешно, право слово. Невежество вещь не смешная, если не сказать опасная.

– Я еще думал, почему все колдуны, к которым мы обращались, начинали тяжело дышать, когда речь заходила о нитках, – подал голос Рувим. – Но никто ничего не сказал.

– Не хотели ссориться с герцогским домом, должно быть? – невинно предположил Ириен. – А может быть, ваши маги подумали, что связываться с семейкой мракобесов все же не стоит? Вы уж простите меня, ваша светлость, за дерзость, но иного слова я и подобрать-то не могу ни на одном человеческом языке.

«Есть пара словес на тангарском, – добавил он уже в мыслях. – Только произносить их при женщинах, даже таких глупых, нехорошо».

Норольд пошел красными пятнами, в юности предвещавшими окружающим вспышку гнева и разговор на повышенных тонах. Но годы сделали свое дело, и герцог лишь прошипел сквозь стиснутые зубы нечто невразумительное, метнув на жену взгляд, не предвещающий ничего доброго.

– Что же теперь делать? – спросил по-деловому лорд Рувим, готовый немедленно воплотить в жизнь любые рекомендации Альса.

– А ничего.

– Ничего?! – зловеще молвил герцог.

– А что, мои вещи из гостиницы уже доставили?

Рувим поспешил доложиться:

– Да, разумеется. Оружие, лошадь, сумки.

– Прекрасно, – заявил эльф. – Значит, сходим к девочке и ляжем спать.

– К к-к-какой девочке? – дрожащим голосом спросила герцогиня.

На нее никто не посмотрел.

В детской пахло молоком и медом. Мальчик сладко спал на необъятной кровати, задрапированной бархатом и шелком. Ириену было видно только маленькое ушко в окружении темных завитков. Насмерть перепуганная нянька закрыла пухлыми ладошками рот, чтобы не закричать посреди ночи. Еще бы, сам герцог с герцогиней и с лордом Рувином явились, но это куда ни шло, а то, страсть какая, настоящий эльф. Однако мальчик, наследник Норольда, его гордость и радость, Ириена интересовал меньше всего. С малышом Корбином было все ясно. Ребенок как ребенок, ни капли магической силы, обычное человеческое дитя, чей удел определен в миг рождения. Когда-нибудь у Лейнсруда будет четвертый герцог, носящий славное имя своего деда.

Комнатка девочки была поменьше, чем у брата, и кроватка, какая и положена детям в ее возрасте – уютная колыбелька, которую терпеливо покачивала хрупкая старушка. Старушка не простая, а потомственная сильная ведьма, неученая, но опытная за счет цепкого ума и преклонных лет. Она ничуть гостя не испугалась, даже не сделала вид, что смущена столь поздним визитом. Старуха степенно поклонилась герцогу, отвечая на легкий кивок.

– Спит, красавица, покушала кашки и сладко почивает, – доложила она.

Альс наклонился к колыбели. Будь он человеком, то непременно умилился бы пухленьким щечкам, крошечному ротику, маленькому кулачку: будь обычным эльфом, его поразила бы хрупкость этого создания. Но Ириен был Познавателем, а потому видел перед собой не двухлетнего ребенка и не нежный недолговечный цветок из человеческого сада. Он видел ее истинную сущность. Душа девочки еще спала и не осознавала себя, но хранила память об иной жизни, о смерти и о пути за Грань. Точь-в-точь как семечко бережет в себе знание обо всем растении в целом, об огромном дереве, в которое оно превратится со временем, оставаясь притом маленьким и беспомощным зернышком. Пока.

Девочка перевернулась на бочок, сладко причмокивая губами и улыбаясь своему невинному младенческому сну. Пройдет время, и Винсана проснется по-настоящему, вспомнит свое предыдущее воплощение, вернее, ей помогут вспомнить, и тогда на свете станет еще одной великой волшебницей больше.

– Славная у вас малышка, – сказал Ириен. – Вырастет красавицей.

И с чистой совестью ответил спокойным взглядом на немой вопрос герцога. Ему он ничего рассказывать из того, что открылось, не торопился и даже не знал, станет ли вообще это делать.

– Пока ей ничего не угрожает. Можете вытереть грязь. – Он показал на разрисованные рунами стены. – Девочка, наверно, пугается.

– Вы уверены?! Мою девочку не похитят?

Герцогиня ледяными пальцами впилась в плечо Ириена, желая добиться самого правдивого ответа.

– Миледи, не хотите – не верьте, но ничего плохого с Винсаной не случится. Во всяком случае, никто не станет красть ее из колыбели.

– Я вам не верю! Колдун грозился забрать ее. Он обещал…

– Как вам будет угодно, светлейшая госпожа. Держите стражу у порога детской, обвяжите своими дурацкими нитками все комнаты, размалюйте куриной кровью весь замок, но избавьте меня от истерик.

Одэнна беззвучно разрыдалась, уткнувшись лбом в край колыбельки.

– Не нужно мешать ребенку спать, миледи, – жестко приказал герцог, но руку жене, чтобы смогла подняться, подал и бережно вывел наружу.

– И все же я не понимаю, – возразил Рувим. – Угрозы колдуна не пустой звук, и он твердо намерен забрать девочку. Нужно ли пренебрегать безопасностью? Объяснись, будь любезен, лорд Альс.

Ириен нехотя пожал плечами.

– А на что волшебнику сдался двухлетний ребенок? В супе варить? Нянчиться?

– Что-то я не пойму…

– Я и сам плохо понимаю, но к утру обещаю что-нибудь придумать, – уверенно сказал эльф, хотя никакой уверенности не чувствовал. – Я обязательно что-нибудь придумаю, ваша светлость.

На рассвете на широкий подоконник распахнутого настежь окна села большая птица – редкий и диво какой красивый искристо-синий грай. Он прошелся вдоль решетки туда-сюда, с нептичьим сосредоточенным любопытством разглядывая эльфа. Тот в долгу не остался, подошел поближе к чудной птице и извлек из кармана куртки кусочек хлеба.

– Ну, здравствуй, мессир Ситири.

Грай покосился золотым глазом на протянутое угощение, но брать не стал. Не за тем прилетел.

– Я-тебе-не-враг, – странным скрежещущим голосом сказала птица.

– Я тебе тоже не враг. Перемудрил ты с девчонкой, Ситири. Или как там тебя зовут?

– В-замке-опасно.

– Сам знаю. Кто-то выпустил гулять оло, – согласился эльф. – Не ты случайно?

– Не-я.

– Я так и думал. А кто?

– He-знаю. Спроси-герцогиню. Не-мешай-мне.

– Нехорошо вышло, Ситири. Что мне теперь делать прикажешь?

– Уезжай-эльф. Уезжай-на-север, – проскрипел грай.

– Да как-то не с руки мне сбегать. Давай лучше встретимся, поговорим и вместе решим, что делать дальше.

– Пош-шел-ты…

– Что ты сказал?!

Но волшебник освободил несчастную птицу от заклятия, и грай немедленно взмыл в небо, громко вопя. В присутствии благородных дам Ириен не стал бы переводить его крик с птичьего языка.

Вот так всегда случается, стоит только связаться с людьми и их людскими проблемами. Проклятый чернокнижник обделывает малоприятные делишки, герцог с герцогиней перемудрили со своими детишками, Рувим блюдет государственный интерес, и все как бы при деле. А что в этой компании должен делать эльф? Почему люди так любят перекладывать свои заботы на чужие плечи? Вот он, вопрос вопросов, и на него не сыщется ответа ни в одной из мудрых книг. Ириен, промаявшись полночи без сна, прикидывая и так и эдак, ничего толкового придумать не смог. Если бы знать, какую роль здесь играет сама девочка… А еще неплохо было бы позавтракать.

Никакого плана у Ириена не имелось, кроме смутного подозрения, что обычным магическим поиском Ситири в огромном Ритагоне не найти и за целый год непрерывных поисков. Разве что развесить на каждом углу объявления вроде такого: «Доставить живым или мертвым…» А что, звучит красиво!

Утро, несмотря на визит разговорчивого грая, в целом выдалось скучным и неинтересным. Норольд и Рувим, вместо того чтобы пригласить к столу, потребовали немедленных действий или, на худой конец, объяснений, девица Рочжера глупо улыбалась, герцогиня звонко всхлипывала в кружевной платочек, прислуга шепталась по углам. В конце концов Ириену все надоело, он ловко уклонился от многозначительных бесед, наобещал с три короба, клятвенно заверив, что никуда из города не сбежит, и отправился прочь из замка. Для начала в «Цветок Шаэ», завтракать. Туда, где вопросов не задавали, а кормили не в пример лучше. Долгая жизнь и определенный опыт подсказывали эльфу, что если сталкиваешься с неразрешимой загадкой, то лучший способ переломить ход событий – это дать им развиваться самостоятельно, а убить кого-нибудь он всегда успеет. И он оказался прав. События, к слову, сумели-таки дождаться, когда он прикончит целую гору блинов со сметаной и расплатится за угощение. Они стояли на противоположной стороне улицы и делали вид, что по слогам читают вывеску над мастерской шорника. Смотреть, как два щегольски разодетых деловых молодца старательно изображают из себя малограмотных поселян, было сколь забавно, столь и поучительно, но Ириен не собирался задерживаться в этом районе надолго.

В квартале чародеев у эльфа имелось немало знакомых, и он намеревался переговорить кое с кем из них про злополучного мага-птицелюба. На то, что кто-то из волшебников попросту сдаст коллегу в руки наемника, Альс не надеялся. Профессиональная солидарность, и ничего тут не сделаешь. Действовать грубо, то бишь хватать мирных чародеев, пытать их или допрашивать иными варварскими методами, тоже бессмысленно. Однако разузнать поподробнее о нраве и привычках искомого мага не помешает, решил Альс.

Улицы в Нижнем городе хоть и кривые, но мощеные, а сливные желоба здесь чистят так же регулярно, как собирают подати, – часто и тщательно. Иначе не считался бы Ритагон самым чистым из игергардских городов. Тут, не в пример Орфирангу, не принято выливать нечистоты прямо из окон на головы прохожим, что сильно облегчает жизнь. Можно идти и любоваться старинными витражными окошками, еще сохранившимися со времен прадеда нынешнего герцога, решившего проблему дороговизны привозного стекла поощрением местных стеклодувов, существенно снизив налоги. Большие стекла были очень дорогими, а вот маленькими разноцветными пластиночками ритагонцы с удовольствием застеклили окна. Кто-то просто чередовал желтые и зеленые ромбики, а иной раз взгляд натыкался на настоящую цветную картинку из стекла.

Ириен благополучно миновал тангарский квартал, пустынный в утренний час по случаю традиционного молитвенного собрания, а заодно проверил за собой слежку. Как он и предполагал, число наблюдателей удвоилось за счет того, что к двум щеголям из гильдии убийц присоединились двое людей лорда Рувима. И те и другие тщательно делали вид, что друг дружку не замечают. Занятие, осложненное тем, что угнаться обычным шагом за легконогим эльфом дело непростое, а бег трусцой никак не совместим с сохранением тайны слежки. Шпионы обливались потом, тихо переругиваясь, но сдаваться не собирались. Ириен их прекрасно понимал и даже немного им сочувствовал. Тяжка доля городского следопыта. С другой стороны, а кому сейчас легко?

Ничем особенным, кроме вывесок над дверями, квартал чародеев от остальной городской застройки не отличался. Вывески, однако, были прелюбопытные. «Прекрасная Гиерина прозревает будущее», например. Эльф отлично помнил Гиерину – широкоплечую высокую тетку с копной жестких, как свиная щетина, вечно нечесанных кудрей, которая с достоверностью могла прозреть будущее не далее завтрашнего дня. Послезавтра таилось от колдуньи точно так же, как и от ее простодушных клиентов. «Тимон Мудрый чистит дом и воздух в нем от злых духов, нежити, бесов-пакостников и пыли». Лучше всего чистящему колдовству Мудрого давалась почему-то именно пыль. Еще одна вывеска утверждала, что всякий желающий за самую низкую цену сможет купить здесь наилучшее средство для общего омоложения организма, причем самый первый алчущий молодости получает в подарок еще одно такое же средство. Тут было над чем призадуматься. Если хозяин лавки гарантировал радикальное омоложение, то для чего тогда вторая порция снадобья? Вернуться в глубокое детство? Поделиться с другом? Подарить на день рождения любимой теще? Опять же какой организм можно считать первым? Самый-самый первый вообще или только на сегодня? Несмотря на щедрые посулы, у лавки продавца очередь не стояла, да и сама дверь выглядела так, словно ее не отворяли уже лет двадцать.

Шарлатанов и проходимцев в чародейских рядах всегда хватало, следовало только знать, что настоящий волшебник не станет украшать свое жилище лишними надписями. Они ему ни к чему. Кому надо, тот обязательно найдет дорогу к настоящему мастеру и дверьми не ошибется. Для начала Ириен решил зайти к Ролару из Аксы. Этот маг был ему всегда симпатичен, и не только потому, что в его жилах четвертая часть крови – эльфийская, и даже не потому, что Ролар, в отличие от своих коллег, умел хранить чужие тайны. Ролар из Аксы знал разницу между магическим кодексом и обычной совестью и не подменял одно другим. Ему можно было доверять. Ириен решительно постучался в его дом.

За прошедшие годы Ролар нисколько не изменился, и родство с эльфами тут было вовсе ни при чем. Магическая формула, продлевающая чаровникам жизнь и молодость, поддавалась не всем, но была насущной необходимостью, потому что на одну только учебу уходило подчас не менее двадцати лет. Есть ли смысл тратить лучшие молодые годы на бдения над пыльными фолиантами и вдыхать пары колдовских декоктов, если на все про все остается так мало времени? А Ролар талантами был совсем не обижен, регулярно пользовался своими способностями и выглядел самое большее лет на тридцать. От бабки-эльфийки ритагонскому магу достались только лучистые серые глаза, но они делали его заурядное длинное лицо памятным и необычным.

Узнав друг друга, мужчины крепко обнялись на пороге.

– Проходи в дом, будь моим гостем, Ириен.

Внутри Ириен сразу почувствовал присутствие женской руки. Маниакальная чистоплотность эльфов вошла в поговорку, и полукровки – потомки смешанных браков – были как никто подвержены этой болезненной привычке. Но Ролар и здесь превзошел все возможные границы. Казалось, что вся мебель была перемыта с мылом, а ковры выстираны в щелоке. Или маг только и делал, что лазил по дому с мокрой тряпкой, или… женился на чистокровной эльфийке.

– С женой познакомишь?

– А как же, – улыбнулся Ролар и крикнул куда-то в глубь дома: – Тимарэт! У нас гость!

Нет в природе ничего круглее глаз изумленного эльфа. Женщина на миг растерялась при виде сородича, но быстро взяла себя в руки и мило улыбнулась в ответ на поклон Ириена. Ритагонец поспешил представить гостя жене и, чтобы та не волновалась понапрасну, упомянул, что Ириен уже очень долго не бывал в Фэйре.

– Я приготовлю для вас хассар. Ролар говорил, это ваш любимый напиток, господин Альс.

– Буду очень признателен, – скованно буркнул тот.

Он, оказывается, и сам не представлял себе, насколько сильно отвык от общества соотечественников. Темноволосая эльфийка с длинными косами, заплетенными шассфорским способом, хрустальным голосом и изысканными движениями дикой кошки странным образом смутила Ириена.

– Слишком много времени прожил среди людей, друг мой, – тихо сказал Ролар, угадав, какие чувства испытывает его неожиданный гость. – Видишь, как нам с вами нелегко… Пойдем-ка в мой кабинет, там нам будет удобней.

Видимо, на вход в комнату, отведенную под кабинет, было наложено охранное заклинание, потому что здесь имелся некий намек на беспорядок. Кое-где на корешках книг, особенно размещенных на полках под потолком, виднелись следы пыли, ряды склянок стояли не слишком ровно, а на столе – о ужас! – неопрятной горой лежали свитки в количестве пяти штук. Твердая ручка Тимарэт до этого безобразия пока не сумела добраться.

– Ее родня не одобрила выбор. Я все же только полукровка, и в их глазах это обстоятельство много хуже, чем если б я был чистокровным человеком.

– Н-да, расстроил ты добропорядочных эльфов, отнял надежду спокойно дождаться твоей естественной смерти от старости и вернуть непутевую дочь в лоно семьи, – согласился Альс.

Ролар добродушно рассмеялся.

– Умеешь ты утешить в трудную минуту. Хотя доля правды в твоих словах, несомненно, есть. С моей стороны было бы большим свинством быстро умереть и оставить Тим страдать. Сам знаешь, страшно не умереть, страшно остаться жить.

Ириен сжал зубы так крепко, что челюсти чуть не треснули от напряжения. Ритагонец сам не знал, насколько верно высказался.

– Ты уже где-нибудь остановился? Если нет, то милости прошу ко мне. Места у меня хватит, и Тим возражать не будет, – продолжал маг.

– Спасибо, Лари. Меня уже пригласили. Очень настойчиво.

Стараясь не сгущать краски, Альс описал свое житье в герцогском замке и причины такого положения дел. Он не скрывал, что не совсем понимает, что происходит и чего ждать от незнакомого чародея. Умолчал Ириен только о самой девочке и ее потенциальных способностях. Маленькая принцесса ни в чем не виновата, и напускать на невинного ребенка стаю одержимых своим искусством магов эльф совсем не хотел. Он чересчур хорошо знал, на что способны носители колдовской мудрости, особенно если им подвернется возможность прирастить силу своего сообщества. Искушение слишком велико, чтобы перед ним устоять.

– Меня волнует только причина столь странного поступка. Зачем этот так называемый Ситири задействовал столь серьезные силы, вмешавшись в области, запретные для большинства чародеев? Игры с судьбой имеют обыкновение заканчиваться плачевно, – заключил Ириен свой рассказ.

– Ты считаешь, что линии судьбы девочки никак не связаны с Норольдом и Одэнной? – задумчиво молвил чародей.

– Это очевидно. Большего несоответствия между телесным воплощением и духовной сущностью я просто никогда не встречал. Так не бывает, Лари, или я вообще ничего не понимаю.

Ириен прошелся вдоль стенного шкафа, между делом рассматривая книжные корешки и ярлычки на коробках для свитков. Большинство трудов так или иначе касались вопросов создания артефактов и накопителей энергии. Интересная и сложная сторона магии, спору нет, но Ролар интересовал Альса не как большой специалист в этой области, а сугубо как человек, знакомый с большинством практикующих чародеев. Это только простым обывателям кажется, будто мир просто кишит могущественными колдунами, как старый пруд жирными карасями. Распространенное заблуждение, и не более. С таким же успехом можно утверждать, что многотысячная армия целиком может состоять из великих воинов и мудрых полководцев, в то время как в реальности дело обстоит с точностью до наоборот. Умный полководец один, толковых командиров не больше двух десятков, опытных воинов, способных правильно исполнить приказ, наберется от силы сотня, а остальные по большей части бестолковое стадо, гонимое на бойню с большими или меньшими потерями. Так что тех из разношерстной братии колдунов, кто обладал серьезной силой и выдающимися способностями, на самом деле было не так уж и много, а паче того умников, умеющих вмешиваться в сложнейшие переплетения судеб. Если Ролар не знал точно, о ком идет речь, то вполне мог догадаться. При условии, если направить его мысль в правильное русло.

– Странное у него имя. Си-ти-ри… Даже не имя, а скорее прозвище, Ситири на староаддале означает Искатель.

– Птицелов, мать его…

– Птицелов? – удивился Ролар.

– Он любит присылать свои послания с говорящими птицами. Мне сегодня посчастливилось поболтать с синим граем. Ума не приложу, где он сумел добыть такую редкую птицу. Их уже, поди, и нет нигде, кроме Дождевых гор.

– Может быть, под именем Ситири скрывается Танквиль из Саффы? Он, говорили, большой мастер в приручении животных, – предположил Ролар.

– Нет, Танквиля я знаю. Он не подходит, – покачал головой Ириен. – Подумай еще.

Ролар пустился в пространное рассуждение о возможностях представителей разных школ, благо выбирать было из чего. Лет пятьсот-шестьсот назад каждый более-менее толковый чаровник стремился основать собственную школу, все вместе вольные маги старались утереть нос ортодоксам из Облачного Дома, а по отдельности строили друг другу козни и всячески пакостили по мелочам, а если везло, то и по-крупному. Дело чуть не кончилось магической войной, но Оллаверн вовремя спохватился и принял упреждающие меры, наученный предыдущим печальным опытом двух таких войн, каждая из которых едва не истребила род людских магов на корню. Особо оголтелых уничтожили, а более податливых купили с потрохами. Потому что самым могущественным из всех заклинаний были, есть и будут деньги, и чем больше сумма, тем сильнее ее «магическое» воздействие. В настоящий момент жизнь теплилась только в четырех школах, носящих имена основных стихий. Кроме названия, Ириен ничего о них не знал и даже не пытался поинтересоваться, чем школа Воды отличалась от школы Земли, но смутно догадывался, что адепты первой не занимались орошением засушливых земель, а адепты второй были очень далеки от обработки почвы лопатой или киркой. У эльфа существовала своя классификация колдунов. Он делил их на две неравные части – на сволочей и выродков. В свою очередь сволочи разделялись на сволочей безвредных и сволочей корыстных. Выродки же бывали помешанные, жадные и наглые. Отдельной строкой стояли волшебники эльфийские, с ними Ириен находился в состоянии непрерывной войны.

– Подожди, Лари, – внезапно прервал рассуждения ритагонца Ириен, уловив за тоненький скользкий хвостик случайную мысль. – Давай попробуем зайти с другой стороны. Меня прежде всего интересуют странности или какие-то особенности твоих знакомых, а также все, что ты по этому поводу слышал. Что-то необычное, что-то очень хорошее или, наоборот, очень плохое, слухи и догадки.

Ролар растерянно почесал в затылке.

– Вроде давних разговоров, что Дис Канегорец предпочитает спать с мальчиками?

– Да, приблизительно.

Ухмылка на лице мага стала прямо-таки издевательской.

– Ну что ж, потом не жалуйся, Ирье, ты сам просил… – предупредил он.

И точно, в течение следующего часа на голову несчастного эльфа вылилось столько помоев, что немудрено было бы захлебнуться в мутном потоке грязных сплетен, вздорных обвинений и гнусных измышлений. И будь у Ириена волосы подстрижены так же коротко, как у Ролара, они бы встали дыбом. Выяснение, что есть правда, а что ложь, заняло бы три эльфьи жизни, а разоблачение – и того больше. Несколько раз Альс едва сдержался, чтобы не выскочить прочь, заткнув плотнее уши, а ведь его мало что могло смутить. Потом девятый вал похабени и преступлений, достойных самого мерзкого бандитского притона, постепенно сошел на нет, и Ролар уже рассказывал о некоторых странностях иных своих коллег. Этого добра тоже хватало. Ириен честно старался разобраться, где диковинные вывихи не совсем здорового разума, где невинные развлечения, а где сокрыта некая тайна.

– У меня такое ощущение, что пришлось искупаться в выгребной яме, – выдавил из себя эльф, когда рассказ был окончен.

– А каково там жить, можешь себе вообразить?

– С трудом.

– И что ты теперь будешь делать со всей этой информацией?

– Буду сортировать. Ты позволишь мне немного поработать здесь?

– Да сколько угодно! А вот и Тимарэт с хассаром.

Женщина внесла поднос со снежно-белыми чашечками из тонкого китантского фарфора, над которыми струился розоватый парок. Терпкий аромат с легчайшей древесной нотой, как и полагается, мгновенно заполнил комнату, выдавая высший сорт заморского продукта. Сделав первый глоток, Ириен зажмурился от удовольствия. Сколько он уже не пил настоящего хассара? Год, два? Видят Светлые боги, все, что варили в дорогих заведениях по эту сторону Вейсского моря, можно смело именовать помоями. Но Ролар и его жена знали толк в приготовлении и питье прекрасного напитка. Пили в полнейшей тишине, прислушиваясь к внутренним ощущениям, наслаждаясь прихотливыми оттенками горечи, переливами терпкой сладости и намеками на маслянистость. Считалось, что хассар бодрит без возбуждения, пробуждая память и обостряя чувства, заставляет по-другому взглянуть на события прошлого и углядеть прозрачные знаки грядущего в тонком узоре настоящего.

– Вы настоящая мастерица, р'ои, [25]– искренне похвалил Ириен.

– Верь ему, Тим, – подтвердил волшебник. – От моего старинного друга похвалы без причины не дождешься, а он выпил целое море хассара.

Тимарэт смущенно улыбнулась.

– Ну, подлинного хассара в этом море от силы наберется на маленькое мелкое озеро, но ваше угощение увеличило его глубину.

– Эк ты загнул. Я вижу, в Маргаре ты поднаторел в искусстве изящных комплиментов. Хотя, что я такое говорю, ты всегда умел сказать женщине что-нибудь милое и приятное.

Ириен в ответ только руками развел. «Кто? Я?! Выдумки и сплетни. Не верьте, прекрасная, не верьте, я сущий зверь». Ресницы Тимарэт взметнулись ввысь, как птичьи крылья. «О, эти самодовольные мужчины, они вечно придумывают небылицы и о себе, и о других. Уж дозвольте мне самой судить, кто здесь зверь». «Уж и не скажи ничего». Тихий вздох Ролара был весьма красноречив и, услышанный, повлек за собой нежный поцелуй.

Что ни говори, а иногда быть эльфом среди сородичей очень приятно. Приятно ощущать себя полностью понятым, свободным от подозрений в неискренности и высокомерии. Умение понимать собеседника почти без слов, лишь по неуловимым движениям, полувзглядам, значению сложенных рук иногда принималось чужаками за мысленную речь, редкое волшебное искусство – мыслеязык, беседу разумов. Впрочем, ничего удивительного, за века самоизоляции об изобретениях эльфов чего только не придумали и помимо умения читать мысли. Истина же, как всегда, от мудрецов ускользнула. Зачем лезть в чужие мозги, когда есть множество способов выяснить самые потаенные мысли собеседника, начиная от особого построения фраз и заканчивая наблюдением за его телодвижениями, которые подчас красноречивее любых слов.

Однако хассар сделал свое дело, Ириен с тщательностью и вниманием принялся сортировать полученные от Ролара сведения о собратьях по магическому дару и профессии. Постепенно отделяя явно сумасшедших от просто странных, ренегатов от законопослушных магов, ортодоксов от смутьянов, начинающих от многоопытных, слабых от сильных, везунчиков от неудачливых. И так дальше и дальше, шаг за шагом сужая крут подозреваемых.

Ролар с восхищением наблюдал, как вощеная доска покрывается замысловатым рисунком, состоящим из множества символических фигурок, соединенных между собой в определенной последовательности. С этой техникой волшебник-полукровка был знаком не понаслышке, он и сам нередко ею пользовался, когда требовалось в хаотической случайности событий, фактов и персон найти логику. Но охватить, как это делал Альс, сразу несколько сотен никак не связанных меж собой звеньев он не мог. Когда-то в древности мудрецы таким способом гадали, причем тем точнее, чем больше о себе и своей жизни рассказывал заказчик. В конце должен был получиться законченный узор, который можно трактовать вполне однозначно.

Звездочки соединились со спиралями, а те в свою очередь стали частью хитрых сплетений, и после того как Ириен брызнул на узор разбавленными чернилами, они с Роларом увидели перед собой итог трудов и раздумий. Юная девушка шагала навстречу зрелому мужчине.

– Эфраим! – сказал Ириен. – Эфраим из Трибара. У него умерла возлюбленная в год Паука. Это он. Я помню эту историю.

Ролар крепко сжал его плечо, не найдя слов для выражения своего восторга.

– За двадцать лет он абсолютно все сумел рассчитать. Он смог позвать ее душу из-за Грани и помочь возродиться вновь. Вот что он сделал.

– Поразительно!

– Поразительно… – согласился Ириен как бы нехотя. – А что теперь делать мне? Как мне найти Эфраима?

Мужчины призадумались, и не на шутку, ибо когда в кабинет заглянула Тимарэт, то для нее их сосредоточенное молчание стало сигналом тотчас исчезнуть. И вовсе не из женской застенчивости или тем паче забитости. Просто помочь она ничем не могла, а отвлекать мужа и его гостя от их раздумий было не в эльфийских правилах.

– У трибарца трагически умерла невеста, и затем он увлекся составлением звездных карт, – сказал Ролар. – Я знаю точно, он на некоторое время исчез и не подавал признаков жизни. Право слово, я и не догадывался, что он сейчас живет в Ритагоне.

– И живет давно и тайно. А насколько я знаю вашего брата, то нет для вас горше занятия, чем прозябать в безвестности, – пробурчал Альс. – Может быть, кто-то его укрывает? Кто-то из старых знакомцев?

Полукровка пожал плечами:

– Я даже краем уха ничего не слышал, клянусь.

– Да верю я, верю. Но Эфраима нужно найти во чтобы то ни стало.

В голосе Ириена не наблюдалось никакого энтузиазма. Эх, будь его воля…

– Придется искать в другом направлении, – вздохнул он.

– В каком?

– Понятия пока не имею.

Злоупотреблять гостеприимством, тем более таким искренним, какое Ириен встретил в доме Ролара и Тимарэт, он не хотел. Да и от вида ухоженного уютного дома, где царит не одна лишь чистота и магия, но в основном любовь и взаимопонимание, в сердце отдавало горечью собственных потерь. Когда ты просто бродяга, ночующий из года в год на постоялых дворах, обедающий в трактирах и владеющий только тем, что можешь унести с собой в одной руке, то проще всего вытеснить из памяти то возможное, но несбывшееся счастье, когда все могло быть иначе, по-другому, где-то там, с любимой и любящей…

– Я пойду, Лари… Засиделся я у тебя.

Горло сжали раскаленные клещи.

Они тепло попрощались, и Ириен обещал захаживать и непременно сообщить, чем кончится дело. Это было сделать проще простого, труднее было успокоить растревоженное сердце, которое есть и у эльфов тоже, что бы там ни придумывали шибко умные люди.

С порога чародеева дома Ириену открылась дивная картина. Число соглядатаев увеличилось еще вдвое, что не могло не порадовать жестокое эльфийское сердце. Бедолаги томились на жаре, истекая потом и раздражением, но предпринять ничего не могли, ибо соответствующего приказа не поступало.

Некоторое время Ириен колебался в выборе будущих собеседников, и так как с герцогом он уже имел беседу, и не одну, то теперь стоило послушать и другую сторону.

И тут эльф чуть не стукнул себя по лбу от досады. Нет, право слово, он дурак, родился дураком и помрет когда-нибудь полным дураком.

– Эй, ребятки! – радостным тоном воззвал Альс к тем самым щеголеватым парням, что преследовали его от самых ворот замка Асиз. – Ведите-ка меня к своему хозяину.

Парни удивились, но что им оставалось делать – повели. Тем более что господин Деллин уже ждал. С едва скрываемым нетерпением.

Как в любом ином уважающем себя цивилизованном городе обитаемого мира, в Ритагоне тоже была своя гильдия убийц. А как же иначе? Если у кого-то имеется непримиримый враг, то рано или поздно возникает непреодолимое желание его убить. Можно сделать это собственноручно, но совсем необязательно рисковать самому. Это в диких краях вроде Ветланда принято кидаться на обидчика с ножом, невзирая на то что у него самого может оказаться оружие. На то они там и дикари. Цивилизованность же отличается от варварства именно тем, что всегда отыщется тот, кто захочет сделать за вас грязную и опасную работенку. За отдельную плату, разумеется. Почему оружейникам можно объединяться в гильдию, и ювелирам можно, и ткачам с пекарями тоже не заказано, а убийцам нельзя? Само собой, вывески с ножом, удавкой и топором на неприметном особнячке на узкой улочке, что чуть в стороне от больших базаров и храмов, никто никогда не вывешивал. Но ни для кого в Ритагоне вот уже двести лет не было секретом, кто именно собирается в особнячке под покровом ночи. Ириен тоже знал и ничуть не удивился, когда в конце пути через весь город его привели именно сюда. Если бы кто-нибудь спросил его мнение, то эльф посоветовал бы выжечь это осиное гнездо самым безжалостным образом, как поступили бы правители в любом королевстве по ту сторону Ши-о-Натай. Но в подобных делах люди всегда считали нужным идти на взаимовыгодный компромисс. Раз Норольд терпел у себя под боком гнездо злодеев, стало быть, у него на то имелись какие-то причины. Да что там лейнсрудский герцог, сами игергардские короли ничего поделать не могли с могущественной столичной гильдией воров и убийц. Время от времени на татей устраивались грандиозные облавы, сотнями их предавали казням на городских площадях, но потом период гонений сменялся милостью, и тогда некоронованные короли сточных канав любезно оказывали услуги трону, убирая с дороги неугодных самым доступным способом – ножом под ребро или с камнем на шее в канал. Иногда сотрудничество между властителями и разбойниками становилось до такой степени тесным, что разница меж ними полностью стиралась. Бывало и такое.

С нынешним командующим ночной армией Ириен знаком не был. Оно и неудивительно, господину Деллину на первый взгляд едва сравнялось тридцать. Невысокий, бледный, невзрачный, как ночная бабочка, с длинными светлыми волосами, стянутыми на затылке простой тесемочкой, он казался совершенно безобидным, если бы не жесткие безразличные глаза. У эльфа никто не стал отбирать оружие, когда он предстал перед ритагонским мастером убийц. Зачем, если ему и так в спину смотрит с десяток заряженных и готовых к стрельбе арбалетов? Деллин не спешил рисковать при встрече с эльфом, носящим два клинка за спиной. Альс, в свою очередь, начал привыкать к звукам поскрипывающих колесиков взводного механизма.

– Рад, что вы решили заглянуть на огонек, господин Альс. Весьма наслышан о ваших подвигах, – тихо молвил убийца.

– Должно быть, вы были очень впечатлительным ребенком, – улыбнулся Ириен, вежливо намекая на возраст собеседника. – Чем еще я привлек ваше внимание?

Пускаться в долгие церемонные разговоры с наемным убийцей эльф не стремился. Меж ними лежала непреодолимая пропасть. Для воина это унизительно, для эльфа вообще неприемлемо. Убивать за деньги незнакомого человека, не сделавшего тебе ничего дурного? Скотство, да и только. То ли дело родича, то ли дело во имя великой цели… Сколько бы ни прожил Альс среди людей, обрастая их привычками, принимая и понимая их взгляд на мир, эльфийская мораль то и дело давала о себе знать подобными приступами надменности.

– Наш славный герцог нанял вас, чтобы найти одного вредного колдуна.

«Вот так тайна!» – мысленно попенял Ириен советнику Рувиму.

У мастера убийц в замке Асиз были надежные связи, и осведомители не зря брали из его рук серебро на непредвиденные расходы.

– Возможно, – уклончиво сказал Ириен. – Но я его убивать не собираюсь.

– Да знаю я, знаю, – махнул рукой Деллин. – Иначе дочка герцога умрет. Уже весь город знает, что злой колдун за то, что на празднике имяположения его обделили подарками, наложил проклятие на принцессу. Говорят, если она до шестнадцати годов уколется до крови, то заснет непробудным сном.

Такой версии эльф еще не слышал, но удивления своего никак не выказал. Недаром непроницаемость эльфьей физиономии вошла в поговорки и присказки.

– Если вы все знаете, то, что нужно от меня? Я лишь решил помочь его светлости. По старой дружбе, так сказать.

– И в чем заключается помощь? – тихо и вкрадчиво спросил Деллин. – Может быть, и я смогу помочь его светлости чем-нибудь?

– Мне надо замолвить перед Норольдом словечко? – догадался Ириен. – А я уж подумал, что кому-то охота отомстить за своих людей.

– Люди взяли заказ, даже не поинтересовавшись толком, с кем придется иметь дело. Туда им и дорога, если оказались болванами и связались с колдуном. Он оказал мне услугу, не вынудив в этот раз тратиться на дорогие гробы. Похороны ведь, по традиции, за мой счет, – пояснил равнодушно убийца. – Так что передай колдуну большой привет от меня.

– С удовольствием. А что касается разговора с герцогом, то тут ничего обещать не могу. И не хочу.

– Почему?

– Я за услуги посредника беру дорого. Тебе не расплатиться, – обманчиво легким голосом сказал эльф.

Деллина перекосило. Он, конечно, ожидал отпора, но только не такого наглого.

– Я не ослышался? – прошипел убийца.

– Нет. Но, если хочешь, я повторю. Хочешь договориться с Норольдом, иди к нему сам, Ха'ара-вен-Лий.

Истинное Имя, точно серебряный ошейник на шее оборотня, сомкнулось вокруг глотки Деллина, заставив того задохнуться.

– Мне еще раз повторить? – спокойно полюбопытствовал эльф, разглядывая страдальческие гримасы на лице главы гильдии.

Тот пошел бурыми пятнами, и Ириен решил, что пора ослабить хватку, потому что арбалетчики за его спиной пришли в легкое недоумение от неожиданной реакции патрона, да и кровоизлияние в мозг ритагонского мастера убийц в эльфьи планы не входило. Пока.

– Мне не нужен посредник, эльф. Мне нужен колдун, – прохрипел Деллин.

– Зачем, если не секрет?

Убийца захлебнулся кашлем, говорить ему не хотелось, причем до такой степени, что он готов был сам себе язык откусить. Лицо его налилось дурной кровью в попытке противостоять силе Истинного Имени. Впрочем, Ириену не нужно было никакого колдовства, чтобы понять побудительные мотивы мастера Деллина в его желании отыскать мэтра Ситири. И то была не месть и тем более не пресловутый кодекс чести, глупая выдумка умников из числа недоучек-студиозов с графоманскими наклонностями. Наемное душегубство, точно такое же ремесло, как и всякое иное, имело неприятную сторону в виде потенциальной опасности для целостности головы. Деллин думал о своем будущем, и пополнить ряды висельников ему не хотелось. Платный убийца желал для себя спокойной старости. И надеялся купить себе у герцога вольную от всех грехов, принеся в качестве откупного голову зловредного колдуна в мешке. Замысел отчетливо читался на его гладеньком личике. Ириен глумливо ухмыльнулся. «Не видать тебе головы Ситири, грязная тварь». Сумасшедший чародей заслуживал определенного наказания, но делать его жизнь разменной монетой в грязных ручонках убийцы эльф не собирался. Понятие корпоративной солидарности ему тоже было не чуждо, и сдавать птицелюбивого волшебника Альс никому не стал. Поступи он так, ему бы пришлось несладко. Что-что, а мстить чародейское братство умело во все времена.

– Я надеюсь, твои слова про кучку пепла – это только шутка? – молвил медленно эльф. – Где закопали твоих людей, мастер?

– Где? На погосте, как и всех прочих, – пробормотал Деллин, заметно серея губами. – Уж с полгода прошло…

Ириен искренне расхохотался, не сдерживаясь. Убийца уже вообразил, что мертвецов будут поднимать из могил, и сильно струхнул.

– Пошли кого-нибудь, чтобы показали мне их могилы. – Ириен тихо-тихо добавил, так чтоб его услышал только Деллин: – Более мне от тебя ничего не нужно, Ха'аравен-Лий. А я замолвлю-таки словечко перед Норольдом. В качестве компенсации, так сказать.

– Лунь! Кот! Покажите эльфу, где лежат Топор и Чернявый!

Парни недоуменно переглянулись. На их лицах лежала печать неподдельного удивления. Чтобы мастер Деллин – да отступил? Такого сроду не было. Эльф искренне пожалел парней, главарь не простит им свидетельства его слабости. Такое не прощают и не забывают.

У каждой расы свои погребальные обычаи. Тангары уходят в вечную жизнь за Гранью на вершинах своих могучих башен Смерти, в чистом пламени, как завещано мудрыми предками. У эльфов тоже принято огненное погребение, и Ириен сам рассчитывал, что после смерти кто-то положит его тело в узкую церемониальную лодку, закроет лицо белым полотном и разожжет высокий костер, чтоб эльфийская душа как можно скорее обрела новую плоть для очередного воплощения. Орки предавали мертвецов земле, но по их вере на месте упокоения сажалось дерево, и вместо печальных погостов орки получали зеленые рощи, почитаемые не больше и не меньше, чем какие-то иные места. Память о мертвых надлежало хранить лишь в песнях, а место, где орк обретает свой последний приют, не так уж и важно. И только люди упорно выкладывают своих усопших ровными рядами, занимая под кладбища нелишние в хозяйстве земли. В Ритагоне испокон веков мертвецов хоронили на Холодном поле, которое со временем превратилось в целый город могил. Здесь были и роскошные усыпальницы, и простые холмики с криво воткнутой табличкой с неразборчивыми надписями, и древние склепы, от одного взгляда на почерневшие створки входа в которые у малодушного зрителя возникала непроизвольная дрожь в коленях.

Наемников закопали в новой части погоста, выделенной для простолюдинов, и их хозяин поскупился даже на самый дешевый камень. Одна табличка на двоих – негусто. «А главное, недорого», – ухмыльнулся про себя Ириен. Пройдет совсем немного времени, и все следы того, что тут уже есть чья-то могила, потеряются, и сверху ляжет новый постоялец «вечной гостиницы».

Где-то в густой кроне старой нарани пронзительно крикнул грай, заставив Ириена невольно улыбнуться. Значит, его маневр не прошел бесследно и не остался незамеченным. Все-таки привычки волшебника – это страшная сила. Эфраим не спешил отказываться от услуг своих крылатых помощников. Сейчас чаровник забеспокоится не на шутку. И сделает первый шаг.

Эльфу не хотелось тратить много времени на рысканье по Ритагону в тщетных поисках Эфраима-трибарца. Сам объявится.

Побродив вокруг могил без всякой цели, Ириен еще раз убедился в глупости и недальновидности герцогини. Подсылать убийц к волшебнику – дело бессмысленное и проигрышное. Но исполнители, по всей видимости, стоили заказчицы, и в том, что их поджарили, не было ничего удивительного. Значит, оба оказались закоренелыми идиотами.

Храм Двуединого находился рядом, и Ириен, немного поколебавшись, решил заглянуть туда и уважить Неумолимую-Милостивого маленьким подношением. Они всегда были почти друзьями. Почти.

В отличие от храмов Пестрых святилища Великих Старых никогда не пустовали. Закутанные с головы до ног в серые необъятные одежды жрецы сновали вдоль стен бесшумными тенями. Несколько коленопреклоненных заплаканных женщин истово молились Двуединому у самого алтаря. Черные и белые его ступени, олицетворявшие лестницу в новую жизнь, в возрождение, терялись где-то во тьме под самым потолком. Трепетали на сквозняке свечки, пахло благовониями, и никто не обратил внимания на эльфа. Только служители Оррвелла утверждали, что их бог исключительно людской, и нелюдей в храмах странника не приветствовали. Для Куммунга, для самой воплощенной Смерти было все едино – что эльф, что орк, что человек. Смерть едина для всех, когда бы она ни пришла. Ириен осторожно положил на самую нижнюю ступеньку алтаря, иссиня-черную, маргарский браслет с бирюзой. По странной прихоти мастера-ювелира узор на браслете походил на переплетение множества рук. Среди них угадывались и детские ручонки, и тонкие женские пальцы, и мужские руки. И каждая рука сжимала бирюзовое яблочко. Красиво и… тревожно. Вещь рассказывала эльфу о предательстве и измене, постигших тех, кто осмелился носить этот браслет. И Ириен давно решил пожертвовать такую штуковину храму Неумолимой. Как мужчина, он мог обращаться только к противоположной, женской ипостаси божества. А как женщина, она не должна была остаться равнодушной к украшению с такой историей.

– Возьми мой подарок, Госпожа, и будь внимательна к делам моим, – тихо прошептал Альс; пренебрегая каноническими словами молитв. – И помоги мне… Если захочешь…

Отвернулся, прикрыв на миг глаза. Чтобы не видеть, как тает его подношение в черноте алтарного камня. Просьба была услышана. Неумолимая никогда не забывала продемонстрировать свое особое расположение к нему, но эльф не знал, радоваться этому или печалиться. Как показывала практика, расположение божества, тем более столь могучего, далеко не всегда является благом. Но и не всегда обращается бедой.

Ириен слышал, как к нему приближаются, но не пошевелился, даже глаз не открыл.

– Пусть твое благоволение простирается на ту, чьи часы сочтены тобой еще до ее рождения. И больше нет у меня желаний, – сказал он богине, касаясь пальцами обжигающе ледяного камня, сдерживая рвущийся стон боли и экстаза.

– Ты молишь о жизни или о смерти, эльф? – спросил глухой голос.

– Я прошу о внимании.

– Забавно. А я всегда думал, что твои сородичи мало чтут Двуединого. Впрочем, как и другие нелюди. И только мы, люди, трепещем пред Смертью. Заметь, самыми почитаемыми с каждым веком становятся Арраган и Куммунг. Небо и кладбище. Что может быть более завораживающим для смертного?

«Ты сегодня сама любезность, Неумолимая», – не забыл поблагодарить эльф.

– Разве только созерцание чужой глупости, – отозвался он.

Все-таки голоса у людей обманчивы. Слышишь ломкий старческий голос, а на поверку оказывается, что обладатель его и размерами, и статью точь-в-точь племенной бык, а бывает – голос приятен и молод, а хозяин его согнут и кривобок. Эфраим был не молод и не стар, не толст и не худощав, не низок и не высок ростом, и на первый взгляд не дашь ему более сорока. Гладко зачесанные русые волосы стянуты серебряным обручем над высоким чистым лбом, камзол отменного качества, ровная спина и походка гимнаста. Вот только из горла выходят звуки стершиеся, как древние осскильские монеты.

Мужчины смерили друг друга оценивающими взглядами. Чародей – немного озадаченно, эльф – чуть подозрительно. Оба кое-что слышали друг о друге, но далеко не так много, чтобы иметь полное представление относительно сил и возможностей оппонента. Возможно даже, Ириен был осведомлен лучше благодаря рассказам Ролара, а может, и нет. Еще неизвестно, где волшебник добывал информацию о самом эльфе.

– Не припомню случая, когда я мог перейти тебе дорогу, мастер Альс, – сказал Эфраим.

– Я просто не предоставлял тебе такого случая, – пробурчал тот, но, подумав, добавил: – Мне не нравится твоя затея с девочкой.

– Альс, мне плевать, что тебе нравится, а что нет, – резко ответил волшебник. – И с каких это пор тебе стало дело до чужих детей? Девочка не твоя и даже не Норольдова. Она моя.

Альс промолчал, созерцая пляшущие язычки пламени свечей. По-своему Эфраим был прав, душа маленькой наследницы герцога была душой его возлюбленной. Более того, теперь уже ничего сделать нельзя. Когда память Винсаны пробудится, ей не будет дела до тех людей, что зачали ее смертную плоть. Но волшебник истолковал молчание Ириена по-своему.

– Она была невероятно талантлива, сама воплощенная Сила. Всего двадцать пять лет… – прошептал он. – Я ничего не мог сделать, я опоздал… А она еще не владела искусством в полной мере. И потом… пойми, я столько лет потратил на вычисления. Дни и ночи, ночи и дни. Я преступил все законы, нарушил все запреты. Но я сделал это… Я нашел способ вернуть ее…

– Эфраим, – мягко сказал Альс. – Мне не нужны твои оправдания. Не мне судить тебя. Не здесь и не сейчас. Я хочу знать, почему в подвалах замка Асиз бродит оло?

Если волшебник и удивился этим словам, то вида не подал. Он лишь поджал губы.

– Я думаю, что Одэнна обращалась не только к людям Деллина… – сказал он, делая акцент на словах «не только». – Боюсь, что тут я ни при чем и тебе не помощник.

Ухмылка у Ириена вышла, можно сказать, хамская. Он уже успел кое-что придумать.

– Вот тут ты ошибаешься, мастер Ситири, – мурлыкнул он. – Придется тебе помочь мне.

– Это еще почему?

– Потому что ты, наверное, хочешь дожить до того момента, когда Винсана пробудится?

Эфраим поморщился, словно у него вдруг разболелся зуб. Хотя виданное ли дело, чтоб колдуна мучила зубная боль?

– Ее зовут Эридэлл. Это во-первых, а во-вторых… Ты мне угрожаешь, эльф?

– А ты считаешь, что я не представляю для тебя никакой угрозы? – вопросом на вопрос ответил Альс, улыбнувшись как можно миролюбивее.

Если вдруг случился бы меж ними поединок, то ни Эфраим, ни Ириен не смогли бы предсказать точно, кто выйдет из него победителем. За эльфом была быстрота и молниеносность движений, за волшебником – его магическая сила, а опыта хватало обоим. И не в храме Куммунга устраивать побоище, в самом-то деле. Неумолимая не прощает такого пренебрежения к ее святилищу.

– Чем же я могу помочь?

– Нужно уничтожить оло и колдуна, который привел его в замок.

– Так спроси у герцогини.

– И опять услышать описание какого-нибудь безликого «мессира Ситири»?

Ой как не хотелось магу помогать эльфу, и еще сильнее эльфу не хотелось просить помощи у мага. Но чтобы спуститься в подземелья замка Асиз, нужно было иметь хоть какую-то поддержку извне.

– У меня эти доморощенные чародеи в печенках сидят… – пробурчал Эфраим нехотя, но соглашаясь.

– А у меня герцоги, колдуны, чудовища, бабы-дуры и их детишки, – перечислил Альс, отгибая по очереди пальцы сжатых кулаков, как принято было считать в Маргаре. – Почему, спрашивается, именно я должен разгребать те кучи дерьма, которые вы тут навалили совместными усилиями?

– Значит, судьба у тебя такая, эльф.

– Ты мою судьбу оставь в покое… птицелюб… – окрысился мгновенно Ириен, но в подборе ругательств ограничился только мысленным сравнением мага со слабоумным недоноском.

Эльф очень не любил, когда его пытались ткнуть носом в его же незавидную судьбу. И нечего всяким разным полоумным чародеям лазить в его душу своими кривыми ручонками.

– А я могу быть уверен, что ты не сдашь меня с потрохами Рувиму и его лихим парням? – подозрительно проворчал колдун. – Где гарантии?

На что эльф бесшумно всплеснул руками, изображая крайнюю степень возмущения:

– Все поголовно только и жаждут получить от меня какие-то гарантии. Ты, герцог, Рувим, герцогиня… Это что, мода такая пошла? И свои просьбы теперь принято подкреплять парочкой стальных арбалетов за спиной? А давай наоборот, ты дашь мне гарантии, что не станешь больше досаждать их светлостям, а просто дождешься, когда Эридэлл пробудится по-настоящему, а я тебя за это не убью.

Предложение было наглым, но, видимо, у Эфраима не осталось выбора. Маг мрачно кивнул, соглашаясь, и сказал:

– Клянусь тебе в том, что дождусь пробуждения Эридэлл.

– И…

– И помогу тебе совладать с хозяином оло.

Слова обещания были сказаны в храме, и Двуединый стал свидетелем. Такая клятва во все века считалась нерушимой.

– Я тоже помогу тебе, – пообещал эльф.

Кое-что он уже придумал.

Сколь ни мнил бы себя великим волшебником Ириен (а он, кстати сказать, вовсе не считал себя таковым), он вынужден был согласиться, что не зря прихватил с собой в подземелье амулет, сработанный Эфраимом. Неказистая бронзовая безделушка, больше всего напоминавшая засохшую соплю, оказалась верным подсказчиком на пути к логовищу оло. Точь-в-точь магнитная стрелка в компасе моряков, только с каждым верным шагом амулет становился все горячее и горячее. Кроме амулета Эфраим снабдил эльфа удивительным фонариком. Света, видимого обычным глазом, он не давал, но тем не менее Ириен видел в кромешной тьме длинных подземных коридоров. Стены, пол и потолок, словно нарисованные серебристым карандашом на черной бумаге, зеленоватые крысы и тараканы, и розоватые остывшие следы оло. Кто никогда не сталкивался с этой тварью, тот в полной мере мог считать себя везунчиком. Оло, порождение колдовства, некромантии и злой воли, считался самым зловредным полудемоном этого мира. Мертвец, в которого вселяли посредством обряда мелкого демона-нсала, мог стать ужасом и проклятием целой провинции. Единственное, что сдерживало чудовище, так это солнечный свет. Как и вся нечисть из Нижних миров, полудемон не переносил света. Бороться с оло – занятие долгое и опасное, но Ириен не видел иного способа выскользнуть из цепких рук ритагонского герцога. Норольду и Рувиму эльф с самым важным видом пояснил особую важность своей миссии в подземелье Асиза, всеми правдами и неправдами увязав воедино и злонамеренного «птичьего» колдуна, и опрометчивое обещание герцогини, и судьбу девочки Винсаны. Поверили ему или нет – отдельный вопрос, и, откровенно говоря, уходя все дальше по следу оло, Альс начинал думать, что ответа на этот самый вопрос он может и не узнать. Волшебная лампа не вечна, и очутиться в непроглядной темноте означает сразу распрощаться с жизнью.

Но следы оло вдруг стали ослепительно-алыми, амулетик обжег пальцы, а ноздри уловили густую мерзкую вонь. Гниющее мясо и кровь, плесень, тухлое яйцо и острые запахи выгребной ямы. Все вместе и усиленные в несколько раз. Так воняет только оло. Привычного ко всему Альса чуть наизнанку не вывернуло.

– Аш-ш-ш-шс-с-с-с…

Оло тварь могучая, но не шибко умная. Полудемон вылетел навстречу, завывая во всю глотку. Смотреть на него было еще противнее, чем обонять. Видимо, поганец-некромант решил пошалить и добавил к плоти мертвеца еще с три десятка крысиных трупиков разной степени свежести. А посему на тулове чудовища чередовались заплатки гниющей голой кожи и серо-бурой шерсти. Крысиные зубы и длинный, толщиной с мужскую руку, чешуйчатый хвост, молотивший о стены коридора, как бич.

– Ну ты красавец! – буркнул себе под нос эльф, уворачиваясь от первого броска монстра.

Они кружили и кружили, норовя достать друг друга. Ириен полудемона – своими мечами, а тот в ответ – острыми когтями, наполненными трупным ядом, хвостом и зубами. Оло видел эльфа прекрасно, тот же – не слишком хорошо, потому что лампа начинала понемногу тускнеть.

– Давай, Эфраим, не подведи меня. И'элло а'масиро туу! – выкрикнул эльф заклинание, как и было условлено заранее с волшебником.

И Эфраим где-то вдалеке от места побоища, от замка Асиз, в своем тайном укрытии, протянул к эльфу через амулет ниточку, связывающую некроманта – хозяина оло и само чудовище.

– Ах ты мразь! – взвыл Ириен, сразу уловив истинную сущность колдуна. – Получай! Тень Малой Луны – Ишвернвалини-Аго!

И рубанул по груди полудемона. Сначала один раз, а потом другой, еще сильнее. Оло заорал в ответ и попытался прижать верткого эльфа к стене. Но первое же слово, сказанное на лонгиире – Истинном языке Творения, отбросило монстра в сторону, как тяжелый таран. Вторая фраза заставила демона-нсала покинуть мертвое тело. И когда Ириен закончил заклинание, демон скользнул в Нижние миры. Но не один, а с душой молодого смазливого паренька, полного самомнения и самодовольства, а как следствие – самоуверенности, о котором все соседи по Лесной улочке говорили только хорошее. Завтра утром несчастные родители обнаружат свое чадо мертвым. Парень опрометчиво решил, что сможет заработать авторитет, сначала напустив полудемона, а потом его изгнав.

Но то будет завтра, а пока Ириен поблагодарил небеса за то, что магическая лампа приказала долго жить и он не увидел, во что превращается недавнее вместилище пришельца из Нижних миров. Нос старательно подсказывал, что пропущенное зрелище совсем не для слабого желудка. А носу своему Ириен Альс привык доверять. Более того, он любил эту часть своего тела за то, что она не торопилась сунуться не в свои дела.

Возвращался обратно Альс втрое дольше, сопровождая каждый свой шаг многоярусными тангарскими ругательствами. Сориентироваться в абсолютной темноте подземных коридоров и найти правильный путь оказалось нелегкой задачкой. Пару раз эльф с размаху налетал на углы и пребольно стукался лбом, и с каждым таким столкновением сумма его счета к герцогу возрастала на порядок.

«Может быть, запросить с Норольда по ведьмацким расценкам? – думал он, потирая ушиб. – А ведьмаки… тьфу ты… как их там… боевые маги не дураки совсем. Тут действительно без Истинного Имени не обойдешься». Альс всегда уважал наемных истребителей нечисти, коих теперь полагалось именовать боевыми магами. Кое с кем сводил его на большой дороге злой бог судьбы, и приходилось делить эльфу с ведьмаком не только кусок лепешки и плошку воды, но и хитрую ухмылку слепой богини удачи. Ребята они были умные и умелые, а главное, реально глядящие на вещи и не питающие лишних иллюзий.

«Точно. Слуплю с Рувима так, как взял бы настоящий ведьмак… тьфу… боевой маг», – решил твердо Ириен, когда наконец выбрался на свет белый.

Стража, приставленная к выходу из подземелий, успела и помолиться всем богам, которых сумела припомнить, и выпить для сугреву, а также для поднятия боевого духа, и за помин души нелюдя, на случай, ежели оная у него все же имеет место быть. Протрезвели стражи от диких и жутких воплей, несшихся из темноты. А потом, когда из подземелий выбрался грязный, злой и ругающийся монстр и стал ломиться сквозь решетки, хмель покинул их окончательно. Кто не бросился врассыпную, тот через некоторое время опознал мастера Альса по светлым глазам на черном от грязи лице.

Вырвавшись из заточения, нелюдь плевался, грозился карами и, пока гнался за невольными своими тюремщиками по замковому коридору, успел немало наподдать под зад кое-кому из арьергарда. И хорошо еще, что не мечом, а только ногой в сапоге.

Серебро и золото, сложенное в аккуратные стопочки, по дюжине монет в каждой, радовали эльфийский глаз ничуть не меньше, чем изумительный пейзаж, открывающийся из окна кабинета лорда Рувима. Море и небо слились в экстазе, стерев линию горизонта, и казалось, что корабли уходят прямо в небеса, возносясь к неведомым мирам, точь-в-точь как это описано в древних легендах эльфов. Многовесельные гирремы, пузатые шикки, стройные ихсы и хищные тангарские ладьи уносили с собой на память частичку великого города Ритагона, чтоб обязательно вернуться к его радушным причалам.

– Ты отвлекся, – строго молвил Рувим. – Пересчитай свои деньги.

– Я тебе доверяю, милорд, – лениво ответил эльф. – Ты погляди, какая красота. Хотя ты каждый день смотришь в окно…

– Да уж, – отмахнулся лорд-советник. – Ты обещал объяснить мне свои странные слова насчет Винсаны.

Рувим выглядел озабоченным не на шутку. По всему городу уже вполголоса рассказывали о том, что из замка изгнаны все швеи и наложен запрет на употребление любых иголок, начиная от тончайших для вышивки бисером и заканчивая шилом сапожника. Все веретена сожжены, и отныне само прядение в стенах Асиза сурово карается, как измена. И. все для того, чтобы маленькая принцесса Винсана не укололась и не погрузилась в вечный сон. Ибо таково проклятие разобиженного колдуна.

– Я хотел бы все же узнать… – напомнил Рувим.

– Что?

Советник слегка замялся.

– О поцелуе любви…

– Чего? – не понял эльф, вскидывая недоуменно брови.

– «Лишь поцелуй любви вернет принцессу к жизни», – охотно процитировал лорд Рувим строку из новомодной песенки. – Это правда?

Ириену ничего не оставалось, как кивнуть после недолгого почесывания собственной макушки. Люди в очередной раз проявили свою привычку переиначить все по-своему, сообразно пристрастию к романтическим финалам. Такого он не говорил. Когда эльф с честными глазами и искренним видом рассказывал его светлости Лейнсрудскому герцогу о том, что его дочка ближе к совершеннолетию рискует уколоться и забыться длительным сном, который вовсе не является смертью, он совершенно не рассчитывал, что к достаточно скучной истории людская фантазия дорисует столько романтичных деталей. Мысль о том, как пояснить грядущие перемены в девочке, ему подкинул мастер убийц.

«Поцелуй любви? Как же! – подумал Ириен. – Хотя это идея. Пусть Эфраим им и воспользуется, если додумается, конечно».

– Час от часу не легче…

– А кому сейчас легко? – поинтересовался эльф, как всегда, сугубо риторически.

Он сгреб деньги в кошель, не пересчитывая. Пора было уходить, ибо каждый час промедления мог породить в герцоге Норольде и его верном друге, соратнике и советнике Рувиме, желание попридержать у себя столь ценного воина, сумевшего справиться и с колдуном, и с полудемоном-оло.

– А что будет с моим домом?

– Бумаги оформлены, и он теперь твой на вечные времена.

Ириен удовлетворенно улыбнулся и пожал руку лорду-советнику. Вот за эту любезность он был очень благодарен герцогу. Если что и стоило отвоевать, то это старый дом на улице Трех Коней. Теперь о нем позаботится Джажа Раггу. И не столько за деньги, сколько по старой дружбе.

Ириен Альс любил этот город, он любил Ритагон так сильно, что не мог оставаться в нем дольше, чем требовалось, чтобы собрать свои пожитки, позавтракать в «Цветке Шаэ» и доехать до Северной заставы. Бежать от тех, кого любишь, становилось его новой привычкой. Эльф бежал, не оборачиваясь, словно за ним гнались все полудемоны девяти преисподен.

На заставе его задержали. Слишком велика была очередь въезжающих. Приближалась знаменитая ярмарка Трех Богов, и казалось, что все герцогство двинулось в Ритагон, включая младенцев и столетних старцев. Эльф с высоты своего седла безучастно наблюдал за толпой и терпеливо ждал, когда в ней образуется достаточная брешь, чтоб его Онита могла в нее прошмыгнуть.

– Оп-п-па! Ириен Альс!

Этот голос эльф не спутал бы ни с чьим другим, проживи он хоть тысячу лет. Словно рядом ударил колокол. Даже невозмутимая Онита прижала уши. Ириен заторопился спешиться.

– Анарсон! Анарсон, сын Фольрамина!

Эльф и тангар под изумленные взоры окружающих обнялись, как братья. Долго по тангарскому обычаю хлопали друг друга по спинам, в разговоре бойко переходя с адди на эйлсоон и обратно.

– Куда подевал своих парней?!

– Оставил в Маргаре.

Если Анарсон и удивился, то вида не подал.

– Вот жалость-то. А ты тут какими судьбами? Или уже того… ну, в смысле, опять ноги уносишь? – расспрашивал тангар.

– Ты же вроде не собирался вернуться? – увернулся от неприятного вопроса эльф.

– Ты же знаешь нашу родню. Всю плешь проели. Мол, возвращайся, мол, мать с отцом уже и не надеются на встречу. Стыдили-рядили, пока не плюнул да и не приехал обратно в Ритагон.

– И чем теперь занимаешься?

– Лавку держу, – усмехнулся одними глазами тангар. – Ты не думай, не оружейную. Ты смеяться не удумаешь?

– С чего?

– Книжную лавку. Называется…

– «Разные вещи», – припомнил Ириен. – Так же как в Маргаре. А еще говорят, что эльфы зубами держатся за всякие традиции.

– Иди ты! Тут вам до чистокровных тангаров расти и расти еще, – самодовольно заявил Анарсон, запуская руку в свою роскошную пшеничного цвета бородищу. – Так, может, погодишь уезжать и зайдешь в гости? С женой своей познакомлю, с детьми.

Альс открыл рот, чтоб отказаться, мол, скорее всего, не увидеть ему более Ритагона, но глаза его сами по себе скользнули прямиком к сияющему островерхими башнями замку Асиз. Задержались на нем, словно волосы зацепились за гребень. На вершине самой высокой из башен, в крошечной комнате, венчающей длинную винтовую лестницу, по которой почти никто и никогда не поднимался, на полу лежало маленькое острое веретенце. Эльф улыбнулся.

– Скоро я вернусь, тогда и познакомишь.

– Дело твое, Ирье, – согласился Анарсон.

Они еще потрепались о том о сем, припоминая времена, когда лицо тангара еще не украшала борода, когда он был искателем приключений, горячим тангарским парнем, сведшим дружбу с эльфийским мечником Джиэссэнэ, а уже через него познакомившимся с Альсом.

– Бывай, Ирье, – сказал на прощание тангар. – И смотри, через пару годков жду тебя в гости. Ты обещал.

– Эльфы держат слово.

– Я знаю. Даже такие негодяи, как ты, – расхохотался тот.

Почему Ириен Альс знал, что обязательно снова окажется в Ритагоне? Ну совсем не потому, что был Познавателем, уверяю вас.

В роскошной детской, на драгоценном ковре, маленькая девочка, игравшая в это время с нянькой в куклы, расправила пышное платьишко своей новой подружки, румяной фарфоровой красавицы.

– Ну, лапушка моя, как мы назовем твою доченьку? – ласково спросила старушка. – Смотри, кружевца какие красивые.

– Эли, – сказала малявка, немного покрутив в ручонках игрушку. – Эли-Дель.

Старушка удивилась, но не более того.

Интерлюдия

ПОЛЦАРСТВА ЗА ЛЮБОВЬ…

Мэд, человек. Лето 1693 года

Солнечный луч нехотя соскользнул с подоконника на уголок ковра, спугнутый протяжным звоном колоколов на Золотой звоннице Тартоннэ. Все существование жителей эрмидэйской столицы, от рождения до смерти, было привязано к этим звукам. Колокола возвещали о наступлении рассвета и заката, полудня и полуночи, призывали к молитве, били тревожный набат, когда приближались враги. Колокола были таким же символом Эрмидэйских островов, как и знаменитые гавани, священные рощи тысячелетних нарани и алмазный жезл островных герцогов. Правоверный эрмидэец к третьему звону должен был быть уже полностью одет, побрит и преклонить колени для утренней молитвы, но то правоверный, а не Мэд Малаган, который как ни в чем не бывало валялся в кровати, чуждый положенным угрызениям совести. Он лежал, жмурился от удовольствия: во-первых, вчерашние немалые возлияния никак не сказались на здоровье, а во-вторых, девушка, крепко спавшая рядом, была прекрасна. Имени ее Мэд припомнить не смог, как ни старался, но округлая крепкая попка, которую не прикрывало одеяло, оказалась выше всяких похвал. Мордашка тоже не подкачала. Все-таки не перевелись еще на островах настоящие красотки, не всех барышень попы успели укутать с ног до головы в глухие покрывала и задурить головы уверениями в греховности плотских утех. Во всяком случае, по довольной улыбке, блуждавшей по полным губкам спящей красавицы, видно, что ночные радости пришлись ей по вкусу. Более всего Мэд переживал, что в Тартоннэ ему придется вести монашеский образ жизни, отказывая себе в самом насущном – в дамском обществе. За шестнадцать лет местные нравы могли измениться лишь в сторону торжества добродетели.

Садясь в Инисфаре на купеческую онирему, Мэд собирался сойти в Тиройе, но что-то заставило его подбросить монетку, загадав на невыразительный профиль какого-то из маргарских монархов. Серебро легло на палубу руной вниз, предрешив будущее, а затем благополучно перекочевало в кошелек капитана в оплату за проезд до Тартоннэ. Не то чтобы кто-то сильно стосковался по родине' или, упаси светлые боги, решил вернуться в лоно семьи, нет и еще раз нет, но иногда даже самый здравомыслящий человек совершает безрассудные поступки, а Мэд Малаган никогда не относил себя к таковым.

По дороге от гаваней к самой дорогой гостинице Мэд насчитал больше двух десятков храмов один другого роскошней, что неудивительно, если учесть, что церковь Вечного Круга зародилась именно на Эрмидэе, а вот то, что святилищ Старых и Новых богов почти не осталось, Малаган счел нехорошим признаком. Еще немного – и острова превратятся во второй Оньгъен.

По этому поводу он, собственно, и напился, благо плохого вина на Эрмидэях сроду не водилось, а от восхитительной кассии еще никто по утрам не умирал. Одна мысль не давала покоя Мэду Малагану. Зачем он здесь и что теперь делать? Потому что никакой определенной цели в Тартоннэ у него не имелось даже приблизительно.

Мэд не стал дожидаться, пока после четвертых колоколов явится слуга, чтобы прибрать в комнате, а заодно и убедиться, что постоялец жив, потому как в такое время нормальный человек спать уже не может в принципе. Он неторопливо оделся, долго скреб щеки, заросшие совершенно свинской щетиной, привел в порядок волосы, ограничившись простеньким орочьим хвостом на макушке. Это в Маргаре Мэд не упускал возможности довести до сведения всех и каждого посредством традиционной прически из множества тончайших косичек, что он есть сын своего народа. На всякий случай, если вдруг кто в том усомнился, глядя на его выдающийся эрмидэйский нос и эрмидэйскую же кожу с неповторимым медным оттенком. На улицах Тартоннэ Мэд Малаган не имел ни малейшего шанса выделиться, кроме как ярким маргарским платьем, орочьими татуировками на руках и прочими заморскими штучками.

Как ни жаль было будить красотку, оставлять ее наедине со своими вещами Малаган не планировал. Девица не слишком опечалилась, с благодарностью приняла положенную награду с дополнением в виде шелковых чулок немодного в Инисфаре синего цвета, которыми здесь, на островах, могла похвастаться не каждая благородная девушка. Прижимая сокровище к пышной груди, девушка выпорхнула за дверь, сияя, как новенькая золотая монета. Теперь Мэд мог быть уверен, что веселые барышни Тартоннэ не оставят его скромную персону без внимания.

Он шел по улице Манжоли и не узнавал родного города, в котором родился и вырос. Где многочисленные лавки, лавочки и лавчонки, в которых шестнадцать лет назад можно было купить любую чепуху из любой части обитаемого мира? Где цветочные гирлянды на окнах? Где канатные плясуны, танцовщицы и акробаты? Где священные глиняные кошки Турайф? Где, наконец, закутанные в оранжевые плащи жрецы и жрицы Сайлориан? И кто, скажите на милость, заставил высоких и от природы стройных эрмидэйских девушек носить эти уродливые широкие платья, закрывающие их от подбородка до кончиков пальцев на ногах и руках? И самое поразительное, что за все время Мэд не встретил ни единой вывески с алой руной «трохс», чей хитрый завиток указывал на предлагаемые услуги мага. Никакого следа хотя бы гадальщиков, продавцов амулетов или целителей.

Квартал, который во времена Мэдовой юности населяли волшебники, тоже перестал существовать. Вернее, дома продолжали стоять на том же самом месте, но жили в них совершенно другие люди. В нишах возле парадной двери теперь вместо символических фигурок стояли разнообразные Круги Вечной Жизни. И ничего более.

Ноги сами по себе принесли Мэда к уютному одноэтажному особнячку с решетками на окнах в виде кованых цветов и бабочек. В нише, где раньше спала медная змея на яшмовом яблоке, стоял уродливый деревянный Круг, даже колокольчик над входом, похожий на лепесток нарани, новые хозяева сменили на уменьшенную копию одного из златозвонных.

– Что вам здесь надобно, молодой человек? – раздраженно спросила молодая женщина в темном платье, вышедшая на порог и наткнувшаяся на замершего в растерянности Малагана.

На взгляд Мэда, лет ей было поменьше, чем ему самому, не больше двадцати пяти, но говорила она с отчетливыми старушечьими интонациями.

– Простите, монна, – ослепительно улыбнулся Мэд. – Здесь когда-то жил мой друг. Его звали Тайшейр.

– Мы живем в этом доме почти десять лет, и ни о каком Тайшейре я не слышала. Разве что он был одним из тех богомерзких колдунов, которых его светлость выгнал вон, – фыркнула девушка, осеняя себя на всякий случай круговым движением.

– Шестнадцать лет назад все было иначе, монна, – примирительно сказал Мэд. – Так вы не знаете, куда мог съехать мой друг?

– Не знаю и знать не хочу. Но на Эрмидэях вы его не найдете.

Новая хозяйка подозрительно прищурилась, отыскивая в чертах Мэда порочные следы богомерзкого чародейства, и, не найдя искомого, нырнула обратно в прохладную тишину дома, очень невежливо захлопнув дверь прямо перед носом Малагана. Что-то подобное Мэд предвидел, но в глубине души надеялся, что худшие его прогнозы не сбудутся так скоро. Благодаря вдовствующей герцогине церковь Вечного Круга на островах обретала власть и силу, как обычно начав с изгнания магов как самых опасных своих конкурентов в борьбе за умы и души людей. На нелюдей ее претензии не распространялись, но только потому, что те никогда постоянно не жили на Эрмидэях. Даже вездесущие орки. Нет, конечно, в гавани заходили тангарские суда, куда же без них, но испокон веков острова принадлежали исключительно людям, чем, с одной стороны, можно было гордиться, а с другой… можно и не гордиться. Тайшейр полагал, что Тартоннэ ничуть не стал бы менее прекрасен, если бы здесь, как в Дарже, Саффе или Инисфаре, жили иные расы, взаимно обогащая народы культурой и знаниями. Но кто станет слушать колдуна, когда вокруг на все лады твердят о исключительности и неповторимости.

Тут сложно спорить, эрмидэ на самом деле совершенно необычный народ, не похожий ни на кого – ни на южан, ни на северян. Русоволосые, светлоглазые островитяне в глубокой древности мнили себя родичами птиц из-за резких, немного птичьих черт лиц. Некоторые особо отважные умники всерьез утверждали, что эрмидэ есть прямые потомки прошлого человечества, которое мстительные боги разделили на четыре расы. Правда, весомых доводов своей правоты они никогда не приводили, да и проверить сию весьма спорную истину вряд ли представлялось возможным. На деле же островитянам в большинстве своем было совершенно наплевать, откуда заявились сюда их предки, главное, что острова были их домом. Домом обжитым, обустроенным и уютным для своих обитателей.

Мэд побродил еще немного по кварталу, надеясь отыскать хоть какие-нибудь следы пребывания прежних хозяев. Но тщетно. Даже самая безобидная из всех живших здесь чародеек, милейшая старуха Асмиль, гадавшая на рунных табличках и никогда никому не нагадавшая неприятностей, покинула свой неприметный домик навсегда. Теперь в нем жило бедное семейство, сумевшее разорить вековой сад, посаженный еще дедом Асмиль. Там росли редчайшие деревья таило, отваром из их листьев они с Тайшейром пользовали от поноса всю детвору в этой части города. Вид засохших покореженных стволов окончательно испортил Мэду настроение. Мимо заброшенного храма Сайлориан, славившегося изяществом форм и яркими, нетускневшими красками росписей – с ним были связаны самые сладчайшие воспоминания ветреной юности, – он прошел совершенно спокойно. Даже брошенный волшебниками квартал, где каждый дом был как заросшая травой могила, не вывел его из себя, а вот засохшие деревья в ныне чужом саду добили окончательно. Настолько, что больше всего Мэду захотелось прямо отсюда пойти в порт и уплыть куда глаза глядят на первом подвернувшемся судне. Лишь бы не видеть и не знать, во что превратился Тартоннэ. Нужно было срочно вернуться в гостиницу и залить свое разочарование доброй кассией или даже чем-нибудь покрепче.

Однако неприятности и не думали заканчиваться, наоборот, они перешли в форму изощренного издевательства. От намерения напиться пришлось отказаться. Возле гостиницы царило необычное оживление, и по тому, какое количество солдат в гвардейской форме торчало возле входа, Мэд сразу обо всем догадался. По его непутевую душу явился его светлость Великий герцог Эрмидэйский Инвар. Вот уж кого Малагану видеть не хотелось, по крайней мере сразу по приезде. Он надеялся, что сия чаша минует его, но тщетны надежды, когда речь идет о высоком долге и родственных чувствах.

Мэд неодобрительно отметил, что дверь его комнаты нараспашку и там полно совершенно посторонних людей. И не то чтобы ему было что прятать, но он еще питал призрачную надежду на неприкосновенность своего временного жилья. Все-таки он родной брат его светлости, и не просто родной, но и старший. Телохранители, никогда в глаза Мэда не видавшие, сделали попытку его задержать на пороге, но Инвар сделал однозначный жест.

– Привет, Инвар. Что-то ты рановато, – расцвел улыбкой Мэд.

– Привет, Мэдрран, – сухо ответил герцог. – Ждите меня снаружи, – приказал он своим здоровенным охранникам, один внешний вид которых должен был повергать простолюдинов в трепет. Он и повергал. Таких здоровенных громил Мэду видеть еще не доводилось, даже в Ан-Ридже.

Инвар выглядел одновременно злым и встревоженным. Он хмурил брови, без конца теребил рукоять кинжала, висевшего у пояса, раздраженно кривил губы, всем своим видом выражая растущее недовольство.

– Зачем ты явился? – без обиняков спросил Инвар, усаживаясь в жалобно скрипнувшее кресло. Оно было рассчитано на человека менее могучего сложения.

– Как ты любезен, милый братец. А как же родственные чувства? А братская любовь? Похоже, ты не слишком скучал, – улыбнулся грустно Мэд. – Ничего, если я постою, ваша светлость?

Они были мало похожи меж собой. Даже родственниками их можно было считать с большой натяжкой. Прямо говоря, совсем непохожи. Худой невысокий Мэд и мощный холеный Инвар.

– Я задал тебе вопрос и жду прямого и честного ответа.

– Разве я не волен более вернуться на родину, братец? Я просто хочу отдохнуть, набраться сил, повидать родню. Мое право. Я ведь не в Высокий замок заявился. Кстати, я и не собираюсь там объявляться. Такой вот прямой и честный ответ тебя устраивает?

– Вполне, – резко бросил Инвар. – Когда ты собираешься уехать?

– Еще не знаю. Я только вчера вернулся, а ты уже жаждешь моего отъезда. Стыдись, брат, – с наигранной укоризной сказал Малаган, ехидно ухмыляясь. – Как поживает наша благородная мать? Сестры?

Мужественные и, бесспорно, красивые черты брата моментально окаменели.

– Если ты ждешь радостной встречи, то я тебя разочарую, – мрачно сказал он. – Очень сомнительно, чтобы мать захотела тебя видеть.

– Я не настаиваю, – развел руками Мэд. «Не очень-то и хотелось». – Если только Дарион сама не пожелает.

– Дарион живет на Кивирине, в поместье своего мужа.

Когда Мэд в последний раз видел сестру, она собиралась выйти замуж. Сияющие серые глаза, яркие губки, роскошные темно-русые косы – слава всех женщин, урожденных Келлан, Дарион отличалась от своих сестер самым существенным, а именно добрым нравом. Она единственная из родни Мэда иногда писала письма и вообще поддерживала отношения с братом-изгоем. Именно ее Мэд хотел бы видеть в первую очередь. Но, видно, не судьба.

– Она и дети здоровы? – спросил Малаган.

– Да, волею Всевышнего.

– А мама?

– Ее здоровье в руках бога, – сказал Инвар и отвел глаза. – Она настоятельно просила не говорить о ней с тобой. Вообще.

– Хорошо.

Мэд задумался. Значит, все безнадежно. Нет, он не обижался на мать, это было совершенно бесполезно, она была из тех женщин, что способны пройти босиком по горящим углям, доказывая свою правоту. Глупо, разменяв четвертый десяток и приближаясь к пятому, надеяться, что настанет день, когда его поймут и простят.

– Сегодня я был возле дома Тайшейра. Может быть, ты знаешь, куда он уехал?

– Я не интересовался, – неохотно ответил Инвар. – Вроде бы куда-то на север.

– На Ахеи?

– Нет, вряд ли. Скоро мы наведем и там порядок. В пределах моих владений нет места колдовству. Я, собственно, и тебя хочу предупредить, что делаю исключение. Все-таки ты мне брат и мы рождены от одних родителей. Я даю тебе времени до двадцатого дня гвадера. [26]

– А потом?

– А потом, Мэдрран, либо отрекайся от своей проклятой силы, либо убирайся с островов.

– Н-да, братец, за эти годы ты неплохо научился отдавать приказы недрогнувшим голосом. Остается надеяться, что и править ты научился самостоятельно, а не под диктовку нашей благородной матери.

Инвар вспыхнул гневным румянцем, но сдержался. «Демоны, – подумал Мэд, – а ведь когда-то мы ложились спать в одну кровать». Инвар родился на пять лет позже Мэдррана. Между ними был еще малыш Кей, но он умер во младенчестве. По всем законам именно Мэд должен был стать Великим герцогом, а Инвар – остаться всего лишь его младшим братом. Но злой бог судьбы Файлак распорядился иначе. Мэд родился волшебником. В восемь лет это стало очевидным фактом. Маг не мог стать герцогом, и отец лишил его права первородства, наследства и титула. Это была не прихоть, а насущная необходимость, закон практически всех держав обитаемого мира, и неважно, что в одних поклонялись Старым богам, а другие приняли новую веру. Властитель не мог быть волшебником, а чародей – королем.

Так случайно герцогом стал Инвар, в котором не было и крохи магии. Инвар был наслышан о способностях своего старшего брата, преувеличивая их до невозможных размеров, и потому культивировал в себе беспокойство о будущем своей власти. Его страхи поддерживали мать и сестры. Особенно мать. Леди Китиру чудовищно оскорбил выбор старшего сына, и она прекратила с ним всякое общение много лет назад.

– Я не позволю…

– Прости, Инвар. – Мэду не хотелось ссориться. – Простите, ваша светлость, я ни в коем разе не ставлю под сомнение законность ваших прав. Хочешь вина?

Не дождавшись разрешения, Мэд налил Инвару полный бокал благородной золотисто-розовой кассии, напитка дорогого и ценимого во всем обитаемом мире не меньше, чем драгоценное саффское вино. Он не забыл, что часть виноградников на самом южном из Эрмидэйских островов – Хоно – по-прежнему формально принадлежала ему. Скорее всего, Инвар тоже об этом помнил, и потому казалось ему, что нежная влага отдает полынной горечью.

– В прошлом году урожай был не слишком хорош, – пробурчал он, без всякой охоты делая маленький глоток.

– А мне нравится, – легко откликнулся Малаган. – Я, пожалуй, слишком одичал в степи, чтоб оставаться тонким ценителем кассииских оттенков.

– Нужно было там и оставаться.

– Какой ты грубый, Инвар, – покачал головой Мэд. – Грубый и глупый.

Герцог хмуро покосился на брата, но отвечать на оскорбление не стал. Ругаться с Мэдом было занятием неблагодарным и крайне утомительным. Препираться с ним можно было до бесконечности, а сравниться в язвительности и колкости с Мэдом Инвару никогда не удавалось.

– Если ты решишь убраться, то моя благодарность будет выражена в приличной сумме. Золотом. И чем быстрее это случится, тем больше будет эта сумма.

– Я подумаю над твоим предложением, – сказал Мэд.

– Подумай.

– Хотелось бы встретиться со старыми знакомыми. Надеюсь погостить у тетушки Эффис и Тиджера. А там поглядим, – заверил брата Мэд. – Может быть, стоит заглянуть к своим старым знакомым здесь, в Тартоннэ? Или они уже меня забыли? Кстати, ни у кого не намечается праздника?

– Леди Шиллиер с мужем празднуют завтра день рождения своей старшей дочери, – проворчал нехотя Инвар.

– Как, Шил еще не овдовела?

– Не надейся.

– У Шил, кажется, имелась младшая сестра, если я не ошибаюсь.

– Скоро она выйдет замуж за наследника владетеля Агнера.

– Прекрасно. Значит, мне тоже может перепасть кусочек свадебного пирога, – мечтательно пропел Мэд, подражая эльфийскому акценту Альса.

Инвар недовольно фыркнул, он успел отвыкнуть от выходок своего непутевого братца, вполне способного покуситься на целомудрие невесты. Такое случалось и раньше, когда Мэд ухитрялся обольстить невинную девицу чуть ли не накануне свадьбы, лишая жениха долгожданной награды. Второго такого распутника, как Мэдрран, в Тартоннэ не было и не будет. Среди отцов семейств, в которых имелись девицы на выданье, вот-вот должна была начаться тихая паника.

– Не переживай, – улыбнулся Мэд. – Я давно уже поумерил свои аппетиты. Пусть добрые горожане спят спокойно. Невинность здешних красавиц пребудет в полной безопасности.

Малаган налил себе еще вина, потом еще и еще, и сделал вид, что не заметил, как Инвар уходит. Кланяться он тоже не стал. В конце концов, старшим из них двоих был именно он. Опустошив кувшин и не ощутив никакого опьянения, он разозлился неведомо на кого. А надо было на себя – за то, что решил в очередной раз испытать судьбу.

Золотистые фонарики, развешанные на всех деревьях и кустах вокруг усадьбы Хайэссов, служили приглашением на праздник. Аллею от ворот к широко раскрытым дверям дома освещали десятки факелов. Не хватало только волшебных синих огней. Если память Малагану не изменяла, то раньше эти холодные огоньки Хайэссы покупали у Тайшейрова закадычного приятеля Кайрена. Сгинули волшебники, не стало и колдовского огня.

Мэд поправил маску и присоединился к толпе гостей. Кое-кого он узнал, в основном из старшего поколения, но большинство молодых дам и их кавалеров были ему незнакомы. Юные барышни, которых он помнил детьми, давно выросли, мальчики превратились в мужчин, да и он сам изменился слишком сильно, хотя… Мэд мог поклясться, что большая половина уже оповещена о его появлении и большинство взглядов из прорезей масок и полумасок устремлены на его скромную персону. Аристократы есть аристократы, в их обществе не существует такого понятия, как тайна. Все знают все и про всех. Так было всегда, и никакая церковь не в силах изменить нравы истинных эрмидэйцев, в чьих жилах течет вино пополам с горькой морской водой.

– Как вы находите наш скромный праздник? – спросила щедро расшитая жемчугом и кружевами черная шелковая полумаска, возникшая рядом. Настолько рядом, что Мэд немного смутился.

– Великолепно, монна. Восхищению моему нет и не может быть предела.

– Лучше или хуже, чем шестнадцать лет назад? – поинтересовалась полумаска, предлагая отпить из своего бокала.

Ну конечно, кто бы сомневался, его инкогнито с легкостью раскрыто. Если оно вообще имело место быть. Мэд вздохнул, смиряясь с неизбежным поражением.

– Если речь идет о виновнице того праздника, то никакие сравнения здесь неуместны. Вы стали совершенно неотразимы, Шиллиер.

Женщина улыбнулась, красиво изогнув полные, яркие, как спелые вишни, губы. Чуть приподняла маску и… в этот миг Мэдрран ит-Гирьен ис-Келлан понял, что пропал. Пропал навсегда, потому что не влюбиться в нее было невозможно, как невозможно перестать дышать, как невозможно остановить сердце.

– У вас всегда была хорошая память… Как же мне звать вас теперь, мой принц?

– Как и прежде, прекрасная монна. Просто Мэд. Когда-то вы обращались ко мне именно так, – твердо ответил Мэд.

– Ах вот как. Значит, просто Мэд. И ничего не изменилось? – многозначительно спросила она.

– Ничего, монна.

Мэд отпил еще глоток и по старой традиции обрел право поцеловать женщину в губы, которым он с удовольствием и воспользовался. К взаимному удовольствию, кстати сказать. От Шиллиер пахло точно так же, как в тот день, когда ей самой исполнялось пятнадцать: немного жасмина, немного нарани и совсем чуть-чуть аймолайского лотоса. Мэд едва справился с желанием скользнуть губами вниз по стройной гордой шее в уютную ямку рядом с ключицей. Кто бы мог представить, что бесцветный длинноногий птенчик превратится в удивительную гибкую и волнующую красавицу.

– Наши дамы изнывают от желания уделить вам внимание. Не заставляйте же их ждать, полуночный гость, – шепнула Шиллиер ему на ухо, специально касаясь кончика мочки губами. – Смелее, просто Мэд, смелее.

Смелости Малагану было не занимать, и не только с дамами, но то, с какой прытью набросились на него прелестницы-аристократки, оказалось для него неожиданностью. Приятной, разумеется. С другой стороны, ажиотаж среди женщин привлек внимание их мужей, и кое-кто, уже искоса поглядывая на нежданного гостя, начинал подумывать о возможной дуэли в случае чего. Чего именно, они себе прекрасно могли представить. За шестнадцать прошедших лет приключения Мэда успели обрасти невероятными подробностями и превратиться в легенды. Сколько там правды и сколько вымысла, не знал никто.

Окруженный со всех сторон пышными юбками, драгоценными кружевами, драгоценностями, запахом духов и помад, поимый дорогим вином и кормимый деликатесами, Мэд вдруг почувствовал себя прежним, тем самым юным повесой, для которого весь мир вращался вокруг женских прелестей и веселых попоек. Только тот Мэд давно умер, и пепел его развеялся над Великой степью, и Мэду нынешнему вся эта чувственная суета казалась лишь милой шалостью, очаровательной прогулкой в прошлое, трогательным воспоминанием юности. То, чему более никогда не повториться. Он являл собой саму любезность и благородство, заставляя дам восхищенно вздыхать, серебристо смеяться, смущенно опускать ресницы и сожалеть лишь о том, что высокое чело их разлюбезного кавалера не венчает корона герцогов. А ведь могла бы, могла…

В полночь Шиллиер с мужем, кстати, высоким и очень симпатичным представителем семейства Эспир, представили гостям свою дочь, именинницу и виновницу торжества. В день пятнадцатилетия девушка из аристократической семьи становилась не только полностью взрослой, но и чьей-то невестой. Замуж она выйдет года через два-три, за эти годы привыкнув и к будущему супругу, и к обязанностям хозяйки дома. Девочка в цветах дома Хайэсс – серебряное шитье поверх синего и серого бархата – беспокойно взирала на веселую толпу, но Мэд сильно сомневался, чтобы дочь Шиллиер переживала за свое будущее. Женщины Хайэсс славились своей красотой, плодовитостью и умом, прежде всего умом, а посему от женихов у них отбоя не было. Мэд присмотрелся повнимательнее и заметил мальчика из семьи Саваж, ровесника именинницы, на которого был устремлен взор девочки.

– Монна Хайэсс выбрала правильно, – одобрительно шепнула на ухо Малагану одна из его спутниц, кажется, младшая из племянниц лорда Хиссуна. – Они знакомы с детства и успели свыкнуться с мыслью о супружестве. Кто знает, может быть даже, они смогут еще и полюбить… Впрочем, это совершенно неважно. Так ведь, мой… Мэд?

– Полностью с вами согласен, монна Тар. Красивая пара.

Мальчик Саваж выглядел совершенно счастливым и даже немного влюбленным. Справедливости ради, эрмидэйские аристократы редко в матримональных планах шли против сердечных склонностей своих отпрысков. Они поступали проще, с младенчества воспитывая у детей понимание долга перед семьей. Маленькие мальчики и девочки прекрасно знали, что брак и любовь совсем не одно и то же. А кто знал это лучше всех? Конечно, Мэд. Глупо, как глупо, думал он. Вернуться туда, где тебе нет места, туда, где никто тебя не ждет, вернуться просто шутки ради и вдруг полюбить ту, о которой никогда не вспоминал. Какая чушь, какая банальность, право слово. Вот теперь гляди во все глаза на самую прекрасную женщину на свете, принадлежащую перед богами и людьми другому, на ее детей, на ее праздник, на ее жизнь и не забывай себе напоминать как можно чаще, что у тебя нет ни малейшего шанса, Мэд не-верящий-в-любовь. Вернее будет теперь сказать не-веривший-в-любовь.

Мэд не отрывал глаз от Шиллиер, пока она говорила положенные обычаем слова, утверждая свою дочь в праве женщины, и объявляла о помолвке. Она сняла полумаску и теперь лучилась счастьем, как весеннее солнце. Гости выразили свою радость ликованием и без задержки перешли к вручению подарков. Девочке в подобном случае дарят украшения, кроме браслетов, а мальчику – оружие, кроме самострелов. Горка драгоценностей на серебряном подносе росла прямо на глазах, и каждый следующий подарок был дороже предыдущего. Кольца, серьги, диадемы, кулоны и колье со временем составят приданое невесты, но отныне только муж имеет право дарить ей драгоценные украшения. Мудрый обычай, и всегда супругу можно сказать, что во-о-от это миленькое колечко преподнесла троюродная бабушка на пятнадцатилетие. В качестве подарка у Мэда были серебряные серьги, купленные еще в Инисфаре. На самом деле их выбрал Яримраэн, изрядно потрепав нервы ювелиру своей эльфьей придирчивостью. Предназначались они для одной неприступной красавицы, на которую Малаган положил глаз, хрупкое изысканное творение безвестного мастера должно было решить вопрос благосклонности. Но встреча так и не состоялась, потом красотка позабылась, а сережки остались и до сегодняшнего вечера благополучно болтались на дне дорожного мешка.

– Ах, мама, смотри, какая прелесть! – восторженно пискнула девочка, вертя в руках Мэдов подарок. – Настоящие заморские!

– Ваша красота достойна самого лучшего обрамления, монна, – с поклоном заверил Малаган.

– Говорят, вы много путешествовали, лорд… э… Мэд.

Этот чуть томный тон, полный смысла и значения взгляд… Мэд с одобрением глянул на Шиллиер, мол, девчушка несомненно делает успехи.

– Поверьте, я нигде не встречал более красивой и умной девушки, чем вы, монна Флай.

– Позвольте вам не поверить, – мило улыбнулась девочка и перевела дерзкий взгляд куда-то за спину Мэда. – Как я рада вас видеть, дядюшка!

Мэду не оставалось ничего иного, как отойти в сторонку, чтобы любимый дядюшка смог запечатлеть поцелуй на лбу именинницы и водрузить поверх кос целую диадему из отборных рубинов. Одно утешало, что этот подарок будет смотреться наиболее уместно, как раз когда Флай сравняется сорок.

– Не огорчайтесь, милорд, – тихо сказала Шиллиер. – Ваша наглая лесть произвела на Флай неизгладимое впечатление. Вы так старомодно сладкоречивы, что она немного растерялась.

– Что-то я не припоминаю, чтобы вы в свое время были до такой степени понятливы.

– Сейчас в моде намеки и символы. Под пристальным взором отцов Церкви мы стали более скрытны и сдержанны в своих чувствах.

– Наверное, я слишком стар для подобных тонкостей. И здорово отстал от моды.

– С вашими талантами?! – Шиллиер округлила аккуратно подведенные глаза. Ажурный веер вспорхнул в руках, как живая птица. – Попробуйте нагнать упущенное. Я больше чем уверена, вы сумеете превзойти самых искушенных из нас.

На следующий день он прислал ей букет из белых диких роз и нежно-голубых нигелл. Без записки и каких-либо объяснений. Символы так символы. Белый – искренность, сочетание белого и голубого – воспоминания детства, дикие розы – внезапное чувство, нигелла – довольна ли ты тихим семейным счастьем? Шиллиер ответила расписным шарфом с цветущими сливовыми ветками. Держись своего слова, тем самым говорила она. Несколько дней Мэд просидел в гостинице, взаперти, как брошенный пес. Пил кассию последнего урожая, пил и думал о женщине, которую по большому счету совершенно не знал. Где-то в глубоких слоях памяти витал образ девчушки с длинными русыми косами, на которую в свое время он не обратил никакого внимания. Да и как заметить смешливого нескладного подростка, когда вокруг полным-полно цветущих красавиц, готовых на все. Ну, почти на все. Хотел ли Мэд соблазнить чужую жену? Нет. Впервые в жизни – нет.

Он сидел у окна, глядя на море крыш и на настоящее море, и мысленно говорил с Шиллиер, которая незримой тенью сидела рядом, почти физически ощущая тепло ее плеча – и запах. Жасмин, нарани и капелька лотоса. Ему достанет только видеть ее иногда, обмениваться парой ничего не значащих слов, знать, что ее жизнь безмятежна. Ему так мало нужно для счастья. Как же он, дурак, раньше не понимал того же самого Ириена, готового пожертвовать ради любви всем, и жизнь оказывалась самой малой из возможных жертв. Другое дело, чем у самого Малагана не было ничего такого, что он мог бы пожертвовать, кроме собственной никчемной жизни. А нужна ли она Шиллиер, вот в чем вопрос. Скорее всего, нет. Она никому не нужна.

От полного душевного разлада его спас Тиджер. Он появился как всегда неожиданно, но удивительно вовремя, когда Мэд уже начинал обдумывать возможность свидания с Шиллиер. Кузен Тиджер, красавец, шалопай, ровесник, достойная пара и точная копия самого Малагана, старший сын тетки Эффис, самой экстравагантной дамы островов. Вырваться из его объятий еще никому не удавалось, а потому Мэд и пытаться не стал, принимая как должное и троекратные мужские поцелуи, и дружеский удар по печени.

– Совсем забыл, да? Загордился?! – радостно рявкнул Тиджер. – Приехал и, вместо того чтобы послать весточку родне, ухлестываешь за столичными юбками.

– Зачем опережать события, если новости у нас летят быстрей любого гонца? – рассмеялся Мэд.

Вот уж кого он был рад видеть, так это кузена Тиджера. Тот успел загореть до черноты, стать еще красивее и обаятельнее, приобретя от жизни в провинции только здоровый цвет лица и душевную широту.

– Матушка жаждет видеть тебя как можно скорее. Если до ночи я не приволоку тебя в ее будуар, то до следующего года буду лишен сливок и медового печенья, – заявил кузен. – Собирайся немедленно, ибо жизнь моя висит на волоске.

Его мать всю жизнь старалась как можно реже появляться в столице, еще реже она вспоминала, что состоит в ближайшем родстве с вдовствующей герцогиней, и в ее щедром сердце всегда имелось место для любимого племянника. Кроме Мэда тетя Эффис до безумия любила кошек, собак, лошадей, карточные игры, маскарады и слезливые романы. Мэд думал недолго. Тетушкины забота и печенье – это то, что нужно для несчастного влюбленного. Она-то уж найдет, чем утешить разбитое сердце.

– Ты еще не разучился лечить кошек? – поинтересовался Тиджер как бы невзначай и лукаво подмигнул. – Матушкин лекарь уморил уже троих, за что и был выгнан в шею.

– Вылечу я ее кошек, вылечу. Что я, зря лишился короны, в конце концов?

По дороге в поместье Тиджер рассказал все новости. Кейра вышла замуж, и у нее шестеро детей; Пайл подарила леди Эффис еще пятерых внуков; Кэмрон вот уже три года как овдовела и снова замуж не торопится; дядя Тайрон совсем плохо видит, зато слышит как летучая мышь; в прошлом году их жеребец взял главный приз на скачках; монна Силиста продала наконец свой участок леса, и теперь весь Хатой принадлежит семье безраздельно. Молчал Тиджер только о себе, но Мэд не стал его пытать расспросами. Не хочет человек откровенничать, ну и не надо.

Усадьбу Энора-ди-Фросс, в которой прошли лучшие мгновения Мэдовой жизни, заботливо и регулярно подновляли, благо было кому, и даже самый придирчивый глаз не углядел бы признаков разрушения в двухсотлетнем доме, где родился один из прадедушек Мэда. За два века дом несколько раз перестраивали в соответствии с модой и вкусами хозяев, и теперь издали сооружение напоминало огромный белый торт, с башенками, колоннами, балкончиками и эркерами в самых неожиданных местах. Во-от то широкое окно, слева на втором этаже, Мэд узнал сразу, едва не прослезившись от умиления. Его комната, его окно, его родня…

– Мэдрран! О Мэдрран!

Это тетушка простерла к нему руки, стоя на высоком пороге. Как маршал во главе своего многочисленного непоседливого войска. Все обитатели усадьбы от мала до велика, начиная от последнего поломоя и заканчивая любимыми внуками, вышли встречать гостя вслед за своей госпожой.

Эффис не дала Мэду поцеловать ее руки, а сразу заключила племянника в объятия, довольно крепкие для дамы ее возраста. Впрочем, что касается возраста, то определить его человеку со стороны было бы крайне затруднительно. Одевалась тетушка в самые яркие шелка, которые только можно было достать на островах, волосы ее, от природы белокурые, растворяли седину, спина оставалась ровной, а стан – тонким, как у девушки, зеленые глаза лучились как звезды. Если бы Мэд точно не знал, что его тетя должна была в следующем году отметить семидесятилетие, то он дал бы ей не больше тридцати пяти.

– Я счастлив видеть тебя в добром здравии, прекрасная монна, – сказал Мэд, целуя женщину по очереди в обе щеки. – Ты, похоже, за завтраком пьешь эликсир вечной молодости.

Тетя ткнула твердым пальчиком ему под ребра и звонко расхохоталась серебряным колокольчиком, как девчушка.

– Ты по-прежнему дружишь с двумя большими «Л», Мэдди.

– Большие «Л»?

– Лесть и Ложь, милый. – Она развернулась к домочадцам и громко объявила: – Прошу любить и жаловать, Мэдрран ит-Гирьен, лучший из великих герцогов, каковыми эрмидэ так и не удостоились называться за грехи свои. Помните об этом.

Мэд смутился. Он столько лет был только лишь Мэдом Малаганом, что почтительный поклон, которым ответили на тетушкины слова собравшиеся, выбил его, фигурально выражаясь, из седла.

– Наверное, будет лучше, если об этом факте лишний раз не напоминать, – пробормотал он. – По отношению к Инвару это… хм… ну, скажем… будет не совсем лояльно.

Эффис только фыркнула. Видимо, Инвар и сестра успели ей изрядно насолить. Интересно чем?

Мэд осмотрелся вокруг. Сколько полузнакомых, позабытых лиц. Неужели эта пышногрудая дама с выводком разновозрастных детишек та самая Пайл, которую они с Тиджером не без оснований дразнили Селедкой, а высокий широкоплечий мужчина с пудовыми кулаками тот самый младший братик, боящийся до обмороков темноты и пауков? Мэд не верил глазам. Шестнадцать лет, каких-то шестнадцать лет. Великая Пестрая Мать, ты, наверное, пошутила!

Тех, кого Мэд так и не сумел признать, представляли тетя и Тиджер. Кажется, вся родня по материнской линии, включая детей ее сводного брата, явилась, чтобы взглянуть хоть глазком на знаменитого Мэдррана-лишенного-короны. А заодно с ними старые и новые слуги, горничные, поварята, судомои, садовники, прачки, кормилицы, конюхи и псари, певцы, лютнисты. Мэд был недалек от истины, когда сравнивал тетку с крупным военачальником. В Эно-ра-ди-Фросс обычно одновременно проживало около шестисот человек, а во время особенных событий, вроде нынешнего, не менее тысячи. При желании из мужчин можно было организовать целый полк. Хотя почему только из мужчин? Женщины Эноры все как одна стоили еще одного полка. И в этом отношении за шестнадцать лет ничего существенно не поменялось. В родовом гнезде ди-Фросс находилось место и непризнанным гениям от поэзии, и бедным дальним родственникам чуть ли не с Ахейских островов, и принцам крови, и неисчислимому количеству всяческой живности.

Первым делом Эффис потянула племянника к приболевшей кошечке, самой обыкновенной трехцветной зверушке, занимающей в сердце хозяйки ничуть не меньше места, чем самый породистый из скакунов, оцененный в золоте по собственному весу. Когда же тварюшка была благополучно исцелена, полагающаяся за доброе дело доля искренних благодарностей была получена сполна, Мэду милостиво разрешили отдохнуть после дороги. Его прямо как в детстве сопроводили до порога старой комнаты, поцеловали в лоб и пожелали спокойной ночи. И Мэд уснул, едва коснувшись головой подушки, совершенно счастливый.

На рассвете Мэда разбудил знакомый свист под окном. Не отдавая отчета в своих действиях, он подскочил к окну. Тиджер в одних лишь широких полотняных штанах, которые до сих пор носят рыбаки в маленьких деревушках, помахал рукой, приглашая к раннему купанию.

– Штаны в комоде, – прошипел кузен.

– Вода холодная.

– Ты что, спятил, Мэдди?!

Изумлению Тиджера не было предела. Как в конце месяца алхоя море может быть холодным до такой степени, что в нем нельзя искупаться? Она бодрящая, да, но не такая уж и холодная. Для настоящего эрмидэ, разумеется. Мэд не стал спорить, натянул штаны и по старой привычке вместо лестницы и двери воспользовался старой лозой за окном. Получилось, конечно, не так ловко, как в былые времена, но Малаган остался собой доволен, сноровка никуда не делась, что радовало.

– Догоняй! – крикнул Тиджер.

Тропинка вела вниз по склону, мимо цветников, прямиком к пляжу. К слепяще-белому, как снег, песку, к ровной бирюзовой глади мелкого причудливо изогнутого залива, к детству, к простой чистой радости. Мэд с легкостью догнал кузена и, на ходу развязав шнурок на поясе, вмиг сбросил штаны и с разбегу нагим нырнул в воду. Холод сначала обжег как пламя, но несколько энергичных гребков разогнали по телу кровь, наполняя бодростью и небывалой силой. Тиджер плыл рядом, не отставая, не то страхуя отвыкшего от подобных процедур кузена, не то желая сравниться в силе и ловкости. А что, раньше такое частенько случалось, когда никто не хотел уступать первенство.

Все же море еще не успело как следует прогреться, и купальщики выскочили на берег много раньше, чем могли бы. Растянулись на влажном прохладном песке, бросая друг на друга украдкой любопытные взгляды из-под прищуренных век. Урожденные Фросс, что мужчины, что женщины, никогда, до глубокой старости, не становятся тучными. Для тридцатипятилетнего мужчины, сельского аристократа и признанного гурмана Тиджер выглядел великолепно, лишь по-хорошему заматерев и удачно сменив юношескую легкость на зрелую силу.

– Зачем тебе все ЭТО? – спросил кузен, на которого татуировки Мэда произвели неоднозначное впечатление. – Это колдовство такое?

Малаган мотнул головой:

– Совсем нет. Просто у меня есть один орк знакомый… Хороший че… орк, отличный друг, соратник, можно сказать. Так вот, эти рисунки вроде подарка. «Киилайт» называется.

Точнее Мэд объяснить не мог. Золотистые руны, вплетенные меж цветами и пестрыми птичьими телами, стали частью тела, такой же, как кожа. Мэд уже не представлял себе жизни без их невесомой брони, и хотя в рисунках не было никакой магии, защищали они порой лучше самого крепкого доспеха. Киилайт это киилайт. Кто хочет подробностей и разъяснений, пусть спросит у орков.

– Выглядит устрашающе, но женщинам должно нравиться, – ухмыльнулся Тиджер. – А вот попам лучше не показывать.

– Это я уж постараюсь.

Леди Эффис никогда не была набожна, в этом радикально отличаясь от своей младшей сестры, но под давлением вдовствующей герцогини возвела на своей земле красивый храм Вечного Круга, выделяя на его содержание вполне приличную сумму. Правда, кроме белых одежд и окладистой бороды, местный клирик ничем от остальных обитателей не отличался. Веселый упитанный малый с наклонностями ярого прожигателя жизни, любитель вина и колбас, дамский угодник, немного поэт. Возможно, метаморфоза произошла уже здесь, а может быть, леди Эффис выбрала себе в духовники самого необычного из священников. Но даже при очевидной терпимости отца Жотама Мэд не рискнул бы снять рубашку в его присутствии.

Они с Тиджером еще немного помолчали. Совсем не потому, что им не о чем было поговорить, скорее вопросов и ответов было столько, что в них вязли языки. Первым, как обычно, не выдержал Тиджер. Тряхнул головой совершенно как-то по-собачьи, отгоняя лишние мысли.

– Что за прозвище такое дурацкое – Малаган? Малэн а'ган – серый сокол. Это на тебя не похоже.

– Я тоже так думал. Но не называться же в каждом трактире настоящим именем! В Дарже так называют всех эрмидэ за некое сходство с охотничьей птицей. И масть подходящая, и нос не подкачал.

Мэд продемонстрировал в доказательство свой выразительный профиль, словно созданный для того, чтобы чеканить его на звонкой серебряной и золотой монете.

– Ты не жалеешь?

Мэд сразу догадался, о чем идет речь.

– И да, и нет. Сначала – да. Лет в двенадцать хотелось справедливости. Когда отца прижали, то хотелось отомстить, и не только ему и Инвару, а вообще всему свету. А потом… Когда понял, что на всю жизнь останусь разменной монетой между высокородными семьями, которые будут вертеть подпорченным герцогом как сами захотят, когда на кон поставили жизнь Тайшейра, когда постепенно стал превращаться в полуручного зверя вроде барса из отцовского зверинца, тогда – нет.

– Но ты мог бы остаться. Зачем бежать за море оттуда, где все свои?

– Ага, до такой степени свои, что не спрячешься даже в отхожем месте от любящих глаз. Прости, Тидж. Я не хотел тебя обидеть, но ни ты, ни тетя Эффис не смогли бы защитить меня от себя самого. Словом, я ни капельки не жалею. Ни о чем. – Мэд усмехнулся. – Великий чародей из меня тоже не получился.

– Как так?

– А вот так, братишка. Таких магов, как я, на свете пруд пруди, туча, а великих волшебников раз-два и обчелся.

– А все говорили… – растерянно протянул Тиджер, на миг превратившись в маленького мальчика, у которого отняли сладкий пирожок. И даже не отняли, а пообещали большой пирог, а оказалось, что маленький, да и того нет.

– В маленьком пруду и лягушка страшный зверь. Так примерно говорил Тай. На Эрмидэях уж скоро пятьсот лет как великим магам места нет. Всех почти повывели. А после маменькиных новаций так и вовсе останутся острова без волшебства. К добру ли, к худу, не знаю.

– Вот и оставайся. Тебя прогнать никто не посмеет. – Тиджер покосился зеленым глазом на кузена. – Уверен, Инвар уже пробовал. Так?

– Разумеется, – кивнул тот. – Там видно будет.

– А ты… ты изменился.

Мэд промолчал. Было бы удивительно, если бы после стольких лет странствий он вернулся все тем же двадцатилетним юнцом если не телом, так душой. Тиджер тоже стал иным. Более цельным, что ли, а может быть, более мудрым. Кузен и в юности имел немало положительных черт, подчас оказываясь более проницательным, более зрелым, более справедливым, чем многие одногодки. Сколько неприятностей, а то и преступлений удалось избежать благодаря трезвому уму Тиджера. Мэд не сомневался, что и гонористые бароны, и сельские старосты прислушиваются к советам и приказам своего сюзерена не только из вассальной почтительности или, упаси Пестрая мать, из страха. Процветание графства держалось на широких плечах Тиджера так же крепко, как скальная твердь самих островов в бурных волнах Внутреннего моря. И милостивые боги, в которых здесь уже мало кто верил, сделали так, что они оба остались только братьями и тень восьмизубой короны не легла между ними, как должно было случиться. Вассал есть вассал, а господин есть господин, и ничего с этой разницей не может поделать даже самая могущественная магия.

Сколько ни боролась новая вера со Старыми богами, с их праздниками и обычаями, сколько ни изгоняли еретиков и магов, а все без толку. Солнцедень как отмечали буйными гуляниями, карнавалами и шествиями, так и отмечают. И ничего с этим не поделаешь. А потому иерархи Вечного Круга по здравом размышлении решили, что умнее будет превратить языческое празднование в один из святых дней, и пусть себе люди веселятся, но только не по поводу летнего солнцестояния, а по случаю рождения Пророка. Так и повелось, что с утра правоверные отправляются в храмы и часовни, чтобы прославить Говорившего с Богом молитвой и благочестивыми песнопениями, а уж после начинается настоящее веселье.

Сначала добрые верующие из Энора-ди-Фросс зарезали рыжих кур, раскупорили последние бочонки с кассией, сели за ломящиеся от снеди и выпивки столы, чтобы отметить праздник, как завещали предки, и стали поднимать здравицы и за Вечный Круг, и за Пророка, и за Властителя Небес Аррагана, и за любимую тещу, и за кума, и за детишек, и так далее до самого заката. А как только жаркий лик скатился в прохладные воды Крайнего океана, зажглись цепочки костров, вино полилось рекой, и кому-то срочно захотелось уединиться в густом сумраке священной рощи.

Откричал в нестерпимом наслаждении мимолетной страсти сумасшедший Солнцедень и оставил на опухших от поцелуев губах привкус золы и вина. На легких крыльях пролетел самый короткий месяц в году – эрби сладкий, единственный месяц, когда можно давать невыполнимые обещания, обманывать опостылевших супругов, не отдавать долги. Так в старину и говорили: «Долги получишь после эрби». Дни стояли жаркие и душные, Энора-ди-Фросс по ночам не спала, танцевала, распевала на все лады любовные баллады, признавалась в любви, тосковала и нежилась на сквознячке. Все незамужние барышни устроили на Мэдррана ит-Гирьена настоящую охоту, буквально не давая прохода ни днем, ни тем более ночью. Особенно ночью. И даже если с вечера Мэд не находил в своей постели жаждущую ласк девицу, то к рассвету обязательно кто-то появлялся. Запираться не имело смысла, потому что ключи от его комнаты разве что не раздавались. Разочаровывать дам, благородных или простолюдинок, было не в правилах Малагана. Только ни от кого из них не пахло жасмином, нарани и немного аймолайским лотосом.

После альковных подвигов он обычно спал до полудня. Потом, свежий и полный сил, выходил на лодке в море, охотился на мелких акул и кальмаров, играл с детьми своих кузин и прислуги. Детей Мэдовы дикие татуировки ничуть не пугали и не смущали. Даже наоборот.

Иногда к нему присоединялась монна Эффис. Ей устанавливали легкое кресло прямо на пляже в тени скал, и она, в белоснежных легчайших маргарских шелках, в огромной широкополой шляпе, наблюдала со стороны за битвами пиратов, охотой на буйволов, дикими плясками орков и молча улыбалась.

Дети с визгом влетели в воду, все как один загорелые до черноты, и младший сын кухарки, и Тиджеровы бешеные двойняшки, резвясь, словно целая стая веселых дельфинов. От их воплей Мэду сразу заложило уши, и он направился к Эффис.

– Хочешь? – предложила она, кивнув на хрустальный кувшин с соком.

Сок, хоть и из ледника, успел изрядно нагреться, но Мэд небрежно постучал ногтем по горлышку, охлаждая питье до ледяной корочки. Очень удобное заклинание на случай жары из арсенала Тайшейра.

– Спасибо, монна. Очень вкусно.

– Дагонни, дружок, пойди присмотри за малышами, а то старшие сегодня что-то чересчур расшалились, – попросила Эффис опасно ласковым тоном.

Высокий плечистый Дагонни, последнее тетушкино увлечение, не заставил себя долго упрашивать, вразвалочку направился к детям. Ему еще не исполнилось и двадцати пяти, но тело у него было великолепное. Это признавал даже Тиджер, главный критик матушкиных кавалеров.

Они остались одни.

– Поговорим? – спросила тетя.

– Поговорим. О чем?

– О тебе, естественно. В последнее время я только о тебе и говорю, или слушаю, что говорят о тебе, или читаю. О, не надо смотреть на меня глазами юной девственницы. Или ты думал, что сможешь посетить Эрмидэи инкогнито, никто не узнает старшего брата герцога, колдуна и нарушителя спокойствия?

– Вряд ли.

– Это мягко сказано, милый мой. Твой братец забросал меня письмами, из которых на ковер буквально капает желчь. Семьи Валлэт и Сармор уже прислали своих доверенных лиц для переговоров.

– Чего они хотят от меня?

– А ты подумай, племянничек. Ты ведь родился аристократом и без меня знаешь устремления главных семей Эрмидэев.

Мэд размышлял недолго. Тетя была права, он ничего не забыл.

– Я не выступлю против воли отца и власти родного брата.

– Я знаю, милый. Но ты вернулся, и кое-кто подумал, что, возможно, ты передумал. – Эффис печально вздохнула. – Но даже не это самое плохое. Никто насильно тебя на трон сажать не станет, Инвара тоже можно успокоить, а вот с церковниками мне справиться не под силу. Ты обладаешь магической силой, и только уважение к твоим предкам удерживает патриарха от решительных действий. Слухи о детях, которых ты исцелил, уже докатились в столицу, в Тартоннэ.

– Ну что теперь поделаешь, значит, докатились, – почти равнодушно согласился Мэд. – Я умею не слишком много, до великого целителя мне далеко, но детей и животных я лечить могу. И буду лечить, как бы на мои способности ни смотрела Церковь.

– Тебя ждет аутодафе.

– Тогда я уеду.

– Ради всего святого, разве есть только такой выход? – воскликнула тетка. – Подумай хорошенько.

Личико Эффис сморщилось от душевных страданий и как-то сразу состарилось. Она сжала хрупкой лапкой подлокотник своего кресла.

– А что мне думать? Я слишком хорошо себя знаю и совершенно точно представляю, кто я есть. Вернее сказать, кем я был от рождения. Не наследником Великого герцога, не избалованным мальчиком – любимцем матери, не развеселым гулякой, не аристократом. Я маг-целитель. Это моя истинная суть, мое наполнение, судьба и смысл, если так угодно. И я не могу пройти мимо собаки, умирающей от чумки, или ребенка, сгорающего в грудной лихорадке, не могу оставить их умирать, даже если буду знать, что помощь не в моих возможностях и силах. Если же я отрекусь от того единственного, что у меня есть, кем же тогда я стану? Тенью, пустым местом, ничем. Эффис, ты наследница двадцати поколений благородных предков, кто, как не ты, должен знать, в чем состоит долг, твой собственный и мой тоже. Подожди, не перебивай, я еще не закончил. – Он немного помедлил, словно подбирая ускользающие слова. – Я знаю, моя мать умирает от опухоли. Она умирает и не желает моей помощи из-за своего сумасшедшего фанатизма, из-за того, что магия грешна, а на самом деле из-за своей глупой гордости и бессмысленного упрямства. И никакого выхода нет. Или она отказывается от моей помощи, помощи проклятого колдуна, или я отрекаюсь от своей силы. В любом случае в итоге она умирает.

– Она безумна, Мэд. Мне страшно видеть, как из милой ласковой девочки, на которой женился твой отец, получилась мрачная упертая фанатичка. Как такое могло случиться, ума не приложу, – вздохнула Эффис.

В главном зале Энора-ди-Фросс на стене среди лепнины, росписей и хрустальных светильников до сих пор висел портрет, изображающий всех четырех сестер. Эффис – самая старшая, двадцатилетняя хрупкая красавица со стальным характером, Игенс и Майв – тринадцатилетние подростки, одновременно похожие и поразительно разные, и пухленькая куколка в кружевах – Китира, пяти лет от роду. Она выросла, став удивительной красавицей с очами-звездами, и Великий герцог женился на самой прекрасной девушке на Эрмидэях. Великие герцоги никогда не брали жен из-за моря, охраняя свой суверенитет и независимость, они выбирали девушек из старинных аристократических семей, благо выбрать было из кого. Не слишком богатое и именитое семейство Фросс в единый миг вознеслось на вершину могущества и славы, что вовсе не принесло добра и счастья родителям, сестрам-двойняшкам и младшему брату. Только Эффис сумела избежать разрушительной силы приближенности к владыкам островов. Она оказалась самой сильной, вышла замуж по жесткому расчету в тридцать лет, рассчитав настолько правильно, что еще двадцать пять лет была безумно любима мужем, купалась в роскоши и имела все, что только можно пожелать. И никогда не завидовала своей младшей сестренке, кроме одного – Мэд родился у Китиры, а не у нее.

– Этот мир достаточно велик, чтобы в нем нашлось место для меня и для моих способностей. Собственно, потому я и уехал шестнадцать лет назад. Свет не сошелся клином на Тартоннэ и Высоком замке.

– И ты нашел такое место?

– Да.

– И где же?

– В сердцах моих друзей… – сказал Мэд и внезапно смутился, увидев, как взметнулась бровь Эффис. – Извини за неуместный пафос, но иначе не скажешь, тетушка.

– Хм. По крайней мере ты не превратился в законченного циника и еще можешь произнести слово «друг» без кривой ухмылки. Для тридцатишестилетнего мужчины это немало.

Они помолчали, наблюдая, как мальчишки оседлали Дагонни.

– Значит, я больше тебя не увижу, – обреченно молвила Эффис, но лицо ее не дрогнуло.

Мэд ничего не ответил.

– Дядя Мэ-э-эд! Дядя Мэ-э-э-э-эд! – Девчушка неслась, как брошенная из пращи сильной рукой мокрая галька. – Па-а-алец!

Из неглубокого пореза текла кровь. Девочка поранилась об ракушку, что случалось с детьми столь часто, что на такие дела даже внимания никто не обращал. Но это был повод приблизиться к бабушке, дядюшке-колдуну и кувшину с холодным соком.

– Противная ракушка. Больно.

Притворные слезы, как жемчужины, крупные и сверкающие, повисли на ресницах. Такие высыхают в один миг. Сразу после глотка вожделенного сока.

– Давай свой пальчик.

От девочки пахло морем, водорослями и солнцем. Мэд слизнул капельку крови, смешно надув щеки, дунул на ранку и снова лизнул маленький пальчик. Эффис и девочка изумленно охнули: ни пореза, ни крови не осталось.

– Ух ты!

– Беги, стрекоза, – приказал Мэд, развернул малышку лицом к морю и шлепнул по попке, обтянутой мокрыми штанишками. – Тебе нельзя пить холодное. Беги.

Девочка побежала демонстрировать новое чудо своим друзьям, а то ведь не поверят, что дядюшка может останавливать кровь, как настоящий маг.

– Из тебя вышел бы неплохой отец.

– У тебя любопытное чувство юмора, тетушка. Не так уж и сильно я люблю детей, просто от этих паршивцев нет никакого спасу. Если сумеешь избавить меня от этой орды варваров, буду только признателен.

– Непохоже, чтобы ты слишком страдал в такой веселой компании. Я сильно сомневаюсь, что за все прошедшие годы у тебя была возможность поиграть с детьми, – заметила тетка, задумчиво глядя куда-то вдаль, за горизонт. – Пользуйся моментом, в жизни бывает всякое.

– Стараюсь.

В тех местах, где Мэд жил последние годы, детей действительно было мало, во всяком случае тех, с кем можно было беззаботно поиграть. И только теперь Мэд понял, как ему не хватало этого за морем. Как ему будет не хватать теплого берега, смеющихся ребятишек, любящих глаз тетки.

Тартоннэ тонул в жарком мареве полудня середины гвадера. Днем воздух был подобен густому сиропу, который медленно стекал с вершин холмов, как огнедышащая, но невидимая лава. Самые древние старики не припоминали такой жары. Большинство аристократических семей отправились в свои поместья на самый северный остров Эрмидэев Эспий, любоваться водопадами и наслаждаться прохладой священных рощ. Те же из горожан, у кого не было эспийских усадеб, затворялись в своих домах и терпеливо ждали вечера, когда бриз облегчит их страдания. В разгар лета жизнь в Тартоннэ начиналась после заката и не прекращалась до самого рассвета. Город был залит огнями, они отражались в заливе, и зрелище получалось просто фантастическое, от него перехватывало дыхание и невозможно было оторвать глаз. Фонари на стенах и окнах домов, на экипажах, на кораблях, на крепостной стене. Светильники, свечи и факелы в руках горожан. Тартоннэ, белый и застывший мертвец в полдень, пылал, как драгоценное ожерелье могучего великана, брошенное в черную теплую воду. Горожане торопились уладить все свои дела до наступления утра. В том числе и любовные. Послать по жаре слугу с запиской в дом возлюбленной или возлюбленного было делом неблагодарным и практически безнадежным, зато уже в сумерках мальчишек с загадочным видом, с неприметными свертками в руках сновало по улицам больше, чем бродячих котов. Сады и парки столицы насквозь пропахли дамскими духами, и шорох шелков заглушал шелест листвы. Темнота покровительствовала падению нравов, полумаски стремительно вошли в моду, а ленты на одежде и особенно в волосах срочно вышли из нее. Они, окаянные, постоянно цеплялись за ветки. Жара тоже сыграла на руку любвеобильным эрмидэйцам, разжижая кровь самым отчаянным ревнивцам и притупляя бдительность самых строгих ревнителей морали. Никто не хотел драться на дуэлях, никто не хотел делать лишних движений, если только эти движения не доставляли удовольствие.

Заявиться в такое время в столицу было со стороны Мэда если не форменным сумасшествием, то весьма и весьма подозрительным поступком. Впрочем, репутации Мэда уже ничто не грозило, испортить ее было невозможно, а посему славный город Тартоннэ попросту высунул от напряжения мысли язык и с неизменным интересом стал ждать новостей, а Мэд поселился в своем старом номере в гостинице и стал ждать дождя. Джасс в свое время кое-чему его научила, и теперь он мог немного предчувствовать погоду. Не всегда и не точно, но вполне достаточно, чтобы запастись толикой терпения. По всем признакам скоро жара должна была спасть. Инвар не появлялся и не слал своих подручных, хотя, конечно, знал о возвращении брата.

Днем Мэд спал, причем с большим комфортом, чем Великий герцог в своем Высоком замке. Простенькое заклинание, посильное даже магу-новичку, – и в комнате устанавливалась свежая прохлада горного ручья, в которой спать было гораздо приятнее, чем в удушающей духоте, царившей повсюду. Колокола ему мешали, но и с этой напастью он справился, плотно заткнув уши.

И каждый вечер Мэд, выходя на улицу, давал себе зарок, что ни за что, под страхом смерти не пойдет в сторону холма, к кованной в виде камышей ограде со стилизованными кувшинками на воротах. Он быстро узнал, что Шиллиер осталась в городе и что она почти совсем одна, но предпочитал бродить вокруг ее усадьбы, как потерянный пес, приглядываясь и прислушиваясь, но не пытаясь проникнуть внутрь, кроме как в помыслах. Ему хотелось выть на сырно-желтые луны от грусти и невнятного томления духа. По сути дела, задерживаться в Тартоннэ было чистой воды безумием. Срок, отпущенный Инваром, подходил к концу, и со дня на день Мэд ждал уведомления от патриарха, которое обычно сопровождалось арестом и заточением в тюрьму. А тюрьма, даже самая родная, в его романтические планы не входила.

Мэд ждал своего часа не зря. Он, похоже, остался единственным в городе магом и первым почувствовал, что где-то за горизонтом уже собираются грозовые тучи. И тогда он послал Шиллиер записку на простой бумаге: «Если кто-нибудь станет жаловаться на погоду, смело говорите, что завтра будет дождь. Я приду после дождя. М.». К демонам символы и намеки. Староаддаль, на котором он написал свое послание, сам по себе был изысканным жестом и единственной предосторожностью. Простолюдины архаичного, тысячелетней давности общего адди знать в принципе не могли, как и далеко не все высокородные владели им свободно. Кроме Шиллиер. Та знала и оролирс, и койли. Она вообще умела много больше, чем воспитание требовало от аристократки. Кроме занятий обычными женскими рукоделиями, сносного музицирования и примеривания драгоценностей, Шиллиер была прекрасным каллиграфом и собирательницей древних книг.

Радостно и пронзительно звонили колокола, возвещая о долгожданном дожде, который лил не переставая целый день, смывая в море жару и духоту. Черные свирепые тучи метали в залив гроздья молний; визжали от ужаса и восторга дети, выбегая под тугие струи. Их тут же затаскивали обратно бдительные мамаши, стращая всевозможными карами. Почему после стольких дней мучений нельзя побегать по лужам, Мэду было невдомек. Он с превеликим наслаждением попрыгал бы вместе с ребятней, если бы не рисковал быть ославлен как сумасшедший. От взрослого мужчины ждут вдумчивых и достойных поступков, хотя почему именно, никто никогда не говорил. Оставалось только лежать пузом на широком подоконнике и изнывать от зависти к маленькому сыну гончара, который развлекался измерением глубины луж собственной ногой, а так как дождь не прекращался, то впереди его ждало множество прекрасных открытий.

Когда Мэду надоело глазеть в окно, он отправился в трапезную залу, решив основательно подкрепиться перед свиданием. В свое время кухня в «Алебарде» считалась одной из лучших, здесь подавались самые нежные супы из морских змей, фаршированную рыбу, овощи и фрукты. Змей, похоже, всех повыловили и сожрали, в рыбу недокладывали зелени и пряностей, а на овощи Мэд и вовсе смотреть уже не мог. Он заказал сыр, лепешки, жареную рыбу и кружку вина. Не кассии, простого маргарского, слабенького и больше похожего на забродивший компот. Дождь к середине ночи кончится, и Мэд не собирался напиваться. Он еще успеет сделать это много раз по дороге в Игергард. О нет, точно Малаган еще не решил, как никогда заранее не строил планов, полагаясь на затейливую вязь своей судьбы и помня о том, что чем строже будут намерения, тем сложнее будет воплотить их в жизнь. Можно было вернуться в Маргар или снова испытать судьбу в Дарже… Мэд слишком хорошо знал себя. Когда придет время, он сядет на первый попавшийся корабль, и совершенно не имеет значения, куда именно будет прокладывать путь капитан. Куда-нибудь да приплывут.

За годы странствий у Мэда появилось острое чутье на чужое внимание. Он затылком ощущал тревожные взгляды, устремленные на его спину. И пускай в трапезной помимо Мэда сидело еще с десяток постояльцев, он ощущал себя в центре паутины, сплетенной из глаз, вздохов, тяжелого шарканья кухарки, грохота посуды. Ничего страшного в том не было, но аппетит портился. И когда пожилая подавальщица взметнула перед его носом несвежей салфеткой, терпение Малагана исчерпалось. Он проникновенно заглянул в глаза женщине и поинтересовался причиной столь странного поведения. На всякий случай напомнив, что законы блюдет и на челядь порчи не наводит, как и обещал. Подавальщица печально хлюпнула носом и шепотом поведала, что ее племянница, дочка главной прачки, вот уж сутки не может разродиться первенцем, мучается и, стало быть, совсем может помереть, если благородный господин не попробует помочь роженице. Женщина при этом деликатно именовала Мэда лекарем, только произносила слово с акцентом, как чужестранное. Спрашивать, отчего не пригласили настоящего лекаря, смысла не было, наверняка приглашали, но нынешние врачеватели не торопились опускаться до простого родовспоможения. Все боялись обвинения в колдовстве. Повивальные бабки испокон века обладали зачатками дара. Мэд колебался недолго. Это было сильнее его. Сильнее желания увидеть Шиллиер, сильнее страха попасться в поле зрения церковников, сильнее боязни неудачи, а в этом случае его тут же обвинят во всех грехах. Его сила уже пела в крови, когда Мэд шел следом за провожатой под проливным дождем по узким переулкам. Он будет делать то, для чего создан, и это самое главное, самое важное в жизни.

Молоденькая женщина с потными спутанными волосами, мокрым искаженным мукой лицом лежала на залитой кровью лавке и уже не могла даже кричать. Возле вертелась повитуха, и, как назло, у нее не имелось даже крохотной искорки дара. Просто тетка, не слишком трезвая, недостаточно умелая. Мэд мигом озлился, в шею вытолкал бестолковую тетку, помыл руки в теплой воде, до красноты натерев их кусочком мыла, и присел рядом с роженицей.

– Ничего, маленькая, сейчас я посмотрю, что к чему. Не бойся меня. Я не сделаю больно.

Он положил руки на живот и понял, что почти опоздал. Нерожденный мальчик был уже при смерти. Маленькое сердечко почти не билось и вот-вот могло остановиться. Медлить было нельзя. Мэд сложил пальцы строго определенным образом и, нашептывая на странном языке, стал делать пассы, заставляя матку сокращаться и выталкивать плод. Разумеется, появившись на свет, ребенок не издал не звука. Мэд чувствовал, как трепещет последняя тоненькая, как волосинка, ниточка, связывающая тельце и душу, чей огонек медленно и неуклонно гас. Отправляться в погоню за Грань за душой новорожденного Мэд не мог, для требуемого чародейского обряда у него не было ни времени, ни нужных компонентов. У колдуна был только он сам.

Магия вещь недешевая, и речь идет совсем не о деньгах. За любое деяние полагается расплата, нужно только знать, чем платить, сколько и кому. Кое-кто платит из чужого кармана, чужими жизнями, чужими душами, оттого и слывет колдовство делом нечистым и бесчестным; чьей-то силы хватает с избытком и на себя, и на других; а кто-то может только отдать частичку себя, чтобы отсрочить неизбежное, заставить смерть отступить. Мэд по прозвищу Малаган принадлежал к последним и, кроме собственной души, ничего не имел. Мальчик умирал, его мать беззвучно раскрывала рот, пытаясь спросить, почему тот не кричит, а у Мэда не хватало сил сказать ей правду. А правда состояла не только в том, что ребеночек умрет (сколько малышей так и не делают свой первый вздох), а и в том, что у женщины детей больше не будет. Нет вокруг головы бедняжки невидимых обычным глазом светлячков, которых во время родов видят все обладатели магической силы, – душ ее будущих детей.

«Прости меня, Шиллиер», – сказал мысленно Мэд, прощаясь со своей любовью. Только ее светом можно было разжечь огонек жизни новорожденного. Он приоткрыл маленький синий ротик младенца, легко коснулся его губами и сделал резкий выдох. Ему показалось, что сквозь него промчался огненный смерч, нутро скрутило такой нестерпимой болью, что Мэд невольно вскрикнул. И сразу за ним слабенько пискнул малыш. Он оживал прямо на глазах, из серо-синюшного становясь, как полагается, красным. Теперь его можно было спокойно обмыть, завернуть в чистую тряпку, положить на грудь матери и только тогда допустить к ним обоим протрезвевшую повитуху, заставив предварительно помыть руки.

Внутренняя боль быстро прошла, и Мэд вообще ничего не чувствовал. Врут, когда говорят, что любить больно; любить замечательно, взаимно или нет, но только любовь сама по себе радость и счастье, а вот не любить – мука из мук, и пустота в сердце болит ничуть не меньше, чем отрезанная нога или рука. Обрадованным родичам младенца Мэд, понятное дело, ничего объяснять не стал, достанет и тех разговоров, которые поползут уже с утра. Вода попала ребеночку в горлышко, а он ее отсосал, вот и все, пояснил он женщинам. Ничего страшного. А счастливого папашу, крепкого парня с добрыми телячьими глазами, отозвал в сторонку для разговора.

– Спасибо, милорд, век за вас молиться будем. Чего хотите просите.

Парень хорошо знал, что говорит не с простым колдуном, а с братом самого герцога.

– Ничего мне не нужно от тебя, тей, – устало сказал Мэд. – Запомни только, что скажу, хорошо запомни, и не дай тебе боже забыть мои слова.

Парень напрягся, как натянутый лук, но твердо кивнул, соглашаясь.

– Больше у твоей жены детей не будет.

– Как так? – вскинулся молодой отец.

– Судьба такая, тей, – одернул его колдун. – Потому береги своего сына. И закажи отцу и братьям попрекать единственным ребенком. Ему много судится, и ежели сумеешь сберечь дитя, то и он сумеет поднять всю семью. Внуками будешь гордиться, когда время придет.

Бедный папаша только моргал девичьими ресницами, не зная, как принять столь чудное предсказание, радоваться или печалиться.

– Только смотри не проговорись родне или жене, если хочешь удачу удержать.

– Как рыба буду нем.

– Смотри, – пригрозил колдун.

Мэд немного преувеличил. Такой Силой, чтоб прозреть будущее мальчика, он не обладал. Но в том, что малыш вырастет необычным человеком, готов был присягнуть. Рожденные при таких обстоятельствах серыми и незаметными не бывают.

Он чудом умудрился отбиться от угощения, пища в глотку не лезла, впрочем, уходя, он всей кожей почувствовал, какое облегчение испытывают люди. Они сильно рисковали, приглашая к себе колдуна, а то, что он еще и брат герцога, сковывало их будто панцирем по рукам и ногам. Колдун тоже вздохнул свободней, ему меньше всего доставляло удовольствие видеть место, где он принес в жертву единственное свое богатство.

Когда Мэд оказался на улице, стало ясно, что дождь кончился. И он пошлепал по лужам к дому Шиллиер. Она ждала, а Малаган никогда не обманывал в ожиданиях женщин, тем более которых любил. Причем совсем недавно.

К заветной калитке он шел целую вечность, как на казнь, чувствуя себя по меньшей мере убийцей, но убийцей нераскаявшимся. Потому что, случись времени повернуть вспять не один, а даже десяток раз, он поступил бы точно так же. Потому что только держа в руках ожившего ребенка, он ощущал настоящее счастье. Как красноглазый куритель шоши, готовый отдать за глоток своей отравы жизнь и душу, как пьяница, способный за кувшин вина вынести из дома последние деньги. Хотя за подобные сравнения Тайшейр в свое время поколачивал ученика чем под руку придется. Дар, дескать, не смей равнять с дурными пристрастьями. Альс тоже со свойственной эльфам рассудительностью развивал мысль дальше и считал, что Дар как свойство, положенное сверх необходимого для жизни, есть средоточие самого великого счастья и самого глубокого страдания своего носителя, одно уравновешивает другое. Эльф был несомненно прав и знал, о чем говорил.

Безмолвный слуга провел Малагана в беседку, увитую пахучими цветами жионкаль, которые после дождя благоухали почти на весь парк. Шиллиер не зажигала светильника, оставаясь лишь тенью, пока не вышла ему навстречу.

– Вы хотели меня видеть?

Видят боги, она была еще прекраснее, чем Мэд представлял себе в мечтах. Видят боги, она заслуживала самых возвышенных чувств.

– Да. Очень, – сказал Мэд и подумал: «Хотел», но добавил совсем другое: – Завтра я исчезну из вашей жизни, Шиллиер. Наверное, навсегда. Но я не мог уехать, не поблагодарив вас за все.

– За что же?

Ах этот удивленный изгиб шелковой брови. Якобы удивленный.

– За незабываемые минуты нашей встречи, за память, за самое удивительное лето, за запах жасмина, нарани и аймолайского лотоса, за то, что я был так невозможно счастлив, думая о вас.

Он говорил совершенно серьезно, ничуть не смущаясь возвышенностью и излишней романтичностью, хотя это было так старомодно.

– Что-то случилось, – проницательно заметила женщина. – Вы ведь не это хотели сказать мне, Мэдрран? Что-то произошло, и вы теперь говорите совсем не то, что собирались.

– Вы правы… Я хотел признаться в любви. Но, Шиллиер, я не могу этого сделать.

– Почему?

– Я слишком хорошо понял, что же я такое на самом деле. Мой отец не зря лишил меня положенного наследства, он хорошо представлял, что такое магия. Или у него были достаточно умные советники, чтобы просветить его насчет возможных последствий, если на трон воссядет герцог-маг. Потому что прежде всего я носитель волшебного дара, а уж потом все остальное.

– О чем вы?

– Все слухи о том, какой я могущественный колдун, которым нет числа, только лишь слухи. Я очень посредственный маг, и оттого моя жажда Силы больше, чем у других волшебников, кого боги одарили щедрее. Так вот, о чем я… я понял, что мои чувства к вам…

На языке зудело «оказались меньше, чем желание быть самим собой», но Мэд, конечно, ничего подобного сказать не мог.

– …Мои чувства к вам никому ничего хорошего не принесут. Я не смею просить вас о любви, потому что знаю одно – магия и любовь не уживаются рядом. Я не причиню вам боль, я только прошу не держать на меня зла… ла-ла-ла… бу-бу-бу…

Остальные слова уже не имели ни малейшего смысла, Мэдов язык говорил сам по себе что-то благородное, что-то уместное моменту, выбирая такие обороты, чтобы женщине было приятно их вспомнить, приятно думать, что она может вызвать столь возвышенные чувства. А сам Мэд просто смотрел на красивую и умную женщину, которая делала вид, что принимает все вышесказанное за чистую монету. Шиллиер если не понимала, то непременно чувствовала, что произошло что-то непоправимое, что они оба утратили что-то, ее губы улыбались, а глаза оставались серьезны и печальны.

– Спасибо, Мэдрран, – просто сказала она. – Я буду помнить.

– Я тоже буду помнить, монна. Прощайте.

Они на целое бесконечное мгновение соприкоснулись губами, почти совсем невинно, в тон моде на несерьезные отношения и несерьезные поцелуи.

Шествие закутанных в черные и алые саваны монахов перегородило всю улицу, застопорив движение по обе стороны площади Дэв. Впереди несли позолоченный Круг Вечной Жизни, более всего напоминавший Мэду шипастое кривоватое колесо. Хор красиво тянул мелодию гимна, шагая враскачку, следуя за своим символом веры. Далее рослые плечистые монахи с хоругвями образовывали почти кавалерийское каре, а следом шествовали в строгом порядке последователи новой веры. Церковники явно приписали всю заслугу в изменении погоды своим молитвам, возложив на свои отнюдь не слабые плечи.

Вдовствующую герцогиню несли в паланкине в одном ряду с иерархом Даэвином. Ее светло-серое с металлическим отблеском платье нехорошо оттеняло густую нездоровую желтизну кожи. Китира морщилась от сдерживаемой боли, но терпела, даже заставляя себя время от времени улыбаться. Герцогиня знала, что жить ей осталось самое большее до осени. Опухоль в животе уже давала о себе знать приступами дурноты и острой боли, становившимися все более частыми и длительными. Она прикусила губу, сдерживая стон, но внезапно боль резко схлынула. Китира вскинула глаза и в толпе увидела того, кого менее всего ожидала и, самое главное, хотела увидеть. Пронизывающе внимательный взгляд старшего сына с жесткого лица незнакомого мужчины, стоявшего среди толпы горожан. Вдовствующая герцогиня сердито моргнула, словно пытаясь отогнать привидевшийся призрак.

Она все видела, все замечала. Черты стали грубее, заострились скулы, глубже запали щеки – почти ничего не осталось от того миловидного мальчика, любимца и первенца. Еще более он стал похож на Гирьена, а еще больше – на проклятую прабабку Арусу, от которой достался ему ненавистный богомерзкий дар колдовства. Ее портрет, столько лет мозоливший глаза Китире, наконец-то удалось вынести в подвал на съедение крысам. Плевать на то, что стоит он бешеных денег. Плевать. Просто не стало сил видеть насмешливую полуулыбку на узких губах родственицы. Словно та торжествовала свою победу. Это сияние в зеленых распутных глазах под длинными ресницами, блеск алмазов сквозь круто изогнутые пепельные локоны, нежнейший румянец на детских пухлых щеках. Неудивительно, что, как говаривали семейные хроники Келланов, прадед Мэдррана пал жертвой чар босоногой безвестной плясуньи. Такая могла стать и королевой. Китира тяжело вздохнула, напоминая самой себе, что Мэдрран тоже мог стать герцогом, если бы не колдовство, мог стать славой Эрмидэев, и чем демоны не шутят… Впрочем, он никем не стал.

Она мысленно видела все так, словно оно случилось вчера, а не столько лет назад…

…Детский смех звенел над садом. Мальчики катались на пони. Мэд и его двоюродный братец Тиджер, как всегда, дразнили малыша Инвара, прячась от него за деревьями. Жаркий летний день неумолимо клонился к закату, и совершенно ничто не предвещало беды, которая уже стучалась в ворота Высокого замка.

Когда Гирьену доложили, что его аудиенции испрашивает маг Тайшейр, тот немного удивился, Китира же отчего-то даже обрадовалась, надеясь развлечься в обществе знаменитого волшебника. А он был невероятно знаменит в те годы, когда по всем островам ходили разговоры о сорванном в Игергарде заговоре и выскочке-графе, поднявшемся из полной безвестности к самому трону. Китире не терпелось услышать эту историю из первых уст.

– Ваша светлость… – сказал Тайшейр, и от звука его голоса стало почему-то холодно, несмотря на зной.

Герцогиня как могла отгоняла от себя дурное предчувствие, приписывая свои ощущения беременности. Он говорил какие-то вежливые, положенные по этикету слова, но Китира, затаив дыхание, ждала, когда же маг скажет самое страшное, самое главное, зачем он, собственно, пришел. Пока наконец он не сказал:

– Я бы хотел встретиться с вашим сыном. С Мэдрраном.

– Нет, – выдохнула женщина. – Я не хочу…

Но волшебник ее не слышал, он внимательно смотрел на лужайку, на мальчиков, на Мэда. И тот словно отозвался на взгляд. Остановился, нахмурился, слез с маленькой лошадки, хотя для того чтоб это произошло, обычно нянькам приходилось выворачиваться наизнанку. Мальчик не сводил глаз с высокого сутулого человека в невзрачной коричневой тунике.

– Привет, – сказал Мэдди, вопросительно глядя на мага.

– Привет, малыш. Я пришел к тебе в гости.

– Ты волшебник, – полувопросительно сказал мальчик.

– Да, а как ты угадал?

– Узнал… наверное.

– Иди погуляй еще, Мэд, – строго приказал Гирьен. – Нам нужно поговорить с господином волшебником.

Мальчик нехотя согласился, но далеко не отошел и к игре не вернулся.

– Объяснитесь, мессир, – потребовал герцог.

Китира видела, что муж едва сдерживает желание выгнать колдуна взашей.

Маг Тайшейр не боялся ни герцогов, ни королей, он лишь скрестил руки на груди:

– Ваш сын станет волшебником, хотите вы того или нет. Вы знаете, что это значит, ваша светлость? Хотите убедиться?

– Что такое? – прошипел Гирьен. – Мой сын не может быть колдуном. Ни за что. Это редкий дар. Этого не может быть…

– И тем не менее это так, милорд.

Китира закрыла лицо руками. Словно сбылась старая страшная сказка, которую ей сказывала на ночь нянька. Однажды в замок пришел злой колдун и сказал, что заберет маленького мальчика с собой и тоже сделает его колдуном…

– Я не стану вырывать ребенка из ваших рук, миледи, не стану превращать вас в статую из соли, – тихо сказал Тайшейр. – То была слишком страшная сказка. В реальности все будет много проще, уверяю вас.

– Я не отдам тебе своего наследника, колдун, – сказала гордая герцогиня. – Убирайся!

Гордый герцог приказал слугам сопроводить волшебника из Высокого замка. Очень вежливо. А потом, когда скрывать правду уже не было никакой возможности, потому что мальчишка не только научился словом зажигать огонь, но и заставлял ложки летать по воздуху, когда не хотел есть кашу, Гирьен сам призвал старого колдуна, а Китира сама вручила ему судьбу своего первенца…

Вдовствующая герцогиня горько усмехнулась своим мыслям. Сказка получилась скорее грустной, чем страшной, потому что сын-волшебник так и не вернулся к своей несчастной матери с сокровищами. Мать сама отреклась от него, когда поняла, что за чудовище она выносила в чреве и родила на свет. Рано или поздно она должна была это понять.

«Интересно, – подумала она, – читает ли он сейчас мои мысли. Он ведь может».

«Могу», – ответил кто-то внутри незнакомым голосом. А может быть, она просто успела забыть, как звучит его голос. Они ведь давным-давно не разговаривали.

«Не надо. Я не хочу, чтобы твоя магия касалась меня». Она даже не испугалась. Наверное, потому что много лет готовилась к этому разговору.

«Тебе ведь больно».

«Пусть. Пусть болит. Это не твое дело».

«Прости, но я мог бы помочь… но, видимо, ничего не изменилось».

«Не нужна мне твоя дьявольская помощь. Моя душа…»

«Не надо о душе. Извини… Я рад, что встретил тебя».

«Мы больше не увидимся. Никогда. В светлых небесах нет места для… для таких, как ты. Изыди из моих мыслей».

«Мама…»

Он действительно ушел из мыслей, но боль не возвращалась. Китира не выдержала и обернулась, обшаривая взглядом толпу, но никого не увидела. Он снова ушел, только теперь действительно навсегда, сделав на прощание маленький и такой ненавистный подарок. Кусочек своего могущества, усмиривший боль тела. Однако оставалась еще душа, и ее боль не могла утолить никакая магия…

Корабль был тангарским, назывался «Серая тучка» и шел прямиком на север, в Тассельрад.

– Эй, капитан! – крикнул с берега на чистейшем эйлсооне Мэд рослому бородачу с нечесаной гривой золотых волос, подвязанных растрепанной веревкой. – Хочу плыть на твоей посудине. Пустишь?

– Два сребреника в день устроит? – в свою очередь поинтересовался тангар.

– Полтора.

– Иди к…

– Полтора – и вылечу твои зубы. Так пойдет?

Капитан думал недолго.

– Пойдет. И посмотришь ногу Лойссу. Забирайся, – сказал он и сделал знак матросам, чтобы бросили трап.

Очень скоро «Серая тучка» подняла свои полосатые паруса, подхватила ветер, и Тартоннэ растворился в синеве. Мэдрран ит-Гирьен ис-Келлан снова покидал свой родной город, но в этот раз точно знал, что делает это в последний раз.

Глава 5

КРЫЛЬЯ МАРГАРА

Ради друга можно сделать многое, даже отрастить крылья.

Джасс, человек. Осень 1692 года

Обычно в Маргарские горы осень приходила внезапно. Деревья на склонах за одну ночь становились из темно-зеленых красными и оранжевыми. А на рассвете все лужицы подергивались тоненьким ледком. Однако в этом году холода не торопились занять новый плацдарм в своем победном шествии на юг. Горные долины благоденствовали в теплых солнечных лучах. Дни, полные, как медовые соты, ароматами трав и плодов, сменялись один другим, и казалось, что боги решили остановить время навсегда в самой благодатной поре. Даже ночью было тепло, как в самый разгар лета.

Джасс потратила дюжину дней, чтобы добраться до Алистара. Не задерживаясь нигде дольше одной ночи, она лишний раз старалась не попадаться на глаза бывшим знакомым. У Дрэгора Банна везде имелись глаза и уши, а ему теперь нельзя доверять. Как говорят, не верь единожды солгавшему… Однако исключения есть из всех правил. И всегда можно найти в своей жизни того, кому стоит доверять в любом случае.

Тропинка еще не кончилась, а путешественница уже учуяла запах жареного мяса и дыма. Она пошла медленнее, ступая почти бесшумно. Так и есть. Знакомая широкая спина, обтянутая кожей куртки, жбанчик крепкого пива под рукой, и фальшивое насвистывание себе под нос песенки про любовь морской девы, исполнение которой считается верхом неприличия в любом обществе.

– Тсан!

– Джасс!

Он обернулся и шагнул навстречу, хватая Джасс в охапку. Тсан признавал только такие объятия, чтобы кости трещали. Они не виделись много лет, и бывшая хатами не смогла удержаться, чтобы не хлюпнуть носом от полноты чувств.

– Уж не знал, чего и думать. Твое послание застало меня врасплох, – прогудел мужчина недовольно.

– Клянусь, я не побеспокоила бы тебя без крайней нужды.

– Сначала еда, потом разговор. Угощайся, драгоценная, коли не побрезгуешь, – без особых церемоний предложил Тсан. – Только-только летала птичка. Свежатинка!

Джасс не привыкла капризничать, когда дело касалось еды. Она с жадностью впилась зубами в горячее мясо. Сок стекал по подбородку и пальцам, капал на раскаленные угли и зловеще шипел. Тсан не отставал в импровизированной трапезе, и очень скоро с жирной уткой было покончено. Только начисто обглоданные кости да перья вокруг затушенного костра свидетельствовали о том, что кто-то позавтракал на лесной полянке утром последнего дня месяца сангареди.

– Мне позарез нужно попасть в Ар-наг-Уллу, – сказала Джасс.

– Рискованное дело. С Могенсаем не шутят.

– Знаю. Но я готова рискнуть.

– Тогда надо кое с кем посоветоваться. Поехали.

Тсан – человек дела, ему всегда были чужды долгие рассуждения. Он быстро закидал землей остатки костра и приторочил к седлу мешок Джасс, облегчая ей ношу. Шли торопливо, ведя за собой гнедую на поводу, и почти не разговаривали. О чем говорить-то? Впутывать Тсана в свои неприятности Джасс собиралась лишь косвенно. А у Тсана особых новостей, видимо, не было. Джасс, не задавая ни единого вопроса, могла сказать, что в Алистаре процветают обе его таверны – «Под башней» и «Добрая леди», где отменная кухня и много мест, надежно укрытых от посторонних глаз и ушей. Женщины по-прежнему не дают алистарцу проходу, но тот верен трем своим женам, из которых одна – эльфийка, другая – человеческая женщина, а третья, страшно сказать, чистокровная тангарка. Прелесть Тсана как раз и состояла в устойчивости и неизменности его симпатий и привязанностей. Однажды войдя в круг его друзей, можно было не сомневаться, что и по прошествии многих лет его расположение останется прежним. Тсан из Алистара считался парнем надежным во всех отношениях.

– От Ярима есть какие-нибудь вести? – решилась спросить Джасс.

– Пока нет, – как бы нехотя пробормотал Тсан.

– Ладно, поговорим потом.

Тсан покосился на нее темным чуть раскосым глазом и отвернулся. Это был плохой знак. Трактирщик совсем не умел скрывать свои чувства.

Стража на городских воротах традиционно оставалась не в меру обленившейся и круглые сутки сонной. Десятник лишь вяло помахал Тсану двумя пальцами, а на его спутницу даже не глянул. Эка невидаль, Тсан Длинный с бабой. Удивительно, если бы в такую рань и без бабы.

Утро только начиналось, а улочки города были уже полны народа. Тсан привел Джасс к «Доброй леди», и она пожалела, что воздержалась от расспросов. За полгода алистарец успел пристроить роскошную купальню, расширил кухню и повесил шторки на окна в каждой комнате.

– Если захочешь, чтоб тебе потерли спинку, зови служанок.

Польщенный искренним восхищением гостьи, Тсан сразу распорядился согреть воды.

– В комоде есть платье, его выбирала Свилль. Приведешь себя в порядок – спускайся ко мне.

– Спасибо, дружище, вот уж не ожидала от тебя такого внимания. А кто такая Свилль?

– Сестра Энллари. Младшая, – слегка смутился Тсан.

– Четвертая жена?! – изумилась Джасс.

– Боги тебя покарают за такие слова. Такое придумаешь! Энллари мне глотку бы перерезала. Свилль недавно переехала из Чефала. Ты глупостей не думай, а то Энллари обидится.

Джасс только и оставалось, что растерянно кивнуть.

Горячая вода с добавлением розового масла, мыло в горшочке, пахнущее листом лиловника, мягчайшая простыня, неспешное банное блаженство – что может быть лучше?

Тсанову свояченицу Свилль отличали те же пристрастия в цветах одежды, что и Джасс. Она удачно выбрала темно-серое теплое платье с красивой вышивкой бордовым шелком. К платью прилагались белые шелковые чулки, бордовые остроносые туфельки и модное нынче покрывало на голову – серебристо-серое и невесомое, как осенний туман. С покрывалом пришлось порядком повозиться, а вот туфли сидели как влитые. Порой переодевание коренным образом меняет человека. Из темного зеркала на Джасс смотрела незнакомка. Молодая дама с загорелым лицом, худая и хрупкая, совсем не похожая на дикую степную воительницу, не расстающуюся с мечом. На всякий случай Джасс пристегнула к запястью стилет, без которого чувствовала себя абсолютно голой. Придирчиво отыскивая признаки возраста, она обнаружила несколько седых волос в густой, но недлинной шевелюре. В целом Джасс осталась удовлетворена увиденным. Напоследок она слегка пощипала себя за щеки для придания им здорового румянца, приготовившись к любому разговору.

Под кухней у Тсана располагалась довольно большая комната, изначально предназначенная для тайных встреч. Попасть туда можно было только одним путем – через кладовку с соленьями вниз по узкой винтовой лестнице. Существовал еще и подземный ход, ведший прямо на свалку.

Тсан пригласил для разговора Вирийта – орка-кэву. Его имя в свое время гремело по всей Великой степи. Говорили, что лучшего караванного мастера еще не рождалось под двумя лунами. И если бы не страшная рана, полученная при нападении грабителей, то Вирийт и по сей день не сменил бы род деятельности. Он осел в Алистаре, взял себе седьмую жену и зажил в свое удовольствие. Праздность претит чистокровному орку, предприимчивость у кошачьеглазых в крови, а потому Вирийт развлечения ради организовал весьма недурственную шпионскую сеть, собирая любую информацию, которую только можно продать.

– Как твоя рука, Вир?

Орк смущенно улыбнулся и продемонстрировал левое плечо, закатав рукав туники. По смуглой коже синеватыми толстыми змеями разбегались уродливые шрамы.

– Стреляю я теперь хуже, сестренка. Но было бы грешно жаловаться на злого бога судьбы. С таким ранами не выживают. Кабы не Альс…

Джасс невольно вздрогнула, смутив орка еще больше. И он стразу перевел тему в деловое русло.

– Из-за Уллары вернулся один из моих доверенных агентов и кроме всего прочего сообщил, что у Могенсая появился знатный пленник. Эльф благородной крови, – пояснил Вирийт. – Мы уточнили, и оказалось, что это твой принц Яримраэн.

Сбывались ее самые наихудшие опасения. Крот не соврал.

– О Пестрая Мать! Он просто не может жить без приключений, – огорченно вздохнула Джасс. – Что за него хочет Могенсай?

– Боюсь, слишком много, – заверил ее Тсан. – Чересчур бастард похож на своего папашу.

Алистарец подметил верно. Характерную внешность сына владыки Фэйра перепутать сложно. Могенсай никогда дураком не был и рассчитывал получить изрядный куш. Но вот станет ли владыка Илланд платить выкуп за изгнанника?

Джасс осталось от досады лишь закусить губу до крови. Неприступный замок расположен на вершине скалы, как гнездо диких пчел. Конечно, назвать Сорочье Гнездо замком было бы немалым преувеличением. Так, внушительные руины некогда мощной крепости. Главарь самой многочисленной и жестокой шайки Маргарских гор Могенсай по прозвищу Клык отвоевал это убежище в кровавой войне с несколькими другими бандами, и попасть туда сложнее, чем в Белую башню Оллаверна.

– А кого мы знаем из ближайшего окружения Могенсая? – спросила Джасс.

– Кречета! Я знаю Кречета, – сказал Тсан. – Это его сводник.

– А я знаю Гаймала, младшего брата Могенсая, – отозвался Вирийт. – Он еще совсем молод и не слишком умен. Он часто бывает в «Цветочном доме» у девчонок.

– «Цветочный дом» – это бордель, – пояснил алистарец.

– Молодой, говоришь? – задумчиво протянула Джасс.

Орк встретил ее взгляд и поморщился, безошибочно угадывая направление мыслей бывшей хатамитки.

– Не делай этого. Девочки рассказывали о нем паршивые вещи. Давай придумаем что-нибудь получше.

– Не говори глупостей, Вир. Когда Могенсай поймет, что за Ярима ему выкупа не получить, он прикончит эльфа как пить дать. Штурмом Ар-наг-Уллу нам не взять, денег на выкуп у нас тоже не хватит, а значит…

– Я понял, ты решила очаровать Гаймала.

Вирийт посмотрел на бывшую хатамитку осуждающе.

– Может быть, лучше похитить Гаймала и обменять его на принца? – предложил Тсан, вызвав у Джасс только кривую усмешку.

– Ты плохо знаешь Могенсая, – пробурчал орк.

– Он скорее сварит суп из родного братца, чем откажется от тех денег, которые, по его мнению, должны предложить за эльфийского принца. Могенсай относится к золоту слишком трепетно, чтобы позволить родственным узам встать между собой и мешком золота. Не бойся, Вирийт, я не стану торговать телом, – усмехнулась женщина. – До этого, я думаю, дело не дойдет.

– Я соскучился… Где же ты, Джасс?

Капризные детские нотки в голосе могучего мужика, голыми руками рвущего якорную цепь, вовсе не подвигают на любовные подвиги, как может показаться. Особенно, когда он, развалившись медузой, лежит на не слишком чистых простынях, а в отражении зеркала отчетливо видна грязь между пальцами ног.

«Ярим! Сволочь! Скотина! Тварь остроухая! Я надеюсь, ты оценишь величие моего подвига? А если не оценишь, я сама тебя прикончу!»

– Погоди! – бросила она через плечо и игриво хихикнула. Надо же как-то скрыть нервную дрожь отвращения.

Ах, ну наконец-то этот узелок поддался. Теперь накидка распахнется в нужный момент. «Гай, ты готов? – мысленно спросила бывшая хатами и в отражении увидела, что вопрос уже неуместен. – Пестрая Мать, сколько же он платит за то, чтобы девица сделала ЭТО?» – напоследок ужаснулась она, прежде чем медленно развернуться к Гаймалу лицом и окинуть его долгим, как вдовья бессонная ночь, и бесстыжим, как надписи на стенках в портовом сортире, взглядом. Таким, какого устыдились бы самые прожженные даржанские шлюхи. Гаймал задышал чаще и подался вперед.

– Я иду к тебе, – пообещала Джасс, приближаясь к ложу.

Перед тем как вспрыгнуть на кровать, она плотнее запахнула накидку, а как только оказалась на ногах мужчины, сразу же ее распахнула. Кроме чулок, завязанных широкими шелковыми лентами над коленями, на ней ничего не было.

– Ух ты!

«А ты думал?» – злорадно оскалилась Джасс. И сделала вид, что хочет поцеловать разбойника в губы.

– Что ты делаешь?!

Невесомое малиновое облачко слетело с раскрытой ладони женщины прямо Гаймалу в глаза. Он обмяк, повалился на спину и сразу захрапел. А Джасс опрометью кинулась к окну, высунулась по пояс и долго блевала на растущие внизу кусты реньи.

«Чистоплюйка проклятая! Чтоб тебе! – кляла она себя последними словами. – Ведь знала же, что чары подействуют, и все равно струсила, когда представила, что придется с этим гадким вонючим зверем…»

Замечательное средство из арсенала бывших соратниц по Хатами предназначалось для случаев, когда требовалось соблазнить мужчину, но при этом избежать… гм… самого главного. Наведенные чары заставляли доблестного мужа думать, что он провел с прекрасной воительницей жаркую ночь любви, а на деле «герой» лишь видел роскошные и крайне непристойные сны. Вот каково оно – женское коварство. Неудивительно, что хатами держали чары в строжайшем секрете.

– Вир, я больше не могу… – заскулила Джасс, вываливаясь в коридор. – Он омерзительный!

Орк сидел на корточках и жевал хеннай.

– Я тебя предупреждал. Терпи теперь, – проворчал он. – Послезавтра Моги собирается закатить пирушку. Твое дело уговорить Гаймала взять тебя с собой. Сможешь?

– А есть выбор?

– Прикрой сиськи, – злобно прорычал Вирийт. – На месте Альса я бы тебе шею свернул за такие шутки.

«На твоем месте, дурак, Альс бы катался по полу со смеху», – мысленно хмыкнула Джасс. Эльф такие вещи называл по-степняцки – заставить кота есть перец. Если не можешь затолкать в глотку, то надо намазать под хвостом. Поедание острой приправы не только будет добровольным, но и сопровождаться громкой радостной песней.

Издалека резиденция Могенсая выглядела довольно сносно, но вблизи замок оказался много хуже, чем ожидала Джасс. Настоящее сорочье гнездо. Довольно грязное, но вполне пригодное для долгой осады, если какая власть осмелится навести в кои-то веки порядок в провинции и положить конец бесчинствам знаменитого разбойника.

За годы, пока здесь хозяйничали разбойники, к огромному донжону пристроили множество разнообразных помещений, и теперь Ар-наг-Улла вполне соответствовала своему названию – Сорочье Гнездо. Крыша донжона когда-то выгорела вместе с парой этажей, и теперь стропила торчали в разные стороны. Джасс даже приостановила свою лошадь, чтоб внимательно осмотреться. Лично ей зрелище внушало оптимизм. Сохранилась часть крепостной стены, но ров пришлось засыпать, потому что подъемный мост сгнил и рассыпался. Сбежать отсюда двум ловкачам проще простого. В воротах стояла сильно пьяная стража. Веселье, стало быть, уже началось.

Гаймал радостно оскалился, приветствуя соратников. Присутствие красивой женщины, ехавшей рядом, заставляло его выпячивать грудь и надуваться от гордости, как индюк. Джасс постаралась произвести впечатление на младшего братишку Могенсая. Бархатное платье с большим вырезом, открывающим потрясающие воображение виды. Жены Тсана полдня укладывали ей волосы, смазывая их блестящей липкой массой, а потом накручивая каждую прядь на горячую медную трубку, чтобы получились жесткие завитки. Эти манипуляции походили на пытку, и Джасс с ужасом думала о том, что большинство знатных женщин подвергаются такому испытанию каждую дюжину дней. Увешанная с ног до головы блестящими побрякушками и безоружная, Джасс чувствовала себя почти нагой. Только особые ножны, спрятанные между лопатками на спине, и узкий, гибкий клинок в них утешали ее в этом незавидном положении.

Пиршество затевалось в гигантском квадратном зале. Два могучих стола вдоль стен упирались торцами в широкий хозяйский помост, на котором стоял стол Могенсая. К немалому удивлению Джасс, разбойник, едва освоивший написание собственного имени, решил возродить в разрушенном замке традиции его бывших благородных хозяев. Он сидел во главе стола в резном кресле, изображая из себя нобиля. На натур слабых и нервных Могенсай производил неизгладимое впечатление. Ни одно из словесных описаний не давало полного представления о знаменитом разбойнике. Карие глаза навыкате, кривые острые зубы, толстые губы, голая грудь в орочьих татуировках терялись на фоне роскоши его убранства. В иссиня-черную гриву грязных волос было вплетено множество ленточек, украшенных драгоценностями. В ушах болтались буквально грозди бриллиантов, еще одну серьгу с черной жемчужиной Могенсай вставил в ноздрю. А колец и браслетов, надетых обычным способом, так и вовсе было не под силу сосчитать. Многочисленное войско Могенсая красочно и основательно напивалось, опустошая глиняные кувшины с местным ядреным самогоном. Две трети шайки являлись метисами всех существующих рас. Женщины, что жили с бандитами: шлюхи, добровольно присоединившиеся к дикой вольнице, бывшие пленницы и просто дуры из горских деревень, – не отставали в выпивке от кавалеров. Они бросали друг в друга костями, игриво визжали и благосклонно принимали всяческие знаки ухаживания вроде увесистых шлепков по заду. Веселье продолжалось. Столы ломились от простых, но обильных кушаний. Джасс прекрасно знала, что примерно в половине случаев такие попойки заканчиваются грандиозной поножовщиной. На что и уповала.

Могенсай мрачно жевал оленью ногу, мерно двигая челюстями, и поначалу не обратил внимания ни на брата, ни на его спутницу. По обе стороны от главаря развлекались его приближенные. Слева лысый жирный тип с сальной усмешкой облапил хохочущую от удовольствия деваху, пытаясь задрать ее юбку как можно выше. Это Кречет, решила Джасс, опираясь на описание Тсана. Рядом с Кречетом длинноволосый юнец мирно похрапывал в блюде с остатками жирной подливки. Справа от Могенсая громко спорили две лохматые личности в рваных кафтанах на голое тело. Еще немного, и их спор обещал перерасти в драку.

А еще дальше, в углу, сидел Яримраэн собственной персоной, как всегда скучающий, надменный и великолепный. Такой, каким только и может быть эльфийский принц, в чьих жилах течет кровь самой древней королевской династии в мире. Он медленно отхлебывал что-то из кубка, лениво и невозмутимо обозревая сборище своими ярко-синими, как сапфиры, глазами. Порой, когда Джасс пыталась себе вообразить отцовскую родню Ярима, всех его сводных братьев, дядьев, кузин и прочих с такими же пронзительными глазищами, у нее начинала кружиться голова. Густые, тонкие и жесткие, как у всех эльфов, волосы Ярима платиновой мягкой волной лежали на плечах, обтянутых черным муаром дублета.

– Пофли я тебя с братом пофнакомлю, Джасс, – прогнусавил Гаймал и потянул за собой Джасс.

Она молча выдернула руку, но пошла следом, представляя себе, каким сделаются лица Могенсая и Ярима. Она оказалась права. Главарь разбойников выкатил на нее свои буркала и громогласно взревел так, что проснулся даже бесчувственный юнец в тарелке:

– Дык то ж Джасс! Вот так дела! Джасс из Инисфара! Ну, удружил, брательничек. Поди не знал, с кем судьбина сведет. А?

Гаймал лишь хлопал глазами, переводя ошалелый взгляд с Джасс на брата и обратно. Взор его постепенно обретал мрачность, и неудивительно, он уже подозревал, что придется делиться женщиной со сладострастным братом. Но тут-то он ошибался. Могенсай, конечно, искренне любил постельные забавы, но он прекрасно помнил, что не так давно его нежданная гостья носила на лице черно-красную раскраску Сестер Хатами. На свете и так много женщин, чтобы тащить в постель хатамитку. А еще он не хотел связываться с Дрэгором Банном, ибо слухи ходили разные.

– А ты все небо коптишь, Моги? – ухмыльнулась в ответ Джасс. – Стал настоящим лордом, королем этого сброда. Поздравляю!

Могенсай деловито почесал за ухом и решил не обижаться. От бывшей хатамитки и подручной господина Банна он ожидал больших неприятностей.

– Чего тебе вдруг вздумалось зайти на огонек? – поинтересовался он.

– А присесть не предложишь? Твой братишка обещал мне царское угощение. Правильно, Гай? – ласково проворковала женщина, бросая на Гаймала кокетливый взгляд.

– Дык садись, гостюшка. Выпей с нами, закуси, чем боги послали, – пригласил Могенсай, одним движением плеча сбрасывая с лавки обоих лохматых разбойников, так и не закончивших свой ожесточенный спор.

Женщина грациозно присела на освободившееся место рядом с Гаймалом и позволила ему осторожно обнять себя за талию. Главарь сам налил ей вина, но, прежде чем выпить, Джасс обтерла платочком край кубка. Прикасаться губами к краю с прилипшими недопережеванными кусочками было, откровенно говоря, противно. Разбойники подивились ее выходке, но никто не разобиделся. Таких тонкостей этикета они не понимали. Потом они выпили еще, и, когда ревнивое внимание Гаймала ослабело, Джасс осторожно скосила глаза на эльфа. Ярим изумленно изогнул бровь, ничем иным не выказав своего удивления. Тогда Джасс протянула руку к шее Гаймала и, как бы лаская, быстро сделала несколько знаков пальцами. На орочьем языке жестов это означало: «В полночь жду в спальне». Ярим обязан был догадаться, что речь идет о комнате Гаймала.

Джасс распахнула окно не ради наслаждения пейзажами, действительно прекрасными и величественными, а чтобы на какое-то время избавиться от стойкого запаха перегара. Гаймал дрых без задних ног, заливисто храпя и пуская обильные слюни. Покупка ингредиентов для хатамитских чар и подготовка заняли бы слишком много времени. А резать горло любвеобильному парню она не стала, ограничившись надежным усыплением. Джасс совершенно не хотела, чтобы Могенсай гонялся за ней по всему Маргару, одержимый жаждой мести. Немного снотворного зелья в смеси с самогоном сделали свое дело, и теперь Гаймал мог мирно почивать до самого утра.

«Однако где же Ярим?» Джасс нетерпеливо выбила дробь пальцами на подоконнике. По стене, на которую выходило окно спальни, шел узкий карниз шириной чуть больше мужской ладони, а сама стена обрывалась в глубокое ущелье Уллары, которая грозно гремела на его дне. Без острой необходимости Джасс старалась вниз не смотреть.

Ярим шагнул на подоконник, легкий и грациозный, как дикий кот, словно его путь пролегал по садовой дорожке, а не по узкому карнизу над пропастью.

– Чем я заслужил счастье видеть тебя? – тихонько мурлыкнул эльф, бесшумно спрыгивая на пол.

– Я решила не дожидаться, когда Могенсай сбросит тебя в пропасть, и пришла прикончить тебя сама, – в тон ему сказала Джасс.

Эльф порывисто шагнул навстречу. Его объятия были легки, словно накинутый на плечи шелковый платок, и длились ровно одно мгновение. Радость захлестнула их души теплой волной.

– Когда мы виделись в последний раз, ты твердо обещала забыть меня навсегда, – отстранившись, сказал эльф.

– Еще успеется, – заверила Джасс, беззвучно смеясь. – Тебя разве не интересует, зачем я все бросила и явилась в этот вертеп?

– Полагаю, что у тебя противоестественное влечение к эльфам, – невинно ответил Ярим.

– О да, у меня противоестественная страсть спасать эльфийские шкуры. Мне донесли, что ты в большой беде и Могенсай держит тебя пленником, чуть ли не в цепях. Но что-то непохоже.

Эльф с деланым смирением кивнул, изображая муки совести, которой у него никогда не было. Для заложника, лишенного всякой надежды на вызволение, он выглядел на удивление беспечным.

– Я в цепях? Почему ты решила, что без твоей неоценимой помощи мне грозит неминуемая смерть? – Ярим говорил в ироничной и цветистой манере своей расы. Он просто допустить не мог, чтобы ему кто-то делал одолжение, пусть даже самый близкий друг.

– Яр, меня убедили, что с тобой случилась беда, – разозлилась Джасс. Она ткнула в грудь эльфа твердым пальцем, словно собираясь проткнуть его насквозь. – После того как вы с Альсом со мной поступили, я и думать о тебе должна забыть. Считай как хочешь, но без меня тебе никогда отсюда не выбраться. По крайней мере живым. А время уходит, и наш побег становится с каждым мгновением все более и более рискованным предприятием.

Принц поглядел на нее странным, крайне подозрительным взглядом.

– Да с чего ты взяла, что я в плену?

– А ты свободен? – не поверила Джасс своим ушам.

– Абсолютно. Буквально только вчера собирался податься поближе к Дарже. Но передумал и задержался на пирушку. Иначе разминулись бы.

– Вот как?! И давно ты гостишь у Могенсая?

– Почти два месяца, а если быть точнее, то с пятнадцатого каесса.

– И что ты тут забыл?

– Это допрос? – ухмыльнулся Ярим. – У меня тоже могут быть темные делишки. Не слишком темные, но не совсем законные.

Джасс всегда соображала достаточно быстро.

– Похоже, меня сюда заманили.

– Кто?

– Бог весть, не знаю. Главное, чтобы не оллавернские магистры.

Лицо эльфа приобрело сизоватый оттенок. Не иначе от страха.

– Ты слышишь? – спохватился он. – Кажется, ты не ошибаешься. Пора доставать твой меч, где бы ты его ни прятала. Я уже слышу, как по лестнице топает своими сапожищами наш любезный хозяин. Надеюсь, дверь закрыта надежно?

Ярим сидел на корточках на подоконнике и со смертельной тревогой в сердце наблюдал, как женщина собирается с мыслями.

А в дверь уже тарабанил Могенсай, и от того, как она сотрясалась, любой мог догадаться, что не только кулаком. Весь замок был уже на ногах.

– Джасс, лучше открой по-хорошему! – крикнул Могенсай, предварительно треснув ногой по косяку дверей. – Тебе деваться некуда. Я тя пальцем не трону, клянуся. И никто не тронет. Шафф грил, мол, с ейной башки и волосинка не свалится. В Оллаверне тя людишки кой-какие ждут. Все одно ведь не сбежишь, а дверь ломать на полный желудок мне несподручно. Слышь, девка? Я правду грю! Клянуся Пестрой Мамой.

– Предатель хренов! – крикнула Джасс.

– Мы люди маленькие, одно дело на тракте кровянку пускать, а иное дело нос совать в мажьи дела. Пущай попервоначалу колдуны расплатятся со мной. Ты мне без надобности. Давай, не падлючься! А я эльфа твого рубить не стану. Пущай повертается к себе.

– Слышал? Что значит – колдуны? – беззвучно спросила у Ярима Джасс, но эльф покачал головой, мол, сам не в курсе дел.

Могенсай, как ни странно, говорил чистую правду.

– Даром я столько времени держал остроухого приманкой? Давай не кочевряжься, деваться-то некуда, – продолжал главарь. – Клянуся Пестрой Мамой, я отпущу ельфа! На все четыре, как грится! Думаешь, мне была охота с колдунами якшаться? Хрен бы они мне сдались! Самого за яйца прижали, демоны облачные!

Дверь героически держала оборону. И пока она оставалась целой и неприступной, надо было что-то решать.

– Я не могу попасть в лапы к магистрам. Ты пойдешь со мной? – прямо спросила Джасс.

– Иначе я бы не стал лазать по отвесным стенам, рискуя расшибиться в лепешку.

Эльф сильно преувеличивал. Проделанный им путь он мог повторить в глухую безлунную ночь, да еще и с завязанными глазами.

– Я безумно рада, что ты все-таки ценишь свою жизнь, – процедила сквозь зубы Джасс. – Тогда надо поторопиться.

В ответ Ярим оскалился в волчьей ухмылке. Им обоим не впервой было отчаянно рисковать.

– Честное слово, мне просто не терпится узнать, как ты собираешься выкрутиться из этой истории.

– Как МЫ собираемся, ты хотел сказать? – уточнила Джасс. – У меня припасен сюрприз.

– Сюрприз? Ох!

– Пусть это будет маленьким секретом, – зловеще усмехнулась женщина.

– Итак, незабвенная, куда ты, туда и я, – заверил ее эльф, изобразив изысканный придворный поклон.

– Тогда наверх. На крышу.

– Куда-куда?!

Глаза у эльфа стали круглыми, как блюдца. Такого поворота событий он не ожидал и порядком растерялся, наблюдая, как Джасс лезет в окно.

– Ты собираешься повторить мой путь?

В ответ Джасс что-то прошипела сквозь сжатые зубы. Не самое подходящее время, чтобы признаваться в боязни высоты. Перемещаясь крошечными шажками, она медленно поползла по карнизу, моля всех богов удержать ее от невольного взгляда вниз. «Один, два, три… – считала она шаги, стараясь не смотреть, как легко и непринужденно Яримраэн идет следом, с любопытством наблюдая за ее мучениями. – Ничего, дружок, потом поглядим, как ты запоешь», – злорадно ухмылялась Джасс своим планам, о которых Ярим пока не догадывался.

– Что-то я не понял насчет крыши? – осведомился эльф, тревожась видом побелевших пальцев женщины.

– Много будешь знать – скоро состаришься, – прохрипела Джасс.

До конца стены оставалось совсем немного. Какая-то дюжина ударов сердца.

Крыша сгорела давно, а лестницы, восстановленные наспех, успели прогнить, и всякий сунувшийся в башню рисковал разбиться насмерть из-за хрупких ступенек, способных развалиться в любой миг. Последние годы проход наверх был наглухо забит досками, и никто из бандитов, даже по большой пьяни, не торопился забраться на вершину донжона, дабы, забавы ради, помочиться с высоты вниз на головы соратников. Как это сделал в последний раз Лукавый Сиги. Беднягу отыскали среди мусора и грязи со спущенными штанами и сломанной шеей. Его судьбу никому не хотелось повторять.

Беглецам пришлось перепрыгнуть с карниза на выступ башни. Темный узкий коридор, весь заросший паутиной и пылью настолько, что сквозь их слои пришлось пробиваться с помощью ножей, вел прямиком к лестнице. Джасс шла впереди, а Ярим, брезгливо морща нос, следовал за ней. К его величайшему удивлению, проникнуть внутрь башни не составило особого труда. Доски были аккуратно подпилены и даже снабжены маленькой щеколдой. Ярим догадался, что все эти изменения были сделаны давно и не руками Джасс. У нее наверняка нашелся сообщник среди бандитов. Он только подивился способности бывшей хатами находить сторонников в любом враждебном окружении. Мысленно эльф перебирал всех головорезов Могенсая в поисках таинственного доброжелателя, но окончательно запутался. После того, что произошло в Инисфаре год назад, ее появление стало для принца громом среди ясного неба. Однако, следуя за ней по непредсказуемо хлипким доскам, по одной ей известному маршруту над черной бездной, Ярим доверял ей целиком и полностью, как никому из людей, эльфов или представителей других рас.

– Осторожно сделай пять «гусиных» шажков и резко поверни направо, – прошептала Джасс. – Уже почти пришли.

Ярим выполнил все указания и уперся носом в закопченную стену.

– Согнись и проползи в дыру.

– Слушаюсь и повинуюсь, госпожа, – ядовито прошипел Яримраэн.

Джасс с удовлетворением представила перекошенное от злости красивое лицо принца. Жаль только, что увидеть это зрелище из-за кромешной темноты невозможно. Но все равно, вывести эльфа из себя – это уже весьма серьезная задача, с которой Джасс успешно справилась. Она извлекла из тайника маленький бронзовый светильник и огниво, чтобы осветить громоздкое сооружение, стоящее перед ними и накрытое большим куском промасленной ткани. Женщина осторожно стянула покрывало, обнажая странную конструкцию.

Эльф тихо ахнул:

– Великие небеса! Что это?

– Летун, – с нескрываемой гордостью ответила Джасс, нежно касаясь ладонью удивительного сооружения. – Его построил один старик по имени Пирс.

Это имя ничего эльфу не говорило.

– Пирс был великим человеком, ученым и изобретателем, – пояснила Джасс. – Он сбежал от Могенсая позапрошлой зимой и добрался до Инисфара к Жекку Кроту.

– Кто такой этот Крот?

– Неважно. Тоже неплохой человек… – отмахнулась бывшая хатами. – Скажи – красавец? – спросила она с гордостью, словно сама выдумала и сделала летуна.

И в данном случае Ярим согласился с ее словами. Он потрясенно взирал на летуна. Небольшое, собранное из тонких досок тело с дверками по бокам и окошечком впереди, с двумя длинными крыльями. Они походили на стрекозиные и были обтянуты тканью, пропитанной незнакомым составом, делающим ее жесткой и упругой. Позади нелепо торчал вертикальный хвост, схожий с акульим плавником. Летун покачивался на неровном полу, поразительно схожий с исполинской птицей, которая готовилась к полету, переваливаясь с лапы на лапу. Эльф заглянул внутрь конструкции, обнаружив там две малюсенькие скамеечки, несколько рычажков непонятного назначения и палку, похожую на рулевое весло лодки.

– И эта штуковина полетит? – с недоверием спросил он.

– Должна. По крайней мере Пирс клялся Жекку, что летун может долететь чуть ли не до Инисфара. При попутном ветре, разумеется, – с достаточной уверенностью в голосе заявила Джасс. – Насчет ветра можешь не переживать.

– В ветре я почти уверен, на то ты у нас и заклинательница погоды, а вот насчет штуковины я бы не торопился с выводами. Что-то мне не доводилось слышать про подобные полеты.

Джасс, копавшаяся в пыльном ящике, остановила свои поиски и уперлась ледяным взглядом в Ярима.

– У тебя есть другие варианты выбраться отсюда? Боишься – оставайся с Могенсаем, а я рискну долететь если не в Инисфар, то хотя бы на другой берег Уллары.

Она швырнула в эльфа какой-то тряпкой, на поверку оказавшейся старым шерстяным свитером из тех, что носят орки-пастухи в горах.

– Натягивай или убирайся, – отрезала женщина, надевая поверх платья такой же свитер.

Джасс отодвинула кожаный щит, загораживающий пролом в стене, открывая путь для летуна. Осталось только залезть внутрь сооружения и столкнуть его вниз, причем все это сделать одновременно. Для этого случая Пирс предусмотрел длинные шесты, которыми полагалось отталкиваться сразу с обеих сторон.

– Ну? – спросила Джасс явно в последний раз. – Ты со мной или нет?

– С тобой. Давай палку, – прошипел эльф.

Бывшая хатамитка ухмыльнулась, добавив парочку крепких ругательств, которых постыдились бы даже прожженные инисфарские шлюхи. Она решительно протиснулась в нутро летуна, словно делала это не раз и не два, и Яриму оставалось только последовать ее примеру. Скамеечки-сиденья оказались неимоверно узкие, и все равно места катастрофически не хватало. Эльфу пришлось согнуться в три погибели, упираясь подбородком в коленки.

– Приготовься! – скомандовала Джасс. – На счет «три» толкайся шестом что есть сил… Один, два, три!!!

Летун содрогнулся от толчка, но почти не сдвинулся с места.

– Еще раз!.. Один, два, три!!!

Конструкция оказалась наполовину висящей над пропастью. Летун скрипел, качался, но упорно не желал слетать вниз, как курица с насеста.

– Кидай шест и налегай грудью вперед! – прокричала Джасс, наваливаясь всем телом на переднее окошечко.

– А-а-а-а!!! – кричали они в один голос, одной надорванной глоткой, когда летун все-таки оторвался от башни.

Сначала он ринулся вниз, а затем, когда Джасс изо всех сил потянула за рычаг, резко взмыл вверх, устремляясь за восходящими теплыми потоками воздуха.

– Летим! – с восторгом орал Ярим, совершенно позабыв о знаменитой эльфийской сдержанности. – Летим, Джасс!

– Летим! – подхватила вопль бывшая хатамитка.

Могучий порыв ветра подхватил летуна и вознес его высоко над замком и всей долиной. Они летели на закат, в сторону Внутреннего моря, поднимаясь все выше и выше. Ар-наг-Улла быстро осталась позади, где-то внизу промелькнули искорки костров.

Летун скрипел и подрагивал, как живое существо. Ветер свистел в крыльях. «Так вот что слышат птицы, когда летят на зимовье», – подумалось эльфу совершенно неожиданно.

– Это твой ветер? – спросил он.

– Мой, – с гордостью ответила Джасс. – Хорош? Она не стала рассказывать, что делала джад-камень целых полгода, собирая по крупинкам силу морских ветров. Готовилась неведомо к чему. Теперь, когда камень был расколот и его сила высвободилась, Джасс надеялась, что ветра хватит до самого утра. Потом летун будет лететь сам по себе еще какое-то время. Таким образом, они с Яримраэном окажутся на безопасном расстоянии от Могенсая и от оллавернского легата. А там, глядишь, милостивые боги помогут им приземлиться… Может быть.

– Тебе действительно не страшно или ты просто так удачно притворяешься? – спросил Ярим, глядя, как женщина деловито управляется с рычагами летуна.

– Страшно, Ярим. Страшнее, чем я ожидала, – призналась она. – Но я ни за что не сдамся на милость вонючим оллавернским ублюдкам. И тебя не оставлю. Должна же я как-нибудь отплатить тебе за Хисар и остальное. Не кривись, мои слова только кажутся напыщенными, я и на самом деле это чувствую.

– Значит, мне несказанно повезло, – согласился Яримраэн. – Но все равно твой план с самого начала был чудовищно опасной авантюрой. А если бы этот… летун сгнил за зиму или, наоборот, рассохся? Пришлось бы прыгнуть с башни вниз головой.

– Тебя что-то не устраивает? – проворчала Джасс. – Знаешь, как любят говорить тангары, кто боится обжечься, тот не суется в кузню.

– Ладно, извини, если наболтал лишнего, – примирительно сказал эльф. – Лучше посмотри – какая красота.

И он показал на желтую и серебристую луны, повисшие над миром, как два светильника в храмах Небесного Властителя Аррагана. Спокойная медлительная Шерегеш и стремительная непоседа Сирин. Возможно, они будут последним, что увидит в этой жизни давно ставшая взрослой девочка-жрица из Ятсоунского храма. Жекк, вторя бедняге Пирсу, клялся, что летун должен опуститься на землю достаточно плавно, чтобы пассажиры не пострадали. Джасс не отличалась крупным телосложением, Ярим тоже. Даже вместе они весили недостаточно, чтобы летун камнем свалился вниз, а размах его крыльев Пирс рассчитал для планирования и постепенного снижения. Несмотря на отчаянность побега, Джасс совсем не торопилась расставаться с жизнью. Что, собственно, она успела повидать в свои немногие годы? Дно, грязь, ненависть и ложь. И немного любви.

Полет продолжался спокойно, в кромешной тьме легкое покачивание корпуса летуна и шелест ветра убаюкивали, но Джасс всю трясло от пережитого. Совершенно очевидно, что вся затея с пленом Ярима была ловушкой. Ловушкой специально на нее. И бывшая хатами даже думать не хотела о том, кто все затеял. У кого нашлись немалые средства и влияние, чтобы заставить главаря всех отморозков Маргарских гор плясать под свою дудку? Никто в здравом рассудке не станет связываться с Облачным Домом и Хозяином Сфер. Оллавернцы распустили слухи о грозящей Яриму опасности, чтоб они дошли до ушей Джасс. Конечно, она примчалась по первому зову. Как сделала бы то же самое по отношению к любому лангеру. А что это означает? А то, что Альс был прав, когда сбежал. На эльфа можно сколько угодно злиться, но так или иначе он оказался прав. А теперь она сама представляет угрозу для всех своих друзей. Джасс скосила глаз на эльфа. В следующий раз можно ведь и не успеть.

Летун сильно тряхнуло.

«Одну минуточку, – подумала Джасс. – Что происходит?»

Черное бархатное небо стремительно падало на землю. Или это земля рванулась навстречу небесам и лунам? Ветер уже не шелестел, он выл во всю глотку, заглушив крик эльфа.

– Джа-а-а-асс! Падаем!

– А-а-а-а! – подхватила она, впиваясь руками в непослушные рычаги.

Они падали так быстро, что не заметили, как внизу мелькнула речка, шумно прыгающая по гигантским камням, и не успели испугаться. Врежься летун в камни, костей своих они бы не собрали. Но эльф и женщина поняли это, лишь когда летун зарылся в густые кусты, смягчившие удар при посадке. Он буквально рассыпался на кусочки, превратившись в один миг в груду мусора.

– Ярим, ты жив? – шепотом спросила Джасс.

Эльф ответил каскадом отборных ругательств, прорвавшихся сквозь истерический смех.

– Боги и демоны! Ты сумасшедшая, совершенно ненормальная! Я тебя люблю! – орал Ярим.

У него была сломана нога чуть выше лодыжки, разбит лоб и собственной коленкой выбит правый клык. Но эльф был абсолютно счастлив. Джасс осторожно ощупала себя, но, кроме онемевших от долгой неподвижности ног, никаких отклонений не нашла. Значит, они все-таки сумели.

– Надо выстругать тебе подходящую шину для ноги.

– Давай подождем до рассвета, а то ты в темноте тоже что-нибудь сломаешь, – предложил эльф.

Он был прав. Джасс оттащила его в сторону, на более ровное место, а сама уселась рядом.

– Из-за ноги мы не сможем идти в Инисфар прямо сейчас. Ниже по течению должна быть деревушка.

– Ты успела рассмотреть, пока мы падали?

– Яр, я тщательно изучала карты. Вирийт снабдил меня всем необходимым. И я примерно представляю, где мы находимся.

Принц удовлетворенно кивнул:

– Дальше что?

– Останемся в деревне, пока срастется твоя нога. Вернее сказать, останешься ты.

– Ты что, удумала бросить меня? – прямо спросил эльф.

– Было бы хамством обвинять меня в равнодушии после того, что я сделала для тебя, – мягко возразила Джасс. – Я оставлю тебя в деревне, дам денег, а сама попытаюсь сделать то, что не до конца получилось у Альса.

– Сбежишь куда глаза глядят?

Худое лицо женщины приобрело странное выражение. Словно своими словами эльф нанес ей болезненную рану. Ярим предполагал, что она ожесточится против Ириена, не пожелает признать очевидное, откажется увидеть его поступок в истинном свете или возжаждет быть обиженной. Это было бы так… по-человечески. Принц не ожидал увидеть ее такой: смирившейся и сломленной…

Яримраэн прикусил свой длинный невоздержанный язык. Менее всего он хотел обидеть бывшую хатами. Или сделать ей больно.

– Ему ты уже не поможешь, – проворчал эльф, оправдываясь. – А себе навредишь.

– Зато помогу тебе. Меня никто не сможет шантажировать твоей свободой и жизнью.

– Ты до такой степени вошла в роль жертвы, что уже не понимаешь, где граница дозволенного. Я сам себя защищу.

– Бесчувственная свинья ты, а не эльф.

Это было глупо. Взаимная жажда самопожертвования не приводит ни к чему хорошему.

– Джасс… так нельзя.

– Отвали!

– За что ты меня так любишь?

Замечательный вопрос.

– Ты сам сказал, Яримраэн. У меня противоестественная тяга к эльфам. Извращение.

Не улыбка получилась у Джасс, а шакалий оскал. «Боги! – задохнулся от леденящего ужаса эльф. – Она становится точь-в-точь как Ириен. Те же ухмылки… интонации… даже руки складывает как он. Что же вы оба сотворили с собой?»

– Я серьезно.

– Ну могу я любить хоть кого-нибудь просто так? – взорвалась негодованием Джасс. – Не за доблесть, не за храбрость, а просто так?! Я женщина или кусок бронзы?

Рука у нее оказалась тяжелая. Принц честно заслужил оплеуху и не роптал. Подумаешь, еще один синяк под глазом.

На рассвете Джасс соорудила для сломанной ноги эльфа надежный лубок, и уже к полудню они добрались до деревушки. Теперь Яримраэн даже радовался, что приключение для него закончилось так удачно. Мог и хребет сломать.

– Прости, но я не составлю тебе компанию, принц.

– Как пожелаешь, хатами. Но летать я с тобой больше не буду. И плавать, – сказал с чувством эльф, и подумав, добавил: – Бегать, наверное, тоже.

На рассвете второго дня Джасс исчезла, напоследок посмеявшись над более распространенной в жизни практикой, когда первым из спальни красотки сбегает эльф, оставив у изголовья кровати букетик полевых цветочков на долгую память. Вместо букета Ярим нашел скрыню со сметаной.

Немного чар, совсем чуть-чуть, чтобы ты ничего не заметил, эльфийский принц. На большее моей силы все равно не хватит.

Я знаю, что ты мне скажешь, я сама говорила то же самое Альсу. Я тогда не знала, как это – нести своим друзьям погибель, не желая того. Теперь знаю. Смогла бы я жить, зная, что тебя убили по моей вине? Ты самое прекрасное создание на свете, и ты мог погибнуть от руки грязного маргарского бандита. Поэтому спи себе и не трать свое царское красноречие на недостойную твоей дружбы женщину.

Я только легонько поцелую тебя в лоб и уйду туда, где никто про меня ничего не слышал. Думаешь, таких мест нет? Есть, есть, поверь. Зато я теперь точно знаю, как несчастна была островная королева Ильимани. Откуда? Мне досталась ее судьба. У нее отняли все: сына, мужа, королевство, веру в богов. У Ильимани отняли всю ее жизнь. Как и у меня. А я не хочу, чтобы у меня забрали еще и тебя.

Спи, до рассвета еще далеко…

Эльфьи переломы заживают быстро, через шестидневье Яримраэн уже мог не только опираться на ногу, но и довольно быстро ходить. На деньги, которые Джасс оставила семье фермеров, его кормили как на убой, и принц быстро поправлялся. Пастораль для принца закончилась так же внезапно, как и началась. Он даже не успел пресытиться праздностью.

Младший из сыновей хозяина влетел на задний двор, как камень, пущенный из пращи.

– Тут господина эльфа какой-то орк спрашивает!

Считается неприличным использовать в отношении чистокровного эльфа выражение «навострил уши», но Ярим сделал именно так: весь подобрался, напружинился и… навострил уши.

– Зови.

Молодой гонец от Вирийта с поклоном передал от своего господина коротенькую записку на ти'эрсоне. Где только толмача нашел? «У ночи есть глашатай» – гласила она.

– У меня с собой лошади. Вы можете сидеть верхом?

– Могу, – отрезал эльф.

Он наскоро попрощался с добрыми хозяевами, осчастливив их тем, что не стал забирать остаток денег. Следовало поторопиться, если эльф не хотел свести знакомство с небезызвестным легатом Оллаверна, с самим Шаффом – Глашатаем Ночи. А Яримраэн не хотел. И не знал ни единого человека, орка, эльфа или тангара, кто согласился бы на добровольную встречу с архимагом из Облачного Дома. Именем Глашатая Ночи разве только матери детей не пугали. Ему ничего не стоило выпотрошить все тайны из эльфийского принца, а у Ярима тайн хватало.

– Господин Вирийт сказал, что укрываться от погони лучше всего там, где тебя никто не ожидает увидеть, – многозначительно молвил посланник.

Более всего эльфа не ожидали увидеть в Фэйре, но на такие крайне меры он пока не был готов пойти. И все же бывший караванный мастер знал, о чем говорил.

– Я не задержусь в Алистаре.

– Мы едем в Фирласс. Там вас уже ждет шикка, плывущая в Даржу.

– Вот как? Отлично.

Вирийт предусмотрел почти все. Кроме случайности. Капитана шикки сильно поранили в пьяной драке, и, пока тот лечился у целителя, Яриму пришлось на несколько дней задержаться в городке. Эльфу самому не мешало немного отлежаться, он натрудил только что сросшуюся ногу, и она все время болела, ни днем, ни ночью не давая покоя. Принц еле дождался утра, когда смог подняться на борт «Жемчужной девы» – самой паршивой посудины на всем Внутреннем море. Хуже корабля была только его команда, состоящая из полудюжины мерзких ублюдков.

Зачастую судьба подает нам весьма отчетливые знаки, предупреждающие о грядущих событиях. Она буквально ходит следом, как надзиратель, и тычет носом в предзнаменования беды. Люди же остаются слепы и глухи, они настойчиво пренебрегают знаками, гордо шествуя навстречу опасностям, высоко задрав носы. И только потом, уже после крушения всех своих надежд начинают припоминать о недвусмысленных намеках судьбы. Но не одним лишь людям свойственно невнимание к таким знакам. Не нужно возводить напраслину на целую расу, другие ничуть не лучше. Сколько бы ни гордились эльфы своим опытом и прозорливостью, но и этого оказывается мало.

Единственное, что сумел сохранить при себе Яримраэн, – невозмутимое выражение лица, когда «Жемчужную деву» нагнала стремительная тикка «Облако» под темно-синим флагом с белым листом нарани по центру полотнища. Никто из команды, включая капитана, и не помыслил о сопротивлении. Шикка покорно свернула паруса и бросила якорь. Вид оллавернских знамен действовал сильнее, чем залп зажигательных орудий.

Первым на борт «Жемчужной девы» сошел высокий черноволосый господин в наимоднейшем колете, выглядевший так, словно собирался на королевский прием. Распущенные по плечам локоны, большой сапфир в мочке уха, пальцы унизаны перстнями, начищенные до зеркального блеска сапоги – идеальный царедворец.

– Вы себе представить не можете, ваше высочество, как я счастлив вас лицезреть, – заявил он и изящно поклонился. – Какая честь для меня!

Яримраэн ответил не менее изысканным поклоном, изогнув стройный стан ровно в той степени, в какой предписывалось тинитониэльскими церемониймейстерами в случаях, когда эльфийский принц вынужден приветствовать незнакомого людского чародея в обстановке, не располагающей к доверительному общению.

– Зовите меня Шаффом, ваше высочество, – улыбнулся волшебник. – И соизвольте пройти на мой корабль.

– А если не соизволю? – спросил принц.

– Вряд ли у вас получится не соизволить, ваше высочество.

– Вы думаете, не стоит и пытаться?

Ярим многозначительно положил ладонь на оголовье своего меча.

– Абсолютно бесполезно, уверяю вас. Дозвольте же мне проявить уважение к вашей крови и вашему батюшке и не применять против вашего высочества ни грубой силы, ни магии. А кроме того, я бы хотел побеседовать с вами как цивилизованный человек с благородным сидхи – в приятной обстановке взаимного доверия.

Голос Глашатая Ночи тек сладкой патокой, от его приторности у принца сводило скулы. Яримраэн осмотрелся кругом. Драться ему пришлось бы сразу со всеми, в том числе с командой «Жемчужной девы», не говоря о молодых людях в длинных одеяниях – подручных господина Шаффа, изготовившихся к поимке эльфийского принца.

– Хорошо, будь по-вашему.

«Твоя жизнь в землях людей всегда будет разменной монетой», – сказал как-то Илланд. Еще в те времена, когда они с Яримраэном разговаривали друг с другом. Так оно и вышло.

Эльф отстегнул ножны с оружием и подумал, что швырнуть их к ногам Глашатая Ночи было бы красивым, но истеричным жестом отчаяния. Удовольствия наблюдать, как сын владыки Фэйра впадает в гнев, принц магу не доставит.

– Милости прошу, на «Облако»! Будьте как дома, ваше высочество.

Яримраэна окружили со всех сторон маги-«пилигримы», отгородив стеной своих тел от всего остального мира. Принц мог гордиться собой: чтобы захватить его в плен, Глашатаю Ночи потребовалось аж двадцать человек. Какая-никакая, а честь!

Капитан «Жемчужной девы» не успел порадоваться двойной выгоде: и деньги получил, и в Даржу не пришлось плыть. С рук стоявшего на юте волшебника сорвалась алая молния и поразила шикку ниже ватерлинии, следующий удар расколол корабль пополам, а третья молния, изумрудно-зеленая, добила тех из матросов, кому удалось удержаться на плаву после крушения.

Шафф пристально посмотрел на эльфа и, широко улыбаясь, развел руками в стороны.

– Никаких свидетелей, ваше высочество. Только вы и я.

Нельзя сказать, чтобы Ярима до глубины души потрясла расправа с моряками. Чего-то подобного он и ожидал. Но его внутренние щиты тут же сомкнулись, намертво отгородив сознание от любого магического проникновения. Теперь их могли разомкнуть либо смерть, либо подлинная свобода.

– Зря ваше высочество мне до такой степени не доверяет, – с упреком в голосе сказал Шафф, сразу почуяв изменение в состоянии пленника. – Я не собираюсь ни пытать вас, ни чинить над вами другое насилие.

Щиты Яримраэна затвердели еще сильнее. Он хоть и бастард, но все же принц, часть Пламенного Дома, и хранить секреты своего народа его учили с младенчества. Ярима можно запытать до смерти, но боль сделает щиты сильнее, и никто из чужаков не сможет через него причинить вред Фэйру, владыке и другим сидхи.

– Мне не нравится ваше представление о цивилизованности, – спокойно заявил принц. – Поэтому я не буду рисковать.

– Как вам будет угодно, ваше высочество.

Они сидели друг напротив друга в капитанской каюте, где каждая вещица, каждый предмет обстановки кричал о вопиющем богатстве. О нет, никакой позолоты, хрусталя или парчи, тем паче всяких звериных чучел или, того хуже, фаллических символов из нефрита, столь любимых современными нуворишами. Яримраэн знал толк в роскоши. Воспитание позволяло оценить стоимость деревянной обшивки, тончайшую работу ювелира, сделавшего серебряную посуду. О мебели разговор отдельный, а цену каждого кресла лучше простому обывателю вообще не знать. Ради спокойного сна.

Глашатай Ночи пил вино, эльфийский принц-изгнанник изучал собственные ногти. Молчание затягивалось не на шутку, и с каждым мигом магу становилось ясно, что эльф первым разговор не начнет никогда. Эльфы – существа чудовищно упертые.

– Я не стану спрашивать вас, куда отправилась Джасс'линн. Если вы знаете, то ни за что не скажете. Если не знаете… а я склоняюсь именно к этому варианту, то есть ли смысл задавать этот вопрос? Верно?

– Тогда что я здесь делаю? – полюбопытствовал Яримраэн. – Почему не плыву в Даржу на «Жемчужной деве»?

– На вашем месте я бы интересовался, по какой причине вы не кормите рыб вместе с остальной командой шикки, – хладнокровно молвил волшебник.

Губы принца изогнула надменная улыбка.

– Я примерно представляю себе причину столь беспримерного образца милосердия со стороны Оллаверна. И все же?

– Вы, принц, будете нашим козырем в рукаве.

– Козырем? В рукаве? Мухлюете в карты, господин Шафф? – мурлыкнул эльф.

– Есть немножко. Но с вашей подругой иначе не получается. Поверьте, вам будет гораздо безопаснее в уютном тихом месте, где ничья злая воля не сделает вас…

– …разменной монетой. Не смущайтесь, господин Шафф, называйте вещи своими именами. Я привык.

– Вас станут беречь как зеницу ока.

– Польщен. Вот только оценят ли ваши старания Тинитониэль и Серебряный трон?

– А каким образом, простите, Серебряный трон узнает?

– Рано или поздно… а лучше все же рано. Все становится достоянием гласности.

– Оллаверн сумеет договориться с Серебряным троном. А ваш отец оценит заботу о его непутевом потомке.

– Я изгнан.

– Родная кровь, – напомнил маг, отпивая еще один глоток из своего кубка. – Вы до сих пор так наивны, что полагаете, будто вашему… владыке безразлична ваша жизнь и судьба?

Ярим едва сдержал улыбку. «Это же надо, чтобы оллавернский маг так хорошо разбирался в тонкостях эльфийской натуры», – с иронией подумал он.

– Я думаю, что Иланд при желании скрутит Облачный Дом в бараний рог, особенно если натравит на вас Зеленую Ложу во главе с Арьятири.

– Не думаю, что Иланд проведает о вашем… мм… приключении достаточно скоро, чтобы нам помешать. Да, собственно, дело-то не в вас. Вы – страховка против Ириена Альса.

– Ага! Козырная страховка! Изумительно! – рассмеялся эльф, откидывая назад голову с неподражаемой грацией.

Ах, какой у него был смех – серебряный, звенящий, заразительный. Шафф чуть не подавился кассией от острейшего приступа зависти. Когда-то маг несколько десятков лет вырабатывал легкость и изящество движений, шлифовал манеры и учился быть непринужденным. А для эльфа все это так же естественно, как дыхание. Вот он сидит напротив, одетый как попало, в какие-то тряпки с чужого плеча, и всей роскоши – платина волос, но кажется, будто принц с ног до головы облачен в королевские одежды. Нет, скорее даже в доспехи, которые хоть и инкрустированы серебром и бирюзой, а выдержат удар булавы.

«Ничего, ничего, красавчик! Поглядим, кто будет смеяться дольше и громче, – разозлился Глашатай Ночи. – Хромоногий принц – прекрасная тема для драмы. Жаль, не родилась пока новая сочинительница Саганар».

– Рад, что вы в хорошем настроении, ваше высочество.

– А что еще остается пленнику?

– Ну-ну! Не преувеличивайте! При чем здесь плен? Лишь приглашение в гости. Уверяю, вам понравится.

– Я все равно сбегу, – весело пообещал принц.

– Не выйдет, – заверил его Шафф. – Я не Сигирин, и хисарская история со мной не повторится. И уж тем более не Могенсай. Летунов в нашем мире мало, и не скоро наступят те времена, когда двуногие покорят небо. И ваша верная освободительница не явится на помощь. Не в ее интересах. А если явится, то…

Глаза их встретились.

…она молчит, плотно стиснув разбитые черные губы… липкие от крови волосы намотаны на руку в кожаной перчатке… голова откинула назад так сильно, что шея вот-вот сломается… но она молчит… пустые глаза с кровавыми белками между воспаленными веками… кровавая слезинка на щеке… душа, готовая истечь в желанную щель между мирам и оставить искалеченное тело на потеху безразличным палачам… но нет… душа тоже умрет… навсегда…

Рот Яримраэна наполнился кровью из прокушенной губы. Он был наслышан о нравах оллавернских магистров, чтобы не считать себя безумцем, помешанным на пытках. Но… нет страшнее палача и дознавателя, чем колдун.

Глава 6

ДВАЖДЫ БЛУДНЫЙ СЫН

Торвардин, тангар. Поздняя осень 1694 года

Чужак сошел на берег ранним утром и прямиком направился в портовую корчму под названием «Треска». Из поклажи у него имелись только тощий заплечный мешок да меч в изрядно потертых кожаных ножнах.

«Наемник», – определил хозяин «Трески», глянув на пришельца. Среди земляков Кандер-корчмарь считался тангаром просвещенным и бывалым. В свое время ходил он и в Ветланд, и в Маргар, а однажды повидал и сам Орфиранг. То, что Орфиранг он наблюдал ровно столько, сколько потребовалось купеческой тикке, чтобы пройти полным ходом мимо столичного порта, Кандер-корчмарь не уточнял. Да и в чем разница, собственно говоря, дорогие мои?

– Парень – вояка, точно вам говорю, – рассказывал потом корчмарь своим благодарным слушателям. – Куртка кожаная, пояс с серебряными заклепками, «орочий хвост» на макушке, нос крючком, что у твоего сокола, а морда вся в шрамах. И руки в шрамах. Мне ли наемника не опознать? Еще, пожалуй, тот головорез. На пальцах кольца с каменьями людской работы. Награбил, знамо дело. Однако ж за пиво и закусь платил исправно. Серебром игергардским, новым, свежей чеканки. Сдачи не стал брать. Цельный ягр, между прочим. У таких деньги завсегда имеются. А потом куда пошел – не знаю.

– К Тору пошел, – буркнул один из выпивох.

Молодая женщина в синем потрепанном платье вешала белье, подпирая провисающие веревки палками-распорками. Пестрая маленькая собачонка вертелась около ее ног, норовя перевернуть корыто.

– Сударыня?!

Она уставилась на незнакомца круглыми от испуга глазами. Собака разинула пасть.

– Д-да?

– Не подскажете ли, где живет Торвардин, сын Терриара?

– То-то-торвардин?

Чужак в кожаной куртке терпеливо улыбнулся и кивнул. «Может, заика?» – подумал он.

– Там… В конце улицы… У бухты, – выдавила из горла молодуха и ткнула пальцем куда-то вдаль.

– Спасибочки, красавица.

Чужак отвесил тангарке легкий поклон. С пьяных глаз, не иначе. Он шел по узкой улочке, провожаемый недоуменными взглядами женщин и стайкой детишек, пыливших чуть позади, на безопасном расстоянии от странного гостя.

Дома тангары строили добротно. Нижний этаж из тесаного камня, а верхний – из дерева, под неизменно желтой черепицей островерхой крыши. Окошки узкие, как бойницы, забранные ажурными решетками, двери окованы медью, что городские ворота. Без тарана и не ворвешься, коли хозяева пускать не захотят. На каждом подоконнике короб с цветами, даром что ранняя осень. Такие дома, похожие один на другой, как родные братья, стояли в каждом тангарском квартале в любом городе, где жили представители этого славного племени. А жили тангары практически везде. Это в Темные века они ютились в своих подгорных городах, покидая их ради торговли или войны, а как только стало возможно, старейшины двинули свои общины в вольный мир, который, несомненно, приобрел от знаменитого тангарского трудолюбия и неизменности следования традициям.

Чужак остановился возле дома, где над дверями висела дубовая доска с искусно вырезанными рунами на эйлсооне. Надпись означала родовое имя хозяев. Пока пришлый чесал затылок, размышляя, каким из двух дверных, молотков стучать, дверь распахнулась сама. На пороге стоял ясноглазый широкоплечий юноша. Так, должно быть, выглядел Тор в пору своей ранней юности. Те же золотистые кудри, ореховые глаза под длиннющими ресницами, пушистая поросль на щеках. «Наверное, младший братец», – решил чужак.

– Что вам угодно, сударь? – спросил молоденький тангар.

– Я ищу Торвардина, сына Терриара, внука Энардина, – вежливо, как полагается, спросил пришлый.

Рев из глубины дома, раздавшийся следом за этими словами, возвестил, что тот явился по адресу. На порог вылетел сам Тор, голый по пояс, в кожаном фартуке, и, не тратя даром слов, сгреб гостя в могучие объятия. Пока мужчины бурно обнимались, юноша восторженно таращил глаза. Еще бы, товарищ Тора собственной персоной. Сколько раз вечерами младшенькие пробирались в спальню Тора, чтоб мучить того бесконечными расспросами о подвигах в далеких странах. Первые полгода после возвращения бедняга практически не высыпался, удовлетворяя безграничное любопытство братьев. И вот теперь молодой тангар безошибочно определил в человеке-чужаке Мэда Малагана, островитянина с Эрмидэев.

– Мэд, дружище! Какими судьбами?! Вот так встреча! – гремел голос Тора. – Заходи в дом! Эй, Лэн, не стой столбом, кликни мать, чтоб собрала на стол. Гость в доме!

Лэнниард мигом рванул с места – оповещать домочадцев, что к Тору приехал боевой товарищ. А Тор первым делом повел гостя в горницу к деду, соблюдая священную тангарскую традицию. Главой дома считался именно старый Энардин. Мэд ожидал увидеть убеленного сединами старца с бородой до колен, а встретил его кряжистый широкоплечий муж, которого и дедом-то с трудом назовешь. Даже борода у него была не слишком седая. Теперь Мэд Малаган увидел, каким Тор станет на старости лет. Впечатляющее зрелище. Энардин крепко сжал эрмидэйцу руку, сурово вглядываясь в лицо.

– Благослови тебя Святой огонь, парень. Друг моего внука станет и моим внуком! – гаркнул он и мощно шлепнул Мэда по спине, едва не сломав тому позвоночник.

– Да осторожнее, дед, – предупредил Тор, видя, как Малаган охнул от удара. – Так человека можно и зашибить. Отвык от людей, что ли?

Семейство Тора собралось за столом в полном составе, оказав гостю немалую честь. Даже хозяйка дома – мать Торвардина облачилась в алый праздничный наряд из сыновних заморских подарков и села за общий стол. Мэд знал: присутствие женщины означает, что он принят в семью как ее полноправный член. Мысленно он рассмеялся, вообразив себе, что если тангарское семейство решит усыновить всю лангу, то эльф и орк в качестве сыновей будут смотреться экзотически. Достопочтенный Терриар, отец Тора, произнес прочувствованную речь, общий смысл которой сводился к перечислению достоинств их славного рода. Под роскошное пиво из домашних запасов Мэд внимал ему с особым прилежанием. Как водится, говорили в основном дед да отец, иногда дозволяя вставить пару фраз самому гостю и Торвардину, четверо же младших братьев степенно молчали. Насколько помнил Мэд, тактика Тора еще в бытность ланги заключалась в простом принципе: «Ты – начальник, я – дурак». Тор редко вступал в публичный спор с Альсом, даже по пустякам, зато в беседе один на один у них с эльфом порой до драки доходило. А что делать? Ортодоксальное тангарское воспитание, беспрекословное подчинение младшего старшему у Торвардина в крови.

Уже перевалило за полночь, когда Тор привел своего гостя, едва ноги передвигающего от пережора, в свою холостяцкую спальню, где места вполне хватило бы и еще на троих.

– А я не верил твоим рассказам о знаменитом тангарском обжорстве, – просипел Мэд, заваливаясь в уже приготовленную постель. – Чуть брюхо не лопнуло.

– Уж больно ты тощ, дружище, чтобы равняться в еде на порядочного тангара, – хохотнул довольный Тор, помогая Малагану стянуть сапоги. – На меня тут тоже попервоначалу косились, как на чахоточного, когда приходилось за стол садиться в приличной компании. По нашим меркам, я и сейчас непристойно костляв.

На Малаганов непросвещенный взгляд, назвать Тора тощим можно было с трудом. Налитые силой мускулы перекатывались под дубленой кожей на плечах и груди.

– В Инисфаре женщины млели от твоей фигуры и телосложения, – напомнил Мэд, ухмыляясь. – Я думал, ты давно женат и нарожал парочку детишек, а ты все еще в холостяках ходишь. Как же так?

Тангар неожиданно погрустнел. Когда сын Терриара вернулся в родной городок прославленным воином в дорогом доспехе, с кошелем, полным золота, многие пожалели о том, что злословили по адресу его семьи. Мать с сестрами рыдали от счастья, запершись на женской половине дома, гордые отец и дед распахнули объятия для наследника родового имени и чести, а подросшие младшие братья буквально ходили за ним хвостом. Соседи и родня выражали столько почтения и восторга, что Тору порой становилось неудобно. Конечно, он большой молодец и многое повидал, не запятнал чести, не посрамил имени, и на Совете старшин с ним разговаривали как с равным, но вернулся он в основном ради Лионан. Ради ее прекрасных голубых глаз и янтарно-золотых кос. И то, что она вышла замуж, стало для Тора страшным ударом. Сначала он не поверил ни ушам своим, ни глазам. Ведь обещала же ждать, клялась. Пусть тогда Лионан еще была девчонкой, но для Тора она всегда оставалась единственной возможной невестой, женой и матерью его будущих детей. Ей едва сравнялось тринадцать, когда Тор попросил у ее отца согласия на обручение, как того требовал строгий тангарский обычай. И получил вежливый, но твердый отказ. Семья у Лионан была богатая, и, мол, не пристало девице из рода Уннд идти за парня, у которого даже толкового ремесла в руках нет. Недостойная партия для богатой невесты и единственной дочери, стало быть.

Торвардин, ясное дело, такого позора не стерпел, отверг всех предложенных матерью кандидаток в невесты, разругался с отцом, поспорил с дедом. Плюнул на традиции, да и подался в Даржу в погоне за переменчивым наемничьим счастьем. И клялся священным огнем, что не вернется домой иначе как героем. И вернулся. Спустя пятнадцать лет. Чтобы швырнуть к маленьким ножкам Ли все добытое богатство.

И швырнул. Еще как швырнул – красиво, гордо и отчаянно. Изумрудное колье работы инисфарских златомастеров, лазурный саффский шелк, чеканное золото игергардских монет свалил перед Лионан прямо в жирную грязь. Наглый жестокий гордец, решивший, что можно безнаказанно топтать сердце женщины.

Вот уж порадовались городские кумушки, вот уж чесали свои длинные ядовитые язычищи. Ведь все знают, что хуже тангарских сплетниц, злее и языкатее в целом свете не сыскать. Свекровь у Лионан – сущая ведьма, должно быть, невестке всю кровь выпила, а муж, неплохой, кстати, парень, удачливый торговец и судовладелец, только зубами вслед скрипел. Кто же осмелится показать зубы настоящему лангеру? Тора и раньше не сильно пытались задирать местные забияки, зная крутой нрав внука Энардина. Дед в свое время гонял мужиков и вдвое его старше по главной улице с оглоблей наперевес. Вряд ли кто в Ролло сильно удивился, что Тор ушел в наемники. Если в ком и жива была тангарская воинственность, так это в нем.

– Вот такие дела, дружище. Не дождалась меня Ли.

– Да ты в своем уме, тангар? – изумился эрмидэец. – Тебя не было столько лет. Никто не знал, вернешься ты или нет. Это для тебя время пролетело незаметно. Разве можно требовать от женщины, чтобы она губила свои лучшие годы на бесплодное ожидание? – продолжал Мэд, не скрывая укора.

Торвардин понуро кивнул головой:

– Да знаю я все. Размечтался, наверное…

– А может, Лионан и ждала бы, но родители ее заставили выйти замуж? – робко предположил Мэд в надежде хоть как-то утешить друга. – У людей так сплошь и рядом. Никто у девушки порой и не спрашивает желания.

– Так то у вас, у людей, а у нас женщины всегда вступали в брак по доброй воле. Супружество у нас пожизненное. Один муж на всю жизнь. В том-то все и дело.

Похоже, Тор уже успел смириться со своим жребием и на злого бога судьбы не пенял. Что Малагану в тангаре всегда нравилось, так это умение смиряться с действительно неизбежным. Девушка теперь для него потеряна навсегда, и ничего с этим не поделаешь. Торвардин хоть и не сразу, но принял свою участь как должное. У самого Мэда с женщинами никогда проблем не было. Слишком много, чтобы всех упомнить. Да и не способствовала мыслям о женитьбе бродячая жизнь, которую с юности вел Малаган. А теперь… Теперь Мэду Малагану и надеяться не на что.

Тангарская корчма от подобных заведений, где хозяйничали люди или орки, ничем принципиально не отличалась. И только по обилию всех мыслимых сортов пива, которое здесь пили в чудовищных количествах, тангарское питейное заведение стойко удерживало первенство. Бочки в три обхвата стояли на козлах вдоль стены за спиной хозяина, подставляя лоснящиеся латунные краники под его ловкие пальцы.

Они сидели в «Треске» за кружкой доброго темного пива, пребывая в центре ненавязчивого, но пристального внимания посетителей. Тор уже привык к подобному проявлению тангарского любопытства и подозревал, что всю оставшуюся жизнь за его спиной будет литься чуть слышный шепоток: «Вот он, тот самый Торвардин, который был наемником в Маргаре. Тот самый, которого бросила Лионан».

– Если тангар всю свою жизнь от рождения до смерти не проведет на глазах у родни, соседей, собутыльников, то всегда будет считаться паршивой овцой в стаде. Порой мне хочется бежать отсюда прочь, хоть в Маргар, хоть в Игергард, – печально сказал Тор, разглядывая дно глиняной кружки. – Так что не обращай внимания, говори, никто подслушивать не станет. Им вполне достаточно пялиться на твою спину, чтобы получать удовольствие.

– Не обижайся, но я даже рад, что ты не успел по-настоящему остепениться, осесть в Ролло, как того желал.

Тор внимательно посмотрел на собеседника. Он сам не ожидал, что будет так взволнован встречей со старым другом, что так обрадуется малейшему намеку на изменение участи.

– Говори прямо, Мэд, не тяни жилы. Твои заходы издалека мне всегда действовали на нервы.

– И все же начну я, пожалуй, издалека. Я оставался в Маргаре дольше всех, все ждал чего-то, сам не знаю, чего ждал. Одно время даже у самого Микхала служил, его племенных коней пользовал. Ты же знаешь, я лошадок люблю и толк в них знаю. Как раз познакомился с милейшей молодой вдовушкой, а та возьми да и пригласи меня в свою теплую постельку на постой.

– А ты и согласился, – хмыкнул Тор, ни капли не усомнившись в выборе друга.

– А чего там? Времена были смутные, а вдовушке досталась в наследство оружейная лавка. В общем, жил я в свое удовольствие, – продолжил повесть Малаган, жестом подзывая прислугу и заказывая новую порцию пива. – Все ничего, а потом вдруг взял да и рванул на Эрмидэи.

– Вышел утром из дому – да и в порт, ничего никому не сказав, – добавил Тор. Он слишком хорошо знал Малагана.

– Точно, – легко согласился Мэд. – Это в моем стиле. Но сначала кинул монетку.

– А как родня?

– Как и прежде. Любят, ненавидят, презирают и боятся. Традиции – это святое, сам знаешь.

Тор видел, что брат-лангер не слишком жаждет рассказывать о впечатлениях от поездки на родину. Оно и понятно. Каждый раз, когда тангар думал о Малагане, душа его содрогалась от ужаса. Представить, что родная кровь отреклась от тебя и нет на свете уголка, где примут, поймут и простят, тангар не мог. Во все века его народ жил, крепко держась друг за друга, и надо было совершить что-то воистину чудовищное, немыслимо страшное, чтобы родная мать отреклась от сына-тангара. Тысяча лет гонений и истребительных войн сделали тангаров единой семьей. То ли дело люди, чуть что – и брат пойдет на брата, отец на сына. Традиции у них такие.

– На островах я не задержался. Сначала в Тассельраде побывал, потом по Игергарду меня носило. Слышал кое-что об Ириене. Он оказался в Игергарде как раз перед Яттской битвой и прямиком двинул в Вольную армию.

– Видно, ему не по нутру стали те дела, что оньгъе творили с его сородичами, раз он решил тоже подписаться в справедливом деле, – согласился Тор. – И где он теперь?

Тангар аж вперед подался, чтоб не пропустить ни слова.

– В Ветланде, – торжественно объявил Мэд.

Торвардин присвистнул от избытка чувств и звонко хлопнул себя по ляжке.

– Это ж надо! В самый глухой угол забился!

– Вот тут-то самое интересное и начинается. Ритагон город большой, не меньше Даржи. Помнишь Анарсона? Того самого, с которым мы по Ктэйлу шли? И он там теперь поселился. Я в Ритагоне прожил последние полгода и вынужден признать Альсову правоту – лучше города в мире нет и не было. Знал бы – сразу туда отправился.

Мэд расписывал в красках свою замечательную жизнь в Ритагоне, живописуя все подробности, и Торвардин, одним ухом слушая его россказни, чувствовал, что перебивать не стоит, что Мэд просто боится выпалить единым духом все, что его растревожило, прячась за ворохом слов. Иначе не бросил бы Малаган свое безбедное житье в «лучшем городе мира» и не заторопился бы в Ролло. В то единственное место, где он мог найти своего друга – Торвардина, сына Терриара.

– Армию Оньгъена разбили у Яттса девятнадцатого сангареди. Не без участия нашего славного эльфа, разумеется. Потом всю долину до самого Ладдса разделили посередине между Хальдаром Игергардским и королевой Тиандой. Торжественно схоронили ее муженька Кэрина. Сам видел усыпальницу. Но главное не это…

– А что главное?

– А то, что в Ритагоне стали поговаривать, будто Тианда жаждет разыскать свою падчерицу – младшую дочь Хакка Роггура, ее нынешнего супруга. Девочку якобы в раннем детстве отдали в Ятсоунский храм Оррвэлла на послушание. Столько лет не вспоминали, а тут вдруг проснулись родительские чувства не только у благородного родителя, но и у мачехи. Представляешь, Тор, какие чудеса бывают? Ничего не напоминает?

– Забавно, – задумался тангар.

– О да. Я просто обхохотался, – кисло ухмыльнулся Мэд. – Особенно когда узнал, что пропажу звать Джасс'линн. Понимаешь, все складывается так, будто наша Джасс и есть та самая пропавшая падчерица королевы Тианды, дочка Хакка, ее нынешнего супруга. Теперь ее ищут все кому не лень: маги из Оллаверна, агенты Тианды, игергардская тайная служба. Я прекрасно помню, как хатамитки называли Джасс воплощением Белой Королевы. А если я тебе теперь скажу, что весь Игергард гудит и ждет пришествия владычицы ветров, что ты мне на это скажешь?

– Это очень плохо, Мэд, – озабоченно проворчал тангар. – Так они и на нас скоро выйдут.

– По-твоему, я три дня блевал за борт паршивой тикки, пока сюда плыл, зачем? Чтобы пива с тобой попить? – фыркнул Малаган. – Нужно собирать всех наших. Только вместе мы сможем устоять. Мы же ланга.

Они снова будут вместе, как прежде. От осознания этого Тору впервые за три года стало легко и спокойно. Оказывается, это именно то, чего ему так не хватало. Тангар довольно улыбнулся.

– Остается только выманить на свет божий обоих эльфов, и можно заняться нашей барышней вплотную, – уверенно заявил Мэд. – Только я не видел Яримраэна с самого Инисфара и вообразить себе не могу, где его искать.

– Может быть, он до сих пор с Джасс?

– Вряд ли. Яримраэн сидеть на одном месте не умеет…

Ни Тор, ни Мэд совершенно не заметили, как в корчме началась потасовка. Гул возбужденных голосов прервал их беседу на самом интересном месте. И едва Мэд решил рассмотреть, что происходит, как в него врезался дюжий тангар. Скамейка под лангерами не выдержала, и они оба свалились под стол. Торвардин вскочил первым, Малаган замешкался. За что и получил изрядный пинок под ребро.

– Проваливай отсюда, падаль!

Это прорычал медноволосый тангар в коричневой куртке. Странно. Мэд видел его впервые в жизни.

– Тебе чего, малый? – достаточно спокойно поинтересовался Малаган, решив, что драчун ошибся адресом.

– Отстань от моего друга, – сказал Тор, медленно надвигаясь на забияку. – Он тебе не по зубам, Солли.

Рыжий метнул на Тора полный ненависти взгляд и, тяжело сопя давно сломанным носом, рявкнул:

– Убирайтесь оба! Наемники вонючие. Вам в приличном заведении не место, – и добавил на эйлсооне несколько непристойных эпитетов.

Зря, ох зря Солли сказал такое про мать лангера. Лицо Торвардина налилось дурной кровью, и он, одним движением отшвырнув в сторону стол, двинулся на обидчика. К счастью, в Ролло мало кто, кроме стражи, носил при себе оружие. Торов меч давненько пылился дома в кладовой. Мэд в корчму явился безоружным. Иначе крови бы пролилось в «Треске» немерено. Тангары сшиблись, как два диких вепря. Но как ни силен был рыжий, побороть бывшего наемника ему оказалось трудно. Мэду даже вмешиваться не пришлось. Зрители приветствовали каждый удар громким ревом, даже корчмарь не протестовал против учиняемого разгрома. В Ролло имелась острая нехватка зрелищ.

– Давай, Тор, всыпь ему как следует!

– Вмажь ему, Сол!

– Тоже мне защитник выискался!

– Брательник-то сам небось хвост поджал!

Мэд прислушался к выкрикам и быстро сообразил, что обидчик Тора является братом того самого парня, который женился на Лионан. И если сам Харанд понимал, что не стоит бесчестить себя и жену открытой враждой, то Солладир решил восстановить справедливость по своему усмотрению. За что, собственно, и поплатился. Торовы кулаки превратили лицо рыжего в багровое месиво. А сам забияка лежал на полу бесчувственный среди обломков мебели и осколков посуды.

– Что, добились своего? – зло спросил Тор, обводя тяжелым взглядом примолкших зрителей. – Скучно стало? Решили стравить наши семьи? Не выйдет, поняли? Ничего у вас не выйдет, – и добавил, обращаясь уже к Малагану: – Давай, Мэд, помоги мне.

Они с трудом подняли избитого тангара, взяли под руки и волоком потащили к выходу. Носки его башмаков скребли по доскам пола, и это был единственный звук в притихшей корчме.

– И что теперь будет? – поинтересовался Мэд. Его опыт подсказывал, что в лучшем случае обе семьи пойдут друг на друга стенка на стенку, а пострадают самые невиновные.

– Мне все равно. Главное, чтоб Ли не обидели. Они и так ее поедом едят. Сволочи!

Когда они доволокли незадачливого Солли до порога дома, его родня в полном составе не спала. В окнах, несмотря на поздний час, горел свет. Видимо, доброхоты успели донести о происшествии в «Треске». Тор без капли колебания твердо постучал в дверь. Ему открыл сам Харанд. Такой же рыжеволосый, с огненной бородой, как его драчливый братец. Позади него толпились остальные мужчины семейства, готовые броситься на пришельцев. Кое у кого в руках были охотничьи ножи. Но Харанд стоял как скала, сдерживая жаждущих мести собственной спиной.

– Твой брат оскорбил мою мать, – сказал негромко Тор.

– Он жив? – спросил тангар.

– Жив, конечно. Мы дрались голыми руками. Лицо я ему разбил знатно, но до смерти убивать не стал. Хотя за то, что он сказал, ему можно было и шею свернуть, – пояснил спокойно Тор.

– И на том спасибо. – Харанд обернулся: – Нечего глаза пялить! Заберите в дом шалопутного. Я еще с ним сам потом поговорю, – и хрястнул одним кулаком по другому.

Когда избитого внесли внутрь и Тор с Харандом остались одни, воцарилось гнетущее молчание. Тангары мерили друг дружку тяжелыми взглядами, а Малаган делал вид, что внимательно изучает решетку на окне.

– Моего друга зовут Мэд, – внезапно сказал Тор.

Мэд Малаган церемонно поклонился в ответ на сдержанный кивок тангара.

– Через пару дней мы уезжаем из Ролло, и, наверное, я уже не вернусь. Поэтому самое время попросить у тебя прощения, Харанд, сын Заридина. И у твоей жены тоже.

Глаза Харанда налились кровью. Тангарская ревность вошла в поговорку, на юге порой говорили «ревнив, как тангар», имея в виду всякого ревнивого безумца. Но Харанд сдержался.

– Лионан сама меня выбрала, я ее не неволил, – глухо сказал он, кусая обветренные губы.

– Я знаю. Мне надоели разговоры, да и тебе наверняка тоже. Когда я уеду, все наладится. Пройдет время, и кумушкам надоест чесать языки.

– Тебя никто из города не гонит.

– Да, это так, но и оставаться я здесь больше не могу. Знаешь, как люди говорят: с глаз – долой, из сердца вон. Мало ли на свете хороших тангарских девушек… Так что прощай, Харанд. И не обижай ее. Договорились? Кто ж виноват, что я себе придумал лишнего?

Мужчины помолчали, мысленно переваривая тяжкий разговор, и затем как-то внезапно протянули друг другу руки. Для крепкого тангарского рукопожатия.

– Прощай, Торвардин, – сказал рыжий тангар вслед уходящему сопернику.

Домой они вернулись в молчании. Мэд как ни в чем не бывало завалился спать, а Тор всю ночь провел без сна. Дом пах детством, матушкиными пирогами, раскаленным, железом из отцовской мастерской. На окнах комнаты старые шторки с журавлями, которые вышивала до замужества старшая сестра. Комод и полки они сколотили когда-то с дедом. Простой полосатый ковер вышел из-под рук другой сестры, когда та только училась ткать, а горшки под немудреные цветы – наследство от прабабки, старой карги, до сих пор топчущей землю.

Сколько раз эта комната снилась тангару в чужих краях, и одна только мысль о том, что нужно сюда вернуться, заставляла крепче сжимать рукоять меча в бою. Другое дело, что радость возвращения обернулась горечью всеобщего разочарования. Дед молчал, но в его желтоватых глазах притаилась грусть. Оттого что не вышло из любимого внука хорошего мастера, только и научился что железякой махать. Отец и мать просто радовались, что сын вернулся целым и невредимым из своих опасных странствий. Хотя… они тоже были разочарованы. Торговля Тора не влекла, кузнецом он тоже был неважным, что правда то правда. Так, не кузнец, а подмастерье, которому настоящий мастер разве только мехи позволил бы качать. Вот что касается механики, тут – да, Тор мог дать фору любому умельцу в Ролло и его окрестностях. На чужбине он времени даром не терял, и если попадала к нему какая-нибудь механическая игрушка, он тут же разбирал ее на детальки и с упорством неофита изучал скрытые в ней секреты. Торвардин привез из Маргара целую сумку ученых свитков, стоивших не меньше, чем знаменитые саффские шелка. Труд «Разнообразные свойства металлов, кои пригодны будут для всяческих механизмов», вышедший из-под пера знаменитого Белара Инисфарца, тангар зачитал до дыр.

– Тор, – тихонько позвал из коридора Лэн. – Тор, ты спишь?

Тот осторожно, чтоб не разбудить Мэда, выскользнул к брату. Дверь легонько скрипнула.

– Что надо?

– Мне тут сказали… – замялся Лэн.

– Да, я подрался с братом Харанда. А потом мы с Малаганом оттащили его домой.

– И что ОН?!! – охнул несдержанно юноша, имея в виду, разумеется, мужа Лионан.

– Ничего особенного. Поговорили по-хорошему. Я ведь в самом деле на него не в обиде. Да и на Ли тоже. Чтобы она свою молодость и красоту убила на ожидание? Да ни за что! Какой из меня муж-кормилец? Одно слово – наемник, – грустно сказал Тор.

– Не говори так! – вспыхнул Лэн. – Ты самый лучший, самый сильный, самый…

– Самый глупый? – хмыкнул тот, обрывая словоизлияния братца. – Не говори глупостей, ради Святого огня. И вот еще что – еще раз хоть словом, хоть взглядом заденете Лионан, более нет у меня братьев. Понятно?

Лэн потрясенно кивнул.

– Будет на то высшая воля, найду себе девушку по душе, а нет – так тому и быть. Но только Ли тут ни в чем не виновата. Женщина сама вправе выбрать отца своим детям. А теперь топай спать, братишка. Топай, а то пристал, как репей к козьей заднице.

Юноша ушел, и Тору стало спокойней на душе. Паренек растет толковым и со временем станет тем, кем не смог стать для своей семьи Торвардин, – опорой, гордостью и примером для подражания.

Если уж тангар что-то решил, то никакая сила не заставит его отступить от задуманного. А если уж он сказал кому о задуманном, то хоть режь его, но быть посему. А потому, когда утром Торвардин объявил потрясенной родне, что покидает дом и Ролло, разразился настоящий скандал.

– Прокляну, – грозно молвил Терриар. – Сделаешь только шаг за порог – прокляну.

– Отец! – взвыл Тор. – Да за что же?!

– Не перечь отцу!

От дедова шлепка ладонью дубовая столешница застонала.

– Нечего со мной как с мальчишкой разговаривать! Нашли кого воспитывать!

– Ты и есть мальчишка, – прорычал отец. – Хочу – уйду, хочу – останусь? Тебе в родном доме плохо стало? Зачем тогда вернулся? Материнское сердце терзать?

– Дед, ну ты хоть ему скажи…

– Чего я должен сказать? Что я не узнаю своего внука?

– А ты меня хорошо знал? Когда я ушел, мне еще двадцати не было…

– И вернулся таким, каким ушел, – махнул рукой Терриар в сердцах. – Опозорил чужую жену, толком ничему не научился, ты… ты… даже жениться не сподобился.

Торвардин взорвался негодованием.

– На ком жениться? На девчонках-писюхах, которых через день водит в дом Ламалирр?

– Ты забыл, что Лионан замужем? У нас не бывает временных браков, как у эльфов, – напомнил дед. – Если бы ты хотел начать нормальную жизнь, то давно бы уж выбрал себе девушку. Да за тебя любая бы пошла. Никто не глянул бы, что ты полжизни угробил на чужбине.

– Вот именно. Ежели бы хотел жить нормально… – с нескрываемой досадой фыркнул Терриар.

Как ни обидно слышать такое от родного отца, но прав родитель. Нормальная жизнь для тангара – это семья, жена, дети, исконная вера, доходное ремесло. Но Тор не сделал и шага в нужном направлении. И Лионан тут ни при чем.

– Отец, послушай, – сказал терпеливо Торвардин. – Я пятнадцать лет жил своим умом…

– А я о чем!

– Я взрослый давно. Мне скоро сороковник стукнет, и указывать мне, как жить, чем заниматься и кого в жены брать, поздно.

– Ты слышал? – прошептал убитый наповал словами сына Терриар, обращаясь к Энардину. – И это нам тангар говорит! Ты своего отца до его смертного часа слушался беспрекословно, хоть уже сам внуков завел, я против твоего слова не пойду. А он, вишь, взрослый! И никто ему не указ! Да тангар ли мой первенец? Или это оборотень к нам явился? Торвардин, ты, часом, не в человека превратился?

И снова прав папаша. Сколько исконного тангарского послушания осталось в Торе? Это для лангеров, для эльфов и людей он весь из себя тангар. А среди своих чужак чужаком.

– Мне стыдно соседям в глаза смотреть. Давно ль ты в храм последний раз ходил? Часто ли возносил хвалу Священному огню? – продолжал вопрошать отец. – Можешь не отвечать, я и так знаю.

– Я сохранил свою веру!

– Так что ж ты теперь ведешь себя как безродный бродяга?

Разговор мало-помалу утрачивал черты диалога и превращался в обвинительный приговор. Оказывается, не так уж и порадовал родительские сердца блудный сын, когда шагнул на порог отчего дома.

– Значит, так, дитятко, – твердо заявил Энардин. – Воля моя нерушима. Либо ты воссоединяешься с нами навсегда и снова станешь тангаром не на словах, а на деле, то бишь женишься, остепенишься, займешься делом. Либо… – старик тяжко вздохнул, – уходи куда хочешь и не возвращайся. Никогда. Мы отплачем по тебе как по мертвому и станем жить дальше. Проклинать тебя никто не станет, но и возврата уже не будет. Решай.

Суров был тангарский патриарх. Однако так заведено исстари. Паршивую овцу из стада вон, чтобы породу не портила и не вводила в искушение следовать неверным путем на общую погибель остальных – слабых и юных. Ни для кого не будет исключения, ни для героя, ни для смутьяна.

Плечи Торвардина поникли, как от невыносимого бремени. Знал, знал ведь, что не сможет стать прежним, не сможет беспрекословно слушаться старших сородичей, не сможет забыть, что был равным среди равных, не сумеет вычеркнуть из жизни пятнадцать лет, наполненных свершениями и событиями, а еще отказаться без сожаления от собственного трудного опыта. Даже ради Лионан.

«Придумал себе женщину, да еще и разобиделся, что оказалась она не выдуманная, а настоящая, честная и мудрая, – с тоской подумал Тор. – Видно, прав был Унанки, когда говорил, что нельзя вернуться таким же, каким ушел».

– Не могу я гнить здесь, – выдавил он из себя и медленно повернулся к отцу с дедом. – Хотите – проклинайте, хотите – хороните, но я все решил для себя.

Встал и ушел, тяжело ступая по скрипящему полу.

– Кто бы знал, Мэд, что мы с тобой окажемся в равном положении. Ты – изгнанник, я теперь тоже, – сказал он Малагану. – Вот оно, оказывается, как бывает.

– Ты привыкнешь, дружище, – грустно улыбнулся эрмидэец. – Я же привык. Они тебя все равно любят и будут любить.

– Не знаю. Успею ли привыкнуть? Думаю, пророчество Матери Танян все же сбудется и мы с тобой помрем гораздо раньше, чем рассчитывали.

– Да ты у нас оптимист, Торвардин! Не хорони нас прежде времени. Мы еще поборемся, лангер.

Малаган шлепнул тангара по плечу. Мол, не горюй, все обойдется. Может быть… потом… кто знает. Но пока все и не думало обходиться, если призадуматься. Наоборот, Тору пришлось выслушать еще немало нелицеприятных слов от деда, пережить блеск отчаяния в глазах матери, безмолвный укор сестер и беспредельное горе младших братьев. Но по сравнению с ожесточенным гневом отца все остальные эмоции родичей оказались каплей в море. Наверное, впервые Терриар ничего не мог поделать с упрямцем-сыном и его слово ничего не значило. Он и представить себе не мог, что такое может случиться.

Серые чайки отчаянно кричали, предсказывая грядущую непогоду. Моросящий дождик незаметно сменился мелкой снежной крупкой, но ничто не могло заставить большую купеческую тикку отложить свое плавание в Тойон. Тем более что это был последний рейс в году. Зимние шторма в этих широтах поистине ужасающие, и даже отчаянные капитаны морских тангаров не рисковали своими жизнями и кораблями ради самой надежной выгоды. «Отважная килька» скрипела всеми своими снастями, но ледяной ветер, наполняющий паруса, упорно гнал ее в открытое море.

Тор до последнего момента надеялся увидеть среди толпы провожающих знакомое синее покрывало. Глупо было думать, что Лионан решит прийти на причал, когда вокруг столько любопытных и еще больше осуждающих взглядов. Она, бедняжка, и так столько горя натерпелась. Теперь ее станут винить еще и в том, что дом Рэнг остался без старшего сына. Ничего, когда-нибудь все забывается, даже в маленьком тангарском городке. Женит первенца, и более никто не посмеет худого слова сказать. Не так уж много времени осталось.

Сборы заняли совсем немного времени. Лангер взял с собой лишь смену одежды, старое одеяло да еще всякие важные мелочи вроде огнива, котелка и мешочка с солью. Тор уходил налегке, оставив все сбережения матери. Нельзя сказать, что было ему так же легко на душе, но не осталось и сомнений. Словно разом разомкнулись все цепи, оборвались все ремни и перерезана последняя из ниточек, бесчисленное количество которых связывает тангара с его родней. Прав отец, какой из него тангар? Лангер – да. И более, пожалуй, уже никто.

Тор тяжело вздохнул и отвернулся от быстро удаляющегося берега. Несмотря на теплый плащ и мягкий шерстяной свитер домашней вязки, его знобило. Тангар отхлебнул из фляжки тягучего медового чака, но внутреннее тепло не торопилось растекаться горячими кругами по всему телу.

«Не хватало только простудиться в дорогу», – подумалось Тору. На корабле в отрытом море даже простой насморк превращается в сущее наказание.

– Ты бы полечил меня, Малаган. Не ровен час, заболею в дороге, – попросил он.

Островитянин спорить не стал. Он всегда радовался, когда кто-то жаждал воспользоваться его целительскими умениями.

– Это мы мигом. Наклонись-ка.

Руки эрмидэйца, которые легли на затылок, излучали приятное ласковое тепло и сразу начали изгонять дрожь и признаки надвигающейся хвори. Хороший он целитель.

– Да ты никак стал сильнее? – почувствовал Тор.

– Выходит, что так, – вздохнул Мэд. – В последнее время сам себе не нарадуюсь.

– Растет, значит, силушка? Это хороший знак.

«Еще бы, – подумал Малаган. – За такую-то цену». Его возможности действительно прирастали день ото дня. Все проще и проще давались самые сложные целительские заклинания. Сбывалась давняя мечта подняться над собой, достичь новых высот мастерства, прежде закрытых и недоступных. И только в сердце у веселого, неунывающего эрмидэйца становилось все холоднее и холоднее. Так медленно, но неуклонно с каждым прохладным днем осени остывает море, чтобы в разгар зимы покрыться толстым слоем льда. И умом Мэд понимал, что для него весна не наступит уже никогда.

– Ты чувствуешь, Тор, как мы все становимся похожи меж собой? Я иногда ловлю себя на том, что называю всех остальных – «они». И людей тоже. И все больше понимаю Сийгина и Альса, – задумчиво сказал Малаган.

– Вот теперь и я понял. Ты прав. Смололи нас жернова судеб, эрмидэ, – вздохнул Тор. – Пойдем. Я напиться хочу. Мертвецки.

А если тангар чего сказал вслух, то так тому и быть. Как там говорят, тангар сказал – тангар сделал? И Торвардин, сын Терриара, внук Энардина ответственно, целеустремленно и непоколебимо напился, как и обещал. А кто ж не напьется, когда и повод есть, и компания? Ну разве только эльф какой.

Ветер усиливался и всю ночь немилосердно трепал «Отважную кильку». Словно кто-то невидимый и могущественный специально подгонял корабль к игергардским берегам. Навстречу… чему?

Приложение

ВСЕ О МИРЕ ДВУХ ЛУН

Боги

Великая Пестрая Мать– Праматерь всех богов.

Старые Пестрые боги

Каийя, слепая сестра Файлака – богиня удачи-неудачи.

Курайн– богиня снов и забвения.

Ракейта– бог торга и вестей.

Рудайс– бог тайн и лжи.

Сайнен– бог первой крови.

Сурабай– бог искушения и истины.

Турайф– богиня встреч и разлук.

Файлак– злой бог судьбы.

Великие Старые боги

Арраган– бог неба, властелин земли и небес.

Куммунг– двуединое божество смерти, именуемое одновременно Милостивый Хозяин и Неумолимая Хозяйка.

Оррвелл– бог-странник, бог-волшебник, покровитель магии, прародитель всего колдовства.

Сайлориан– богиня всех страстей, от любви до ненависти.

Яххан– бог-хранитель, хранитель жизни всех существ.

Языки и народы

Адди– общий язык.

Койл– язык северных народностей людей.

Логри– язык орков.

Лонгийр– истинный язык Творения.

Оролирс– язык южных народностей людей.

Староаддаль– устаревший адди, язык тысячелетней давности, сильно отличающийся от современного.

Ти'эрсон– классический язык эльфов Фэйра.

Химман– язык эльфов Даррана.

Эйлсоон– язык тангаров.

Эл'сьер– тайный язык Познавателей.

Тангары

Мореходы– торговый народ.

Горные тангары– клан отверженных, исповедующих веру в Подгорные Силы. Живут в замкнутых поселениях вокруг рудников.

Оседлые тангары– самая многочисленная часть народа, живущая либо отдельными кварталами, либо отдельными городками. Подчиняются цеховым старшинам и религиозным старейшинам.

Тангары-огнепоклонники. Называть гномами считается тягчайшим оскорблением.

Продолжительность жизни – не более 150 лет.

Орки

Невысокие, стройные, смуглые или меднокожие, глаза янтарно-нефритового цвета, заостренные уши, черные блестящие волосы.

Многочисленный народ, состоящий из множества кланов, разделенных на касты.

Кэву– высшая каста – «горцы». Тату – красно-черный сокол.

Ко-мер– средняя каста – «дневные». Тату – сине-зеленая змея.

Талусс– низшая каста – «ночные». Тату – черный цветок.

Продолжительность жизни – чуть более 100 лет.

Эльфы (самоназвание сидхи)

Народ долин.

Высокие, худощавые, светлокожие, волосы жесткие, прямые, всех возможных цветов, уши заостренные.

Национальное королевство – Фэйр.

Владыка Иланд из династии Андараль.

Столица – Тинитониэль.

Продолжительность жизни – до 550 лет.

Люди

Самая многочисленная раса.

В некоторых неканонических легендах утверждается, что изначально весь мир населяли только люди, но боги разделили их на четыре разные расы в наказание за четыре смертных греха – братоубийство, гордыню, нетерпимость и жадность.

Королевства: Игергард, Оньгъен, Тассельрад, Маргар, Аймола, Ветланд, Кьентри.

Продолжительность жизни – обычно 60, очень редко до 100 лет.

Метисы

Потомки межрасовых браков.

Брачные союзы регламентируются согласно брачному уложению – Имлану, с последующим признанием законными потомков, наследованием прав и имущества.

Официально браки с другими расами запрещены только у тангаров. В порядке исключения мужчина-тангар может жениться на человеческой женщине. Женщина-тангарка, живущая с мужчиной иной расы, лишается имени, имущества и детей-тангаров.

У людей официально межрасовые браки не запрещены. Жрецы Старых богов такие браки обычно освящают без проблем.

У эльфов единственно приемлемыми считаются браки с людьми.

Мужчина-орк может жениться на любой женщине, а женщинам, наоборот, подобное строго запрещено, особенно женщине из высшей касты, ее могут даже убить.

Полуэльф– потомок сидхи и человека.

Полуорк– половина оркской крови.

Тэннри– любая примесь тангарской крови.

Ичер– редкая смесь кровей всех четырех рас.

Квартерон– примесь одной четвертой эльфийской или орочьей крови.

Формы браков

Истинный– супругам дается общее Истинное Имя. Заключается очень редко, только при согласии трех волшебников, так как влечет за собой непрерывную связь во всех последующих рождениях.

Освященный– самая распространенная форма, с непременным освящением уз в святилище любого из богов, без возможности развода.

Брак-айора– временный брак для рождения детей с определенной наследственностью. Раньше очень часто встречался у эльфов, для сохранения расы.

Брак-эсха– брак без наследования одним супругом имущества другого, но с признанием детей.

Брак-тенас– брак колдовской, скрепленный волшебными силами.

Магия

Соединение волшебного дара и волшебной силы. Магия Истинных Имен. Собирательная магия – накопленная энергия «намоленных» предметов, мест и строений.

Возможности.

Сложение заклятий. Мыслеязык, чтение мыслей или общение без слов, встречается очень редко. Власть над силами и стихиями. Магия превращений. Истинное превращение и создание личин. Познавание, самый редкий дар видения Истинных Имен, их отражений.

Волшебники-люди

Облачный Дом, или Оллаверн, – главное обиталище людских магов.

Хозяин Сфер и Глашатай Ночи, его представитель, входят в так называемый Круг Избранных(его члены именуются магистрами), образуемый главами трех главных кланов – воинов, книгочеев, пилигримов (странствующих колдунов); также к Кругу примыкают Сторожа– внутренний суд магов.

Волшебники-эльфы

Объединены в Зеленую Ложуи именуются Ведающими, решения принимаются коллегиально, путем открытого или тайного голосования.

Орочьи волшебники (шаманы)

Не объединяются. Один раз в сорок лет собираются самые старые шаманы из каждого клана в тайном месте под названием Юта-кас, где избирается ноар-ют, которому на одну ночь даруется сила прозрения будущего.

Тангары лишены магической силы.

Времена года и месяцы

В году 370 дней, 16 месяцев. В каждой неделе по 6 дней.

Алсир, новолунный – 23 дня.

Олот, месяц огнелиста – 17 дней.

Балагер, нежный – 28 дней.

Алхой, сияющий – 23 дня.

Дейху, медвяный – 23 дня.

Эрби, сладкий – 15 дней.

Гвадер, жаркий – 31 день.

Верован, спелый – 25 дней.

Каесс, изобильный – 25 дней.

Сангареди, увядание – 22 дня.

Эферван, сон травы – 25 дней.

Ирон, глаз зимы – 21 день.

Линог, месяц сов – 21 день.

Ивайти, сон земли – 27 дней.

Араш, ветровей – 23 дня.

Каси, туманный – 22 дня.

11-й день алсира – весеннее равноденствие – Новый год.

19 балагера – приход весны.

13-й день дейху – летнее солнцестояние.

11-12-й день каесса – осеннее равноденствие.

24 эфервана – Ночь Духов.

11-й день линога – зимнее солнцестояние.

7 ивайти – Йони, эльфийский Новый год.

Системы летоисчисления народов обитаемого мира

Основной датой отсчета современной эпохи Вэйхэлл считается закладка первого камня в основание города Ятсоуна, духовного центра всего континента (соответственно 1695 год от основания Ятсоуна).

У эльфов годы отсчитываются от воцарения очередного владыки – 1695 год соответствует 464 году Нилландэс.

У орков летоисчисление ведется от падения последнего королевства орков – 1695 год соответствует 8731 году.

Летоисчисление у тангаров – от последнего сошествия Священного огня – 1695 год совпадает с 5117 годом.

Книга 4. Пригоршня вечности

Глава 1

КОРОЛЬ, КОЛДУН, БОЛТУН И ДВА ШПИОНА

Час еще не пробил, но жареным уже пахнет!

Весна 1695 года

По ночам Каннелой – Красный замок, резиденция игергардских королей, живет особенной жизнью, отличной от дневной так же, как день отличается от ночи. Ночью он напоминает одновременно осажденную крепость, бордель и лечебницу для умалишенных. Стучат подкованными каблуками стражники, охраняющие личные покои короля и вдовствующей королевы, стонут в объятиях любовников фрейлины, изображающие неземную страсть, бродят очумелые от усталости слуги. С непривычки тут не заснешь без бутылки вина или чашки с сонным отваром. По коридорам гуляют пронзительные сквозняки, которые в самую жаркую пору середины лета способны свалить человека в постель с воспалением легких. Каннелой перестраивался столько раз, что стал похож на муравейник, наполненный бесчисленными нишами, лестницами, потайными ходами, галереями, тупиками и темными закоулками. Новичок без надежного провожатого рискует безнадежно заблудиться в хитросплетении залов, кабинетов и каморок. Такое случалось не раз и не два, особенно с пажами и молоденькими белошвейками.

Порой стоит только свернуть из сверкающего тысячами свечей коридора, заглядевшись на прекрасную незнакомку в шелковой маске, и очутишься в странном закоулке, затянутом столетней паутиной. В роскошном зале с парчовыми драпировками и мозаичными полами идет пышный прием заморского посла, а за стеной, в вечных сумерках заброшенных комнат, в тишине и полном забвении медленно умирают старинные гобелены и картины, пылятся статуи, полчища моли пируют на позабытых гардеробах покойных королев и принцесс.

В свете дня никто не замечает паутины на позолоте, тления бархатных штор, проплешин на редчайших коврах. А ночью… Ночью по узким и широким лестницам Каннелоя в обнимку ходят пьяная удаль и расчетливая смерть, тайное бесчестье и показная отвага. Меж тихими покоями пестрыми птицами порхают любовные стишки, доносы и послания анонимных «доброжелателей». И тоненькие ручейки чеканного золота и серебра перетекают из одного кармана в другой, вливаясь в неиссякаемый океан подкупов, долгов, взяток и авансов.

По сути дела, огромный многоярусный дворец всемогущих властителей самого большого королевства обитаемого мира никогда не спит. Он притворяется спящим, как могучий хищник, изображающий сладкую дрему в гуще трав, среди которых пасется тучное стадо антилоп. И обитатели этого дворца тоже не рискуют безмятежно почивать в самый глухой час ночи. Так, дремлют одним глазом, не забывая другим, полуприкрытым, оглядываться кругом, отмечая самые незначительные изменения в окружении, способные повлиять на их существование и, самое главное, положение. Если кто-то наивно полагает, что человеку, сидящему на троне в алмазном венце, неведомы бессонные ночи, тот глубоко и опасно заблуждается. Он-то как раз и есть самый бдительный страж, самый внимательный наблюдатель, ибо власть его, в отличие от сказочных сокровищ драконов, нуждается в неусыпном внимании.

Алмазный венец давит на виски, от долгого сидения в холодном тронном зале ломит поясницу, и прелести придворных красавиц надоели до рези в глазах. Вот и не спит его величество Хальдар Игергардский, далекий потомок королевы Ильимани. Не греет его теплый бок королевы, не влечет сочное и юное тело Последнего Увлечения. Тем более что Увлечение терпеливо ждет в своей широкой кровати, когда повелитель возжаждет вкусить сокровенных тайн. Хотя для Хальдара с тринадцати лет не существует никаких тайн, ни сокровенных, ни откровенных, и стоит ему только пожелать… Чего ж пожелать-то? Вот именно! Оттого и вертится его величество на атласах и лебяжьем пуху, что все желания исполнены. Исконный враг королевства – злополучный Оньгъен зализывает раны, недавний заговор успешно раскрыт и головы заговорщиков венчают собой пики на стенах замка, супружеский долг успешно исполнен при взаимном удовольствии высоких сторон, что, возможно, приведет к пополнению и без того изрядного количества наследников. А следовательно, за судьбы династии переживать нет необходимости. И все равно сон не идет, хоть убейся. Навязчивая мысль, будто злая весенняя муха, вьется внутри черепа. А еще говорят, что утро вечера мудренее. Ничего подобного. Ночь – вот царица всех раздумий.

И, не в силах более оставаться в постели, его величество откидывает расшитый серебряными корабликами полог и осторожно ищет среди густого ворса ковра домашние туфли, шепча при этом себе под нос такие словеса, которых постеснялся бы и старый подметальщик из пригорода Орфиранга. Коварный сквозняк бессовестно хватает короля за ляжки, забираясь под ночную сорочку, и стеганый халат с меховой оторочкой не преграда его ледяным пальцам. Впрочем, королю есть чем похвалиться. Фигура у него прекрасная, без малейшего намека на жирное пузо. На диво строен игергардский владыка, подтянут и мускулист, словно юноша, чего об остальных монархах не скажешь. Кулинарное изобилие и пренебрежение воинскими упражнениями обычно быстро превращают венценосных особ в подобие откормленных на убой свиней с пятью подбородками и объемистыми животами.

Но его величество уже не замечает таких мелочей, как сквозняки, перекошенные рожи личных телохранителей, шелест заспанных голосов и плотные облака перегара, витающие в приемной. Пусть утром придворные ломают себе головы над ночными прогулками монарха, пусть строят всевозможные догадки, пусть, в конце концов, подумают о чем-то кроме взаимных пакостей. В одном лишь уверен Хальдар Игергардский: ни одно из слов, которые он скажет в темном будуаре, не дойдет до посторонних ушей, ибо во всем мире только обитательнице этого будуара он может всецело доверить свои мысли. Средь всевозможных невзгод и треволнений царствования, среди толп льстецов, лжецов, предателей, недоброжелателей и откровенных завистников, продажной любви и фальшивой дружбы у короля остался единственный островок безопасности – его мать.

Разумеется, вдовствующая королева Миариль полуночничает наедине с книгой, предпочитая гнусавому чтению фрейлин собственные зоркие глаза медового цвета. Сидящая в высоких подушках женщина с седыми косами вот уже почти полстолетия воплощает собой королевское достоинство, и в каждом ее тоненьком пальчике, к которым почтительно прикасаются губы Хальдара, больше величия, чем в дюжине иных королей. Она еще не стара, а в полумраке будуара выглядит ровесницей собственного сына. Но старость уже подкралась к ней, уже истончила кожу на шее и добавила сеточку мелких морщинок под глазами. И пусть разливаются в приторной лести сладкоголосые придворные кавалеры, перед самой собой королева Миариль всегда честна и беспристрастна.

– Что ты читаешь? Неужели снова «Плоды обмана»?

– А почему бы и нет? Поверь мне, старые дипломаты знали толк в высокой политике.

Голос у вдовствующей королевы, как нежная флейта в осеннем саду. Нынешние высокородные леди пищат и чирикают, как сорные птицы. Она закрывает книгу, чье название гласит: «Легенды и предания в переложении на современный язык». Вот, значит, как?!

– Меня тревожит поведение Тианды, – говорит король, присаживаясь на низкий стульчик возле кровати матери.

Меньше всего он в этот миг напоминает самого могущественного монарха континента. Просто уставший от забот мужчина средних лет, чей высокий лоб бороздят глубокими морщинами все новые и новые тревоги. Короли они ведь тоже люди.

– Ты меня радуешь, Дэрьи. Это с первого взгляда Тианда кажется бестолковой теткой, помешанной на собственной внешности. Однако амбиции у нее обратно пропорциональны низкорослости. Я убеждена, эта неблагодарная девчонка доставит нам немало неприятностей.

– Ты советуешь доверять словам оллавернского легата, матушка?

– А разве его утверждения не подкрепляются докладами нашего посла в Яттмуре и сведениями Далмэди? Да и не в интересах Хозяина Сфер обманывать Игергард. Хотя…

Миариль делает многозначительную паузу, одну из тех, на которые она всегда была большая мастерица. Пушистый кончик косы кружится вокруг красивых губ. Ни дать ни взять молоденькая принцесса-кокетка.

– Хотя?..

Выдержав положенное время, королева продолжает, как ни в чем не бывало:

– Оллавернские магистры никогда не делают ничего просто так. И на этот раз, по моему скромному разумению, они стравливают между собой всех, кого только можно стравить. Тебя и Тианду, жрецов Старых богов и адептов Церкви. Скоро все земли от Вейсского моря до склонов Ши-о-Натай будут похожи на кипящий котел с плотно закрытой крышкой.

– Скоро?

– Будущим летом. В крайнем случае осенью, – невозмутимо ответствует Миариль.

Глаза у короля стремительно лезут на лоб. Такой точности и уверенности он от матери не ожидал.

– Ты веришь в сказки про Белую Королеву? – спрашивает он, кивая на отложенную книгу, зловеще поблескивающую серебряными вставками переплета. – И Хозяин Сфер тоже верит?

На фоне недавней кровавой войны с Оньгъеном, жестоких изысков дипломатических интриг и нескончаемых споров среди богословов, тысячелетней давности история с вечной местью и воплощенными проклятиями кажется ему чересчур страшной, чтобы быть правдой. Такими страстями только юных барышень пугать.

– Дэрьи! – королева-мать умеет говорить проникновенно. – Разве Ильимани не является твоей прямой прародительницей? Ее портрет до сих пор висит в Северной галерее. Достаточно сходить туда и посмотреть на нее, чтобы уверовать раз и навсегда. Сделай это. Про сто возьми «Легенды» и прогуляйся туда один, без женщин. Постой немного напротив, и ты все поймешь.

Мать и сын привыкли смотреть друг другу в глаза, понимая собеседника с полуслова и полувзгляда.

– Что ты посоветуешь мне предпринять?

– Пока ничего, но… – Пальчик с ухоженным ноготком взметнулся вверх. – Я взяла на себя смелость дать Эрклиффу небольшое задание – найти для меня кое-что в Ятсоуне. И я знаю того, кто заинтересован еще больше, чем мы.

– Я знаю этого человека?

– Знаешь. И это не человек.

– Ты хочешь сказать, что…

Мать имеет право перебивать сына, даже если он великий король.

– Я уверена, что он сумеет оценить мои усилия.

– Разве Ириен не в Маргаре?

Улыбка королевы столь же ласкова, сколь и снисходительна. Если бы они играли партию «драконов», то король был бы вынужден признать свое поражение, а выигрывать у себя Хальдар мог позволить только матери.

– К твоему сведению, он участвовал в Яттской битве в составе Вольной армии.

– Я не знал.

– Я тоже. Пока он не явился ко мне в замок Лоло. Помнишь, я жила там с девочками? Не смотри на меня так, никто об этом не узнал. Твои соглядатаи тоже. Однажды ночью он просто возник в оконном проеме, мы поговорили, а потом эльф бесследно исчез. Как всегда. Но одно я знаю точно – скоро Ириен будет в Игергарде.

– Почему ты так уверена?

– Потому что три года назад мы говорили о Воплощении Белой Королевы, о ятсоунских жрицах Оррвелла и об оллавернских магах. Ты изумлен? Я тоже была поражена в самое сердце. Особенно когда легат Облачного Дома стал спрашивать меня о Ириене. Ты забыл? Неудивительно, Шафф так долго распространялся о достоинствах тассельрадской школы фехтования, что за нагромождениями его слов никто не заметил вопроса о твоем давнем наставнике. Я лишь сложила все вместе: явную заинтересованность Тианды Яттмурской, тот разговор с Ириеном, неподдельную тревогу магистров, древние предания. И что же получается? А получается отчетливая взаимосвязь. Ты не находишь, сын мой? Мне она внушает наибольшее беспокойство.

– Мне тоже. Только я не могу понять, каким образом эльф оказался замешан в столь старую и смутную историю?

Если королева и знает ответ, то она молчит, и никакая сила не заставит ее разомкнуть уста. А может быть, Миариль ничего доподлинно не знает. Тогда она определенно, догадывается. Или предчувствует. Она слишком долго сама носила корону, чтобы облекать свои смутные домыслы в конкретные слова.

– Так или иначе, мы все во что-либо замешаны, желаем мы того или нет.

О нет, она не станет опережать события, она будет терпеливо ждать плодов, которые принесут ее труды. Раньше эта тактика никогда ее не подводила.

Вдовствующая королева утомленно прикрывает глаза, она хочет остаться одна. Погасить свечу и лежать в блаженной тьме, уютном прибежище всех ее воспоминаний. Хрустальная флейта ее голоса звучит печально, заставляя сердце сына трепетать от непонятной грусти.

– Он совсем не изменился. Что значат двадцать лет для эльфа? Мне было больно видеть его, радостно и больно одновременно. Ты же помнишь, что болтали про меня и него?

Полные губы короля презрительно кривятся. Давняя сплетня жива и поныне, подаваемая с той или иной долей злорадства. А как же! Любовная связь королевы с наемником-эльфом! Помнится, покойный супруг Миариль – отец Хальдара, король Витор, изрядно повеселился, когда слухи дошли до его ушей. Кто-то, рассчитывавший на приступ ревности и гнева, направленного на королеву, здорово ошибся в своих расчетах. Витор, да будут светлые небеса ему вечным домом, велел выпороть особо языкатых сплетников, а злополучному эльфу подарил кобылу-чистокровку. За моральный ущерб, так сказать. Они оба – король и королева – знали, что Ириен по прозвищу Альс не только учитель фехтования их сына и наследника престола, не просто волшебник, коими Орфиранг во все времена просто-таки кишел, как собачья шкура блохами, он – Познаватель. Эльф поклялся в верности, и этого, в глазах Витора, доставало для полного доверия.

– Наверняка ему было еще больнее, чем мне. Увидеть почти старуху вместо молодой женщины, которая жила в его памяти, – сильное испытание. Мы всегда были друзьями, и я пообещала, что никто не узнает, о чем именно шел разговор той ночью. Я и тебе не скажу. Но запомни, если кто и сможет как-то повлиять на события, то это будет Ириен Альс. А теперь иди спать. И книгу возьми.

Почтительный сын подставляет лоб для прощального поцелуя. Поцелуй этот легок и прохладен, как опавший лист, он ничем не отличается от тысяч подобных поцелуев, всегда напоминающих о детстве. Разговор окончен, но растревоженный король на пороге останавливается и оборачивается к матери:

– И все же… почему он не остался, почему он отправился за море? Я тысячу раз задавал себе этот вопрос и так и не нашел ответа. Но ты, ты-то понимаешь?

– Ириен не захотел видеть, как ты из мальчика становишься королем. Он заботился о порывистом открытом ребенке, мечтающем о путешествиях и кораблях. Но много ли осталось теперь в тебе, Дэрьи, от того мальчика?

Хальдар Игергардский молча уходит, унося с собой горький аромат любимых духов Миариль и горечь ее неожиданной откровенности. Теперь ему точно не уснуть.

Маяться королю до самого утра, в который раз спрашивая себя: стоила ли корона целой страны мечты о белых крылатых кораблях?

И не находить ответа.

Из окон кабинета его величества открывается вид на гавань, словно последняя уступка детским фантазиям. И король станет глядеть за холодное, мокрое от дождя стекло, угадывая в желтых мерцающих точках света фонари на корабельных ютах. Теперь у того мальчика, которого двадцать лет назад светлоглазый эльф учил держать в руках меч, имелось больше десятка кораблей, начиная от прогулочной яхты и заканчивая огромной трехъярусной гирремой с золоченой морской девой на носу. А хотел бы теперешний Хальдар встретиться с тогдашним Хальдаром? Стало бы королю легче, увидь он вновь перед собой ничуть не постаревшее лицо со шрамами на правой щеке? И что сказать этому созданию, которое, возможно, увидит, как состарится и умрет его, Хальдара, еще не рожденный внук?

Даже великим королям, чьи дела сотрясают основы основ, о чьих подвигах слагают сказки и легенды, даже им порой не спится весенними ночами. И тут некого винить, некого наказывать и порицать. Это всего лишь душа, выбравшись из тесного, жесткого панциря монаршей воли, осторожно напоминает о своем существовании, чтоб его величество еще при жизни не превратился в каменный памятник самому себе.

Окна кабинета главы Тайной службы Игергарда выходили на фруктовый сад. И каждую весну лорд Далмэди имел невыразимое словами удовольствие любоваться бело-розовыми от изобилия цветов ветками райкос. Впрочем, он проводил столько времени на рабочем месте, что вынужден был созерцать свой сад не только в любое время года, но и во все часы суток. Чем дольше лорд Далмэди возглавлял грозное ведомство, тем сильнее в нем крепла уверенность в том, что только вид из окна способен скрасить его существование средь тупых, безмозглых и бестолковых подчиненных. Да! Именно так. И еще, пожалуй, кот. Единственное живое существо в окружении лорда Далмэди, которое имело право именоваться разумным. Поэтому у всесильного Верховного командора была крайне неприятная привычка разговаривать с окружающими исключительно посредством диалога с хвостатым и усатым красавцем Чучем.

– Скажи мне, друг мой, – проворковал лорд Далмэди коту, возлежащему на подоконнике, – нужно ли нам трогать эльфа?

Кот сыто прищурился.

– Вот и я считаю, что эльфа трогать не следует. А необходимо сделать… Что?

Несчастный господин Квисс дернулся всем телом, как лягушка, насаженная на острогу.

– Все возможное для изоляции господина Альса…

– Чуч, он придурок? – еще более ласково промурлыкал лорд Далмэди.

Верховный командор сам походил на огромного кота, только никак не на домашнего мурлыку, а на тех огромных диких кошек, которые бродят в лесах северного Тассельрада. Тяжелый взгляд светло-карих глаз, жесткий ежик седых волос, мощный торс прирожденного бойца и застывшее на лице выражение крайнего презрения ко всем и вся. Вот уже четверть века он держал в своих руках все тайны Игергарда и сопредельных стран, руководя разведкой и контрразведкой. Поговаривали, что с Далмэди считался сам Хозяин Сфер – Ар'ара. Мужчины из рода Дэнис служили игергардскому престолу верой и правдой на протяжении последних шести поколений, не без оснований считаясь опорой трона.

– Я лишь предложил…

– Чуч, милый, напомни мне, что я делаю с недоумками?

Кот сладко зевнул.

– Правильно, я их сжираю живьем. А если сей… – лорд Далмэди смерил агента уничижающим взором, – …субъект не организует мне встречу с командором Элвертом, я сделаю кое-что похуже.

– Я немедленно пошлю гонца в Фадар.

– Чуч, он хотел сказать, что уже послал гонца? – делано удивился Верховный командор, почесывая за ухом своего пушистого любимца.

– Да, разумеется, гонец уже почти в пути.

– Тем более.

Господин Квисс, взмокший от холодного пота, стремительно выскочил из кабинета шефа, и все, кто случайно оказались на его пути, почли за счастье вжаться в стены коридора и притвориться невидимками. Наверное, если бы боги низошли с небес и солнце село на востоке, то эти светопреставления не произвели бы на несчастного Квисса большего впечатления, чем недовольство лорда Далмэди. И не приведи Создатель дождаться, когда Верховный командор разгневается по-настоящему.

– Вот скажи мне на милость, дорогой мой Чуч, – продолжал лорд Верховный командор, когда дверь за Квиссом закрылась, – я понимаю, молодо-зелено, если бы молодость знала, и тому подобные истины, но нельзя ли придумать какое-нибудь сильное средство от их непробиваемой тупости?

Кот оглушительно урчал и подставлял под ласкающие пальцы хозяина свое белое мохнатое пузо.

– Чуч, нам нужна Тианда, а воплощениями, проклятиями и прочими извращениями пусть занимаются колдуны и жрецы. Нам же с тобой нужна яттмурская выскочка. И никто более, особенно Альс.

Лорд Далмэди задумчиво наблюдал, как ветер качает за окном голые ветки деревьев. Весна в этом году основательно запаздывала. Погода менялась по нескольку раз на дню. Утреннее ясное солнце оборачивалось к полудню проливным дождем, ночью же еще по-зимнему подмораживало землю. А настоящего тепла все не было и не было. Удивительно ли, что у лорда Далмэди разыгрались головные боли и бессонница? Однако долгими ночами Верховный командор не просто так смотрел в потолок, он думал весьма напряженно и продуктивно. Потому как, являясь в похожий на маленькую крепость особняк, где располагалось его ведомство, лорд Далмэди наваливал на подчиненных все больше и больше работы. Он наводнил Яттмур полевыми агентами, которые уведомляли о любых действиях подручных королевы Тианды, и вести из-за Яттса день ото дня становились все более тревожными. Тианда, будь она неладна, развила бурную деятельность по вербовке ятсоунского жречества, норовя проникнуть в святая святых храмовых архивов. Ее люди повсюду совали нос и в самом Игергарде, прикрываясь недавними союзническими отношениями сопредельных королевств. Тианда жаждала заполучить в свои ловкие загребущие ручонки самый большой козырь – Воплощение Белой Королевы, чтобы с ее помощью диктовать свои условия всем соседям. Лорд Далмэди не удивился бы, узнай он о том, что аппетиты яттмурской королевы простираются на большую часть континента. А на игергардскую часть долины Яттса ее предки зарились уже давно. И безуспешно. Отец нынешнего игергардского государя на заре своего правления отвоевал у Оньгъена большую часть долины, и теперь Хальдар успешно завершил объединение земель, изгнав оньгъе за водораздел окончательно и бесповоротно.

– Она мне никогда не нравилась, – медленно сказал Верховный командор. – Нельзя было допускать, чтобы Хакк Роггур стал ее консортом. Хотя, если бы оллавернские колдунишки соизволили объяснить такое пристрастие Тианды к грубым, тупым солдафонам… Чуч, это было подозрительно с самого начала. Когда женщина с исключительным образованием и любовью к худеньким миниатюрным брюнеткам наконец-то освобождается от опостылевшего мужа и, вместо того чтобы наслаждаться свободой, вдруг скоропалительно выходит замуж… Чуч, ты не поверишь, но Хакка Роггура надо показывать в зверинцах в отсутствие настоящих гигантских пещерных медведей.

Нервный рывок хвостом полностью выразил меру возмущения котяры свершившимся марьяжным просчетом.

– Но Ар’ара молчал до последнего, демоны его разорви на сто тысяч кусков. Как же я ненавижу колдунов! Кстати, в некоторые колдовские декокты входят части кошачьего тела.

Чуч с исключительно равнодушным видом почесал задней лапой за ухом.

– Зря ты так спокоен, друг мой. Вот господин Альс мое скромное мнение всегда разделял целиком и полностью и даже однажды поделился со мной своей личной классификацией магов. Прелюбопытная, скажу я тебе, классификация. В соответствии с ней наш Хозяин Сфер не кто иной, как сволочь корыстная. Из чего следует, что все ужасы, которыми так упорно стращает нас Оллаверн, опасны в гораздо большей мере для самого Облачного Дома, чем для нас – простых смертных. Я же вижу реальную опасность со стороны Яттмура и его королевы. Такие дела, милый мой Чуч.

В начале весны обычно темнеет быстро, и в кабинет Верховного командора просочился слуга, чтобы разжечь свечи. Предусмотрительный лорд Далмэди выбрал его из сотни кандидатов за то, что он был глух, как тетерев, и нем, как безымянная могила.

– Так вот, дружище Чуч, мы сделаем проще. Мы пошлем на это дело моего младшенького. Пусть учится работать с нелюдями. Одобряешь?

Кот тщательно вылизывал себя под хвостом. Его мнение относительно Драйка лорду командору было доподлинно известно. И отчасти совпадало с его собственным. Только Далмэди думал о своем третьем сыне еще хуже, чем кот.

– Он хочет доказать, что взрослый и самостоятельный? Замечательно! Это будет прекрасная возможность, – удовлетворенно заявил шеф игергардской Тайной службы, провожая взглядом слугу.

Глухонемой работал сразу на три разведки. На Тассельрад, на Яттмур и отчасти, совсем немного, на Маргар. Он не слышал и не говорил, но прекрасно умел читать по губам. И лорд Далмэди об этом знал и безнаказанно пользовался как источником дезинформации. Всегда лучше иметь под рукой прикормленного шпиона, о возможностях которого враги самого высокого мнения, и сведениям, полученным от него, принято безоговорочно доверять.

– Чуч, согласись, я – гений.

В качестве ответа толстый черно-белый котяра с громким мявом сиганул хозяину на колени и потерся щекой об его плечо. К чему слова?

Он не любил привлекать к себе излишнего внимания. Ни профессия, ни наклонности не располагали этого человека к откровенности, да и слишком уж невыразительными чертами наградил его Создатель. Среднего роста, не толстый и не худой, русые волосы средней длины, зеленые глаза, никаких особых примет – типичный горожанин небольшого достатка. Это если в городе. А так вполне можно принять за небогатого фермера или ремесленника из цеховых. Надо ли говорить, что имя у этого человека менялось в зависимости от обстоятельств, времени года и настроения?

Человек этот появился в Фадаре аккурат к концу месяца араша [27]1694 года, вслед за очередной оттепелью. Назвался Валлэ и, для приличия поторговавшись с хозяйкой, снял крошечный домик возле маяка. Хотя на вид господину Валлэ больше тридцати никто не давал, он отнюдь не выказывал свойственную молодости склонность к разгулу. Наоборот, целыми днями просиживал взаперти, регулярно навещая лишь хлебную лавку и гавань. Будто ожидал весточку из Запроливья. Мало ли какое дело у человека может оказаться в Ветланде. Однако до открытия навигации, до первого парома господин Валлэ обречен был на терпеливое ожидание.

Терпения же было не занимать ни ему самому, ни его работодателям. А вернее сказать, хозяевам. Хотя излишнее любопытство к делам посторонних всегда считалось пороком людской натуры, в данном случае уместнее будет объяснить род занятий молодого человека столь неприметной наружности. Так вот, господин Валлэ зарабатывал свой хлеб слежкой. Но не стоит путать его с обычным шпиком. Далеко не каждый в этой малоуважаемой профессии работает на эльфийскую Зеленую Ложу. Еще меньше представителей человеческой расы могли похвастаться таким работодателем.

А дело было так. Жил на белом свете молодой человек с ярко выраженными криминальными наклонностями. Звали его в ту пору… Никто уже не упомнит, разумеется, но имя было совсем иное. Причем наклонности он свои развивал, а способности совершенствовал, не пуская дела на самотек, и к двадцати пяти годам славился на весь Тассельрад как самый опасный и неумолимый наемный убийца. Продвигайся его карьера и дальше в том же духе, стать бы ему столичным мастером убийц. Но, как это случается сплошь и рядом, молодого человека подвели непомерные амбиции. Взял заказ на обычного лоха, вскользь удивившись только цене работы, уж больно высока за простого обывателя. А лох-то оказался совсем не простым. Колдун-полукровка эльфийский не дал себя запросто укокошить, а парочкой волшебных словес скрутил убийцу, подвесил в своей лаборатории наподобие летучего мыша – за ноги к потолку – и немного поэкспериментировал на досуге. А опыты у магов, как правило, весьма и весьма болезненные. Неведомо, до чего доэкспериментировался бы чародей, если бы не его дальний и чистокровный родич, явившийся очень своевременно и без предупреждения. Надменный, как тысяча демонов, сидхи полюбовался пленником, оценив невыразительную внешность знаменитого убийцы. Эльф, конечно, подивился затее родственника-мага, в опытах принимать участие тоже не отказался. Ему как раз пришла в голову гениальная идея, тут же, ну почти сразу и воплощенная в реальность. Убийцу-неудачника напоили зельем, усыпили, а после пробуждения доходчиво объяснили, что отныне он практически бессмертен. По крайней мере, в течение ближайших ста шестидесяти семи лет смерть ему точно не угрожает. Можно сказать, волшебники на пару облагодетельствовали молодого человека вместо того, чтобы наказать за несовершенное по счастливой случайности смертоубийство. Более того, ему еще и высокооплачиваемую работу подкинули. От щедрот душевных, надо полагать. Хорошую работу, непыльную, долгосрочную, интересную. Поручалась же новоиспеченному долгожителю малая безделица: следить за одним беспокойным существом. И вовсе не человеком, а эльфом. Вот почему долгая жизнь совсем не будет излишеством, а обречена стать острой профессиональной необходимостью.

И за последние шестьдесят с хвостиком лет где только не довелось побывать господину Валлэ: в Ритагоне жил, в Орфиранге, в Дарже, в Ан-Ридже. С таким шустрым подопечным, как Ириен Альс, не заскучаешь. Нет, по Великой степи следом за эльфом и его лангой «вечный» шпион не ходил, но чутко ловил все слухи, которые доходили до его ушей. И неизменно держал в курсе дел лорда Арьятири.

Хозяин не требовал невозможного. Так, например, не пришлось тащиться в Ветланд. Уж больно в малолюдные места умудрился забраться Альс. Зато теперь поручено было господину Валлэ дождаться момента, когда нога подопечного ступит на игергардскую землю, о чем сразу же доложить хозяину. Даже если придется ждать десять лет.

А терпения невзрачному господину Валлэ точно не занимать.

Вместо того чтобы расслабиться после напряженного дня или, что еще лучше, лечь себе почивать, лорд Далмэди приказал послать за Драйком. Причем ординарцу всесильного Верховного командора было наказано доставить парня живым или мертвым. Если дрыхнет – будить, если бодрствует – не принимать никаких отговорок. Отец зря кликать не станет.

Далмэди расположился на своем диване, водрузил на живот урчащего кота и приготовился лицезреть наследника. Это занятие всегда отнимало у него остатки душевных сил. Только малосведущий мог подумать, что лорд тучен и тяжел на подъем, на самом же деле его сил вполне хватало, чтобы при необходимости вспорхнуть со своего ложа, как бабочка. Другое дело, что порхать не было никакой необходимости. Далмэди требовалось лишь немного терпения.

– Доброго вечера, батюшка, – молвил молодой человек, вошедший в опочивальню. – Вы звали?

– Звал, – проворчал лорд, мазнул взглядом по фигуре сына и сосредоточил внимание на любимце Чуче. – У меня есть для тебя важное и деликатное задание…

– О как! – удивился Драйк.

– Вот так! Как я сказал. И не смей меня перебивать! – прорычал Далмэди.

Молодой человек потупил взор и промолчал. На вид ему можно было дать не более двадцати трех, до того гладким и юным казалось его лицо, но на деле сыну Верховного командора скоро исполнялось тридцать лет. Морщины не бороздили лоб, большие голубые глаза туманила юношеская наивность, и губы его в любой момент готовились ответить улыбкой на улыбку. Даже аккуратная рыжеватая бородка не придавала Драйку необходимой солидности. Юные девицы, несомненно, находили молодого человека достойным самого пристального внимания, а вот папашу беззаботное добродушие сына выводило из себя.

– Ты давно говорил, как тебе хочется стать взрослым и самостоятельным, и сейчас я великодушно предоставляю тебе такой шанс. В роду Дэнис принято служить на благо страны и короны. Пришло время тебе продолжить традицию нашей семьи. А заодно попрактикуешься в знании языков, продемонстрируешь свою хваленую проницательность и умение заговаривать людей до смерти. Кстати, на нелюдей твой дар распространяется? – язвительно спросил папаша Дэнис, для сохранения остатков душевного равновесия продолжая поглаживать кота.

– Я полагаю, что да. Ты же знаешь, я могу общаться и находить общий язык со всеми.

«Особенно с певичками, танцорками, комедиантами, шарлатанами, заклинателями и прочими творческими натурами», – мысленно поправил сына Далмэди.

– Значит, тебе будет проще простого отыскать некоего эльфа по прозвищу Альс, познакомиться, сойтись с ним настолько, чтобы тот мог на тебя смотреть без тошноты…

Драйк почти по-детски надул от обиды губы. Он вообще легко обижался. Хотя успел привыкнуть к тому, что папаша не скупится на эпитеты по его адресу.

– Ничего особенного от тебя не потребуется, кроме своевременных докладов о месте пребывания упомянутого Альса и о его планах действий.

– Как же я его найду?

– Его искать не придется. Он сам тебя найдет в Канегоре. Но сначала ты отправишься в Ятсоун, там тебя будет ждать лорд Эрклифф, который передаст тебе некие документы…

Пока наследничек осмысливал сказанное, а делал он это вслух, сам задавая вопросы и тут же на них отвечая, перебивая самого себя, лорд Далмэди размышлял, сколько людей приставить для присмотра за сыном. И вдруг неожиданно понял, что на этот раз никакой страховки у Драйка не будет. Сколько можно держать парня на крючке? Пусть, наконец, научится жить без оглядки на папочку, без подсказок и без страховок. Давно надо было вытолкать Драйка в большой суровый мир из теплого родительского гнезда. Так же, как ранее лорд Дэнис поступил со своими старшими детьми.

– Запомни, Драйк, ты останешься один. Никакой помощи не будет. Никакой поддержки с моей стороны тоже.

– То есть? – опешил молодой человек.

– То, что я сказал, – отрезал отец. – У меня нет лишних людей, чтобы тебе помогать. Тебе тридцать лет, ты хренову тучу лет учился, набираясь всякой дури. Да любой из моих подчиненных на твоем месте уже прошел бы через настоящее пекло. Или ты надеешься и дальше витать в облаках?

Такого расклада Драйк Дэнис от папочки точно не ожидал. Всемогущий папа всегда решал все его проблемы, начиная от карточного проигрыша и заканчивая пресловутой учебой. Хренова туча лет, как выразился лорд Далмэди, ушла на поиски себя, своего места в жизни, ее глубинного смысла и реализацию потребности учить смыслу жизни других. Платил за всё, разумеется, папа.

– Мой уровень необходимого комфорта подразумевает…

– Вон! – взревел лорд. – Еще слово, и ты отправишься на задание в рубище! Вон с глаз моих, чучело болтливое!

Чуч возмущенно зашипел, безоговорочно поддерживая хозяина. Его изумрудный взор горел желанием разорвать на куски всякого, кто своими словами сумел разгневать Далмэди.

Драйк счел за благо быстренько ретироваться, пока отец не привел свои угрозы в исполнение. А тот ведь мог…

Драма жизни Верховного командора Тайной службы лорда Далмэди состояла в том, что его младший сын любой работе предпочитал возвышенную болтовню, любому делу – бесконечные философствования, но при этом жаждал прежде всего славы и признания. Такое сочетание более всего и бесило старого «сторожевого пса» игергардской короны, привыкшего добиваться успеха тяжким трудом.

Пергамент обжигал ладони волшебника. Не буквально, разумеется, но от ощущения тысячелетней древности документа подушечки пальцев пощипывало.

«И сказал ОН, что отныне у всего сущего будет Истинное Имя. Дабы сочтено оказалось все Добро и все Зло, вся Тьма и весь Свет, какие только есть в этом мире. И чтобы никогда и никто не смог бы назвать Добро Злом, а Тьму Светом». Узкая старческая рука когда-то выводила руны староаддаля, горела ароматическая свеча, подбадривая древнего мага, стремившегося донести до потомков крупицы накопленной мудрости. Он ведь торопился, боялся, что не успеет закончить свой труд и плоды стольких лет изысканий сгниют вместе с ним в могиле.

«Великие небеса, о чем ОН думал, когда это делал?» – раздраженно подумал Ноэль, продолжая вглядываться в аккуратные строчки.

«Познаватель является по сути своей старателем, добывающим в бурном потоке жизни золотой песок истины. Дар сей редок и достоин всяческого поощрения со стороны наставника, ибо краток срок человеческой жизни». Во времена, когда писался манускрипт, еще не существовало заклинания вечной молодости. А может быть, оно было найдено благодаря стараниям тогдашних Познавателей – людей?

Сколь усерден окажется собиратель, столь многими знаниями обогатится Искусство. Ибо Истинное Имя дарует такую же власть волшебника над объектом, какой владеет сам Создатель».

Ноэль отложил в сторону пергамент. А ведь не исключено, что именно оттого, что людские чародеи овладели способностью продлевать себе жизнь искусственно, в роде человеческом иссяк дар Познавания. Тут было о чем подумать…

– Не спится?

У Глашатая Ночи была странная привычка заходить в гости без приглашения и, не постучавшись, распахивать дверь. Причем касалась она далеко не всех обитателей Белой башни. Скажем, на Ар’ару или Итана Канкомарца привычка почему-то не распространялась. Возможно, когда-нибудь Ноэль тоже сможет шарахнуть молнией в нарушителя своего спокойствия, как это с завидной регулярностью и без видимых последствий проделывала Тафила Юнис, но пока он вынужден мириться с бесцеремонностью Шаффа.

– Так о чем душа томится в столь поздний час?! – бодро спросил Глашатай Ночи и шлепнулся задом в единственное кресло, заставив хозяина покоев стоять.

– Мессир, я бы хотел побыть один, – мягко намекнул Ноэль.

– Вы еще успеете насладиться одиночеством.

Шафф не желал понимать тонких намеков.

– Вместо того чтобы переживать из-за провала вашей лаффонской миссии, стоило бы перенаправить все усилия в более продуктивное русло. И, кстати, это ведь была ваша идея – попытаться договориться с Познавателем, – притворно улыбнулся иерарх, кивнув на старинный пергамент. – Если бы вы смирили гордыню и обратились за советом ко мне…

– Мессир, вы пытаетесь пробудить во мне чувство вины? – спросил молодой волшебник.

– За смерть Ангера? Упаси меня, Создатель! Ни в коем случае! – всплеснул руками Шафф и в мгновение ока сменил приторно-доброжелательную тональность разговора на хищно-жестокую. – У меня полно лишних людей и с избытком талантливых чародеев, чтобы разбрасываться их костями по всему северу.

Еще десять лет назад Ноэль Хиссанд, пожалуй, перепугался бы до смерти, а гнев Глашатая Ночи стал бы для него худшим из кошмаров. Однако в Белой башне люди быстро привыкают к переменчивости судьбы. Сегодня ты в фаворе, а завтра в полнейшей опале, но ни то, ни другое не повод, чтобы забывать о своей силе и впадать в самоуничижение. Словом, Ноэль с достоинством выдержал пылающий праведным гневом взгляд Глашатая Ночи.

– Что, не страшно? – спросил тот, не заметив никакой реакции со стороны собеседника.

– Абсолютно, мессир Шафф. Вы первый любите повторять: «Незаменимых нет!»

– Ладно, – снова сменил тактику магистр. – Поговорим о деле. Сейчас Познаватель уже в Фадаре и в прямой юрисдикции лорда Далмэди, а тот не позволит даже пальцем тронуть нашего строптивого эльфийского друга. Более того, его величество Хальдар и тем паче Миариль настроены более чем лояльно к Ириену Альсу.

– Вот что значит вовремя свести знакомство с будущим королем…

– Ноэль, не будьте таким циничным. Кто же в здравом уме станет делать наставником принца оллавернского мага? – усмехнулся Шафф. – Я лишь напоминаю, что наша цель вовсе не Познаватель, а Джасс’линн.

– Я знаю. Я переключу свое внимание на нее, – пообещал Ноэль.

– А на кого же еще? Только ты сумеешь узнать ее среди других женщин.

– И все же я не понимаю логики Познавателя. Сначала он прячется в Ветланде, потом вдруг решает вернуться. Ведь письмо Арьятири не что иное, как провокация! Неужели он этого сам не понимает?

Глашатай Ночи, задумчиво погладил полированные подлокотники. Никто не назвал бы его красавцем, но что-то такое было в резких чертах мага, что приковывало к себе внимание. Несколько седых ниточек в густых вьющихся кудрях говорили опытному глазу, что их обладатель много повидал и пережил в своей жизни, полные губы – о чувственности, выдающийся крупный нос – о низком происхождении, а глубоко посаженные желтоватые глаза… О чем могли говорить глаза человека… вернее сказать, мага, который сумел подняться выше всех, достичь заоблачных высот и, главное, удержаться на вершине власти? Пройдет сотня лет, и такое же выражение глаз будет у Ноэля Хиссанда. Если он, конечно, доживет.

– Не стану делать скоропалительных выводов, но, по всей видимости, в отличие от всех нас, Познаватель сумел придумать, как решить его проблему. Я понимаю, плоскогорье Хейт – не самое лучшее место для раздумий, но иного объяснения я не вижу, – рассуждал вслух Глашатай Ночи. – Может быть, наткнулся в Чернолесье на какого-нибудь безумного колдуна с древней книгой заклинаний на все случаи жизни.

– Что-то не верится…

– Мне тоже, но ты сам стал свидетелем того, как отчаянно Познаватель рвется в Игергард.

Молодой иерарх тяжело сглотнул, едва не поперхнувшись своими воспоминаниями. Ириен Альс не произвел на него впечатления легкого и приятного собеседника.

«А ведь нам еще доведется пересечься, – внезапно подумалось Ноэлю. – И вовсе не на дружеской пирушке».

Тогда в «Мече» маг почувствовал, что эльфу совсем не хотелось его убивать, просто так складывались обстоятельства. Что для Познавателя жизнь? И что для него смерть? Всего лишь две ипостаси сущего. По крайней мере, именно так написано в тех немногих манускриптах, в которых сохранились рассуждения о сущности этого дара.

– Хотите совет, мессир Хиссанд? – вдруг спросил Шафф.

Тот согласно кивнул.

– Я всегда придерживаюсь простого принципа: хочешь сделать что-то хорошо – сделай сам. Только Ар’аре не говорите, – подмигнул магистр. – Меня этот принцип никогда не подводил. Я, пожалуй, пойду.

И удалился так же внезапно, как и появился.

Ноэль думал, что не сумеет заснуть после такого разговора, но, едва голова его коснулась постели, маг провалился в сон.

Ему снилась война. Никогда не виданная Ноэлем война. Пыльная, жаркая и случившаяся чуть более ста лет назад, о которой уже мало кто вспоминал. Но она продолжала жить в снах. В чужих снах. В снах Ириена Альса. Война врывалась в них атакой конницы. Во сне конные каждый раз сминали и сметали первую линию обороны, чтобы увязнуть во второй. На Ноэля неслись кони, земля дрожала, и он сам заходился в волчьем вое, готовясь принять на себя удар. А из-за его спины на атакующих сыпался дождь стрел, выкашивая первые ряды. Лошади спотыкались, летели кувырком, ломая ноги и хребты, давя седоков, прямо по ним скакали другие и, налетев на оборону, обрушивали на головы защитников всю свою ярость и ненависть. А дальше всякое описание теряло смысл, потому что словами не передать. Ноэль рубил и рубил своих врагов, не останавливаясь, не чувствуя боли и усталости, и просыпался за миг до того, как всадник, закованный в стальные доспехи, поднимал на дыбы своего коня, норовя его растоптать.

Теперь Ноэлю все время снились война и смерть.

Эведад да-Гриск, граф Нэст, тайный советник ее величества королевы Яттмура Тианды, имел право являться к своей повелительнице в любой час дня и ночи. И поэтому королева вовсе не стала возмущаться, когда ее разбудили уже далеко за полночь. Потягиваясь, королева бросила взгляд в окно. Право слово, грешно спать в такую хрустально-прозрачную ночь. Луна Шерегеш восхищенно любовалась собой в темных водах Яттса, и, надо сказать, в обрамлении весенних созвездий она была прекрасна, как в час сотворения. Казалось, что стоит насторожить слух – и услышишь легчайшую поступь Весны по прошлогодним пожухлым листьям, всю зиму отважно согревавшим землю. Обычно в это время в Яттмуре уже было по-настоящему тепло, без ночных заморозков и промозглых утренних туманов. Нынешняя зима выдалась на редкость затяжной, и королеве приходилось кутаться в меха.

Тианда прекрасно знала, как роскошно смотрятся ее черные локоны на ослепительно-белом меху накидки из снежной лисички. Еще один способ заставить мужчин смотреть в ее направлении, не более того. Миниатюрная, изящная, тонкокостная, она умела себя подать с наилучшей стороны в любой ситуации. Этот мир принадлежал мужчинам, и даже королеве, законной владычице земель, надо прилагать определенные усилия, чтобы манипулировать ими. Особенно если не забывать, что власть и корона делают женщину желанной гораздо сильнее, чем красивое личико, высокая грудь и тонкий стан. А ничего из вышеперечисленного у Тианды никогда не было. Зато была королевская кровь, океан амбиций и железная воля.

– Ваше величество… – Эведад галантно преклонил колено.

– Есть новости?

– Да, ваше величество. Целых две.

– О!

Королева знаком приказала слуге подбросить дров в камин и уселась поближе к огню.

«Когда же кончится эта бесконечная зима?» – мысленно возмутилась Тианда, поплотнее закутываясь в меховую накидку.

– Далмэди ожидает появления некоего эльфа по прозвищу Альс и отправляет на встречу с ним Драйка, – доложил граф Нэст и, получив разрешение, присел напротив королевы на кушетку.

– О чем это свидетельствует?

– О том, что большинство сведений касательно… – Эведад сделал многозначительную паузу, – касательно нашей истории подтверждается.

– Я это и так знаю. А что вы скажете мне о Драйке Дэнисе?

– Ранее он в поле нашего зрения не попадал, так как не подавал никаких надежд в качестве наследника отцовских способностей. Светский юноша. Кое-кто отзывается о нем как о молодом интеллектуале, в какой-то степени даже философе.

– Философ? – озабоченно переспросила Тианда. – Как странно.

– Для Далмэди – да. Старый зверюга никогда не относился к Драйку всерьез, предпочитая молча оплачивать счета и держать младшенького в стороне от своих дел. Внезапная перемена меня порядком смущает.

– Чем же? – допытывалась королева.

– Альс – важная фигура. Ведь именно его считают спутником Воплощенной. И вдруг такое доверие к «паршивой овце» со стороны Далмэди!

Эведад всегда был чрезвычайно подозрительным человеком. Он начинал верить только после десятка проверок и перепроверок.

– А насколько точны ваши сведения?

– Источник заслуживает доверия.

– Тогда примите меры. Сын Далмэди в любом случае представляет собой определенную ценность, как ни крути, – улыбнулась Тианда.

– В любом случае это будет еще одной ниточкой, ведущей к Воплощенной.

– Совершенно с вами согласна.

Остатки сна покинули яттмурскую королеву, и она бы с удовольствием поболтала с Эведадом, но не стоит подавать лишний повод для досужих разговоров. О, нет, придворные прекрасно знали, кого предпочитает их повелительница для романтических утех. Однако ночные бдения с графом Нэстом будили в царедворцах ненужные предположения о том, против кого замыслили интригу ее величество и тайный советник. Как следствие, яттмурский двор начинало лихорадить от подозрений. Придворные дамы шарахались собственной тени, кавалеры проявляли излишнюю нервозность. Тианде, конечно, нравилось держать своих подданных в легком опасении, но не в ущерб комфорту и целесообразности.

Королева приказала подать вина, прибор для письма и зажечь еще пару свечей. Раз уж пропал сон, то нужно воспользоваться свободным временем с толком, а вдохновением – с пользой для дела.

«Мессир Ар’ара!» Почерк у ее величества был каллиграфический с самого детства. «Несомненно, Вам будут интересны Наши соображения относительно переговоров по возникшим в недавнее время разногласиям…»

В гостинице «Лук и стрелы» Ириен первым делом направился в купальню. Он блаженствовал в горячей мыльной воде, пока служанка мыла его длинные волосы. В Игергарде, как и почти всюду на побережье, гостиница или постоялый двор, где постояльцы мылись самостоятельно, считались заведениями самого низкого пошиба. Вроде приюта для нищих. В варварском Ветланде при одном упоминании об этом обычае слушатели начинали смущенно хихикать и краснеть, но чистоты и опрятности подобная скромность не добавляла. Самые просвещенные особы княжеских кровей искренне полагали, что для купания подходит только летнее время. А так как лето в Ветланде коротко и весьма прохладно, то злоупотреблять омовениями необязательно. Как следствие, дворец князя Кириама в лучшие свои дни вонял старой конюшней, а в худшие… Словом, Ириену больше нравились игергардские обычаи, а служанка воспринималась как предмет обихода, а не как живой человек.

Эльф прикрыл глаза, полностью расслабляясь в горячей воде, и глубоко вдохнул. Мир запахов был ничуть не менее ярок, чем мир красок. От бадьи пахло распаренным деревом, от девушки мылом, от воды ароматным маслом, даже мочалка пахла особенно остро и пряно. Видимо, траву для нее собирали несколько лет назад, и она успела пересохнуть. Из кухни долетал слабый аромат мясных кушаний и приправ. Совсем немного, но желудок тем не менее деликатно напомнил о пропущенном обеде и завтраке, да и о несостоявшемся ужине тоже.

Легкое колебание воздуха и то, как изменились движения рук банщицы – до того плавные и размеренные, они стали напряженными, – известили о визите незваного гостя. Ириен не стал открывать глаз. Он и так знал, кто к нему пожаловал. Этих людей он узнавал в любом обличье, в любом окружении, везде и всегда. Из века в век они оставались одинаковы, как близнецы, вышедшие из одного чрева. Невзрачные создания с острыми чертами невыразительного лица, водянисто-стальными глазами, негромким голосом и рублеными фразами изрекающие невнятные истины. Таким ничего не стоит отправить в объятия Неумолимой не сотни – тысячи сородичей и соотечественников. О нет, не ради собственного блага, но во имя блага общего, интересов народа, благоденствия королевства и прочих выдумок. Вот и сейчас Ириен готов был поклясться, что на пустой лавке возле изразцовой стены сидит подобный господин, представляющий собой тайные службы Игергарда. Или Тассельрада. Или еще десятка сопредельных царств-государств. А может быть, и вездесущую маргарскую Картароту. Кто знает?

– Спасибо, милая барышня. Можешь быть свобод на, – сказал Ириен, по-прежнему не открывая глаз. – Мы побеседуем с господином… Как вас величать, сударь?

– Элверт, – ответствовал невозмутимо гость.

Ириен покосился на него из-под прищуренных век. Так и есть. Щуплый, но не слабосильный. Аккуратно приглаженные короткие белесые волосы над высокими залысинами, печальные глаза мученика за правду и веру, костистое лицо профессионального рыцаря тайных дел. Многолетний опыт Ириена не подвел в очередной раз. За свою долгую жизнь эльф видел палачей с лицами мыслителей, пиратов в обличье монахов-аскетов, святых, похожих на разбойников, разбойников – писаных красавцев, но шпионы всегда выглядели, как шпионы.

– Командор Элверт, надо полагать?

– Совершенно верно.

– А что же приключилось с командором Макейлом? В последний мой визит он не только был жив и здоров, но и подавал немалые надежды.

– Ушел. На заслуженный отдых.

– О, я себе представляю, как ему сейчас покойно, – вздохнул эльф. – Вы с ним удивительно похожи. Внешне, разумеется. Как и с командором Сиймоном, и с командором Вертиром. Они вам родственниками не доводятся, случайно?

– Случайно нет.

– Прекрасно. Они, знаете ли, плохо кончили. Такое иногда передается по наследству.

Хладноглазый Элверт пожевал недовольно губами.

– Я пришел по делу, господин Альс, а не выслушивать ваши намеки.

– Не могу даже представить то дело, ради которого вы решили нанести мне столь несвоевременный визит, – изумился Ириен. – Чем же моя скромная персона заинтересовала игергардскую тайную службу? Ваша поспешность меня поражает. Я ведь только сегодня днем сошел на игергардский берег.

– Вы не меняете свои привычки, господин Альс, – с оттенком самодовольства заявил шпион. – В Фадаре вы всегда останавливаетесь в «Луке и стрелах», в Квилге – в «Плясунье», в Ритагоне – в «Цветке Шаэ».

– Похвальная наблюдательность. Но, согласитесь, милейший господин Элверт, менять многолетние привычки ради минутного посрамления ваших служб было бы глупо и несерьезно. Признаться, я слишком ценю свои привычки, а их у меня не так много.

Голос эльфа прямо-таки сочился сарказмом, но Элверта это не слишком смутило. Он прекрасно знал, куда и к кому шел, и обиды на языкатого господина Альса не входили в его планы. Обидчивых в игергардской разведке не держали. Глупых и самонадеянных, кстати, тоже не жаловали. Господин Элверт никогда не стал бы командором разведки, если хоть на миг предположил, что эльф обрадуется его визиту. Толстенная папка с тремя веревочными завязками, содержащая все возможные сведения об особе Ириена Альса, дала ему возможность в красках представить, с кем придется иметь дело. Здесь хранились донесения агентов, подробные описания бесед, а также сплетни, пьяные байки, вплоть до полнейших небылиц. Элверт был одним из немногих агентов, побывавших в Фэйре и знавших эльфов не понаслышке. И если сравнивать впечатления, то Альс мало чем от своих сородичей отличался, а если и отличался, то в худшую сторону. Он с первого взгляда вызвал у командора острый приступ неприязни. Худое узкое лицо с характерным разрезом светлых глаз, бледная кожа, даже не порозовевшая от горячей воды и пара, неестественная текучая плавность движений – все это воскрешало к жизни самые неприятные ассоциации. И дело не в фэйрских знакомствах недавних лет. Нет, изысканное эльфийское гостеприимство за последнюю тысячу лет не претерпело ни малейших изменений. Но в те моменты, когда невозмутимый лорд Хъелнарэ И-Маро провозглашал очередной тост за сотрудничество и развитие связей между Фэйром и Игергардом, в памяти Элверта сами собой оживали рассказы деда о ямах-ловушках в чащобах Ши-о-Натай, о ядовитых дротиках, внезапно летящих из ниоткуда, о коварстве засад и нечеловеческой жестокости высоких воинов в пятнистых плащах. Впрочем, командор не исключал того, что и у лорда И-Маро, и у Ириена Альса имелись собственные счеты с человечеством.

– Я не буду предлагать вам сотрудничество, хотя оно могло бы стать вполне взаимовыгодным. Не хочется повторять ошибки моих предшественников. И не потому, что я умнее или дальновиднее. Совсем нет. У меня совершенно иная задача, господин Альс.

Эльф положил подбородок на сцепленные замком запястья и очень внимательно посмотрел на Элверта.

– Слушаю вас.

– Нас не интересует, что вы делали три года в Ветланде. Мы знаем это доподлинно. Причины же, заставившие вас вернуться в Игергард, нас и вовсе не интересуют. Равно как и судьба тех двух магистров, что отправились в Ветланд для встречи с вами. Пусть ими занимается Оллаверн.

– Далмэди решил подбросить мне тему для размышлений, – догадался Ириен. – Ну что ж, это более чем разумно. Итак?

– Лорд Далмэди, – уточнил командор, – очень озабочен внезапным повышением интереса яттмурской разведки к некоей небезызвестной вам женщине. Наши сведения страдают неполнотой и отрывочностью, не позволяя делать правильные выводы. А у вас, господин Альс, обязательно должны иметься кое-какие соображения.

– Вот как?

– Да, именно так. Сейчас в Игергарде мода на игру в прятки. Кто-то прячется, а сотни полевых агентов, начиная от тупых костоломов Роггура да яттмурских магов-ренегатов и заканчивая пресловутыми Погонщиками Тумана, рыщут по стране с упорством, достойным лучшего применения. Никто искомую особу в глаза не видел, но слухи, которыми сопровождается охота, один чудовищней другого. Пришествие Девы Возмездия – это самое невинное, что мне довелось слышать. На каждом углу цитируют пророчества Астора Цикуты, князя Белитаро и девицы Димин. Не говоря о том, что «Видения Белой Королевы» можно купить в любой лавке на трех языках.

– Забавно.

– Очень. Я тоже вначале смеялся до колик.

– И чем же я могу помочь лорду Далмэди, дабы развеять его озабоченность усилением яттмурской активности? – полюбопытствовал эльф.

– Понятия не имею, – пожал плечами шпион. – Скорее лорд Далмэди может помочь вам кое в чем.

– А почему вы так уверены, что мне требуется помощь?

– Я не уверен. Уверена вдовствующая королева. – Эти слова для командора Элверта почти ничего не означали, но Верховный командор утверждал, что они сработают как наживка.

И он оказался прав.

– Вот как?! Возможно, это меняет дело, – согласился Ириен. – Я не слишком смущу вас, если выберусь из воды? Она совсем остыла.

Элверт отрицательно покачал головой. Своей наготой эльф его смутить не мог. То был хороший признак. Эльф решил взять паузу и обдумать все вышесказанное. Это уже почти победа. Пока Альс вылезал из бадьи, шлепая мокрыми ступнями по плитам купальни, командор не удержался и глянул на эльфа попристальнее.

«Опять враки, ничем таким он от обычного мужчины не отличается, за исключением того, что на теле нелюдя нет ни капли лишнего жира, а сплошь твердые мышцы и жилы», – мысленно отметил Элверт.

Эльф быстро растерся жесткой простыней и, обернув чресла куском полотна, занялся волосами. Густые, тонкие и жесткие, как стальная проволока, они не требовали особой заботы. Костяная расческа разделила легкие блестящие пряди. Редкий цвет волос для чистокровных эльфов, по большей части темноволосых.

– Какова же окажется помощь Далмэди? – неожиданно спросил Ириен.

– Есть один ученый молодой человек, который сможет помочь вам в архивных изысканиях. Он ждет вас в Канегоре.

– А если чуть точнее?

– У него будут с собой важные документы.

Эльф надолго задумался, помогая своему мыслительному процессу верчением расчески между ладоней. Миариль все-таки решила помочь и не придумала ничего лучше, чем подключить к этому делу Далмэди. Возможно, она права и это единственный способ добраться до тайных архивов жрецов. Ссориться с игергардской разведкой себе дороже, но и открыто помогать Далмэди нельзя ни в коем случае. Если тот сумеет найти хоть малейшую зацепку, то нелюдю придется несладко. Ириен примерно представлял, что ждет его в Игергарде, но, похоже, недооценил решительности и возможностей Оллаверна. А тут еще и Яттмур.

– Лорд Далмэди, в свою очередь, более всего желает покончить с притязаниями яттмурской королевы. И если вы выбьете из ее рук главный козырь… – командор Элверт выразительно поглядел на Альса.

– Передайте его светлости, что тут наши интересы совпадают.

– Отлично! В первых числах балагера вам надлежит встретиться в Канегоре с человеком по имени Драйк. После полудня, в трактире «Королевский олень».

– Как я его узнаю?

– Вы его узнаете, господин Альс, – пообещал командор. – Всего вам наилучшего!

И змеей скользнул за дверь.

– …! … …! – крикнул ему вслед Ириен. И то были не самые лучшие слова на ти’эрсоне, языке эльфов.

Той же ночью специальный гонец, загоняя казенную кобылу, мчался в Орфиранг, неся за пазухой запечатанный пятью сургучовыми печатями пакет. С полным дословным пересказом беседы командора Элверта и эльфа Ириена Альса шефу Королевской Тайной службы лорду Далмэди.

Его единокровный сын Драйк в это время вел высокоморальную беседу с двумя своими приятелями, обсуждая высший, божественный замысел человеческого существования, хотя прекрасно знал, что завтра ему рано вставать, а папаша снова отчитает за сонный вид. Но более всего беспокоила Драйка вовсе не взбучка от Верховного командора, а перспектива провести целую дюжину дней без компании и собеседников.

Господин Валлэ расставил в необходимом порядке девять светильников, поместив в центр образовавшейся фигуры матово-белый каменный шар. Ему требовалось полнейшее сосредоточение, чтобы сообщить лорду Арьятири о важной новости. Как известно, людям тяжело даются приемы эльфийской магии, и господин Валлэ опасался, что не успеет исполнить приказ до утра.

Королева Тианда занималась любовью со своей фавориткой, справедливо решив, что здоровый секс лучшее средство от бессонницы.

Самый молодой из магистров Оллаверна – Ноэль Хиссанд, затворившись в огромном зале, в свете единственной свечи творил могущественное заклинание, без запинки повторяя заученные слова на древнем, царапающем горло языке. Это был удивительно красивый ритуал. Золотые полупрозрачные капельки стекали с пальцев волшебника, сплетались между собой в радужно мерцающую сеть и растекались во все стороны, образуя тающие в воздухе узоры.

Игергардский король Хальдар всю ночь работал с донесениями лорда Далмэди и яттмурского посла и заснул только на рассвете, отпустив предварительно спать своих советников.

А Ириену Альсу снилась война. Всё и все вокруг были в крови – визжащие, сбесившиеся от боли и страха кони, топчущие вопящих людей и нелюдей, осыпающих друг друга смертоносными ударами, живые, мертвые и раненые, и даже жидкая грязь приобрела кровавый оттенок. Над яттским полем стоял сплошной крик и грохот, от которого лопнула серо-стальная небесная твердь, проливаясь бесконечным дождем. Но и холодные струи не могли унять огня дикой сечи, вспыхнувшей под сыпавшимися с клинков искрами, распаленной тысячами сорванных в оре глоток и горячими потоками крови. Ириен тоже орал, не помня себя, рубя и закалывая людей, отсекая им руки и головы, протыкая насквозь. Он не слышал ни собственного рёва, ни душераздирающих криков, ни лязга и скрежета лат, ни звона мечей, словно слух отключился за ненадобностью. Только грохот собственного сердца и шум крови в ушах. Этот равномерный гул да вкус крови, наполнявшей рот после того, как кто-то древком алебарды выбил ему часть зубов, оставались единственными звеньями, связывавшими Альса с действительностью. Пожалуй, если бы какой-нибудь могущественный волшебник сумел остановить время и выдернул бы эльфа из гущи битвы, то Альс бы не смог даже имени своего назвать.

– Пощадите!!!

– Бей! За Митайту!

– Ни-ко-го не жалеть!

– Убивай!

– А-а-а-а! Не-э-э-эт!

Ириен проснулся, немного поворочался с боку на бок, унимая бешеный галоп сердечного ритма, и усилием воли заставил себя открыть глаза. Грязно выругался, но решил, что половины ночи ему будет достаточно для отдыха. Возвращаться в сон, обратно на недавнюю войну, эльфу не хотелось. Чем там все кончится, он уже знал.

Глава 2

КРОЛИЧЬЯ ЛУНА

Каждый сходит с ума по-своему.

Весна 1695 года

Те полтора десятка дней, которые следуют за весенним равноденствием вплоть до Арамидиля – праздника встречи весны, на севере принято именовать Кроличьей Луной. Безумное время предчувствия нового витка жизни, канун возрождения земли. Опасное время для слабых духом и телом. В Кроличью Луну кто-то кончает жизнь самоубийством или сводит кровавые счеты с тайными и явными врагами, а кто-то решает начать все сначала и решительно отказывается от прошлого. Считается, что даже боги в эти дни ненадолго покидают мир, оставляя его на произвол демонов и нечисти. Потому живым существам лучше не покидать надолго своих домов, особенно после захода солнца.

Но Альс торопился, как на пожар, наплевав на все суеверия и предрассудки. От Фадара в глубь страны вел Королевский тракт – широкий, выложенный серым кирпичом, с верстовыми столбами, придорожными трактирами и постоялыми дворами, облегчая дорожные тяготы всякому ступившему на него.

Где-то далеко остался неприветливый Ветланд с его дождями и ветрами. Затерянный на краю зловещего Хейта маленький замок Тэвр постепенно превращался в смутное воспоминание. Кенарду порой не верилось, что он столько лет прожил в невероятной глухомани, даже не помышляя о том, как живут люди в иных краях.

В конце концов, думалось ему все чаще и чаще, он видел лишь окраины огромной страны, и то потрясен до глубины души. А ведь существуют еще Тассельрад, Великий Маргар, Эрмидэйские острова и еще тысячи городов, которые он сможет увидеть собственными глазами. Есть Ятсоун, священный город, где не счесть храмов всех существующих богов, а есть еще и эльфийский Фэйр.

Ему почему-то казалось, что он обязательно все увидит и все узнает, а пока сделан только первый шаг. Право же, это обнадеживало.

Игергард поистине был великолепен во всем. Касалось ли дело мостов, дорог или замков, велась ли речь о полях и садах – все здесь было большое и добротное. Деревни поражали воображение ветландца заборами выше человеческого роста, некоторые были (страшно сказать!) кирпичные.

– Народ разбогател на военных поставках, – нехотя пояснил Альс столь высокую степень благосостояния игергардского народа. – На юге, ближе к Яттсу, Оньгъен разорил целые провинции. Там все не так благостно.

– Я понимаю… – протянул Кен.

Он помнил, что эльф участвовал в войне с оньгъе. И до колик завидовал. Еще бы! Настоящая война, настоящие подвиги, настоящие герои.

– Я читал историю оньгъенских Святых походов.

– Те еще были времена.

– А вы во всех принимали участие?

– Нет, – ухмыльнулся Ириен. – Только в последней. Мне хватило других войн.

Утром двадцать второго дня месяца алсир они перевалили через очередной холм, и с его вершины открылся величественный пейзаж долины Аларимы. Сама река пряталась где-то далеко в зеленой дымке густых лесов. Дорога петляла между рощ и полей, от одного селения к другому и в конце концов должна была привести к мосту– на границу провинций Олерой и Лейнсруд. Рядом Алар, от которого до Канегора, в общем-то, рукой подать.

– Так это ж близко, – удивился ветландец.

– Только кажется. В лучшем случае будем там к полудню седьмого дня.

Кен прикинул, сколько поворотов делает старинный тракт, и согласился.

– А напрямик было бы быстрее.

– М-да. Но напрямик пусть наши враги топают, – отрезал Альс.

Спорить с ним Кен не решился. Его устраивала дорога и возможность поглядеть на здешние места вблизи. Они продолжили путь, не задерживаясь в ближайшей деревне, где не нашлось трактира. Проехали мимо хутора, мимо мельницы, пока уже ближе к вечеру не оказались на окраине безымянного поселения, состоящего из десятка домов.

– Там что-то происходит, – сказал Кен, хвастаясь своим острым зрением.

– Точно. Вешают кого-то.

Присмотревшись повнимательнее, Кен разглядел, что толпа не просто стояла под новыми воротами на въезде в Деревню. Перекладину поспешно превращали в импровизированную виселицу. Обычная практика в игергардских селениях.

– Вмешаемся? – оживился рыцарь Эртэ.

– С каких дел?

– Так вешают же… – опешил Кен.

– Пусть вешают. Их право, – равнодушно отозвался Альс.

– А вдруг это самосуд?

– Так оно и есть. Зачем же нам лезть не в свое дело?

Голос у эльфа был такой мерзкий, что Кенарда просто передернуло от отвращения.

– Скажите еще, что это справедливо?! – возмутился он.

– А что заставляет тебя думать, что люди поступают со своей жертвой несправедливо?

Эртэ прекрасно знал, что селяне, если и вешают кого-то, так только того, кто не сможет сам защититься. За несколько лет службы в Тэвре он не слышал о случае, когда бы крестьяне расправились с настоящим разбойником. А ветландцы (даже холопы) славились своей свирепостью. Все больше речь шла о мелких воришках или старухах-шаманках.

– Давайте хоть посмотрим, кто – жертва.

– Я и так вижу. Взрослый мужчина, средних лет, – спокойно отозвался эльф. – Конокрад или насильник, не иначе. У меня нет желания любоваться висельником.

Но все же они подъехали ближе. Альс снова не ошибся. Не подвел его пресловутый эльфийский взор. Крепкие мужики под вопли своих жен и детей вязали веревку на шею избитого до полусмерти типа. Тот на самом деле выглядел здоровилой, не высоким, но широченным в плечах. Черная кровь запеклась на рыжевато-седых прядях, а лицо заплыло от побоев. Кенарду осталось подивиться, как селяне сумели изловить такого могучего мужика. И только он скрепя сердце решил признать правоту эльфа, как услышал то, чего никак не ожидал.

– Стойте! – рявкнул Альс, спрыгивая с Ониты.

Разумеется, его никто слушаться не собирался. Веревку уже сбросили с перекладины вниз и успели натянуть на голову жертвы до ушей.

– Я сказал – хватит! – проорал эльф и выхватил из ножен свои мечи.

Это возымело определенный эффект, потому что толпа притихла, а избитого типа оставили на время в покое.

– Чё те надо, господин эльф? – угрюмо огрызнулся самый старший из мужиков, по виду – староста. – Мы оньгъенскую сволоту вешаем. Ехай мимо, а коли хочешь, дык присоединяйся.

Кен изумленно воззрился на недодушенного пленника. Он впервые видел живого оньгъе. Но ни знаменитой бороды, ни «шипастого колеса» на могучей груди разглядеть не сумел.

– Этот тварь, чай, сородичей твоих резал без всякого счету, – снова подал голос староста.

– Этот человек – мой друг, – сказал эльф. – Отпустите его. Немедленно!

Глаза у эльфа были сумасшедшие, бешеные и яростные, об их раскаленное серебро разбивалась любая жажда крови.

– Маво старшого сына оньгъе убили! Тапереча моя очередь! – злобно закричал староста. – Вешайте сволоту!

– Нет! – воскликнул эльф и сделал шаг вперед. – Либо вы оставите этого человека в покое, либо я всех здесь положу. – Он бросил на селян исподлобья волчий взгляд. – Решай, чего тебе больше хочется?

И сделал еще один шаг в сторону пленника.

Кену стало немного не по себе. Он уже успел достаточно изучить сложную эльфью натуру, чтобы понимать одну простую истину: даже если бы это были не простые селяне, а целое войско – Альс не отступит. Ветландец колебался недолго, он тоже быстро спешился и обнажил свое оружие, став рядом с эльфом.

Противостояние длилось недолго. Сельские жители были не до такой степени воинственны, как могло показаться с первого взгляда. Мужики нехотя сняли с шеи оньгъенца петлю и толкнули в сторону незваных спасителей. Тот не удержался и упал на землю.

– Будь ты проклят, нелюдь! – кричали мужики.

Кое-кто из особо отчаянных даже попытался кинуть в их сторону камень. Но после того как Кен сделал угрожающее движение, их решимость испарилась, словно снег на сковороде. Камнеметатель взвизгнул и отбежал на безопасное расстояние.

– Пард! – сказал эльф и раскрыл объятия другу, опускаясь рядом на колени.

Верить собственным глазам Кенард не осмелился. Двое мужчин обнялись в пыли, заостренное эльфье ухо прижалось к разорванному округлому человеческому уху, стальная коса к седым пасмам, гладкая щека к колкой щетине.

– Эльфище… – хрипло простонал оньгъе, сжимая Альсово плечо. – Ты… вовремя…

– Традиции – дело святое, – откликнулся эльф. – Где твоя прорезная секира?

– А хрен ее знает… там же, где и борода…

Эльф помог другу подняться с такой заботой, на какую, как искренне полагал ветландец, Альс не способен принципиально. Роста извечный эльфий враг был небольшого, ниже самого Кена, но руки у него были толщины, которая сделала бы честь тангару-мореходу.

– Кен, мы на Руде поедем, – сказал эльф, подводя Ониту к Парду. – Ты сможешь усидеть в седле хоть не много, пока мы уберемся отсюда?

– Потерплю, – махнул рукой мужчина и, охая и скрипя зубами, с трудом вскарабкался на животное.

Распоряжение вылилось для Кенарда в странное… э-э-э… расположение. В седле впереди эльфа, словно девица с картинки в книжке про похищенную принцессу. Так взрослые катают детишек.

Эльфья лошадь была послушная, а злющая Руда могла запросто сбросить ослабевшего седока.

– Этот человек действительно ваш друг?

– Да.

– Но он – оньгъе!

– И что с того? Это не помешало ему спасти мне жизнь почти двадцать лет назад, – проворчал эльф.

– Так это что же получается? – продолжал его пытать Кен. – Если бы вешали незнакомца, то мы проехали бы мимо?

Его голос звенел от крайнего негодования.

– Проехали бы, – кивнул Альс, продолжая краем глаза наблюдать за другом-оньгъе.

Пард едва держался в седле. Как бы не свалиться ему под ноги Оните.

– Так же нельзя!!! Где справедливость?!

– Нет справедливости, – заверил эльф.

– А если бы вешали точно такого же ни в чем невиновного оньгъе?

– Кен, ты уймешься?

– Не уймусь! Получается, мы спасли этого человека только потому, что он ваш друг!

– Да! – внезапно рассвирепел эльф. – Только поэтому! И если ты не перестанешь меня донимать своими вопросами, то побежишь следом за нами на своих двоих. Понятно?

Свои слова Ириен подтвердил болезненным тычком под ребра твердым, как молоток, кулаком. Обиженный юноша затих. Память о похмельных побоях еще была достаточно жива, и Кенарду совсем не хотелось провоцировать злого эльфа на драку. Альс нервничал, а в таком состоянии он плохо контролировал свой гнев.

Путешественникам пришлось углубиться в лес подальше от дороги, чтоб их никто не потревожил. И пока Кен разжигал костер и готовил ужин из того небольшого запаса продуктов, который у них имелся, Альс занимался избитым оньгъе.

– Какие демоны занесли тебя в Игергард? Да еще в такое время.

– Времена не меняются, Ирье. Или ты хочешь сказать, что мне сейчас в Игергарде опаснее, чем тебе?

– Не хочу. Но ума у тебя не прибавило, Аннупард Шого!

– Куда уж нам-то до вас, мудрых долгожителей, – ехидно прошепелявил оньгъе. – А-й-й-йй!

– Не дергайся! Потерпи еще немного.

– Я всю жизнь тебя терплю.

В каждом движении, в каждом жесте эльфа по отношению к человеку было столько… внимания?.. заботы?.. Кем бы ни был этот Аннупард Шого, Альс действительно считал его своим другом, а может быть, даже побратимом. И, видимо, подобная забота была для них обыденным делом, чем-то, не требующим объяснения.

– Я так и знал, что ты появишься… Ух! – Оньгъе тяжело охнул, когда тонкие пальцы Альса коснулись кровоточащего мяса над правым глазом, в которое превратился весь его лоб. – Бороду сбрил, дурак старый! Думал, не узнают.

Эльф поглядел на него вопросительно.

– Веришь, увидел, как жмурика несут на погост, и рука сама сделала знак Вечного Круга, – охотно пояснил Пард. – Привычки – хорошие слуги, да плохие хозяева.

– Могли ведь и вздернуть.

– Н-да… было бы обидно вдвойне, – согласился смиренный, как жертвенный агнец, оньгъе. – Тем паче, что ланга снова собирается. Давно пора.

– Кто сказал? – вскинул брови эльф.

– А чего, теперь о таком деле принято писать прямо на заборах? – ядовито ответил вопросом на вопрос Пард. – Я Сийгина видел не так давно. Мэд с Тором еще с зимы перебрались в Игергард. Ты да я – вот тебе и ланга.

Альс ничего не ответил, продолжая обработку ран оньгъенца с таким рвением, будто не слышал и не видел ничего кругом.

– А ты откель будешь, вьюнош? – полюбопытствовал Пард после продолжительного разглядывания Кенарда.

– Из Ветланда, – с достоинством заявил Кен и представился, как положено, с поименованием рыцарского звания, собственного и родового имени.

– Вона что! – присвистнул оньгъе.

Тем временем Альс занялся рваной раной на спине. Раненый заткнулся, плотно сжимая зубы, чтобы не стонать от боли. Зато у Кена появилась редкая возможность рассмотреть все разновидности шрамов: от тонких, вроде светлых ниточек, до жутких жгутов с переливами синевато-багрового перламутра. Эльф шил аккуратно, почти встык, и, судя по всему, дубленая шкура оньгъе уже не единожды испытывала его искусство хирурга.

– Все. Готово! – объявил Альс.

Он лично наложил в деревянную тарелку Парду допревшей каши, выбрав самое неподгоревшее, посолил ее и сунул в руку кусок лепешки. Затем последовала добавка. А уж потом они с Кеном поделили остатки. После чего ветландец был сослан мыть посуду.

Эльф посмотрел в глаза человека пристально-пристально, словно вглядываясь во что-то одному ему ведомое.

– Я рад тебя видеть снова. Сам не думал, что буду так скучать, – признался Альс без доли смущения.

Человек странно улыбнулся в ответ. Он постарел. Шутка ли, пятый десяток к концу уж близится. Нет, сила еще есть, и сноровка никуда не делась, даже глаза той же пронзительной небесной голубизны, не выцвели ничуть. Может быть, поумнел маленько, и то вряд ли, ежели судить по недавним событиям.

– Альс, ты хоть теперь-то понял, что не след было нам расставаться?

– Понял, – согласился эльф.

– Слава Вечному Кругу! Мы все умрем когда-нибудь, но это не повод предавать старую дружбу и выбрасывать из жизни лучшие годы. Поверь, эльфище! – воодушевился Пард.

– А ты хоть понимаешь, что мброттское пророчество никуда не делось? Оно того стоит?

Эльф не ерничал и не язвил. Не тот случай. Никому не хочется умирать прежде срока, Пард тоже не был исключением из правила.

– Но побороться все равно нужно, – уперто гнул свое человек.

Они немного помолчали, продолжая украдкой разглядывать друг друга. Ириен по прозвищу Альс не изменился внешне ничуть. Да и что может сделать время с эльфом? Глаза все те же. Эти сияющие сокровища, которые двадцать лет назад заворожили дезертира-оньгъе, не потеряли ни блеска, ни притягательности. Пард с тех пор научился читать в них, как в книге. И он без всяких пояснений уже знал, что эльф перешел ту невидимую черту, которая странным образом отсекает «вчера» от «завтра». Будущее Альса было сочтено, и теперь он мог идти только вперед, наперекор всем проклятьям и пророчествам. И он шел. А Пард собирался разделить этот путь с другом. Иначе на что существуют ланги?

– Расскажи мне про Джасс, – произнес Ириен внезапно осипшим голосом.

Оньгъе как-то странно хмыкнул:

– Она проплакала целый день, потом поела с моей подачи и спать легла.

– Кто с ней остался?

– Никого. Всех прогнала.

Альс молчал, а оньгъе продолжил:

– Тор вернулся в Ролло, Сийгин следом за тобой махнул за море. В Тэссаре теперь лучным полусотником служит, женился, дите родил. Мэд потолкался еще в Маргаре, а потом подался в Игергард. Мне тоже поднадоел Инисфар, и я отправился в Даржу.

– Куда?! – не сдержал возгласа изумления Альс. – Ты же клялся, что ноги твоей не будет там.

– Ну, до клятвопреступления дело так и не дошло, – хмыкнул оньгъе. – Задержался в Банбане. Помнишь такой городок?

Эльф пожал плечами. Мало ли городков в Великом Маргаре?

– Лес сплавлял по реке. Целую зиму прожил в горах с артелью. Чуть не женился… Н-да… Не сложилось. Вид но, не до конца вычерпали мы свою судьбу. Рано разбежались. В Джасс словно все демоны вселились, завела делишки с Дрэгором Банном.

– А Ярим?

– А я ему нянька? – фыркнул злорадно Пард. – Принц – птица гордая. Не знаю, что там удумал Ярим. И где он теперь, не знаю, точно так же, как и про Джасс больше ничего слыхом не слыхал.

Узкое лицо Альса исказилось судорогой.

– Я найду ее. Она в опасности.

– Она, по-моему, в опасности с той самой поры, как из материнской утробы вышла. Хотя… ей, видно, на роду на писано весь свой век с эльфами хороводиться. Хм… да и мне тоже. То-то, я смотрю, ты весь как ищейка. Чуешь ее?

– Дурацкое слово…

– Сам дурак! Такую бабу кидать нельзя. Вы ведь когда смотрели один на другого, чуть кожу не сдирали взглядами.

– Ты бы закрыл пасть, – неласково посоветовал сварливый эльф.

– Уже. Закрыл и дрыхну. И тебе советую. Вон парень твой уже устал пялиться на нас из-за кустов. Эй, малый! Мы уже закончили секретничать. Спать будем.

Разумеется, вредный эльф первым поставил сторожить Кенарда. Но тот не сопротивлялся. Все одно не смог бы заснуть. Столько новостей за один раз. Так и башка по швам треснет от избытка раздумий. Не настолько был начитан и образован молодой ветландский рыцарь, чтобы знать, о какой такой ланге велась речь, но от одного этого слова у него холодело в груди, спазмы стискивали горло, а невидимый ветер обжигал лицо. «Ланга, ланга, ланга…» И слышались Кенарду легкие шаги, разговоры на шипящем незнакомом языке, и холодное синее пламя плескалось под веками. Имена, имена… орочье, тангарское, людское, эльфийское. Кто же они? Те, кого собрала ланга? Ему было страшно любопытно и до смерти хотелось узнать, кто такая Джасс, от одного только упоминания имени которой у эльфа менялся голос. Как-то не укладывалось в голове, что Альс может испытывать нежные чувства, любить женщину, тосковать за ней. В Тэвре, пожалуй, не нашлось бы ни единого человечка, который поверил бы в такую ересь. Эльф был сплетен из жестких сухих ремней, лишен какой-либо сентиментальности, даже его доброта и участие по отношению к детям тэврского барона выглядели как-то неестественно, точно мясистый нарост на старом, корявом дереве. «Джасс…» Шелест извлекаемой из ножен стали, завывание ветра, беспокойство и опасность. А что?! Вполне даже подходящее имечко для подруги такого существа, как мастер Альс. Кену представлялась эльфийка – прекрасная, ледяная, высокая, этакая женская ипостась самого Ириена.

За фантазиями и размышлениями время пробежало так быстро, как только это возможно. И Кен не поверил собственным ушам, когда услышал за спиной недовольный голос эльфа:

– Ложись спать, недремлющий страж.

Как, уже?

Кен готов был присягнуть, что в этот момент вроде как бы спящий господин Шого тихонько хихикнул. Друзья у Альса были ему под стать.

Дальше они поехали уже втроем. Вернее, сначала Альс купил у проезжего барышника смирного молодого мерина, не пожалев серебра, но изрядно потрепав торговцу нервы изнурительным торгом не на жизнь, а на смерть. Кенард как-то сразу воспылал приязнью к Парду, оценив тот, безусловно, положительный момент, что, во-первых, оньгъе оказался человеком открытым, искренним и приятным в общении, а, во-вторых, внимание Альса теперь безраздельно посвящалось вновь обретенному другу и, в-третьих, можно было просто расслабиться, не ожидая ядовитых окриков эльфа.

Этим двоим было чем заняться. Они разговаривали. Все разумные существа любят болтать меж собой, но в данном вопросе лангеры превосходили всех. О чем только не услышал Кен в промежутке между Бирном и Ала-Ром. О нравах даржанских наложниц и моде на собак. О леших погодах в Великой степи и климате в тюрьмах Ан-Риджы. О корабельных снастях и чудной штуковине, позволяющей смотреть на звезды, под названием телескоп. О маргарских разбойниках и жрецах, о золотоискателях с Хейта и оллавернских колдунах, о шелковых подштанниках и волшебных артефактах, о лесосплаве и кролиководстве. Слушать, не переслушать. И молодой человек к концу дня уже ерзал в седле, с нетерпением дожидаясь очередных посиделок после сытного ужина, когда оба лангера, устроившись поудобнее на одеялах, заводили свои долгие беседы. Кен беспрекословно исполнял все поручения и затихал, как мышь, дабы, упаси боги, не привлечь к себе внимания. Бывало, он и засыпал под журчание их голосов, не тревожимый до самого утра.

Однажды Кен проснулся еще до восхода солнца, разбуженный прохладой утреннего тумана, откинул влажное от росы одеяло и увидел картину невероятную. До того неожиданную, что пришлось для пущей достоверности протереть глаза. Вдруг это сон такой.

Эльф бродил между деревьями рощицы, под покровом которой они давеча заночевали, по пояс в тумане, сам похожий на призрак, и словно разговаривал сам с собой. Тонкие пальцы скользят по коре, губы шевелятся, и между ресницами сияет расплавленное серебро. И ведь не безумие, не горячечный бред после долгого запоя. Не смешно даже. А наоборот, хочется плакать от ощущения присутствия при разговоре с самим Создателем, похожем на удивительное таинство. Журчат ритмичные слова на забытом всеми языке, а о чем оно, не понять. Понимание ускользает, как шелковая нить из рук, как радуга на горизонте, лови не лови.

Кроличья Луна балует, не иначе.

– Красиво… – тихо сказал Пард.

– Очень, – согласился Кенард, бросая украдкой взгляд на задумчивого оньгъе. – Не понимаю…

– Чего?

– С кем мастер Альс говорит…

– С ветром, с туманом, с землей, с весной, – сказал тот. – Он ищет ответы там, где никто иной не сможет.

– Странно…

– Тебе предстоит еще много чего узнать странного, вьюнош, – сказал Пард. – И чего ты за эльфом увязался? Жил бы, как все.

– Я из Ветланда, – пояснил Кенард, считая свое происхождение достаточным основанием для любого сумасбродного поступка.

– И в Ветланде, я слыхал, люди живут.

– Тоже мне жизнь! – вспыхнул Кенард негодованием. – Загнивание и тоска.

Оньгъе не сдержался и хохотнул в кулак.

– Ага! Вот в чем дело! С Альсом не сгниешь от тоски, это ты верно подметил. В безвременной могиле – да, а от тоски-печали – ни в жизнь.

Кенард обиделся. Перечить немолодому здоровиле он не хотел, но и соглашаться не торопился.

– Мое дело!

– Спору нет – твое. Я ж не отговариваю, поздно уже, пропала птичка. Тебе теперь без эльфьих выдумок жизнь не в жизнь покажется. Понимаю. Сам такой.

Круглые и по-детски изумленные глаза ветландского рыцаря порядком развеселили Парда. Парень испугался, испугался непонятно чего.

– Тебе пояснить? Сам не видишь? – спросил оньгъе участливо.

– Нет! Поясни, – бодро ответил Кен, сглатывая вязкую от страха слюну.

В животе стало холодно и пусто. Есть такая шутка… Пард угадал ход мыслей молодого человека и отрицательно замахал руками, мол, не так понял.

– Нет, никто тебя не заколдовывал. Тут другое дело. Совсем иное. Он, – оньгъе кивнул на Ириена, – ну, как тебе сказать, точно узел на ткани жизни. Понимаешь, о чем я? На Альсе много чего завязано, Судьбой, Выбором, можно так сказать. Альс тебе не просто так – эльф с мечами. Он особый. Разве ты не видишь? Посмотри внимательно, парень. Вишь, ходит себе, разговаривает…

– Вижу…

– Так то не эльф, то сама судьба, – значительно сказал Аннупард и добавил: – Теперь она и твоя тоже. Не жалуйся потом.

– А что будет?

– Мы все умрем, – весело подмигнул оньгъе.

– Мы и так умрем.

– Но не своей смертью.

«Ну и хрен с ней, – вдруг неожиданно для себя подумал Кенард. – Не чужой же? Да и разве стезя воина не предполагает подобного финала? А если так, то чего переживать?» И сразу успокоился.

– Ну и пусть чужой, – заявил он Парду.

Оньгъе посерьезнел и, пожевав почти по-стариковски губами, молвил:

– В том-то и дело, вьюнош, что чужой смертью помирать еще тяжельче, чем жить чужой жизнью.

– Зачем ты так сказал?

– А что – соврал?

– Нет, но…

– Парень связался с лангером, пусть хоть немного понимает, что происходит.

– Ну, не знаю…

– Я знаю. Людям всегда нужен выбор.

– Но его нет.

– Да, но пусть это будет иллюзия выбора.

– Хм… очень по-человечески…

– Да уж. Мы мастера питать иллюзии.

– Сомнительное достоинство…

– У тебя и такого нет.

– Тоже верно.

– Ото ж!

Семнадцатого числа месяца олот 1695 года Драйк Дэвис был жестоко и немилосердно вытолкан взашей из отцовского дома. Впервые за почти тридцать лет сын Верховного командора оказался в положении, в котором большинство его ровесников, вне зависимости от происхождения, пребывали уж с десяток лет, то бишь наедине с тяготами и лишениями обычной жизни. В дорогу ему лорд Далмэди выдал вполне увесистый кошелек с серебром, чтоб уж не совсем бросать наследника на произвол судьбы. А, кроме того, дадены были четкие инструкции, как в Ятсоуне отыскать лорда Эрклиффа, какая информация из его изысканий более всего необходима для дальнейших действий и что делать в Канегоре в ожидании эльфа. Память Драйка редко подводила, но лорд Далмэди все равно заставил выучить список наизусть. Не иначе как для того, чтобы лишний раз унизить сына в его же собственных глазах.

При себе у облеченного важнейшей миссией молодого человека имелся меч, с которым он умел неплохо управляться, целая торба свитков и книг, а также запас еды на три дня. Но покидать Орфиранг, да еще почти сразу после празднования Нового года, Драйку не хотелось категорически. Пришлось бы пропустить прелюбопытную встречу у давнего приятеля, на которой будет сама Танила – прима столичных подмостков, певица и декламаторша. К ней Драйк испытывал некий интерес. И тут следует отметить, что сына лорда Далмэди если и интересовали прелести красотки Танилы, то лишь как приложение к ее великолепному сопрано, которое в паре с его баритоном должно было произвести на собравшихся неизгладимое впечатление. А впечатление как раз и было тем самым желанным итогом, к которому так страстно стремился всю свою жизнь Драйк Дэнис.

Странное дело, молодому человеку, довольно успешно осваивавшему иностранные языки, изучавшему философию, читавшему труды мудрецов, коих обожал цитировать, не хватало в последнее время именно всеобщего признания. Он так привык, что с ранней юности окружающие люди, пообщавшись с ним, приходили в восторг от его эрудированности и ума. И плевать, что папаша смотрел на отпрыска с плохо скрываемым раздражением. Драйк фонтанировал цитатами, умело ориентировался в философских течениях, отличал астрологический прогноз от астрономического и лихо осваивал все новые и новые области искусства.

Но время шло, его бывшие однокашники обзаводились семьями, связями, титулами, землями и влиянием, вливаясь в высшее общество и становясь его частью. А Драйк продолжал фонтанировать, но никаких видимых материальных выгод его богатое воображение и развитая риторика не приносили. Любой другой человек на его месте уже либо с голоду бы сдох, либо принялся бы вить семейное гнездо. Но у Драйка был могущественный папа и очень мало настоящих забот о хлебе насущном. О, нет! Назвать Драйка светским бездельником значило бы сильно погрешить против истины. Лорд Далмэди пристроил его в Почтовую службу, где Драйк не только перекладывал папки в шкафах, но и выполнял кое-какие, не слишком афишируемые поручения своего отца. Жалованье, разумеется, целиком шло на… самосовершенствование.

Процесс самосовершенствования продвигался вперед невиданными темпами (по мнению самого Драйка), а процесс самоутверждения (к его же ужасу) серьезно застопорился. Вся беда заключалась в том, что все меньше и меньше окружающего народа испытывало по отношению к Драйку Дэнису восторженное восхищение. Знания его на поверку оказывались весьма поверхностными, а общественное положение сделалось не слишком привлекательным. Чиновник, хоть и облеченный функциями официального представителя Тайной службы, оставался чиновником. Ни денег, как говорится, ни славы. А хотелось и того, и другого. Очень, очень хотелось, надо заметить.

Жениться Драйк не хотел, потому что не видел вокруг подходящей своему уровню развития кандидатуры среди девушек более низкого происхождения, а богатые невесты поглядывали мимо. Богатым девушкам требовались дворцы, драгоценности и наряды, чего у сына Далмэди не только не было, но и не предвиделось в обозримом будущем, ведь кроме него у лорда Дэниса имелось еще двое старших сыновей.

Однако Драйк так и не сумел пересилить свое желание спеть дуэтом с прекрасной Танилой и задержался в Орфиранге еще на пару дней. До условленной встречи в Канегоре у него было почти две дюжины дней. Куда торопиться? Зато, когда эйфория от снисканного у слушателей успеха кончилась, Драйк не на шутку перепугался гнева батюшки. Лорд Далмэди мог и на Запретном острове заточить.

Поэтому он что есть силы пришпоривал своего коня, чтобы поспеть в Ятсоун, и, будучи наслышан о вспыльчивом характере лорда Эрклиффа, мысленно готовился к ругани и выговору.

Ятсоун не пострадал во время последней войны, хотя армии Оньгъена отчаянно рвались к его стенам в стремлении стереть оплот мерзостного язычества. Но ни Хальдар, ни Тианда не пожалели сил и средств, чтобы защитить древний город, да и ополчение оказалось на высоте. Плоская, как стол, долина Яттса за несколько лет возродилась из пепла. Люди, орки, тангары и эльфы совместными усилиями отстроили городки и деревни, распахали истоптанные конницей поля, очистили колодцы, и лишь кое-где сожженные, корявые стволы на месте знаменитых яблоневых садов свидетельствовали об огненной поступи битв. Ятсоун вырастал из своих зеленых пригородов, словно диковинный яркий цветок. Купола храмов Старых богов, выкрашенные в традиционно яркие цвета, похожие на рукотворные холмы, высились над низкими домами горожан, над священными рощами, маня к себе неисчислимые тысячи паломников со всего континента. И если Даржа превосходила Ятсоун по количеству священных мест и пышности храмов, то именно последний всегда считался центром, где проходило обучение все жречество, особенно высшее.

Драйк с радостью влился в толпу паломников, стремившихся в Ятсоун к Арамидилю – празднику встречи весны, который в наступившем году обещал пройти с особой пышностью. За несколько дней, проведенных в дороге, Драйку пришлось ограничивать себя не только и не столько в еде, сколько в разговорах. Немного здорового флирта в придорожной корчме не в счет. Он истосковался по содержательной беседе и возможности испытать собеседника на прочность своими вопросами касаемо совершенно разных сторон жизни.

Поэтому Драйк сразу же присмотрел себе группку, состоявшую из четырех паломников примерно одного с ним возраста и достатка. Двое шли в храм Оррвелла, если судить по повязкам на лбу, а их товарищ, облаченный в траурные одежды, направлял стопы в обитель Двуединого. И возглавлял шествие жрец Аррагана в синем балахоне Посвященного шестой ступени. Довольно молодой мужчина с жестким и властным лицом прирожденного карьериста. Странная компания сразу привлекла внимание Драйка. Ему давно хотелось поделиться своими соображениями относительно божественных понятий с жрецом такого ранга.

Папаша Дэнис всегда знал, что его сыночек может присоседиться к любой компании. В чем в чем, а в этом у Драйка имелся подлинный талант. Пожалуй, жрец и не сумел отметить тот момент, когда проезжий молодец явно светской наружности стал его новым знакомцем и собеседником. Слово за слово, и вот уже жрец слышит произносимое самым задушевным тоном:

– А можно вопрос?

Соглашается. И все, коготок увяз.

Люди любят, когда их слушают, когда у них спрашивают совета, когда их жизненным выводам внимают, и необязательно с раскрытым ртом. Вполне естественное чувство сопричастности, когда предоставляется возможность не только выговориться от души, но и сделать это под благовидным предлогом помощи ближнему. «Испроси совет и обретешь друга», гласит народная мудрость, но в старину еще добавляли: «А сделаешь так, как сам решишь».

Драйку советы нужны были всегда, хотя пользовался он ими не так часто, как следовало бы.

– Я даже подумывал о том, чтобы начать учить людей хорошему. Вот как вы!

– Поздновато, конечно, – сокрушенно вздохнул жрец. – Служение начинается с раннего детства.

– Да я знаю, но ведь не только же в храме можно нести в народ просвещение?

– Вы желали бы преподавать в школе?

Нет, учить детишек читать «сорок восемь божественных откровений» Драйк совсем не хотел. Он хотел нести в народ свет добра и истины. Не больше, но и не меньше.

– Знаете, дарр, СКОЛЬКО людей утверждали, что то, что я им говорю, к чему призываю и чем занимаюсь, носит очень хороший, как они выражались, характер? Поднимающий просветляющий и одухотворяющий!

– Это в вас говорит ваша гордыня, – снисходительно улыбнулся жрец и подумал: – «Ну надо же, какой возвышенный и духовно развитый юноша!»

Ему было приятно думать, что на свете живут не только завистливые, злобные и коварные гады вроде его коллег по служению, но и добрые, умные и начитанные молодые люди, мечтающие о торжестве добра и справедливости.

– Можно еще вопрос?

– Можно.

– Вот скажите мне, уважаемый дарр, в какой степени допустима гордыня в отдельно взятом человеке?

– Гордыня греховна, потому что подразумевает вознесение человека до уровня Творца, что невозможно в принципе.

– А во мне очень много гордыни, дарр! – честно признался Драйк. – А еще поверхностность, летучесть, спешка, всезнайство и, видимо, банальный эгоцентризм.

Признаваться так признаваться, раскаиваться так раскаиваться, тем более что жрец-то уж может оценить по достоинству степень душевного самокопания своего нового знакомца. К беседе постепенно присоединились и остальные паломники. Теперь Драйк чувствовал себя, как рыба в воде, и был совершенно счастлив, пока вся группа благополучно не достигла ворот Ятсоуна. Там случайные попутчики разошлись каждый по своим делам. А Драйку Дэнису пришлось вспомнить, что его в Ятсоуне ждет ответственное поручение и лорд Эрклифф собственной персоной. Несмотря на свой удивительный образ жизни, сын лорда Далмэди не чурался светских разговоров и доподлинно знал, кто кому и кем приходится. Лорд Эрклифф представлял интересы вдовствующей королевы Миариль, пребывая вот уже более десяти лет ее бессменным помощником и советником. И простых заданий легату королевы не поручалось. Драйк должен был отыскать своего визави в одной из гостиниц, расположенных при храме Оррвелла. Искать пришлось долго. А если учесть, что по дороге попадается множество лавок, лавочек и лавчонок, где можно купить… лучше спросить, чего там нельзя купить, то дорога заняла в три раза больше времени, чем, могла бы при большей степени целеустремленности. Драйк сунул свой нос во все попавшиеся по пути полупустые храмы Пестрых богов, понаблюдал за процессией жрецов Яххана, готовящихся к высадке нового дерева в священной роще, съел пирожок с мясом, пока добрался до искомой цели.

Комплекс храмовых зданий представлял собой город в миниатюре. Сам по себе храм, тяжелой громадой возвышавшийся по центру, был окружен сотнями других построек, от бараков для паломников до купален, птичников и свинарников.

От центральных ворот широкая аллея, усаженная столетними оххрами, вела прямо к храму. В предпраздничные дни она была запружена народом до такой степени, что Драйк просто диву давался, как храмовая стража управлялась с такой громадной толпой. Впрочем, стражники в сине-белых туниках внушали уважение отличной выправкой и грозным видом. Большей частью эти здоровые крепкие парни были либо детьми жриц, либо подкидышами. Храмы Оррвелла всегда принимали излишние людские рты. Есть тысячи причин, почему ребенок становится ненужной обузой и помехой для собственных родителей или для одинокой родительницы. Когда в крестьянской семье рождается одиннадцатая девочка, то никто из родни не рад ее появлению на свет. Когда девчонка-прислуга приживает дитя от господина или его сына, то радости материнства ее, как правило, тоже минуют. А за детоубийство во всех цивилизованных королевствах полагается виселица. Но добрые жрицы Хранителя всегда принимали детишек, не испрашивая ни рода, ни имени. Надо ли доказывать, что паства Оррвелла год от года становилась все обширнее и многочисленнее?

Гостиница находилась практически рядом, чтобы небедные паломники могли наслаждаться отдыхом после утомительных молений. Было бы удивительно, если бы лорд Эрклифф поселился в менее престижном и комфортном месте. Драйк и сам не отказался бы пожить здесь пару деньков, чтобы вдоволь побродить по Ятсоуну и удовлетворить свое ненасытное любопытство. В этом городе всегда есть на что посмотреть. Возможно, он бы так и поступил, если бы…

Попросив хозяина гостиницы пригласить столичного гостя и удобно разместившись в кресле возле камина, Драйк и знать не мог, что уготовила ему судьба. Для начала она заставила вздрогнуть от дичайшего вопля, который переполошил всех слуг. Хозяин продолжал верещать, перемежая вопли причитаниями, что вселило в душу господина Дэниса некоторое беспокойство. Как правило, так не закричит самый чистоплотный хозяин заведения даже при виде самой огромной крысы на свете. Драйк поднялся по лестнице и понял, что ему стоит обеспокоиться еще сильнее. Дверь в комнату была распахнута, на ее пороге топтались перепуганные слуги во главе со своим несмолкающим работодателем. И когда Драйк заглянул ему через плечо, то понял, что попал в очень-очень неприятную ситуацию.

На полу посреди дорого обставленной комнаты лежал мертвец, а под ним растекалась большая кровавая лужа. Лорду Эрклиффу перерезали горло от уха до уха. И для Драйка Дэниса это была подлинная катастрофа. Сын Далмэди прекрасно понимал, что раз лорд Эрклифф убит, то все те важные сведения, что он добыл здесь, в Ятсоуне, исчезли, а следовательно, в Канегор, где назначена встреча с эльфом, ему ехать не с чем. Драйк пришел в ужас. Если бы не певческие опыты, то он оказался бы в Ятсоуне на три дня раньше, а следовательно… Выходит, что он по глупости своей подвел не только собственного папашу, но и всю Тайную службу, а заодно и вдовствующую королеву, чей советник лишился жизни, не успев исполнить свою миссию до конца. И это уже можно расценивать как государственную измену. За меньший проступок любой агент Далмэди отправился бы тотчас на эшафот. Призрак лобного места со свежей деревянной колодой и топором, в нее вонзенным, навязчиво замаячил пред мысленным взором молодого человека. Потрясенный вероятной перспективой сурового наказания, он застыл на месте недвижимо, как столб. Мысли бешеным калейдоскопом мелькали в гудящей от напряжения голове. Можно было забыть о том, чтобы удариться в бега. Папаша найдет и выроет из-под земли где угодно. Предупредить командора Элверта поздно, он как раз на полпути из Фадара в Квилг. Можно вернуться в столицу и пасть батюшке в ноги, но никакой уверенности в его прощении у Драйка не оставалось. В крайнем случае инсценировать покушение на самого себя тоже нетрудно, но… рано или поздно все тайное станет явным.

Драйк, разумеется, был человеком легкомысленным, но вовсе не подлым, чтобы опуститься до такого мерзкого обмана. Кроме того, он вполне отчетливо ощущал свою вину за провал всей операции. И искренне желал исправить ее в меру возможности. Вдовствующая королева внушала ему бесконечное уважение, и подводить ее хотелось менее всего.

– Разрешите! – сказал он самым суровым голосом, на какой только был способен.

Сам не ожидая от себя такого хладнокровия, Драйк Дэнис показал хозяину гостиницы охранную грамоту Тайной службы и с небывалой тщательностью осмотрел место преступления и мертвое тело. От вида и запаха крови его воротило, но молодой человек надеялся, что ему удастся обнаружить хоть какую-то зацепку. Скорее всего, то, что нашел Эрклифф, убийца забрал с собой. Даже не скорее всего, а точно.

«Оррвелл всемогущий! Ну хоть что-нибудь! Хоть ниточку, хоть кусочек!» – мысленно взывал Драйк, приходя в полное отчаяние.

И то ли подействовало близкое расположение храма Бога-Странника, то ли простой испуг помог мобилизовать внимание и проявить чудеса бдительности, но Драйк вдруг заметил то, что еще несколько мгновений назад упускал из виду. Крошечный обрывок бумаги, зажатый в ладони покойника. Потребовались титанические усилия, чтобы преодолеть отвращение и вытащить кусочек из пальцев, не померев при этом от ужаса.

«…еразрывная связь меж духом и телом Воплощения способствует переносу…» прочитал Драйк и впал в полнейшее уныние.

Поначалу Драйк Дэнис растерялся полностью и не на шутку. Главное и самое страшное, что спросить совета о дальнейших действиях в этом случае было не у кого. Рядом – ни отца, ни братьев, ни командора Элверта, и даже госпожи Дллави – учительницы по оролирсу нету, а она никогда не отказывала в советах по любому поводу.

Пребывая в расстроенных чувствах, Драйк отправился в трактир, припомнив старую истину, что на сытый желудок думается лучше. И в промежутке между луковым супом и жареной курицей его посетила гениальная в своей простоте мысль, подтвердив тем самым вышеупомянутую истину.

Лорд Далмэди говорил истинную правду, утверждая, что его отпрыск может заговорить кого угодно и при удачном стечении обстоятельств сумеет выдать желаемое за действительное. Ведь, судя по всему, эльф в Канегоре тоже не знает, что приготовил для него лорд Эрклифф, а следовательно, клочок бумажки можно выдать за искомую информацию. Мол, за что купил, за то и продаю. И пускай эльф сам разбирается.

Придумав такую комбинацию, Драйк повеселел, заказал себе пиво и всего после двух кружек обрел наконец душевное спокойствие. Великое искусство убеждать себя в собственной правоте еще ни разу его не подводило.

День клонился к вечеру, а конца представлению видно пока не было.

– Сейчас будет следующий, – деловым тоном сказала девчонка и насыпала Малагану полную ладонь леденцов.

И точно – дверь постоялого двора распахнулась в очередной раз, и полуживое тело вылетело из него, спланировав прямиком в жирную вонючую лужу. Брызги летели во все стороны, но до стоящей возле коновязи парочки не долетело ни капельки. Вот что значит удачно выбранное место.

– Это парень из Выселок, – обрадовалась непонятно чему орка. – Я его знаю.

– Ты мне лучше скажи, когда все это кончится? – лениво поинтересовался лангер, отправляя в рот липкую конфету. Чем-то же надо заняться.

Девушка задумчиво поглядела на раскиданные по двору тела, потом почесала спину и живот одновременно и молвила с самым невинным видом:

– Еще осталось трое. Тикра, Кэсил и Ушастый…

Мэд прикинул мысленно среднюю скорость выбрасывания драчунов и решил, что сможет подождать. У него было слишком благодушное настроение. Да и пачкать свою добротную одежду совсем не хотелось. Тем более что, похоже, для местных жителей драки на постоялом дворе были делом обыденным, как запах навоза в коровнике. Добровольная Малаганова собеседница, юная орка из касты ко-мер – «дневных», с сине-зеленой змеей кастовой татуировки вокруг тоненькой шейки, с удовольствием и подробнейше описала тутошние нравы, нежданно-негаданно обретя свободные и, самое главное, заинтересованные уши. По всему выходило, что Игергард в плане традиций мордобоя мало чем отличался от Маргара. Драки между молодыми бугаями с соседних улиц на почве выяснения, кто сильнее, оставались в чести и тут и там вот уже которое столетие. Мэд устал задаваться вопросом, почему такого идиотского обычая нет среди эрмидэйской молодежи. Ответа на него не существовало. Ну не принято было на островах ходить стенка на стенку.

Тем временем очередной соискатель славы кулачного бойца проехался пузом по смердящей жиже, всхрапнул и затих.

– Это сам Пьенто! – изумилась орка. – Что-то случилось…

И тут из дверей один за другим посыпались тела. Малаган предположил, что кому-то из добропорядочных постояльцев сие непотребство надоело. И он оказался прав. Когда последний из возмутителей спокойствия очутился в общей стонущей и матерящейся куче, наружу вышел довольно молодой мужчина вполне обычной наружности, рукава его льняной рубашки были закатаны до локтей, а косточки пальцев покраснели и опухли. Он явно был удовлетворен проделанной работой. Во всяком случае, бледные его губы расцвели улыбкой.

– Браво, сударь! – сказал Мэд. – Ловко у вас вышло.

Мужчина немного смутился.

– Если бы я не вмешался, то не осталось бы ни одного целого стула.

– А хозяин?

– Дык хозяин принимает ставки, – пояснила непонятливому островитянину девушка.

– И как у него настроение?

– Пивом сегодня угощает бесплатно. Он сорвал большой куш, – отозвался герой дня.

Такой расклад Малагана вполне устраивал. Его кошелек был полон, но, если есть возможность сэкономить, то грешно отказываться. Тем более что орка решила составить ему протекцию в собственном лице. Она доводилась хозяину гостиницы племянницей и из родственных чувств не хотела, чтобы приличный постоялец раскошеливался в другом месте.

Внутри царило радостное оживление, несмотря на полнейший разгром. Слуги уже начали уборку. Видимо, это занятие уже настолько вошло в привычку, что все проделывалось с невероятной скоростью и сноровкой.

– А почему бы не устраивать драку на дворе? – лениво полюбопытствовал Мэд. – Меньше все-таки убытку.

– Наши парни славятся своими кулаками аж на полпровинции, и к нам приезжают бойцы из других городов. А на дворе грязно, там свиньи ходят…

– Ну так построили бы специальный сарай для таких дел.

– И то верно! – удивленно воззрилась на нового постояльца девчонка. – Слышь, дядька Руфийн, чего говорит… Грит, можна построить сарай для кулачного боя.

Орк почесал в затылке. Его блестящее смуглое лицо выразило серьезнейшую работу деловой мысли, желтые глаза загорелись азартом, и даже ноздри стали раздуваться так, словно он уже учуял запах серебряных монет.

– А чё?!! С помостом, с лавками для глядетелев! И пущай се месятся!

Мужчина, раскидавший толпу драчунов, уважительно покосился на Мэда:

– Прекрасная мысль. В вас присутствует немалая деловая смекалка, господин…

– Малаган.

– А меня зовут Валлэ из Равила, – вежливо представился тот. – Землевладелец.

Сказано было так, словно от услышанного эрмидэец по меньшей мере должен был подпрыгнуть от восторга. Но Мэд впервые слышал про этот самый Равил и даже слабо себе представлял, в каких землях находится сей достойный град. Внешность господина Валлэ не давала ответа на вопрос о его истинном происхождении. Совершенно невыразительный взгляд зеленых глаз как приложение к незапоминающейся внешности. По мнению островитянина, весьма сомнительное достоинство, которое ценно лишь в агентах тайных служб. Но сей Валлэ на шпиона не походил. Да и не стал бы человек, состоящий на казенной службе, вмешиваться в обычную драку.

Что радовало путешественников по славному игергардскому королевству, так это расценки на жилье и еду. В Инисфаре на те деньги, что Мэд тратил здесь за целое шестидневье, можно было с трудом протянуть только от заката до рассвета. Потому Малаган чуть ли не с радостью расплатился за свой постой. Три серебряных ягра за пять дней, да где такое еще может быть?

– Желаете развлечься, сударь? – прощебетал рядом резкий голосок.

Мэд неторопливо оглянулся, чтобы обозреть обладательницу приторно-сладкого запаха дешевых духов вперемешку с засахаренными конфетами. Дщерь человечья едва доходила росточком островитянину до плеча, была белобрыса, тоща, востроноса и, похоже, торговала единственной выдающейся частью своего тела – пышным бюстом. Сие чудо природы вызвало у Малагана некое замешательство, потому что до сих пор он и вообразить себе не мог, что подобное изобилие способно произрастать на столь убогом постаменте.

– Тебе чего, кра…савица?

– Я спрашиваю, может быть, благородному господи ну потребно согреть постель? – бойко протараторила девица и бросила торжествующий взгляд куда-то за спину потенциального клиента.

Он проследил направление этого взгляда и наткнулся на трех размалеванных шлюшек – местный цветник плотских пороков. Многогрудая, видимо, была самой отчаянной из их числа.

– Будет, – просто сказал Мэд, ухмыляясь краем губ. – Вечером придешь в мою комнату.

Девица продолжала стоять рядом и растерянно хлопать ресницами. Она явно не рассчитывала на столь скорое согласие.

– Чего стоишь? Топай отсюда, – приказал Малаган.

Идея ему пришлась по вкусу. В смысле согреть постель посредством живой грелки. От мысли, что ее можно еще использовать другим образом, по прямому, так сказать, назначению, у эрмидэйца к горлу подступала тошнота. Продажная женщина продажной женщине рознь, иные шлюхи могли дать большую фору кое-каким княжнам по части манер, красоты и ума. И с некоторыми… Но белобрысое существо с коровьим выменем вместо груди не вызывало ни малейшей соблазнительной мысли.

Девка поторопилась исполнить повеление и косолапой походочкой затрусила в направлении лестницы, провожаемая участливыми взглядами товарок.

– Здорово! – завистливо молвил господи Валлэ, про наблюдавший всю сцену. – Вы умеете обращаться с женщинами, господин Малаган.

Тот пожал неопределенно плечами, не зная, что и сказать. С женщинами он обращался обыкновенно, не лучше и не хуже, чем с мужчинами, а также с лошадьми, собаками, кошками и прочими живыми существами. Демоны раздери, он же был аристократ по рождению. Кому как не ему уметь найти подход к любой женщине.

– Мне бы пообедать… – начал было он, обращаясь к хозяину заведения.

– Сей момент… Чего изволите?

– А что есть?

– О! – Орк мечтательно закатил глаза. – Каша с подливкой и домашняя колбаса!

Мэд приготовился услышать продолжение списка, но его не последовало. Нравы в игергардской глубинке были простые, и еда тоже изысками не отличалась.

– И?! – не поверил эрмидэ.

– Каша и колбаса… и пиво! – припомнил с трудом хозяин. – Я сваво слова держуся, сёдня пиво на халяву.

– Ладно, давай свою кашу, – фыркнул Мэд, убедившись, что его светские привычки начинают мешать ему же жить.

Обед не заставил себя долго ждать. В трапезной народу было всего ничего. Мытари – старый и молодой с медными жетонами на плащах, да торговец шерстью с приказчиком. Даже вездесущий господин Валлэ, землевладелец, куда-то исчез, перестав утомлять взор своим унылым видом и невысказанным вопросом в глазах. Оценив по достоинству жирную деревенскую колбасу и рассыпчатую, с пылу с жару, кашу с изрядным куском масла, Мэд покидать залу не торопился. Он медленно ел, аккуратно отламывая кусочки от свежайшей лепешки и отправляя их в рот, запивая все это чуть разбавленным пивом. Самая лучшая возможность без помех подумать, а поразмыслить было над чем. Например, над тем, где теперь искать Парда. Определенно они умудрились разминуться в Кармале. И Мэд простить себе не мог, что так надолго задержался в дороге. Оставалось только надеяться, что оньгъе додумается отправиться в Ритагон.

– Вы позволите?..

– Позволю.

Господин Валлэ, по всей вероятности, решил, что Мэд, не ровен час, заскучает без его восхитительного общества. Он воспользовался расслабленным настроением лангера и водрузил седалище на лавку напротив. Вид его был печален и выражал мировую скорбь, как у Несчастного Влюбленного из кукольного балагана, разве только на щеках черным углем не нарисованы были крупные слезы.

– Говорят, вы родом с самих Эрмидэев, – неуверенно пролепетал равилский землевладелец.

«Говорят!» – мысленно фыркнул Мэд. Его цвет кожи, лицо и прическа, его манеры и даже кличка его лошади не говорили, а прямо-таки вопили о том, где родился их хозяин. Тут не надо ни великого ума, ни проницательности больше, чем полагается человеческой природой, чтобы догадаться. А посему Мэд никак не отреагировал на не то вопрос, не то заявление господина Валлэ. На вкус Малагана, для человека, своими руками расшвырявшего толпу отчаянных драчунов, тот держался слишком скованно.

– Я часто бывал в Орфиранге и видел ваших соотечественников.

– Все может быть, – спокойно ответствовал Мэд.

– Что привело вас в Игергард?

– Жизнь в Тартоннэ с каждым годом становится все более и более однообразна, но я уже давным-давно покинул родину. Еще в ранней молодости.

– Я вас понимаю. Церковь Вечного Круга не слишком терпима к… инакомыслящим, – усмехнулся Валлэ.

– А вы, случаем, не адепт Церкви? – лениво полюбопытствовал Малаган.

Чересчур уж деликатно его собеседник заменил словом «инакомыслящий» слово «колдун». Ни нательного Круга, ни других отличительных знаков на господине Валлэ островитянин не заметил.

– О нет! – заверил равилец. – Просто, насколько я знаю, большинство эрмидэйцев, из тех, кто вынужден покинуть острова, обращают взор на юг. Даржа или Маргар более притягательны, чем Игергард.

– Я не исключение, – улыбнулся «инакомыслящий» Малаган. – Поначалу меня занесло именно в Даржу. В общем, я немало побродил по разным землям.

Он намеренно скомкал беседу, хотя мог бы пуститься в долгое описание своих странствий. Лишенное всякого объяснения чувство неприязни к господину Валлэ остановило бойкий язык эрмидэйца. А ведь ничего особенного в равилце нет. Обыкновенный человек, без капли дара, но то, что Торвардин смешно именовал «чуйство», нашептывало Мэду тревожные мысли.

– И куда вы намерены направиться? – продолжал вопрошать Валлэ.

– В Ритагон.

– Так нам по дороге! – обрадовался землевладелец.

«Где ты взялся на мою голову?» – обреченно поду мал Мэд.

– Поглядим, – неопределенно пожал он плечами.

Отделаться от господина Валлэ, против ожидания, оказалось проще простого. Едва только островитянин пригласил за свой стол племянницу хозяина постоялого двора, бледноликий приставала поспешил откланяться. «Женоненавистник», – окончательно решил эрмидэец.

Шлюшка терпеливо дожидалась возвращения клиента, смирно вытянувшись на кровати. Над одеялом сверкали только круглые зеленоватые глазенки и торчал нос. Мэд на девку внимания не обращал никакого, словно ее и в комнате не было. Он неспешно разделся, умылся из кувшина и развязал жгут на макушке, высвободив гриву из мелких косичек. В подштанниках и нательной рубашке, простоволосый и босой, эрмидэец вызывал у девчонки жгучее любопытство. Оставшееся между тем без всякой взаимности.

– Одевайся, милая, и выметайся, – заявил Малаган, кидая в девку ее же рубашкой.

– Чего?

– Проваливай, говорю. Ты мне постель нагрела? Нагрела. Боле не задерживаю.

– Так чего… не будем… э-э-э? – удивилась она и продемонстрировала свой необъятный бюст.

– Ты чего, спятила, красавица? Ты в зеркало-то смотрелась когда-нибудь? – спросил островитянин.

– А чо?

– А то, что спрячь свои телеса, ради всех богов. – Мэд поморщился: – Ты такую тяжесть таскать не устаешь?

– Все мое… – пропыхтела девчонка. – Вишь, им не нравится… всем нравится… мужик только рад… а этот?.. все высокородные – сволочи… только ночь угробила…

Она не на шутку обиделась и готова была вот-вот разреветься. Древнейшее из женского оружия, угроза слез, подействовало немедля.

– Я заплачу… – Он потянулся к кошельку.

– И за чего? Не, я – девушка честная. Мы к работе приученные…

Маленький подбородок взлетел к потолку, и разобиженная девица выскользнула за дверь в чем мать родила, сжимая рубашку в руке. Но не успел Мэд вздохнуть с облегчением, как она снова оказалась в поле его зрения.

– Ой!

– Чего «ой»?

– Там этот стоит… тип из Равила, – шепотом пролепетала шлюха и прижалась спиной к створке двери. – Можно, я подожду немного? Шибко боязно.

– А что, он тебе угрожал?

– Страшный он человек, это ж по глазам видно. Девки его как огня боятся.

Она стояла такая несчастная, голыми ногами на полу, трясущаяся не то от холода, не то от страха, что Мэд сдался.

– Ладно, ложись обратно, только в рубашке. Тебя как звать?

– Фивиль.

– Ты когда в последний раз мылась, Фивиль?

– Вчерась.

– Незаметно.

– Ну, третьего дня.

Ночи в начале весны бывают очень холодные, а сквозь щели в окне так и задувало ледяным ветром. Все равно нужно было быстрее согреться и, надо сказать, как показывает опыт, шлюхи в таких делах подходят не хуже иных других теплых предметов.

Девушка еще некоторое время робко пыталась снискать расположение Мэда в свою пользу, но быстро поняла тщету своих усилий, успокоилась и заснула. На ее счастье, храпеть она не храпела, иначе сразу бы была изгнана из постели. А вот Мэду не спалось. Попросту говоря, он не устал за минувший день настолько, чтобы заснуть сразу же, как упал на кровать. Спокойная жизнь в столице добавила Малагану барских привычек, но не в губительном для телесной силы количестве.

Первую половину зимы они с Торвардином провели в Орфиранге, потом перебрались в Квилг, а с первым теплом решили, что самое время собираться в дорогу и двигать в Ритагон. Удача, словно напоследок, решила одарить лангеров сполна всеми возможными радостями и удовольствиями. Женщины их любили бескорыстно, деньги легко лились в карманы, сами собой заводились друзья-приятели, а предчувствие скорого воссоединения ланги только придавало новых сил. Не побоявшись послевоенного отношения ко всем оньгъе, в Игергард вернулся Аннупард. Где-то в Тессаре осел Сийгин. Как говорится, все один к одному.

А Мэд… он с каждым днем чувствовал в себе все новые и новые силы. Волшебный Дар удивительным образом развивался, опровергая его же недавние заверения о посредственности своих возможностей. У Малагана стали получаться те вещи, о которых он раньше не мог и помыслить. Например, магия превращений. Теперь ему ничего не стоило наложить на себя или кого-то другого обманную личину, отвести глаза и создать любую иллюзию. Видимо, та часть себя, которую Мэд отдал за жизнь младенца в Тартоннэ, оказалась также и чеком на предъявителя, который он сумел оплатить. Считается, что все изменения, происходящие в жизни человека, – к лучшему. Но у неудавшегося великого герцога Эрмидэев такого ощущения не складывалось. Невзирая на удивительные успехи в магии, он с каждым днем ощущал себя все более и более отстраненным от жизни. Ледяной панцирь, растущий изнутри, свойствен всем сильным магам, и тут ничего не поделаешь. Другое дело, как все эти изменения обернутся для будущего ланги? Мысли Мэда плавно сместились на Ириена Альса. Эльф скоро даст о себе знать, без всякого сомнения. И тогда… О том, что случится после того как они все снова соберутся вместе, Мэд не пытался загадывать.

Наверное, стоит обвинить в излишней подозрительности Кроличью Луну, но мысли о господине Валлэ не давали Малагану уснуть. Он пялился в потолок, перебирая события прошедшего дня, строил всевозможные догадки и никак не мог смириться с недостатком фактов. Не дожидаясь, пока умственные мучения достигнут апогея, Мэд выскользнул из постели. В его сумке хранилось всё для необходимого ритуала. Более того, у Малагана имелся даже подходящий образец для личины. Для надежности он дал девушке вдохнуть ароматного снотворного зелья, и когда она стала дышать ровно и размеренно, приступил к основной части перевоплощения.

Тихий речитатив, плавность жестов, ясность мыслей и последовательность желаний – только так и плетется прихотливое кружево колдовства. Звук речи на староаддале способен заворожить сам по себе, но только сила мага может преобразовать условные изменения в реальность. Мэд осторожно смочил пальцы в свежеприготовленном зелье, и по мере того как руки его обрисовывали черты Фивиль, происходило наложение личины на его собственное лицо. Загляни в этот момент в комнату кто-нибудь особо любопытный, точно спятил бы. Мэда окутывало легчайшее облако молочного цвета, временами оно шло радужными пятнами, иногда вспыхивало синеватым сполохом. Но в итоге выходило, что одна Фивиль спала на кровати, а вторая, точно такая же, неотличимая, стояла над ней и нашептывала себе под нос что-то неразборчивое.

Затем удачная копия открыла окно и с немыслимой для оригинала ловкостью вылезла наружу, прямиком на крышу навеса, который защищал крыльцо от дождя. Ступая как можно более осторожно и тихо, Мэд подобрался к окну господина Валлэ и приник к щели в ставнях.

Подозрения его не обманывали, и Кроличья Луна была совершенно ни при чем. Невинный землевладелец расставил на полу несколько серебряных светильников, и, поместив в центр многолучевой звезды матово-белый каменный шар, общался со своим невидимым собеседником на ти’эрсоне. На самом настоящем эльфийском языке, в котором Мэд, в бытность лангером, поднаторел лишь в той мере, чтобы понимать только общий смысл разговора. Несложное заклинание обострило его слух до предела, но сквозь ставни до него доносились только жалкие обрывки фраз. Малаган затаил дыхание…

– …я постараюсь, лорд Арьятири… командор Элверт… да, разумеется… перехватить… лорд Арьятири… эрмидэец… тот самый… ланга…

От звука имени злейшего Альсова врага Мэд дернулся и едва не свалился с навеса. Нельзя сказать, чтобы Малаган так сильно испугался. Зеленая Ложа обычно редко лезет в дела людей, но сама по себе представляет немалую силу и если уж начинает серьезную игру против кого-то, в данном случае против Альса, то малой кровью дело не обойдется. А значит, все правильно. Ланга должна снова возродиться. С этим убеждением лангер-маг вернулся в свою комнату.

Утро разбудило Мэда ударами топора по дереву где-то во дворе. Он проснулся сразу, но еще некоторое время прислушивался, пытаясь определить, что же, собственно, происходит. Деревьев рядом с постоялым двором он не приметил.

– Что ж это Руфийну-то с утра неймется? – недовольно пробормотала Фивиль.

– А ты пойди погляди, потом мне скажешь, – посоветовал Малаган обманчиво ласковым тоном.

Непохоже, чтобы лангер обрадовался присутствию живой «грелки». Девушке полагалось исчезнуть еще до рассвета. Поэтому Фивиль послушалась беспрекословно.

– Чегой-то строют, а чего непонятно.

В отличие от гулящей девчонки, Мэд сразу догадался, что господин Руфийн решил поскорее воплотить давешнюю задумку в жизнь. Не исключено, что оборотистый орк всю ночь был занят подсчетом грядущих прибылей и, едва рассвело, распорядился начать постройку сарая для кулачного боя. О предприимчивости орков ходили легенды, уступавшие по красочности только байкам о вековечной тангарской скупости.

Мэд выпроводил девушку, дав ей на прощание целый полусеребряный ягр в возмещении морального ущерба. Лишь бы исчезла поскорее.

– А что же господина Валлэ не видать? – спросил он как бы невзначай у хозяина постоялого двора, когда спустился в трапезную.

– Еще до рассвета убыл. Шибко торопился. Прямо пятки у него горели, – пояснил орк. – Чего на завтрак изволите?

– А что есть? – по традиции поинтересовался Мэд, но без всякого энтузиазма.

– О! – Глаза орка закатились под лоб от нескрываемого восторга. – Каша с подливкой и домашняя колбаса. – Ухмылка на его лице была самая что ни на есть издевательская. – И пиво, – добавил он, на радостях потирая ладони. – Но уже не за так, а за деньгу.

Кто сказал, что в провинции живут одни лишь доверчивые простаки?

Глава 3

СЛУЧАЙНОСТИ ВСТРЕЧ

Женщины бывают разные… А у некоторых еще и меч есть.

Джасс, человек. Весна 1695 года

Утро случилось серое, холодное и неуютное. С тяжелых небес сочилась мелкая водяная пыль, мгновенно пропитывающая волосы и одежду всякого, кто встретил этот рассвет не в тепле собственной постели. Волны лениво накатывались на грязно-желтый песок, хрипло кричали чайки, а черные мокрые скалы стали невольными немыми свидетелями того, как к берегу медленно причалила лодка. Гребцы не поленились вытащить ее носом на песок, чтобы пассажирка могла выбраться, не замочив ног. Угрюмый старшой неразборчиво пробурчал, что неплохо было бы расплатиться прямо на месте, и несказанно удивился, когда получил в грязную ладонь золотую монету с узнаваемым монаршим профилем. Однако столь быстрое обретение вожделенной монеты почему-то заставило загребного решить, что с остальными деньгами госпожа путешественница расстанется с такой же легкостью. Вот тут-то его ждало разочарование, сопровождаемое чувствительным ударом сапогом в пах и последовавшим за ним купанием в ледяной воде.

– Кому-то еще нужны деньги? – спросила решительная пассажирка у остальной команды, небрежно вытаскивая из потертых ножен свой меч. – Нет? Это замечательно.

Легкой походкой человека, привыкшего к долгим пешим переходам, женщина пошла вдоль берега в сторону Лорарда, оставшегося в нескольких ги южнее. Толстая коса, едва достававшая до лопаток, задорно подпрыгивала в такт шагов. Сырость и ледяной ветер сделали пальцы рук путницы синеватыми, и она старательно прятала их в складках растянутого свитера крупной деревенской вязки, из тех, что носят рыбаки на северных островах. Толстые штаны пузырились на коленях, не скрывая свой преклонный возраст. Единственными приличными и добротными вещами в облачении женщины были высокие шнурованные ботинки с меховым отворотом и ножны ее меча, украшенные узорными накладками из старинной бронзы.

Едва заметная тропка начиналась там, где возле скал расступались бурые заросли кустов приморской колючки. В самом начале весны, когда на кустах не оставалось ни единого колючего плодика, здесь можно было ходить без опасений серьезно порезаться, а вот осенью эти заросли представляли собой непреодолимое препятствие. Тропинка, в сущности, была настоящим подарком для путешественников, и женщина не поленилась, проходя, обрубить особо отросшие за предыдущий сезон ветки. Говорят, что в старые времена воров иногда казнили, скидывая в заросли приморской колючки. Это считалось лютой казнью, похуже колесования. Тропинку же наверняка прорубили контрабандисты – подлинные хозяева здешних земель, потому что славный город Лорард испокон веков жил контрабандой из Тассельрада и обратно, благо граница пролегала рядом, да мелкой торговлей с поселками, расположенными ниже по реке. Только ленивый не тащил через кордон дешевую шерсть, пеньку и всякую домашнюю мелочь из здешней меди. А уединенный, отгороженный зарослями пляж прекрасно подходил для легких суденышек с двойным дном, курсировавших туда-сюда через призрачную границу.

Со своим появлением на Ахейских островах весна в этом году тянула до последнего. Бесконечные дожди и туманы никак не давали солнцу прогреть тощую бесплодную землю. Мокрый снег срывался почти до конца алсира. И вдруг нежданно подул теплый ветер, распогодилось, море из свинцово-серого стало веселым и синим, а кустарнички офола мгновенно украсились мелкими сиреневыми цветочками. Над камнями заструились струйки пара, как над шкурой овчарки, зашедшей с дождя к теплому очагу. Хрупкая северная весна пробудила островитян от спячки и хандры. Арамидиль – праздник встречи весны отгорел кострами под камышовыми куклами. С ними сгорало все прошлогоднее зло вместе с болезнями и голодом. С ними сгорела и последняя связующая нить между кераганцами и Джасс. На следующий день она покинула остров. Но прежде тщательно убралась в своем домике, оставив своей возможной преемнице и ткацкий станок, и травы, и посуду, уйдя, как привыкла – налегке, не обременяя себя ничем, кроме лишней смены одежды. До берегов Игергарда пришлось добираться в два приема. Сначала купеческая шикка доставила Джасс на Медные острова, а уж после она напросилась к капитану-пройдохе, на чью тикку охотилась половина игергардских пограничников. Более бандитской команды Джасс видеть не доводилось и в бытность свою подручной Дрэгора Банна.

Все-таки она чересчур засиделась на своих одиноких островах, задавшись однажды целью основательно потеряться среди неласкового холодного моря. Видят боги, она старалась изо всех сил, видят боги, то не ее вина, что ничего из попытки не вышло. Чашка с руной «край» раскололась совсем не зря. Она была только самым первым знаком, которых потом было так много, что и не сосчитать. Снились сны, не желающие забываться, гадальные пластинки ложились причудливым образом, заговоры получались необычные, но, самое главное, приносили ветра. В их прихотливых узорах заклинательница погод читала так же ясно, как начальник тайного сыска читает в зашифрованных донесениях агентов. Ветра говорили: «Беги, ибо ты в опасности! Беги и не оглядывайся! Беги, но не пытайся больше прятаться, это не поможет!»

Джасс и сама прекрасно понимала, что любая уловка срабатывает только один раз, а ее преследователи совсем не дураки. Не дураки и не ротозеи, а как раз наоборот – великие и могучие маги. Только тот, кто ничего не смыслит в волшебстве, может верить, что, стоит ему спрятаться получше, замаскироваться понадежнее, исчезнуть из поля зрения друзей и врагов, и уже никто и никогда не сможет выйти на его след. Опасное заблуждение, стоившее жизни многим и многим. Этому Джасс научил Хэйбор, а он знал, о чем говорил. Мир слишком похож на полотно, но не плоское, а объемное, и все в нем взаимосвязано так плотно, что даже травинка, выросшая возле дороги, может повлиять на жизнь проехавшего по ней короля. Что же говорить о том, как влияет на окружающий мир существование человека. Никто не знал, куда направлялся Хэйбор, никто в Храгассе не знал его имени, но спустя столько лет его нашли в захолустном, проклятом всеми богами городишке на самом краю мира. Нашли по тем невидимым следам, которые оставляет на лике мироздания каждая жизнь, будь то жизнь мотылька, или реки, или простого человека, или не простого человека. Насчет себя Джасс даже и не обольщалась. Она лишь пыталась увернуться от цепких рук чужой судьбы.

Приморская колючка вымахала выше человеческого роста, и ориентиром для Джасс служила вершина полуразрушенной круглой башни. Даже на первый взгляд история ее могла измеряться двумя-тремя тысячелетиями самое меньшее. Эти покрытые мхом камни помнили еще Темные времена, а возможно, и битвы Четырех Народов. Вблизи древнее сооружение выглядело очень внушительно, а уж если дать разгуляться воображению, то лет эдак пятьсот назад крепость должна была казаться устрашающим монстром. Нижний ряд кладки, глыбы размером с теленка, вросли в землю больше чем наполовину, но стойко сопротивлялись корням вездесущей камнеломки. Сохранилась даже лестница, ведшая когда-то на второй этаж. Джасс спокойно развела у ее южного подножия маленький костерок, заварила пахучую бодрящую траву и с удовольствием набросилась на сушеные яблоки, орехи и сухари. Путешествие по штормовому весеннему морю к улучшению пищеварения не располагало. Последние двое суток Джасс вообще ничего есть не могла.

Прихлебывая терпкий отвар тальфина на сытый желудок, можно было не торопясь подумать, что делать дальше. Плана у Джасс никакого не было. Собственно, план состоял в отсутствии всяческих планов. Только так и можно уходить от магического поиска. Идти куда глаза глядят, подчиняясь только внутреннему наитию и обычным дорожным случайностям. А от башни идти можно было в двух направлениях. Либо к тассельрадской границе и дальше в Биард, либо на юг через Лорард прямиком в Далмар, а там и до Ритагона рукой подать. Почему именно Ритагон? Ответ предельно прост. Оттуда можно было отправиться дальше, вдоль западного побережья, в те земли и страны, где влияние и власть оллавернских магов почти неощутимы.

Определенно, в бродячей жизни есть некая прелесть и очарование, и для того чтобы их в полной мере прочувствовать, потребно одиночество. Когда над головой летят облака, остро пахнет лежалой листвой и новорожденной травой, рядом встревоженно журчит и пенится ручей, петляющий между голыми еще деревьями, то исподволь забирается в душу предчувствие чего-то особенного, предназначенного только тебе одному. Не нужно быть колдуном, чтобы ощущать каждой порой кожи предвкушение радости, торжества и вечности, которое происходит в бесконечном круговороте жизни, круговороте рождений и смертей, цветения и увядания, воскресений и забвения. Впервые за несколько лет Джасс почувствовала это единение с миром, обычно теряющееся за обыденными и каждодневными заботами леди острова и хозяйки небольшого дома. На Керагане дни пробегали быстро, если она не ткала, то готовила, если не заговаривала амулеты, то ковырялась в крохотном огородике, а если ни то, ни другое и ни третье, то занималась своими прямыми обязанностями леди – предсказывала погоду. Тут не до единств и таинств.

Джасс неспешно шла вверх по течению ручья и к вечеру добралась до небольшого храма бога Небес. С точки зрения возможного ночлега небогатые провинциальные храмы всегда были предпочтительнее пышных столичных. Тем более что при храмах Аррагана редко возводили уютные гостиницы для паломников. Считалось, что ночь, проведенная под открытым небом, благотворно влияет на верующих. Джасс же не испытывала ни малейшего желания спать в продуваемой ветром палатке под храп соседки-паломницы. В провинции нравы всегда проще, а амбиции жриц ниже. Затерянные в глуши служительницы радовались каждому страннику и радушно предоставляли оному стол и кров в родной обители, а у Джасс имелось огромное желание провести ночь в настоящей постели.

Храм к празднику Арамидиля покрасили в веселенький голубой цвет, и он смотрелся, как нарядная игрушка, особенно на фоне старых мрачных мугров с черными, голыми еще, узловатыми ветками. Не зря эльфы называют это дерево «старая вдова». В толстых наростах на коре стволов при изрядной доле воображения можно угадать сморщенные страдальческие лица древних-предревних старух. Десяток жриц хозяйничали на подворье. Половина из них видом и возрастом могла соперничать с муграми, молодость двух тоже давно миновала, и три малолетние девчонки. Охраняло это бабье царство трое пожилых стражников из бывших солдат. Расчеты Джасс относительно гостеприимства жриц оправдались сразу и в полной мере. Для нее истопили баню, залезли в кладовку за остатками меда и сыра, да и потом не поскупились ни на чистые простыни, ни на удобное изголовье.

И наставницы-жрицы из Ятсоуна, и сестры-хатамитки, и даже маргарские контрабандисты полагали, что у Джасс скверный и неуживчивый характер. Отчасти это было правильное мнение, по крайней мере, она даже не пыталась его опровергнуть. Какой прок иметь покладистый нрав, если от него никакой радости? Однако наличие столь скверного характера отнюдь не мешало Джасс проявлять поистине ангельское терпение в нужный ей момент. Выслушать полнокровный, красочный рассказ главной жрицы о преимуществах удобрения розовых кустов куриным пометом и ни разу не зевнуть получалось лишь огромным усилием воли. Джасс даже припомнила кое-что из собственного скромного кераганского опыта, чем окончательно пленила пожилую даму, и в награду ей было великодушно предложено оставаться в храме столько, сколько она, «милая девушка», только пожелает. «Милая девушка» пожелала задержаться всего на пару дней, чтобы, как она выразилась, обрести силы после путешествия. Ничего лишнего придумывать о себе Джасс не стала и с чистой совестью задрыхла, едва коснувшись ухом изголовья. Как подсказывал ей немалый жизненный опыт, любую, даже самую наглую ложь, когда она искусно сплетена с чистой правдой, можно преподнести самому недоверчивому слушателю без боязни разоблачения. Поэтому Джасс решила изложить главной жрице свою, несколько подправленную, историю бегства с Керагана.

Славные добродушные служительницы бога Неба за долгую зиму так соскучились по гостям и новым лицам, что готовы были выслушать любую байку. Скрывать от них свой скромный дар Джасс не смогла бы, даже если б и хотела, чистосердечно признавшись, что прошла посвящение в ятсоунском храме, тем более что между жречеством Оррвелла и Аррагана никогда не имелось особенных трений. Женщины в Игергарде могли получить образование только при храме, до маргарского вольнодумия в северных королевствах еще не дожили и о женщинах-ученых из университета Майфаа слыхом не слыхивали. Бедным жрицам, запертым в маленьком храме, хотелось послушать про Ахейские острова, про тамошние обычаи и нравы островитян. Все они, уроженки окрестных городков и деревушек, никогда ничего дальше Лоларда не видели и даже на вездесущих орков глазели, как на диво. Словом, появление Джасс внесло в их жизнь свежую струю, и путешественниц попросту не хотели отпускать. Так бывшая кераганская ведьма задержалась в храме еще на целое шестидневье, наслаждаясь приятной компанией и на удивление небедной библиотекой. Старушка-жрица собирала богословские свитки, но ее увлечение мало кто разделял, а Джасс сама не ожидала, что так изголодается на своем острове по писаному слову.

Найти временный приют у жриц и ни разу не зайти в сам храм было бы, по меньшей мере, странно. Другое дело, что Джасс совсем не хотелось этого делать. Она, конечно, смиренно отправилась к алтарю Аррагана, но совсем не для того, чтобы молиться. Храм был очень старый, и из-за уединенности его ни разу не перестраивали. Низкий купол прорезало несколько узких наклонных световодов, через которые проникал внутрь свет, образуя колонны, сияющие среди вечного полумрака зала. В богатых храмах на трех ярусах вдоль стен всегда горели свечи и лампадки, создавая впечатление, что огоньки света плавают сами по себе в темном пространстве, но в бедном храме едва хватало средств, чтобы по праздникам зажигать масляную лампу возле золотого тора на алтаре. Впрочем, и без всякой подсветки священный тор светился сам по себе прямо-таки завораживающе, навевая сладкое томление. Как всякая жрица, посвященная в силу культа Старых богов, Джасс легко поддавалась «наколенной» магии, которую аккумулировали божественные символы. У Аррагана то был золотой тор, у Оррвелла – черный шар, у Сайлориан – перламутровая раковина, у Двуединого Куммунга – зеркальный диск, а у Яххана – священное древо. Силу тора она ощущала как ровное тепло, в котором не было обжигающей резкости шара или слепящего блеска диска. Но Джасс не любила подолгу находиться в храме без острой необходимости, рядом с алтарем Аррагана все невзгоды казались мелкими, а препятствия преодолимыми, опасное чувство мнимой защищенности убаюкивало, в то время как следовало быть начеку. Джасс не стала обижать жриц и выполнила все предписанные ритуалы, но ей хотелось покинуть святилище побыстрее. Старые боги плели для душ смертных крепкие сети и отпускали своих служителей с большой неохотой, точь-в-точь как престарелые, ревнивые родители – поздних балованных детей. В степи, да и на всем юге люди и орки с большей охотой поклонялись Великой Пестрой Матери, но в ее храмах Джасс никогда не ощущала тяжелого давления божьей десницы. Пестрая Мать, по-видимому, мелочностью и крохоборством не страдала.

От богохульных мыслей Джасс отвлекли резкие голоса и шаги. Она, повинуясь даже не рассудку, а скорее инстинкту, свойственному всякой дикой твари, которая ежечасно рискует стать добычей, змеей скользнула в неприметную полость под алтарем за два мгновения до того, как дверь резко распахнулась. «Шестеро мужчин и старшая жрица, – определила по шагам Джасс. – Причем двое – это храмовые стражники».

– Наверное, паломница уже ушла, благородные господа, – тихо молвила жрица, и старческий ее голосок не дрогнул.

– Откуда она явилась? – резко спросил один из пришельцев. Акцент у него был мягкий, еле уловимый для тренированного уха.

– Из леса, господин мой.

– Значит, вы не видели молодую женщину с короткой темной косой и мечом?

Этот голос казался ласковым, как у доброго дядюшки, но акцент тоже присутствовал. Джасс затаила дыхание от напряжения, хотя, судя по всему, старушка-жрица не собиралась ее выдавать. Но даже будь среди непрошеных гостей маг, он все равно не различил бы слабую ауру Джасс на фоне магии алтаря.

– Возможно, искомая вами девушка переоделась, – осторожно предположила жрица. – Тут в округе все женщины, как правило, темноволосы. Мы не стали расспрашивать паломницу, это не принято.

– А что у вас принято, леди? – ядовито поинтересовался первый из говоривших. Остальные бродили по храму, пытаясь высмотреть что-то в кромешной темноте.

– У нас принято накормить гостя, проводить в храм, а если потребуется, то и помолиться вместе с паломником, – невозмутимо ответила старушка. Вот уж кого тяжело было сбить с толку или, того пуще, смутить грозным тоном. – Вам стоит отправиться в Лолард, сударь мой. По моему скромному разумению, если ваша беглянка пожелала затеряться, то проще всего сотворить сие в большом городе.

Пришелец презрительно фыркнул, обозначая тем самым отношение к мнению жрицы и к величине города Лоларда.

– Ладно, я прошу прощения за беспокойство. Вот вам в качестве пожертвования.

Джасс не удержалась от улыбки. Арраган любил дорогие подношения вроде золота, бирюзы, позолоченных стрел и фигурок птиц. Незваному гостю, видимо, пришлось раскошелиться на целую золотую монету, до того горестным вышел его вздох, сопровождавший пожертвование.

– Спасибо, благородный господин, – разлилась в благодарности жрица. – Да будет благословен ваш род, вся ваша семья и весь прекрасный Яттмур.

Яттмур? Теперь настал черед Джасс прийти в недоумение. Кого угодно ожидала она обнаружить за своей спиной, но только не яттмурцев. Им-то что нужно? Теперь понятно, откуда этот мягкий акцент. Давненько она не слышала, как говорят уроженцы южной части долины Яттса, потому и не признала сразу. Бывшая кераганская заклинательница не торопилась покидать свое убежище, тем более что было о чем поразмыслить. Ей эти яттмурцы очень не понравились. С них все началось, вернее, не со всех сразу, а с одной маленькой девочки, носившей имя Джассллин, малолетней послушницы в Ятсоунском храме Оррвелла…

Ни жрицы, ни стражники не предали своей странной гостьи, не устрашившись угроз, не искусившись заманчивыми посулами, что несказанно Джасс растрогало и поразило. Очень давно люди не демонстрировали ей свои наилучшие черты.

– То были люди яттмурской королевы Тианды, – пояснила главная жрица. – По всем приметам, тебя искали, девочка. Все точно описали, и глаза, и волосы, и даже ножны твоего меча обрисовали в точности. Откуда только дознались?

«От оллавернских магистров, от кого ж еще», – раздраженно подумала Джасс. Ее неподдельное изумление визитом яттмурцев не укрылось от жриц, и те наперебой жалели бедняжку, попавшую в такую неприятную историю. Ничего хорошего от десятка вооруженных до зубов преследователей они не ожидали, прекрасно понимая, что пока в верхах разберутся, что к чему, женщину ждет позорный плен или насилие. В том, что эти поиски вызваны неким недоразумением, никто не сомневался. Джасс тоже хотелось сослаться на нелепую ошибку, но в ее жизни случилась только одна ошибка, которая исчерпала все грядущие ошибки на несколько перерождений вперед.

– Теперь тебе в Лорард дорога заказана, – резонно заметила жрица. – Я бы на твоем месте отправилась прямиком в Ритагон. Город большой, народу много, и людей и нелюдей, как-нибудь затеряешься.

Старушка дала весьма дельный совет, сама того не подозревая. Ритагон не зря называли северной столицей Игергарда, второй по величине город королевства кое в чем затмевал Орфиранг, а герцоги Лейнсрудские, его исконные властители, были богаче самого короля. Люди и нелюди жили там бок о бок уже не одно столетие, и город не зря считался самым космополитичным на континенте. Там всегда находилось место и для тангарских кварталов, и для своеобразных особняков эльфов, и для шумных оркских рынков, и ни разу за всю историю не было погромов. У Ритагона имелся один только минус в глазах Джасс. Там вполне мог находиться Ириен. Эльф любил этот город, даже когда-то купил там дом. И ничто не мешало ему жить сейчас на уютной улочке в Нижнем городе. И сколь бы велика ни казалась столица Лейнсрудского герцогства, но Джасс не стала бы ручаться головой, что они с эльфом обязательно разминутся. Вернее, она не могла дать себе никакой гарантии, что многократно разыгрываемая в воображении сцена встречи не обернется катастрофой для них обоих.

Джасс сердечно попрощалась со жрицами и под дружный рев малолетней части послушниц исчезла в подлеске, сияющем яркой свежей листвой. Она не поленилась переодеться в поношенное платье из коричневой немаркой шерсти, прикрыла голову домотканым покрывалом, а меч спрятала под широким плащом. И когда она попросилась присоединиться к маленькому каравану крестьянских телег, на нее никто лишний раз не посмотрел. Простая одежда бедной горожанки сделала ее почти невидимкой. Все равно волшебного дара Джасс не хватало для настоящего отвода глаз. Что для любой приличной магички азы, то для нее недосягаемые высоты. Зато Джасс умела быть неприметной, обычной и неинтересной. Мимо проезжали благородные господа на горячих скакунах, среди которых могли быть и яттмурские следователи, и агенты оллавернских магистров, да кто угодно, но никто и головы не повернул в сторону простолюдинки с опущенными глазами. Никому не было дела до низшего существа, недостойного ничьего внимания.

Последняя война в итоге своем отразилась на жизни всего севера только положительно. Хальдар Игергардский всерьез занялся лесным ворьем, прибрав под тяжелую длань закона самые отдаленные провинции своей страны. Об этом Джасс узнала, пока путешествовала с обозом хлеботорговцев. С разбойниками и душегубами королевские шерифы особенно не церемонились, не скупясь на крепкие веревки и высокие виселицы. Еще пару лет назад каждый королевский тракт был по обе стороны увешан разлагающимися телами любителей чужих кошельков и добра. Хальдар столь же решительно расправился с мародерами и дезертирами, этим вечным проклятьем каждой войны. Их упорно сажали на кол до тех пор, пока не кончились все любители опробовать на мирном населении методы военных лет. Одновременно увеличились налоги, но простые горожане, крестьяне и купцы были готовы мириться с таким неизбежным злом взамен на безопасность проселочных дорог и улиц городов.

Обоз двигался медленно, колеса телег подпрыгивали на ухабах, и это мерное покачивание, монотонный гул голосов да бесконечный мелкий дождик настраивали все мысли на размеренный лад, когда одна ленивая мысль цепляется за другую, не менее ленивую и так далее, пока разум не скатывается в дрему. Но это даже к лучшему, ибо ничто не выдает так беглеца, как его страх. Страх сочится из всех пор, как пот в жаркий день, и для мало-мальски опытного мага он так же отчетлив, как кровавый след раненого оленя для стаи волков.

В природе все находится в гармонии, у волчицы рождается волчонок, из воробьиного яйца проклюнется воробей, а от пчелы произойдет только пчела. Хищник порождает мясоеда, а дичь знает о своем предназначении еще в материнской утробе. Но люди все переиначили, все поломали, вот и живут в мире, готовом в одночасье стать вверх тормашками. Только в их роду хищник может обернуться добычей, и наоборот. Вот ты крадешься по теплым следам, и хлоп – в спину уже воткнулись острые клыки. Познавшая в Хатами сладость охоты и вседозволенность сильного, Джасс однажды и сама обнаружила, что теперь настал ее черед бежать и прятаться. Кто хоть раз испытал, каково быть дичью, гонимой и нещадно преследуемой жертвой, тот никогда не забудет тонкий зуд под кожей, появляющийся от чужого взгляда, брошенного как бы невзначай. И тогда глаз начинает замечать самые неприметные мелочи, детальки, намеки, знаменующие собой стягивающийся круг преследования. Магистр Хэйбор не зря вложил в головку своей последней ученицы не столько умение обращаться с мечом, сколько дар ощущать невидимые признаки опасности, почти предугадывая события ближайшего будущего, словно заранее знал, что именно эти умения пригодятся в наибольшей степени. И, конечно, сделал он это совсем не из любви. Нет, Хэйбор никогда не любил ее ни как дочь, ни как женщину, сколько ни старалась Джасс себя убеждать в обратном в наивные годы юности. Приятно, разумеется, думать что чародей-воин встретил на морском берегу вместо чудовища юную деву и отдал ей свое суровое, гордое сердце. Ха-ха-ха. К моменту их встречи Хэйбор прожил лет двести, а для людей подобное долголетие является роковым. Любовь и привязанности теряют власть над таким человеком, особенно если столько лет он посвятил служению и долгу. В отличие от настоящих долгожителей – эльфов, все людские маги, продлевая свою жизнь заклинаниями, рано или поздно превращаются в существ с очень холодной кровью, стальными нервами и рассудком, способным точно вычислить выгоду из собственной смерти. По большому счету, ее всемогущий учитель был столь же добр, сколь добры камни мостовой, и милосерден, как луна Шерегеш. Джасс подозревала, что, воспитывая ее, Хэйбор преследовал какие-то далеко идущие цели, ей совершенно непонятные. Возможно, она сама по себя являлась живой его насмешкой над всеми магистрами Оллаверна, говорящим доказательством его правоты в давнем споре с Хозяином Сфер. Этого уже никто не узнает. Но Джасс на него не обижалась, вернее сказать, уже не обижалась. Как ни верти, а лишь благодаря его выучке она до сих пор оставалась жива.

Ощущение опасности разорвало дремоту Джасс, взрезав сон, как нож старое полотно, заставив мгновенно насторожиться и сосредоточиться на невидимых глазу потоках чужой силы, текущих вдоль лесной дороги. Впереди, судя по разговорам в обозе, имелся небольшой придорожный трактир, и там определенно была засада. Но организовавший ее маг не слишком заботился о секретности. Подобно струйкам теплого дыма струились над землей тончайшие сплетения заклинаний, и, даже едва различая их силу, Джасс просто задохнулась от зависти и бессильного гнева. Она почувствовала себя мелкой беззащитной тварюшкой вроде зайчика.

«Весьма точное сравнение, – с горечью подумала она. – У зайца и уши большие, чтобы слышать каждый шорох, и ноги сильные, чтобы быстро бегать, и расцветки он подходящей, чтоб не заметили, а толку? Без острых зубов он обречен рано или поздно стать обедом для лисы. Нет, ну почему она в самом деле не такая всемогущая, какой представляется великим магистрам из Оллаверна?»

Джасс в такие моменты истово молилась сущим богам, Создателю и демонам всех девяти ледяных преисподней, чтобы души леди Моры и леди Чиколы были наказаны вечными муками на дне самого глубокого из Нижних миров. Потому что, если это не так, то тогда нет в мироздании справедливости, и не было никогда, и не будет.

Аларская дорога шла по лесу, и на счастье Джасс он уже успел одеться молодыми нежными листьями, иначе ее змеиный прыжок в кусты не принес бы никакого ощутимого результата. Она затаилась, вжавшись в мокрую прошлогоднюю листву, остро пахнущую грибами и тлением. Надежда на то, что на единственной людной дороге «погонщики» не додумаются поставить дозорного, была по-детски наивной. «Разленилась ты, дорогуша, на своем дремучем острове, одичала и одурела от одиночества», – разозлилась на себя Джасс. В лесу ее искать будет гораздо труднее даже очень опытному магу, но и выжить по весенней лесной бескормице тоже задачка не для слабака. Из оружия у женщины был только меч, а в кустах от него мало пользы. Джасс забралась поглубже в чащу, переоделась в привычную мужскую одежду, а платье аккуратно уложила в мешок для иного подходящего случая. Она решила дождаться темноты и подобраться к магической засаде поближе. Любопытство глодало ее изнутри, как пьяницу поутру жажда опохмелиться. Джасс, конечно, понимала, что если она и увидит лицо всего лишь одного из многочисленных своих врагов, это все равно ничего важного ей не даст, но желание снова проверить свой скромный арсенал сил было слишком велико. Велико искушение ощутить свое мизерное минутное превосходство над кем-то неизмеримо более могущественным. Наверное, выдайся такая возможность, Джасс не преминула бы заглянуть и в глаза самому Хозяину Сфер. Хотя она заранее знала, что она там могла увидеть. А ничего! Спокойную уверенность в своей незыблемой правоте, которая заставляет Великого архимага гоняться по всему континенту за женщиной, всех талантов которой хватит только на плетение ковриков да предсказание погоды в рыбачьем поселке. Джасс почему-то была совершенно уверена, что взгляд Ар’ары ничем не отличался бы от взгляда Хэйбора. Та же вымороженная пустыня совершенного знания всех и вся, то же прохладное любопытство испытателя, изучающего редкостный вид бабочек, то же необоримое стремление докопаться до сути вопроса, отпрепарировать тайну и расчленить душу.

Разделив остатки припасов, которыми добросердечные жрицы снабдили ее в дорогу, на три части, Джасс съела только одну, запив маленькую лепешку с медом и два сушеных яблока водой из ручья. По крайней мере, еще два дня она сможет провести в лесу, обходя стороной обитаемые места, а там дальше как получится. Колдунья выбрала местечко посуше, под широкой и плотной кроной ели, свернулась на ковре из желтых иголок клубочком и заставила себя заснуть, словно провалилась в глубокий колодец с черной водой, камнем канув на дно. Старая степняцкая привычка неизменно помогала не томиться попусту ожиданием, когда можно лишний раз отдохнуть.

Проснулась в предзакатных сумерках, на удивление бодрая и свежая. В бытность свою на Керагане Джасс старалась среди дня не спать, чтоб остаток времени не мучиться от головной боли и дурного настроения. Самое время подобраться к таверне, пока еще светло и можно найти дорогу.

Рассмотреть, как называется заведение, Джасс не смогла, но окна таверны светились в наступающей тьме теплым зовущим светом, и подкрасться к ним не представляло для нее никакой сложности. Пахло изнутри просто одуряюще, и впору было беспокоиться, как бы там внутри не услышали голодное урчание ее желудка, рядом с таверной произрастало старое дерево, на его толстых ветвях могло разместиться несколько таких, как Джасс, без всякого риска свалиться и сломать слишком длинную от любопытства шею. Джасс со всем возможным удобством расположилась на ветке, с которой очень легко было наблюдать за всем происходящим. Таверна была полна народа, жующего народа, пьющего пиво и дешевое вино, играющего в тонк. Недавних своих спутников Джасс не обнаружила, хлеботорговцы не стали задерживаться даже на ночлег. Зато за столами сидело полно разнообразного люда. Джасс приметила старика-писца с тремя мальчишками, нескольких странствующих жрецов, семью тангаров, парочку полуорков, бродячего жонглера и девчонку с дрессированной пятнистой крысой. Пестрая компания, ничего не скажешь. А вот и маг собственной персоной. С первого взгляда молодого человека со светлыми чуть вьющимися волосами можно было принять за небогатого дворянина. Недорогая одежда пошита великолепно и в соответствии с модой, украшения подобраны со вкусом, хотя сами камни простые и неброские, лицо чистое и гладко бритое. Однако Джасс знала куда смотреть. Смотреть надо в глаза, а они у господина мага прохладные, нелюбопытные, слегка отстраненные, невзирая на молодость и здоровый цвет лица. Словно стеклянные пуговицы, пришитые на чужое новое платье. Бывшая кераганская колдунья внимательно всматривалась в молодого волшебника, старательно запоминая мелкие детали, впечатывая в память образ, который, если запомнить правильно, будет проступать сквозь любые личины, иллюзии и обманы. Волшебники, тем более маги из Оллаверна, способны менять сколь угодно обличья с помощью иллюзий.

Ириен когда-то научил ее обходить такое сложное колдовство, почти не пользуясь собственной слабенькой силой. Истинную сущность очень сложно спрятать, если полностью не перевоплотиться в другого человека, а для того чтобы это сделать, нужно обладать большим могуществом и колоссальной волей. Поэтому волшебники, накидывая обманную личину, изменяя полностью черты лица, рост и комплекцию, обязательно сохраняют что-то свое собственное, что-то принадлежащее только им. Вот, к примеру, этот маг мог превратиться внешне в кого угодно, но, оставив в неприкосновенности при этом чуть желтоватый оттенок кожи и форму рук, оставаться самим собой. Оттого Джасс и старалась изо всех сил, составляя мысленный список отличительных примет молодого человека. Она даже есть расхотела. Жареная колбаса с чесноком, свежий хлеб, яйца в соусе, пирожки с мясом утратили над Джасс свою почти магическую власть. Теперь у нее тоже было оружие, скромное, но верное.

Кроме всего прочего, наблюдения за постояльцами таверны, за писцом и его пострелятами навели Джасс на нужную мысль. В Ритагоне у нее имелся один знакомый, о котором не должны были знать оллавернские магистры. Это был старинный друг Джиэссэнэ, владелец лавки со странным названием «Разные вещи». Тангар, кстати.

Вот и снова ее словно подтолкнули в сторону Ритагона, ненавязчиво и мягко, но в такие случайности Джасс уже разучилась верить. Знать бы еще, с какой целью и кто это сделал. И добро, если это не окажутся коллеги светловолосого волшебника, который так изящно поглощает кусок мясного пирога, орудуя посеребренным ножичком, чтобы невзначай не испачкать одежду жирным соком.

Джасс уже собралась было слазить на землю, вдоволь удовлетворив свое любопытство, когда в трапезную зашли четверо в полосатых плащах, при мечах, настороженные и недоброжелательные. Хмурые, цепкие их взгляды быстро обшарили лица посетителей, портя и настроение, и аппетит. Затем один из пришельцев ткнул пальцем в господина мага и что-то сказал своим спутникам. Ах, ну почему она ничего не способна услышать сквозь толстое дешевое стекло, как удалось бы на ее месте любой настоящей магичке? Проклятье! Впрочем, намерения полосатых плащей стали понятны сразу и без слов. Они выхватили свое оружие, обнаружив притом изрядный арсенал. Два меча, тяжелый арбалет, нож и дубинка. Не многовато ли на одного молодца, вооруженного лишь тем самым тоненьким ножичком, да еще с кусочком пирога на острие? По всему видно, пришельцы не слишком хорошо знали, с кем связываются, потому что Джасс не поставила бы на их успех и гнутого медного итни. Меч и арбалет – это здорово, но не против оллавернского мага. Правда, один все же успел метнуть в юношу нож, но совершенно без всяких для оного трагических последствий. Джасс едва не прокусила себе язык, когда увидела, как светловолосый волшебник в ответ только махнул рукой и нож бессильно упал на пол, а держащий его усатый тип последовал вслед за ним, извергая из горла фонтан крови. Но потеря бойца не смутила оставшихся в живых умников в полосатых плащах, и они продолжили начатую баталию, полагаясь на свое численное превосходство. У Джасс не было никакой причины отдавать свою симпатию ни одной из сторон, и потому она с одинаковым восторгом отмечала каждую удачную атаку и контратаку. Полосатые вызывали некоторое уважение упорством и целеустремленностью, но и маг оказался парнем находчивым. Он с одинаковым мастерством пользовался и волшебством, и кочергой, и кувшином вина. Не только Джасс по достоинству оценила зрелище, потому как посетители лишь разбежались в разные стороны по углам и теперь не торопились покинуть таверну, наблюдая за побоищем с нарастающим интересом. Даже старичок-писарь. Даже дрессированная крыса, умостившись по такому случаю на макушке у своей маленькой хозяйки. Разумеется, магия вкупе с незаурядной решительностью победили тупую грубую силу, и волшебник остался в гордом одиночестве над грудой бездыханных тел. Но считать, что он совсем не пострадал, было явно преждевременно. Глубокая рана в плече могла уравнять молодого мага с его поверженными противниками. Кровотечение было настолько сильным, что даже наговор, который он бормотал без остановки себе под нос, не смог остановить кровь. Победитель быстро становился белым, как полотно, и с радостью согласился на помощь, когда жонглер и хозяин таверны в длинном фартуке под руки повели его в постель. Джасс же, в свою очередь, не поленилась проследить, где зажжется свет в окне, чтобы определить расположение его комнаты.

Маг потерял много крови, и это было очень хорошо. Много крови означает много сил, а много потерянных сил – это, прежде всего, резкое уменьшение магической силы. Джасс возбужденно потерла мигом вспотевшие ладони. Такой редкий шанс упускать нельзя ни в коем случае, иной возможности может не представиться вообще. Главное – не бояться. Волшебник до самого утра обречен на слабость, не имея возможности воспользоваться амулетом до тех пор, пока не восстановится объем крови. Во всяком случае, так должно быть.

Но Джасс никогда не была робкого десятка, так и не сумев за годы тихого ахейского служения отвыкнуть от привычки бросать вызов судьбе и удаче. И никто из знавших её людей и нелюдей не удивился бы, увидев, как бывшая кераганская леди осторожно перелезла через забор на хозяйственный двор и решительно направилась к дверке, ведущей на кухню. Упустить миг, когда она сможет допросить настоящего мага из Облачного Дома, Джасс просто не могла. Этот парень заплатит ей за все годы бегства и унижений, решила она для себя. В руке она крепко сжимала нечто гарантирующее благоприятный исход дела.

Вычислить нужную комнату не представляло никакого труда. Волшебник, разумеется, занимал лучшие апартаменты, если так можно было назвать самую большую комнату, обставленную ничуть не лучше, чем остальные. Оллаверн всегда претендует на самое лучшее, и, как правило, получает желаемое. Одна беда, замки в постоялых дворах во всех комнатах совершенно одинаковые, и к ним подходит самая простая отмычка – первое вооружение любого вора. Джасс бесшумно открыла замок, скользнула внутрь и, ориентируясь на тяжелое дыхание раненого, сделала ровно два шага, прежде чем рассохшаяся половица предательски скрипнула.

– Смил, это ты? – спросил тот слабым и сонным голосом.

В ответ женщина прыжком оказалась возле постели и мгновенно защелкнула на руке мага гладкий металлический браслет, похожий на чешуйчатую змейку. Лишенный всяческих видимых сочленений, он выглядел совершенно безобидно и даже нарядно. Но коротенькая фраза легко превращала его в настоящий капкан для человека, обладающего магическим даром. И, чем одареннее был маг, тем сильнее браслет блокировал его силы.

«Н-да, умел Ириен выбирать презенты, когда хотел», – с удовлетворением подумала Джасс, наблюдая, как становится пепельно-серым и без того бескровное лицо молодого мага. Все верно. Выглядит она, конечно, не лучшим образом, волосы спутаны, лицо грязное, и взгляд наверняка дикий-предикий. Да и лезвие меча, недвусмысленно приставленное к горлу, оптимизма еще никому не добавляло.

– Кто ты?

– Незваная ночная гостья, – ласково прошептала Джасс, наклоняясь к самому уху раненого. – Зашла на огонек потолковать о том о сем. Только ты не делай резких движений, тогда я буду с тобой вежлива и мила. Договорились?

– Договорились.

– Вот и отлично.

Она убрала оружие, демонстрируя отсутствие кровожадности. Уселась на край постели и заботливо поправила одеяло, точь-в-точь как заботливая сиделка.

– Как звать тебя, голубь?

– Кебриж из Лиммэ.

– Очень мило. Какое славное имя. А как тебя величают среди Погонщиков? Ловец или Впередсмотрящий?

Волшебник напрягся всем телом, совершенно не ожидая от «незваной ночной гостьи» столь подробного знания внутренней иерархии магического клана. Проклятая игрушка на запястье не только отрезала Кебрижа от собственных сил, она разрушила исцеляющие чары, превращая сильного мужчину в слабого больного, в коего обращается каждый раненый воин, если он, конечно, не эльф. Тем для исцеления не требуется дополнительного источника сил.

– А мое положение имеет какое-то значение? – вежливо поинтересовался маг.

– Имеет, – заверила его Джасс.

– На общий мое звание переводится как Зрящий, незваная ночная гостья.

– Пожалуй, ты не слишком убедительно врешь, милый Загонщик. Но я прощаю тебя. В первый раз. В связи с болезнью, так сказать.

Кебриж сдержался, чтобы не высказать своего крайнего изумления. Откуда?! Но гостья, видимо, не собиралась томить несчастного раненого неведением.

– Я неплохо разбираюсь в нюансах оллавернской иерархии, и меня волнует твое звание только потому, что, зная его, я смогу судить о степени твоей осведомленности, голубь. Поэтому предлагаю поделиться со мной целью пребывания в такой дали от Облачного Дома, причем сделать это быстро, добровольно и чистосердечно.

– И не подумаю.

Они поглядели друг на друга почти с нежностью. Однако это замечательное чувство имело совершенно противоположное происхождение. Магу показались весьма трогательными попытки женщины, обладающей столь скромными магическими способностями (что он определил мгновенно), справиться с оллавернским Погонщиком, а Джасс не могла не порадоваться такой недальновидности и благодушию, исходящими от волшебника. Сей Загонщик, похоже, очень мало смыслил в реалиях обычной жизни, слишком много времени проведя за магическими опытами в ущерб опыту житейскому. Но это были его проблемы, как говорят в определенных кругах маргарского преступного дна.

– Я просто хочу знать, кого ты здесь ждешь, и зачем? И кто те парни в полосатых плащах, которых ты напластал в трапезной? И почему?

– Слишком много вопросов, тебе не кажется? – ухмыльнулся молодой волшебник.

– Как говорил один мой знакомый орк, «Ответы на некоторые вопросы существенно продлевают жизнь».

– А ты собираешься меня убить в случае моего молчания?

Джасс плотоядно улыбнулась:

– Не сразу, голубь. Есть множество способов разговорить самого упорного молчуна. С помощью одного-единственного ножа в опытных руках.

– Неужели? И что ж это за способы такие?

– Те, которыми владеют по ту сторону Ши-о-Натай, – удовлетворила Джасс любопытство пленника. И с наслаждением понаблюдала, как с лица господина Кебрижа из Лиммэ слетела шелуха самоуверенности, унесенная без следа ледяным ветром подлинного страха.

Все знали, что эльфы никогда не пытают пленников из жажды мучительства. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Уличенный в живодерстве, сидхи непременно станет изгоем. Да и не в эльфьей натуре истязать беззащитного. Но по части развязывания языков никто не смог превзойти эльфийского искусства допроса, способного быстро и качественно извлечь необходимые сведения, не доводя притом допрашиваемого до скотского состояния, когда от боли можно признаться в чем угодно. Самооговор не являлся целью, как и простое причинение страданий.

Для убедительности Джасс легонько надавила на малоизвестное простому обывателю нервное сплетение, заставив пленника тяжело задышать. Воображение волшебника само легко дорисовало ощущения, которые последуют, если в то же место будет воткнуто лезвие ножа.

– Хорошо. А что не даст тебе убить меня сразу после добровольного и чистосердечного рассказа? – спросил Кебриж, теперь уж совершенно серьезно.

– В принципе ничего. Захочу – убью, захочу – не убью. Ты не понял, голубь, у тебя просто нет иного выхода.

На самом деле Джасс еще и сама не знала, оставит она оллавернцу жизнь или нет.

– Вопрос в том, станешь ли ты верить, если я скажу правду?

– Ты скажи, а я сама решу, правда это или нет.

– Я должен задержать женщину по имени Джасс’линн.

Волшебник решил схитрить и выдавать сведения по маленькому кусочку, потянуть время. Джасс была не против.

– Кто она такая?

– Ты не поверишь.

– Поверю.

– Она – Воплощенная Белая Королева.

Бывшая кераганская ведьма изобразила бровями крайнее удивление. Не слишком, к слову, искреннее.

– Как ты должен выделить ее среди прочих?

Кебриж только рассмеялся над глупейшим, по его мнению, вопросом. Как отличить Белую Королеву от обычной колдуньи? Замечательный вопрос, вопрос вопросов. А как отличить ураганный ветер от сквознячка в детской спаленке? А как отличить матерого волка от мышонка в подполе? Как отличить огонь факела от холодного мерцания светлячка?

– Тебе этого не понять, непрошеная гостья.

– Разумеется, – смиренно согласилась Джасс. – Куда уж мне. А «полосатые» чего хотели?

– Это слуги Тианды. Слыхала про такую яттмурскую королеву? Она теперь приходится мачехой Джасс’линн. Вот и хочет перебежать дорожку Оллаверну.

– С каких пор это у Белой Королевы появилась мамочка, тьфу ты, мачеха?

– Тианда сочеталась с Хакком Роггуром, отцом Джасс’линн.

Джасс задумалась. Более всего ей хотелось попрыгать на одной ножке и прокричать по адресу Ар’ары обидную дразнилку. Но радость ее быстро сменилась тревогой. Если бы на месте этого парня был, скажем, Шафф – Глашатай Ночи, то он бы моментально выяснил для себя, кто такая незваная ночная гостья. Дело всего лишь в мастерстве и опытности охотника. Пока в авангарде всякая мелочь, но когда станет ясно, что сети пусты, вперед выйдут могучие фигуры. Такие, как Итан Канкомарец, тот же Шафф и даже сам Хозяин Сфер. Спасибо тебе, Хэйбор из Голала, что ты рассказал о своих бывших соратниках столько действительно важного.

– Во-о-от оно как… – протянула женщина, изображая легчайшую степень разочарования. На всякий случай.

Тем временем волшебник внимательно изучал свою незваную гостью, насколько ему позволяло обычное человеческое зрение. Попутно составляя словесное описание на тот случай, если ему будет сохранена жизнь. Тогда придется докладывать о происшествии кому-нибудь из Среброкрылых, возможно, и самому мессиру Итану. Лицо у женщины было исхудавшее, лишенное явных признаков возраста, когда трудно сказать, перешагнула обладательница темных глаз, бескровных губ и тяжелых век тридцатилетний рубеж или нет. Но более всего Кебрижа волновал магический браслет, замкнутый на его руке. Вещица сама по себе занятная, нездешней, и даже не маргарской, работы. Аймола или где-то подальше на юг. Узор с небольшим влиянием традиций валдейских эльфов, но работа людская. Забавная игрушка. Слишком дорогая для воровки, слишком сильная для слабенькой ведьмы и слишком редкая для Игергарда, почти экзотика. Слишком много этих пресловутых «слишком».

– Еще вопросы будут? – ехидно полюбопытствовал маг.

– Практически нет. Ты мне скажи, почему Белую Королеву ищут именно в Игергарде. Мир велик.

– А где же ей быть, как не здесь? – слегка удивился Кебриж и попытался пожать здоровым плечом.

– Да ты лежи спокойно. Мне-то какая разница, где вы эту ведьму искать надумали? Мое дело сторона.

Джасс выпростала из волос мага четыре тоненькие прядки.

– Ты что делаешь? – охнул он.

– Заткнись!

Ей было стыдно до тошноты, обидно за свое неумение и слабые способности, но ничего другого делать не оставалось. Внутренне содрогаясь от отвращения к себе, она завела простенький наговор, похожий на цыплячий писк, вплетая тоненькие звуки «ц-ц-ц-ц» в тоненькую косицу. За такое в ятсоунском храме девчонок пороли ремнем, заставляли стирать постель жертвы и переводили на целых два шестидневья на хлеб и воду. И все равно желание опозорить соперницу было сильнее страха неизбежного наказания. Клеймо «ссыкуха» держалось крепко и долго.

– Сволочь… – прошептал Кебриж, прежде чем его веки неумолимо слиплись.

Он тоже помнил эту подлую детскую шутку и знал, что наутро ему предстояло проснуться в мокрой постели, как младенцу. Нельзя сказать, чтобы перспектива обмочиться во сне показалась молодому волшебнику привлекательной.

Будь у Джасс хоть малейшая склонность к покраснению щек от стыда за содеянное над оллавернцем, они бы полыхали как ветреный закат. Ну не убивать же парня в самом деле? Особой любви к магистрам бывшая кераганская ведьма не питала, но крепко вбитые в Ятсоуне понятия о том, что плохо и что хорошо, делали свое дело. Ведь в самые дурные годы отрочества Джасс не опускалась до такого.

Она исчезла из гостиницы все так же, никем не замеченная, прихватив с собой немного съестного из кладовки, окончательно решив направить свои стопы в Ритагон. В огромном городе, где настоящий магический поиск невозможен в принципе, были все шансы спрятаться от ищеек Оллаверна, яттмурских охотников и всех прочих, в существовании которых Джасс нисколько не сомневалась. Упустить такой большой куш, как Воплощенная Белая Королева, не хотелось никому. Ставки росли не по дням, а по часам. Кто-то мог потерять все, а кто-то и приобрести.

Идея развести костер, чтобы немного обсохнуть после дождя, поливавшего округу без малого двое суток, зрела по мере того, как одежда Джасс пропитывалась водой, и по достижении апогея была успешно воплощена. Кто был тот запасливый и мудрый человек, который соорудил лесную заимку и тщательно прикрыл дровишки промасленной шкурой, ей было неведомо. Но Джасс дала себе клятву поставить в ближайшем храме свечку за его здравие. Если неизвестный благодетель не спас тем самым ей жизнь, то уж во всяком случае уберег от серьезной простуды.

Раздеваться она не стала, лишь поворачивалась к живительному теплу то одним боком, то другим. Тряпки сохли медленно, но через какое-то время женщину перестало трусить от холода. Огонь бойко пожирал хворост, весело потрескивал, пальцы больше не сводило от холода, и почерствевший пирожок с мясом таял в желудке прямо как изысканный эльфийский паштет. Настроение Джасс стремительно улучшалось от каждого проглоченного куска и от каждой поглощенной волны теплого воздуха. Поэтому, когда появились три всадника, она, пожалуй, даже не слишком расстроилась.

– Глядите, милорд, девка!

– Точно!

– Вот так добыча!

Джасс снизошла до того, чтобы повернуть голову и поглядеть на пришельцев через плечо. Какой-то мелкий нобиль с двумя своими дружками, молодые, наглые, безнаказанные. На одном был замечательный кафтанчик из дорогого полотна с тканым рисунком удивительно приятного оливкового цвета. Его обладатель, пожалуй, мог в приличном обществе сойти за изысканного красавца, столь приятны и соразмерны были черты его лица. Но жестокая радость хищного зверя, горевшая в глубине карих глаз, портила все впечатление.

Парни медленно кружили вокруг костра и весело обсуждали план предстоящего изнасилования и убийства. Джасс подобная затея нисколько не удивила. В этих местах одинокая женщина практически любого возраста являлась потенциальной жертвой любого мужчины, внезапно пожелавшего удовлетворить свою похоть. И чем беззащитнее выглядит особа женского пола, тем вероятнее насилие. А Джасс выглядела беззащитно. На первый взгляд.

– Ну и кто первый ее разложит? – полюбопытствовал тот, кого именовали милордом Граймом Синхартом.

– Вы, конечно! – заверил его обладатель замечательного кафтанчика. – Из уважения к титулу, так сказать.

– А может быть, подарим эту возможность Мариалу? – предложил нобиль.

Мариалу на вид было примерно пятнадцать, ну, самое большее семнадцать лет. Веснушчатая мордочка, светлые вихры над высоким лбом, еще по-детски пухлые губы. И жаркий румянец от столь щедрого предложения.

– Ты не бойся, малыш, мы ее подержим. Не вырвется.

Пуговички на оливковом кафтанчике были резные из кости в виде миниатюрных шишек.

– А может, девка и трепыхаться не будет? Эй, гнусь, ты расположена провести с тремя благородными господами часок-другой?

Они спешились, аккуратно привязали к веткам своих лошадок и теперь приближались, держась на некотором расстоянии друг от друга, как бы загоняя жертву. У милорда имелся длинный охотничий нож, а у кафтановладельца тонкий стилет.

Джасс развернулась к ним боком, продолжая изучать троицу на предмет воинских достоинств. Мальчишка был не в счет, а остальные двое вряд ли представляли собой хоть что-то как воины. Явление рядовое в глухой провинции, где достаточно просто иметь при себе меч, чтобы внушать страх и пользоваться правом сильного.

Когда красавчик в кафтане схватил женщину за косу, то сразу же получил резкий удар под дых, прямо в солнечное сплетение, от чего захрипел и упал. Следующим движением Джасс выхватила меч, до сей поры спрятанный под полой плаща.

– Можешь забрать своего дружка и проваливать, – миролюбиво предложила бывшая хатами опешившему нобилю.

– Ах ты сучка! Я тебя сейчас отдеру, а потом насажу жопой на первую попавшуюся елку!

Джасс недовольно сморщила нос. Как грубо, право слово.

– Ладно, будь по-твоему.

Придирчивый глаз Альса, безусловно, нашел бы в ее выпаде множество погрешностей чисто технического характера, но Джасс интересовала только цель. А именно открытое горло молодца. Она успела отскочить в сторонку, когда хлынул фонтан крови. И не только. Мощным пинком она отбросила в сторону пришедшего в себя красавчика.

– Ты убила лорда Синхарта! Да я…

– Про жопу и елку я уже слышала, – оборвала его Джасс, отправляя в более длительное забытье несколькими увесистыми пинками в живот и в пах.

Мальчишка по имени Мариал заголосил на весь лес и бросился бежать прочь, не разбирая дороги и петляя, как заяц. Правда, далеко он не убежал, потому что тяжелый нож покойного нобиля, пущенный тренированной рукой отставной кераганской ведьмы, ударил его рукоятью по затылку с глухим стуком, заставив растянуться на земле плашмя.

А кафтанчику между тем угрожали серьезные повреждения, его хозяин корчился на земле и пачкал такую дорогостоящую вещь, которая должна была вполне подойти Джасс по размеру. Она спешно раздела незадачливого насильника, предварительно оглушив его ударом. Под кафтаном оказалась почти чистая рубашка, которая тут же сменила обладателя.

Джасс обозрела поле битвы с нескрываемым удовлетворением. Три лошади, сухая добротная одежда, несколько золотых побрякушек и кошелек с горстью мелких серебряных монеток. Чувство сродни тому, что испытывает рыбак, нашедший место замечательного клева и чей улов превысил все ожидания. С той лишь разницей, что Джасс меньше всего рассчитывала на такую удачу.

Раздев бесчувственного красавчика донага, женщина добила его ударом стилета в ухо, справедливо решив, что мертвым он ей точно ничего плохого сделать не может. Мальчишку она связала, стянув попутно с него новые сапожки. Они были ей маловаты, но эту пару можно было выгодно продать на любом торге. Паренек быстро оклемался и с ужасом наблюдал, как она стаскивает с мертвецов кольца и вынимает серьги. Даже если бы Джасс не заткнула ему рот мокрой тряпкой, он все равно не смог бы и слова вымолвить.

– Ты гляди-гляди, малыш, как оно бывает. С одной стороны, почему бы не поиметь одинокую женщину в лесу трем благородным господам, а с другой, смотря какая женщина попадется, – наставительно молвила Джасс, переодеваясь в трофеи, нимало не смущаясь невольного свидетеля.

Кафтанчик и впрямь оказался впору. Особенно пришлась женщине по душе его длина. Как раз по колено, что вполне соответствовало местным приличиям в отношении дамского облачения. Долой подозрительные штаны, долой нищенский свитер, теперь можно и при честном народе появиться без стыда. Хм… Если отъехать от этого леска подальше.

– Ну, бывай, Мариал! – весело проговорила степная воительница. – Не грусти тут пока. Ежели тебе повезет, то волки не сожрут, а там, глядишь, и найдут тебя родичи.

Лошадей она милосердно отвязала, забрав себе рыжую кобылу-трехлетку, ничем особенным не выделявшуюся – ни белыми носочками, ни другими памятными приметами.

Жизнь была хороша! И, более всего, Джасс надеялась, что у нее началась полоса удач. Но кобылу она все же пустила в галоп, торопясь покинуть место двойной смерти. Мало ли каковы окажутся вассалы и родня убитого лорда, как там его бишь?.. Но как ни напрягала Джасс память, вспомнить его имя она так и не смогла. Зачем отягощать себя такими безделицами?

«Все-таки как отличается Игергард от того же Маргара и остального юга», – думала она.

В степи бы в подобном случае, прежде чем бросаться на женщину, сначала выяснили бы ее способность к защите. Если девка сидит спокойно и не бросается бежать, то, возможно, она не так уж беспомощна и может за себя постоять. Вот ведь олухи! А туда же со своими елками. Джасс удержалась от грубого словца в качестве поминальной речи. Каждый сам выбирает свою судьбу, и ничто не мешало этим троим молодым господам просто проехать мимо. А ведь все знают, как много у злого бога судьбы припасено для смертных злых и подлых шуток. Н-да, такие вот дела.

Неприятности догнали Джасс только на исходе третьего дня. Рыжая кобылка оказалась резвой настолько, чтобы вести о страшном убийстве, обычно расходящиеся со скоростью степного пожара, столь существенно отстали. Еще с утра в Приксте никто не слышал о смерти лорда Грайма Синхарта, а к вечеру только об этом и говорили на каждом углу.

«Вот тебе и пожалуйста, только собиралась спокойно снести добытые побрякушки к скупщику, – досадливо думала Джасс, подбирая постную подливку с деревянной тарелки коркой хлеба. – Придется подождать до следующего городишки. А денежки-то подходят к концу».

Женщина, снявшая в гостинице самую лучшую комнату, хоть и в мужском наряде и при мече, подозрения ни у кого не вызывала. Но подобная маскировка стоила денег, и денег немалых. Хозяин к ужину выдал постоялице чистую и даже накрахмаленную салфетку, лично принес из подвала квашеной капустки и предложил, приличия ради, кружку эля собственного производства. Салфетка и капустка пришлись весьма кстати, а от эля Джасс вежливо отказалась. Знаем мы этот эль. Потом замаешься бегать в отхожее место.

Мальчишка-менестрель немилосердно терзал струны своей кифы, компенсируя нестройное звучание плохо настроенного инструмента своим красивым и чистым голосом. Песню про Леди с Зелеными Лентами он исполнял на тон ниже и медленнее, чем было принято, но от этого она звучала более драматично.

Молодой, не старше тридцати, симпатичный мужчина, что сидел чуть в стороне, уже начал бросать на Джасс благосклонные взгляды. Льстило то, что сей кавалер не чмокал губами и не корчил рожи, как это водилось за провинциальными ловеласами. Приятная улыбка умного человека, чистая одежда, руки, вытираемые об салфетку… Короче, все говорило о том, что господин обучен куртуазному обхождению. Джасс улыбнулась в ответ. И глаза серые-серые, как отсвет стали. Редко когда встречается такой открытый взгляд, за которым стоит не только приходская школа, но, возможно, и университет. Впрочем, университет – это, пожалуй, слишком…

Грохот распахнутой настежь двери прервал пение, и не только его. Сопровождая свое вторжение потоком ругани, пришельцы не собирались присоединиться к постояльцам.

– Господа! Милости просим! – взвизгнул хозяин.

– Пшел вон, скотина! – рявкнул старший из незваных гостей.

– Чем могу помочь благородному лорду Синхарту? – не унимался трактирщик и тут же получил по роже хлыстом.

– Знай свое место, гнида!

Джасс осторожно посмотрела на грозного лорда. Похож. Очень, и лицом, и манерами. И, наверное, с ним за компанию ловить убийцу отправились все домочадцы, числом не менее полусотни. Потому что немалого размера трапезная постепенно заполнилась людьми так плотно, что стало душно. Не оставив тем самым никакой возможности выскользнуть незаметно. С другой стороны, в многолюдном помещении есть некоторые преимущества, и если придется драться, то у Джасс имелись некоторые шансы спасти собственную шкуру. Она сама поражалась собственному спокойствию, словно вместо нее за столом сидела равнодушно продолжавшая обгладывать кость совершенно незнакомая женщина, чьи мысли текли плавно, как воды Теарат, и ничто ровным счетом этой женщине не угрожало. Ни немедленная расправа жаждущего крови и мести отца убитого лорденыша, ни медленная смерть в застенках родового замка, если в родителе взыграет желание помучить виновницу сыновьей безвременной гибели. И ни единая жилка не дрогнула, когда кто-то крикнул.

– Зовите Мариала! Тут девка имеется!

– Эй, ты! – Это уже относилось непосредственно к Джасс.

Светловолосый мужчина за соседним столом взялся за рукоять своего оружия.

Она не выпустила из пальцев кости, но повернулась к говорившему. Седоусый, темнолицый от прилива крови дядька с здоровенным изумрудом в мясистом ухе. И такие же жестокие глаза бешеной лисицы. Карие, с золотистыми крапинками.

– Ты откуда тут взялась? – спросил он.

– Мимо шла, – ответствовала Джасс самым серым и невзрачным тоном. Она не хотела раздразнить мстителя, но и смиренно опустить глаза, как пристало женщине, не получалось при всем желании изобразить покорность.

– Мариал, ну-ка глянь, не это ли та самая тварь?

Веснушки сошли с округлых щек, свежие царапины на лице, багровая ссадина на скуле. Сама готовность настичь убийцу. Настичь и покарать. Джасс все же положила кость на тарелку и медленно, один за другим облизывала испачканные жиром пальцы. Они встретились глазами. Черные бездонные провалы огромных зрачков, на дне которых ужас, ненависть и жажда мести. Эти глаза Мариал не смог бы забыть никогда, до самой смерти. Пусть на женщине не было сейчас оливкового кафтанчика, но юноша узнал бы ее и через пятьдесят лет, и через семьдесят. Черный коршун спокойствия и серый зайчонок страха. Жирный блеск на красивых губах, сильные пальцы маленьких рук. Она дополнительно вытерла руки об салфетку и достала из-за пазухи семилучевую звезду на шнурке с руной «бэллор». Иногда это срабатывало.

– Жрица… – ахнули где-то сбоку.

– Цыц! Что с того! – рыкнул лорд Синхарт. – Мариал?

– Ну так это она аль нет? – нетерпеливо спросил у мальчишки седоусый. – Узнаешь?

Мальчишка молча затрусил головой.

– Она?!!

– Н-н-нет! – выдавил из себя свидетель.

– Так вроде как ты и говорил: коса недлинная, с мечом, в мужском платье.

– У той другое лицо было.

– А-а-а-а! – разочарованно протянул седоусый.

– Мариал, ты хорошо помнишь? – переспросил подозрительно старый лорд. – Ничего не путаешь?

Мальчишка завороженно глядел на Джасс. Тяжелое дыхание, маленькие частые капельки пота на не слишком чистой коже под носом… Его губы прыгали, не решаясь вымолвить слова обвинения.

«Давай, малыш, скажи им…»

– Э-э-э-э, не знаю… не помню… – пролепетал паренек невнятно.

Добрая оплеуха определенно должна была прояснить его память.

– Говори!!! – взревел папаша Синхарт.

Ах, как ему страшно! Как колотится сердце! Забойщики скота так валят быков, как эта… убивала взрослых сильных мужчин. Без малейшего сомнения, словно делала повседневную и опостылевшую работу.

– Господа, что здесь происходит?

Это подал голос светловолосый, медленно вставая со своего места.

– Моего сына убили, вот что происходит! И сделала это какая-то баба!

Лорд Синхарт-старший диким зверем вытаращился на незваного заступника. И только лишь внешность знатного человека удерживала опечаленного отца от резких слов и решительных действий.

– Я знаю эту уважаемую даму. Она действительно жрица. Возможно, ваш мальчик что-то напутал? Может быть, спутал женщину с мужчиной?

Напутать Мариал не мог. Он лично видел вполне узнаваемые округлости женской груди, когда убийца Грайма переодевалась в вещи покойника. Взгляд паренька заметался между Синхартом и Джасс.

– Я мальчика вижу впервые, – спокойно молвила она.

«А будь на моем месте другая, то ты бы не отказался от маленького удовольствия. И не разжалобили бы тебя ни слезы, ни мольбы. Верно, Мариал?»

Дернись жрица хоть единой мышцей, моргни ресницами, и мальчишка бы с воплями выдал ее, но ледяное нечеловеческое спокойствие яснее любых угроз сулило смерть и сковывало голосовые связки.

– Ну?!

– Не нукай, не запрягал! – хрипло каркнул свидетель. – Та девка моложе была и совсем иная…

Для порядка сломав пару лавок и вмазав хлыстом по особо наглым мордам, благородное воинство мстителей удалилось восвояси.

– Благородная госпожа желает еще чего-нибудь? – вежливо обратился к Джасс вышедший из ступора пода вальщик.

– Спасибо. Уже сыта.

Легкие шаги женщины в тишине зала звучали, как гром боевых тангарских барабанов.

Сероглазый проводил ее пристальным взглядом, уселся обратно за стол и как ни в чем не бывало продолжил ужин.

– Ну, знамо дело – жрица. Оно ж кому охота связываться…

– А може, не она.

– И шоб младший Синхарт просто так да за здорово живешь мимо девки прошел? Ихняя порода дюже на баб падкая завсегда была. За то младшенький и пострадал.

– Кажуть, ему яйца отрезали…

– И не только их… – гыгыкнули из дальнего угла.

Из этой дыры нужно было выбираться как можно скорее.

Из ситуации имелось как минимум три выхода. Первый – самый надежный, заключался в том, чтобы втихую выскользнуть в окошко и, прихватив кобылу, скрыться в ночи. Второй – нагло дождаться утра и уехать чин по чину. Третий – выехать из гостиницы, но из города никуда не деваться, а притаиться на несколько дней у какой-нибудь старушки на окраине и переждать. Вот Джасс и наматывала круги по своей комнате, стараясь понять, какой вариант выбрать. Все три имели положительные стороны, и все три имели свои недостатки. Мальчишка мог набраться храбрости и рассказать отцу правду. Случиться это могло и этой ночью, и через пару дней, а могло и вообще не случиться. Сбежать ночью было равносильно признанию вины, и по ее следам началась бы настоящая погоня. Но не существовало никакой гарантии, что лорд Синхарт не устроит ей засаду на выезде из Прикста, чтобы допросить подозрительную девку с пристрастием.

Когда-то Яримраэн учил ее эльфийскому шагу. Носочек-пяточка, пяточка-носочек, и ничего заумного. О, не так, чтобы как чистокровный эльф-разведчик, пройти и не разбудить кошку. Этому не бывать. Но легонько пробежаться по задней лестнице – это мы можем.

Первый вариант показался наиболее предпочтительным, и бывшая кераганская заклинательница погоды отправилась на конюшню.

– Я могу вам чем-то помочь, моя госпожа?

Будь ты неладен, сероглазый…

– Считаете, что помощь мне необходима? – вопросом на вопрос ответила Джасс.

– Совершенно в этом уверен.

– Вот как?

– Я хорошо знаком с людьми, подобными лорду Синхарту.

– Тогда понятно. И какую помощь вы можете мне предложить?

– Свою компанию и свою защиту, – серьезно сказал светлоглазый нобиль.

– Тогда наша помощь может стать взаимной, – усмехнулась Джасс. – Я тоже могу вас защитить при случае.

– Я догадался.

Он ей нравился все больше и больше. Толковый юноша.

– У вас есть план, как выбраться из Прикста прямо сейчас? – перешла бывшая хатами прямо к делу.

– Есть.

– Колитесь.

Сероглазого заступника звали чудно – Аланни Каньер. Впрочем, кто знает, как его там звали на самом деле. Джасс не задавалась таким вопросом хотя бы потому, что сама назвалась – Шэсс, в маргарском стиле и транскрипции. Аланни так Аланни. Светло-русые волнистые локоны, небрежно стянутые в «орочий» хвост, высокие аристократические скулы, полные губы и ироничный взгляд. Младший сын игергардского нобиля, причем от третьей жены. Кого-то он ей неуловимо напоминал, было в Аланни что-то знакомое до боли. Чуточку от Малагана, чуточку от Унанки и совсем немного от принца Ярима. Слишком высоко поднят подбородок, такую шею гнет только топор палача.

– Могу я все-таки спросить?

– Конечно.

– Вы действительно убили Грайма Синхарта?

– А вы как думаете?

– Я вас спрашиваю…

– Да. И его, и его спутника. Обоих. Аланни, оказалось, не был сражен наповал.

– Значит, мальчишка вас узнал… Узнал и не признался. Могу себе вообразить…

– У вас богатое воображение?

– Да.

– Тогда не пускайте его в ход. Не слишком красиво, зато одежда осталась цела.

– Но они же хотели…

– Да, изнасиловать. Но не пропадать же добру.

– Право слово, я думал, что вы хвастаетесь…

– Касательно своей защиты? Нет. Я действительно могу убить некоторое количество мужчин, но не чрезмерное. Против войска мстителей мне не устоять.

– Никому не устоять.

– Хм… вполне может быть.

– Вы так сказали…

– Как?

– Неуверенно. Что, есть сомнения? Или вы встречали такого воина, что устоит в одиночку против кучи народа?

– И то, и другое, господин Каньер.

– Просто Аланни, если вы не против. В Маргаре? Или в Аймоле?

– И там тоже.

– Они были… не люди?

– Верно. У вас сегодня день правильных отгадок.

– У вас сохранился акцент.

Джасс молча ухмыльнулась. Еще бы ему не сохраниться. Больше пятнадцати лет, вся сознательная жизнь, почти половина жизни. Скорее всего, она ляжет в могилу, произнося «л» как «ль» и ставя акценты по-аймолайски в конце фразы. Странное дело, там за морем в ней всегда узнавали яттсоунскую выученицу. И все равно, у этого Аланни оказалось чуткое ухо.

– Куда вы держите путь, леди… Шэсс?

«Ох, какой же ты зоркий, милейший господин Каньер».

Она промолчала. Нобиль не стал домогаться ответа, но сразу стало понятно, что просто так он свою новую знакомицу не оставит. Джасс и не возражала. Компания вооруженного мужчины, к тому же благородной наружности да при мече, ее вполне устраивала.

– Я вас обидел?

– Нет. Я и есть – леди. Заклинательница погод с острова Кераган.

– Ах вот оно в чем дело, – с облегчением вздохнул Аланни. – Я уже слыхал, что эрмидэйцы насаждают на островах свою веру. Скоро они станут словно оньгъе, такие же фанатики и мракобесы. Сочувствую.

Господин Каньер сам ответил на собственные вопросы, облегчив Джасс жизнь, избавив от ненужных объяснений. Как любил говаривать некий эльфийский принц, «Люди всегда торопятся с ответами». Он был прав. Надо всегда давать людям возможность додумать свою версию событий.

Они без всяких проблем доехали до следующего городка, который, по счастью, находился уже в Лейнсруде, там Джасс продала все, что связывало ее с убитыми насильниками, включая рыжую лошадку и кафтанчик. Обратив кровь в полновесное серебро, говоря словами менестреля. Взамен кобылы Джасс купила молодого послушного мерина за совершенно смешную цену, поторговавшись с барышником в маргарском стиле, то есть до обморока. Ритагон – это город, куда лучше приезжать с туго набитым кошельком.

Аланни Каньер не навязывал женщине свою компанию но и не давал сбежать от его деликатной опеки. Он все время оставался рядом и не давал ни малейшего повода себя прогнать. В герцогстве Лейнсрудском на вооруженную мечом даму обыватели взирали с недоумением, разве что пальцами не показывали, так что Джасс волей-неволей оказалась в кругу повышенного внимания к своей персоне. Воительниц во все времена здесь хватало только на парочку сомнительного содержания баек. Но присутствие Аланни пресекало все возможные неприятности, и Джасс была за это очень благодарна безземельному нобилю.

Ночевали в одной комнате, и благородный рыцарь отвернулся, когда Джасс начала раздеваться, даже без лишнего напоминания.

Ночью ей снились светло-светло серые глаза мужчины, и этот мужчина был не Аланни. И когда Джасс проснулась, подушка ее была мокра от слез.

На рассвете они, не сговариваясь, встали пораньше, быстро собрались и выехали вместе и в одном направлении. Словно одновременно услышали далекий зов.

Указатель на развилке решительно доказывал всем путникам, в какой стороне находится славный город Ритагон. Джасс, ни слова не говоря, двинулась в этом направлении, а Каньер покорно следовал за ней.

– Вас ждут в Ритагоне? – спросил он, не вынеся долгого тягостного молчания этого утра.

– Не думаю, – пожала плечами Джасс.

– Я бывал там раньше.

– А я – нет. Хочу посмотреть.

– Сравнить? – хитро спросил нобиль, рассчитывая на какой-то прокол со стороны спутницы.

– Великие города трудно сравнивать. Я видела Чефал, Ан-Риджу, Инисфар и Хисар, их невозможно уравнять хоть в чем-то. – Про другие места, более экзотические, Джасс умолчала.

– Ритагон – удивительный город. Наверное, самый прекрасный по эту сторону Внутреннего моря.

– Я знаю. Мне рассказывали.

И замолчала.

…Его сердце стучало мерно и убаюкивающе, теплая рука под затылком, вдвоем под одним одеялом – очень удобно.

– Расскажи мне про Ритагон.

– Я спать хочу.

– Ну-у-у-у! А кто обещал?

– Кто? – искреннее удивление в голосе.

– Ты.

Он еще какое-то время пытается увернуться, пускаясь на хитрость. Сильные пальцы скользят по самым чувствительным местам, заставляя всхлипывать и прогибаться под их неумолимой нежностью. Но любопытство сильнее соблазна.

– Ирье, ты обещал.

– Ладно. Я жил тогда на улице Трех Коней…

– Почему такое название?

– Потому что… потом расскажу, не перебивай, а то пожалеешь. Так вот, Ритагон поделен на Нижний и Верхний город…

От воспоминания бросило в жар, и бывшая кераганская леди покосилась на спутника украдкой. Не заметил ли? Вроде бы нет.

Она лишь кивала в ответ на пространные рассуждения Аланни о сущности городских поселений и важности оных для современной цивилизации. Молодой человек, очевидно, провел немало часов над сокровищами книжной премудрости, потому что без устали цитировал каких-то малознакомых Джасс авторов. Размышления Аланни были настолько пространны, что она быстро утратила нить повествования.

– В грядущие века большинство народонаселения будет проживать в городах, – решительно вещал Каньер. – Потому что…

По какой такой именно причине это должно случиться, Джасс слушала уже вполуха. «Сейчас бы сюда Альса, вот кто бы вцепился в умника, как пес в кость, – помимо воли подумалось ей. – У Ириена всегда имелось столько аргументов…»

Опять Альс, опять память услужливо подкидывает его излюбленные саркастичные интонации и словечки, от которых и захочешь, не избавишься.

– Да вы не слушаете меня, сударыня.

– Вовсе нет. Вы сказали: «Все предпосылки развития производства говорят о том, что…» – бойко ответствовала Джасс.

Давние ятсоунские привычки работали, как ни в чем не бывало, даже спустя двадцать лет. Одним глазом спишь, другим следишь за движениями мэтрессы, а ухо так и вовсе начеку. Ежели спросит, о чем шла речь, сразу отбарабанить последнюю фразу. А не то быть розгой поротой и посаженной на день в холодный чулан. Для повышения внимания на уроках.

– Простите, у вас был очень отстраненный вид. Если желаете, продолжим беседу вечером.

– Там поглядим.

Джасс воспользовалась паузой и погрузилась в свои раздумья. Мерин имел удивительно плавную походку, позволяя всаднику расслабиться насколько это только возможно. Мышастый цвет и смирный нрав животного как нельзя лучше подходили Джасс. Она назвала его Тишок и как-то сразу привязалась к коньку. Это было неправильно, Альс часто упрекал ее за привязчивость к животному, на котором ездят верхом и которое в любой момент может быть продано, а в худшем случае загнано до смерти. Сам же он поступал точно так же, балуя своих лошадей до невозможности, давая им самые ласковые прозвища. Но в его устах это называлось от чего-то «правильное отношение».

Опять… Что за наказание такое? Во всем, везде и по любому поводу – Ириен Альс. То ли дорога навеяла, то ли действительно тоска перешла у нее в какую-то душевную болезнь, но на Керагане Джасс вспоминала об эльфе гораздо реже. Бывало, конечно, накатит, доведет до слез, а потом все в порядке, словно и не было никогда в жизни островной ведьмы этих прекрасный глаз, этих жестких жадных губ, этого ощущения полнейшего слияния тел и душ.

Далмар, город-сказка в кольце начинающих цвести садов, объятый радостным возбуждением в предвкушении Арраганова дня. Голубой купол храма виновника грядущих торжеств сиял среди темно-красных черепичных крыш, и казалось, весь город вывалил на улицы, чтобы принять участие в гуляниях, поглазеть на представления бродячих комедиантов и вообще выплеснуть радость от наступившей весны и долгожданного настоящего тепла. Аланни предложил остановиться в гостинице «Голубка», недорогой, уютной и радующей взор своей чистотой. Швырнув свои вещи в отведенной комнате, Джасс первым делом отправилась в купальню и попарилась на славу. Заодно привела в порядок волосы: промыла их с мылом, прополоскала отваром крапивы и лопуха, подсветлила ромашкой. Затем тщательно оттерла пятки от мозолей, намазалась целебной мазью с ног до головы и стала снова похожа на женщину, а не на грязное чучело. Чудесное превращение осталось никем не замеченным, но этого и не требовалось. Джасс просто чувствовала себя иначе.

Она приказала подать ужин в комнату, расположилась там со всем возможным комфортом и уже не торопясь втерла в ногти рук и ног панговое масло, расчесалась, потом поела и сладко задремала.

Глаза открылись сами, отреагировав раньше, чем разум. Аланни стоял на коленях возле ее изголовья. Спрашивать, что он делает, было глупо. Он хотел ее поцеловать. Губы вот-вот должны были соприкоснуться. Джасс удержалась от улыбки. Ну что ж… а почему бы и нет?

Мм… как там в других делах, не ясно, а целоваться господин Каньер умел и весьма преуспел в этом искусстве. Джасс обожгло, словно кипятком. Боги, она не целовалась почти три года, не говоря о чем-то ином. После Альса не хотелось. Эльф тоже был большой умелец в этом деле. Обжигающе горячие губы, вкус его дыхания до сих пор горели несмываемой печатью. О, да, и щетины у него не было вовсе. И пусть проглотят свои поганые языки те, кто говорит, что целоваться с безбородым эльфом все одно, что с женщиной. Ничего подобного. От Аланни совсем чуточку пахло вином, чего с Ирье в принципе быть не могло.

Ах и ах! Твердая ладонь мечника осторожно скользнула к груди, накрыла и нежно сжала полушарие, заставив женщину издать приглушенный стон. Чего скрывать – приятно. Нобиль осмелел, и его вторая рука отправилась в исследовательскую экспедицию по пикантным достопримечательностям. Не грубо, нет, очень осторожно. Не так, конечно, как Альс, но тот быстро выучил самый действенный маршрут и никогда не сбивался с пути. Эльф словно заранее чуял, когда она пожелает быстрого яростного соития, а когда плоть жаждет долгих и нежных ласк. Сейчас Джасс не отказалась бы от быстрого обладания, слишком сильно этот мужчина напоминал ей Ириена, оставаясь при этом чужим и чуждым. Зачем затягивать сравнения, когда они еще и не в пользу столь внезапного любовника.

Джасс сама обвила ногами бедра Аланни, обхватила плечи и зарылась пальцами в его шевелюру, чтобы светлые волосы накрыли их обоих маленьким шатром. И ответила на поцелуй со всей накопившейся и нерастраченной страстью… к Альсу. Каньер больше не мог сдерживаться…

Все получилось как нельзя лучше… Но как-то совсем иначе. Не было этого бешеного сумасшедшего напора, изощренности и неутомимости, от которой огненной лавой полыхала кровь во всем теле, а из пересохшего горла рвался, нет, не стон, а крик, дикий вопль экстаза.

– О, Ирье, вэль? – простонала на ти’эрсоне Джасс на пике страсти. – Вэль, аг милл’я?

– Что?

– Ничего. Не останавливайся, Аланни.

Она спала в эту ночь сладко-сладко, без снов. И, к слову, Джасс совершенно не мучили угрызения совести, будто спала она не в объятиях полузнакомого, случайного попутчика-игергардца, а на груди у Ириена Альса, лангера, бродяги и эльфийского колдуна в одном лице.

То-то, должно быть, хохотали в эту ночь в своих закрытых и полузабытых небесах Турайф и Файлак – богиня встреч и разлук и злой бог судьбы. Отчего ж богу в канун древнего праздника, пусть даже перелицованного людьми, не преподнести подарок своей вечной любовнице?

Кто знал, что будет так? С кого спросить? С Итана Канкомарца? С Тафилы Юнис, подлой холодной стервы? С Глашатая Ночи, небезызвестного лорда Шаффа? А может быть, с самого Хозяина Сфер? Отличная мысль, ничего не скажешь. Прийти к Ар’аре и заявить с порога, мол, что ж это ты сделал, старый гад, со мной?

Нет, Ноэль Хиссанд, гордость Оллаверна, не придешь и не бросишь в лицо твоему владыке такие слова. Никогда. Потому что сам согласился, сам захотел встретить ту женщину из детского сна, с которого началось твое вознесение к вершинам славы, власти и Силы. Ты сам вызвался, Ноэль Хиссанд, сам выбрал свою судьбу. Пей теперь горько-терпкое вино неразделенной любви и заедай свое питье черствой коркой предательства. И будь проклят во веки веков.

У нее совершенно прозрачный и призрачный профиль, и когда Джасс прикрывает веки, то, кажется, они светятся изнутри жемчужным светом. Эти губы снились ему в жарких подростковых снах, чуть припухлые, спелые и упругие. И он точно знал, что встретит рано или поздно Ее. Ту самую, что так безутешно рыдала над мертвецом на берегу реки в его сне о грядущем.

Ну кто ж знал, что Ноэль Хиссанд увидит темноволосую женщину с исхудалым недобрым лицом, в кафтане, снятом с убитого ею человека, и так безоглядно потеряет голову, что тут же полезет в ее постель. О, лучше бы он этого не делал. Теперь память жгла его изнутри каленым железом похлеще диких пыток в узилищах Аймолы. Как он выдержал? Как пережил эту муку?

Она, лежа с ним, отдавалась другому. В миг соединения ее мысли были открыты, как распахнутое настежь окно в главном зале оллавернской башни. Он стал, помимо собственной воли, эльфом – Ириеном Альсом, таким, как чувствовала его Джасс. И сотни их соитий в ее памяти неслись сквозь магистра Ноэля, как ураган, как степной пожар, выжигая душу. Как мужчина, маг был не хуже эльфа, но она все время, каждый миг сравнивала, ища сходство и различия! И на вершине блаженства она звала его! И только его!

Вот и верь после этого россказням про то, как ущербна любовь эльфа и человека. Джасс любила, любила так, как никто и никогда не будет любить его, Ноэля, проживи он хоть вдвое больше, чем Ириен Альс.

О, Ирье, вэль? Действительно, почему? Почему, Ириен Альс? Почему ты оставил на долгих три года женщину, которую так безумно любил и, я уверен, любишь до сих пор? Вэль, аг милл’я? Почему так долго? Эльфийский изысканный ти’эрсон с мягким акцентом степнячки. Горячий снег, золотой прах, сладкая кровь… А если освободить воспаленное воображение, то так и видишь два нагих, смуглых от южного солнца тела. Рассыпанные по спине, сплетенной из жестких жил, длинные волосы, похожие на диковинный стальной панцирь, и маленькие пальцы, вонзившиеся в ягодицы мужчины с неженской силой, пронзая им себя в сладостном самоубийстве… Демоны! О, нет! Только не это!!!

– Аланни, вы действительно так истово молитесь Рудайсу или просто заснули? – спросила Джасс, устав от долгого молчания, повисшего в заброшенном храме на вершине Симарского холма.

Сама она бродила между четырьмя алтарями без всякой цели, пока не решила все-таки пожертвовать «во имя грядущих встреч и разлук» мелкую монетку. Про этот храм ей когда-то рассказывал Ириен, и она ничуть не удивилась его внутреннему убранству. Точно так, как он и описывал. Сайнен, Турайф, Рудайс и, конечно, Файлак. Джасс погладила каменную кошку, чувствуя под пальцами тепло и даже странную вибрацию, будто статуэтка в самом деле тихонько мурчала.

Монетка канула в прорези, но звука ее падения на дно бывшая ведьма не услышала. Странно.

– Аланни! – снова напомнила о себе женщина не громко.

– Да! – вскинулся мужчина, отрывая руки от белого камня, который уже должен был стать раскаленным от тепла его рук. – Просто задумался.

– Красивое место.

– Очень. Вы где намерены остановиться в Ритагоне?

– Я еще не придумала, но надеюсь разыскать общих знакомых, – уклончиво молвила Джасс в ответ.

Она не собиралась продолжать знакомство дольше, чем понадобится, чтобы войти в Ритагон через Новые южные ворота.

– Я тоже отправлюсь к своим друзьям, – сказал Аланни ломким голосом.

– Прекрасно!

Джасс испытала истинное облегчение.

– Пойдемте, Аланни. Ритагон ждет.

На пороге Джасс отчего-то остановилась на миг и обернулась назад, вглядываясь в царивший в храме Пестрых лиловый полумрак.

Кошка Турайф довольно облизнулась, сверкнув снежно-белым оскалом зубов, и глаза ее горели, как две ярко-желтые свечи.

Глава 4

ЧУЖАЯ ЖИЗНЬ

Кто хочет жить вечно? Три шага вперед!

Ириен Альс, эльф. Весна 1695 года

Они въехали в Алар ранним утром. Таким солнечным и ясным, предвещающим настоящее тепло, что всем троим срочно захотелось промочить горло свежим элем в ближайшей харчевне. Эльф остановился на единственном глотке из кружки, Кен осилил две, а Пард опрокинул в себя целых четыре, глазом при этом не моргнув. Крякнул и заказал еще.

– А не лопнешь? – лениво усмехнулся Альс, кивнув на вздувшийся живот соратника.

– Не боись, – подмигнул тот в ответ. – Отливать буду не тебе в сапог.

– И на том спасибо.

Эдак они, как успел заметить Кенард, могли перебрасываться подколками весь день напролет. Никто ни на кого обиды не держал.

– В добром пиве вся сила. А мне силы надо набраться, – пояснил оньгъе, приканчивая кружку и отирая пену вокруг рта.

– А я думал – просто набраться.

– Еще успеется.

И тут господин Шого заявил, что чувствует себя без прорезной секиры неприлично голым, как он выразился – «точно целка в борделе», и прямо из харчевни намерен направить свои стопы в ближайшую лавку оружейника и прикупить себе недостающего вооружения. Альсу и Кенарду было предложено сопровождать его в этом ответственнейшем мероприятии. Возражений не последовало.

К удивлению ветландца, лавка оказалась отнюдь не ближайшей. Они прошли мимо двух вполне приличных заведений и остановили свой выбор на убогой конуре, прячущейся в полуподвале старой развалюхи. Дому было не менее ста лет, а лавку открыли, по всей видимости, сразу по завершении строительства. Солнце никогда не заглядывало в заросшие пылью и паутиной окна, ступеньки, ведущие почти вертикально вниз, стерлись, крошились и нестерпимо воняли кошками. Откуда запах, Кен понял сразу, как только переступил порог лавчонки следом за своими спутниками. Кошки были второй страстью хозяина, сразу после любви к устрашающего вида холодному оружию, развешенному от пола до потолка на всех стенах. Промежутки между мечами, топорами, арбалетами, кинжалами, алебардами занимали кошки, исключительно рыжие, толстые и наглые. Хозяин был им под стать. Здоровенный толстый детина, весь покрытый рыжей с проседью щетиной, занимал главенствующее положение в хаосе обстановки. Он восседал на пустом винном бочонке и подпирал головой потолок.

– Чего приперлись? – весело спросил он, вперивая крайне подозрительный взгляд в Аннупарда.

– Секира нужна, – ответил тот, возвращая тяжелый взор сторицей.

– Небось прорезная?

– Точно!

– Хм… – было ответом.

А затем потерянный брат-близнец господина Шого сбросил свою тушу с бочонка и боком, как краб, влез в темный чулан, откуда стал доноситься грохот, приглушенные бранные слова и тяжелое сопение.

– А мне тут нравится, – сказал вдруг Ириен и погладил одного из котяр.

– Коты или оружие? – спросил Кенард.

– И то, и другое. Ты глянь, какая роскошная гравировка.

– Где? – встрял Пард.

И они пустились в долгое обсуждение достоинств гравировки по металлу игергардской и маргарской школы, время от времени переходя на маргарский диалект оролирса. А ветландскому рыцарю оставалось только разглядывать внутренности лавки, стараясь при этом не наступать на хвосты кошкам. Он успел отметить, что когти у зверей могли смело сравниться с небольшими саблями.

– Вот такая! – с этим воплем вернулся мастер и сунул в руки Парда настоящую Оньгъенскую прорезную секиру.

О том, что она действительная настоящая Оньгъенская, Кенард узнал только из ответного вопля потенциального покупателя. Казалось, Аннупард Шого встретил давно потерянную мать, либо же, в крайнем случае, единственную дочь. Он вцепился в находку и стал поливать ее слезами умиления, обильности которых позавидовала бы самая голосистая из плакальщиц Ветланда.

– Сколько? – спросил он.

– Пятьдесят монет серебром, – меланхолично заявил мастер-оружейник.

Стал бы Пард так отчаянно торговаться за свободу своих матери с дочерью, ветландцу показалось сомнительным. Маленькое помещение наполнилось криками и стенаниями, вздорными обвинениями и трогательными посулами. Маргарское искусство торга не зря ценилось по обе стороны Вейсского моря, и в нем Пард преуспел весьма и весьма. Вначале Кенард с интересом следил за перепалкой продавца и покупателя, но очень скоро утратил нить повествования и вернулся к созерцанию образчиков оружейного мастерства.

– Отличный кинжал, – согласился Ириен.

– И стоит, наверное, бешеных денег, – проворчал в ответ Кен.

Рукоять, инкрустированная перламутровыми пластинками, и изящный желобок кровостока делали вещь почти совершенной, не говоря уже об идеальной балансировке. Ириен подержал оружие на весу и затем что есть силы метнул его в перекладину над дверью.

– Для меня слишком легкий, – заключил он. – Но для тебя в самый раз. Эй, хозяин, почем игрушка?

– Тебе отдам за двадцать полусеребряных таров, – буркнул тот, даже головы не повернув.

– Восемнадцать и серебряный ягр.

Оружейник снизошел до краткого взгляда на свой товар, торчавший в дереве.

– Девятнадцать и ни итни меньше.

К удивлению ветландца, Альс не стал торговаться до обоюдного умопомрачения, как обычно делал. Он спокойно отсчитал названную сумму, не поморщившись.

– Мастер Альс, – охнул Кен, когда эльф вручил ему оружие. – Не знаю как благодарить… дорого ведь…

– Бери, бери, пока Ирье добр и щедр, – фыркнул Пард. – Такое случается один раз в двадцать пять лет, по весне и в полнолуние. Редкое явление.

– Ты мне еще побухти, и моя щедрость иссякнет, как пиво в твоей кружке, – предупредил Альс дальнейшее словоизлияние. – Ковырялку, которую рыцарь Эртэ именует кинжалом, впору швырнуть в выгребную яму. Смотреть противно.

Пард заткнулся, потому что за его новую секиру платил все тот же эльф, и хамить ему под руку языкатому оньгъе совсем не хотелось.

– Ты прям богатей, Ирье, – присвистнул он при виде Альсова кошеля.

– Когда это я считал гроши? – надменно изогнул бровь Ириен. – Это вы с Малаганом все спускали на вино и девок.

Оньгъе расхохотался:

– Ну правильно, тебе девки за так давали, а вино твоему змеиному племени Творцом все едино заказано пить. Хорош эконом, когда и захочется, не потратишь заработанного.

– Когда это мне давали за так? – возмутился эльф.

И тут господин Шого пустился в красочное описание безумнейшей эскапады, предпринятой Альсом и неким Джиэсом Унанки в славном городе Хисаре, как раз в самый разгар праздника Семи Небесных Дев. Поход двух эльфов по борделям вошел в анналы истории и стал легендой уже на следующее утро, которое герои встретили в компании семи прекрасных блудниц в саду одного вельможи. Чье весьма испорченное воображение было потрясено картиной, открывшейся из окон опочивальни. Он и не знал о таких любовных позах. Видя, как покрывается пунцовой краской Кенард, оньгъе приложил к своему рассказу описание некоторых из них. Кошки оружейника слушали с немалым вниманием вслед за своим хозяином.

– Пард, что ты несешь? – возмутился эльф. – Девиц было всего четыре.

– Ага. А три спали мертвецким сном. Уходили вы с Унанки опытных шлюх.

В ответ эльф пожал плечами:

– Было весело, и все остались довольны. И потом, мы расплатились.

– С одной, Альс, всего с одной шлюхой. Остальные отказались от денег.

– Ну конечно! Мы всю ночь кормили и поили полгорода за свой счет.

Пард бодряцки подмигнул сбитому с толку от услышанного ветландцу.

– Вишь, как умели раньше гулять! Не то что нынешнее соплячье. Ни морду набить, ни денег спустить на баб не умеют как следует.

– Заткнись, ради Пестрой Матери, – фыркнул эльф, желая завершить невыгодный для его репутации разговор.

Репутация там или нет, а оружейник теперь глядел на эльфа с уважением, как на достойного представителя рода мужского. Кошки восприняли историю как должное и разошлись по своим кошачьим делам.

– Коли будет еще нужда какая в хорошем клинке – заходите, – вежливо прорычал мастер на прощание:

– Непременно, – пообещал Пард. И когда они уже вышли из лавки, добавил: – Хороший мужик, но шибко жадный. Надо бы обмыть покупку. Куда пойдем?

– Мы уже обмыли. Авансом, – отрезал Альс таким тоном, что у оньгъе сразу пропало желание балагурить. – Отдохнем до завтрашнего утра.

Но направился эльф вовсе не в сторону гостиницы. Кенард бросил вопросительный взгляд на оньгъе, но тот лишь плечами пожал и безропотно поплелся следом за Альсом.

– Есть у меня тут знакомец. Со времен последней войны, – не оборачиваясь на спутников, бросил через плечо эльф.

В лабиринте улочек Ириен довольно быстро отыскал нужный дом. Одноэтажное неказистое сооружение с высоким крыльцом. Над дверью висело королевское знамя, указывая на то, что хозяин дома состоит на казенной службе. Перед крыльцом стоял мощный серый лобастый кобель и яростно лупил себя по бокам толстым пушистым хвостом. Хоть животное было крепко привязано к скобе в стене, но длина цепи вполне позволяла ему дотянуться до каждого, кто посмеет подняться по ступенькам.

– Говорят, когда собака виляет хвостом, то она не укусит, – заметил Пард, показывая на пса-сторожа.

– Может вилять и для баланса, чтобы восстановить начальную развесовку при низко опущенной голове, – добавил ни с того ни с сего Кен, до сей поры молчавший.

– Точно! Когда сидит на заборе, баланс ей просто необходим, – ехидно заявил Альс.

Не то чтобы он не любил собак. Просто уважал и всегда помнил, что их предками были волки. А волки… это волки. И к тому же хищники. Кобель возле крыльца перестал вилять хвостом. То ли восстановив начальную развесовку, то ли вспомнив, для чего его посадили на цепь, а именно для охраны хозяйского добра. Для этого пес обнажил клыки и глухо прорычал на остановившуюся на безопасном расстоянии троицу пришельцев.

– Тфей! Эй, Тфей! – прокричал Альс издалека, надеясь, что в доме его услышат.

К изумлению Кена, на пороге показался совсем еще молодой мужчина, практически ровесник ветландцу. Высокий, широкоплечий, стриженный коротко, с хорошим дружелюбным лицом. Обычный парень. Странное впечатление производило сочетание поношенной форменной курточки почтаря с нашивками старшего курьера, наброшенной на плечи, и кожаный доспех с множеством ремешков, а также наручи. Чиновник-воин. Такого в диком Ветланде отродясь не видывали.

– Привет, – улыбнулся Тфей. – Проходите в дом.

– Собаку придержи, – попросил Пард.

Почтарь усмехнулся, покосившись на прорезную секиру в руках оньгъе. Но пса за ошейник взял. Альс, проходя мимо кобеля, погладил того по выпуклому бархатному лбу.

– Хороший зверь. Сделал бы загон. Зачем вожака держишь на цепи?

– Чтоб всякая шантрапа ко мне в дом меньше шлялась.

– Тоже верно.

Тфей обустроил свое обиталище так, чтобы было удобно и жить и трудиться на благо короны. Разгородил комнату и переднюю часть отвел под контору с здоровенным столом для работы, дубовым стулом для себя и двумя табуретами для посетителей. Из задней части" доносился запах готовящейся снеди, кто-то гремел посудой.

– Хозяйку завел?

– Нет. Тетку нанял, чтоб готовила, стирала и убиралась. Два медяка в неделю, – махнул равнодушно рукой Тфей. – Мне так удобнее. Да вы садитесь, садитесь.

Альс в ответ странно ухмыльнулся, но на предложенный табурет сел.

– Служба государственная – дело хлопотное, тут не до хозяйства. Я понимаю.

– Вечно ты со своими намеками, – беззлобно ответил почтарь. – Если хочешь знать, у меня теперь такое покровительство со стороны твоих сородичей, что жаловаться не приходится. Вся ваша почта в Тассельрад через меня идет.

– А что с Ранди?

– Ничего плохого, кроме хорошего. Он с матерью вернулся в Фэйр.

– Понятно, – кивнул удовлетворенно эльф. – Теперь-то ты понимаешь, что я был прав?

– Не уверен.

На это наглое заявление, сказанное самым вызывающим тоном, Альс никак не отреагировал, к вящему удивлению Кена.

– Ну и хрен с тобой и с твоей уверенностью. Нам нужно переночевать. А в гостиницу соваться мне не хочется. Может, приютишь на одну ночь?

– Мой дом – твой дом, Ириен Альс, – церемонно поклонился Тфей. – Милости прошу, господа.

Пард и Кен представились, как требовал обычай, и тоже стали гостями аларского почтаря. То, что спать придется на полу, никого не смущало. Не привыкать. Домоправительница Тфея собрала на стол все посланное в этот день богами на обед скромному слуге игергардского короля, а именно: рагу из кролика, козий сыр, тушеные овощи и кувшин эля. Надо сказать, стряпала она замечательно. Пожилой кролик обрел невиданную мягкость, а прошлогодние овощи оказались сочными и ароматными.

– Скупердяй ты, Тфей! – заявил осоловевший от еды Пард. – Два медяка за такую роскошь. Не стыдно?

– Эй, уважаемая! – окликнул женщину Альс. – Вот вам пять серебряных ягров, сходите на базар и на три ягра прикупите нам в дорогу чего-нибудь съестного. Остальное – ваша плата.

Женщина рассыпалась в заверениях насчет своих торговых талантов, взяла корзинку побольше и убежала.

– Не умеешь ты экономить, – заявил оньгъе. – На три сребреника можно пол-аларского базара скупить. Вот я в свое время, в том же Хисаре, если шел на рынок, то торговался до икоты.

– Там было так принято.

– Так и выходило все почти задаром. Тебе, Кенард, у меня надо будет поучиться торговаться. Я вот что тебе скажу… – Аннупард набросился на бедного Кена, как коршун на цыпленка, пользуясь тем, что рыцарь впал в сытое полусонное состояние и воспринимал болтовню оньгъе, как лошадь жужжание мухи. То бишь в качестве неизбежного зла.

Пока оньгъе живописал ветландцу свои подвиги на ниве честного торга, Ириен расспросил почтаря о новостях из Ритагона. Последний раз Тфей заезжал туда еще в середине зимы, да и то сугубо по делам службы. А вышло так, что справился быстро и задерживаться не стал, а потому ничего особо интересного рассказать не смог при всем желании.

– Ты же вроде возвращаться не собирался, – припомнил почтарь разговор почти трехгодичной давности.

– А вот собрался и вернулся, – пожал плечами эльф.

– Я смотрю, еще и не один. Решил изменить собственным правилам по-крупному?

– Два взрослых мужика – это одно, а маленький ребенок – совсем другое, – отмахнулся Ириен. – Я тебе уже объяснял один раз.

– Помню я, помню. Чужая жизнь, ответственность и все такое, – не унимался парень, видимо, задетый старой историей за живое. – Сдается мне, что ты просто панически боишься привязаться к кому-нибудь по-настоящему. Даже к сородичу.

Сказано было столь резко и в сердцах, что Пард отвлекся от своих баек, и они на пару с Кеном уставились на сердито надувшегося хозяина. Уж не нахамил ли почтарю вредный эльф?

– Какой ты проницательный, Тфей, – невозмутимо заметил Альс. – Прям насквозь меня разглядел. Главное, как все подметил, отследил причины и следствия, сделал выводы.

Нескрываемая насмешка в голосе эльфа подействовала на парня, как глупая дразнилка на обидчивого школяра. Воспламенила и заставила метать искры.

– Да! Я все время думал, как это тебе удается оставаться таким мрачным боякой. К тебе с какой стороны ни подступи, везде… задница, везде непонятная злость и вредность. Мать Ранди ты едва ли не сапогом оттолкнул, а она лишь поблагодарить хотела.

Кенард втянул голову в плечи, ожидая от Альса по меньшей мере рукоприкладства в отношении резвого на язык и выводы почтаря. Но эльф только щурил свои льдистые гляделки, кривя, как от кислого, и без того скошенный вправо рот.

Память не сито, пусть даже самое мелкое, через которое можно просеивать события любой давности. Память, как яркая ткань с неповторимым ярким узором, она расстилается пред мысленным взором по первому требованию во всех мельчайших деталях.

Лето 1692 года

Ни Альс, ни Тфей не удивились кровавому побоищу, разыгравшемуся на заброшенной дороге, которая не только сильно сокращала путь в Алар, но и резко укорачивала жизнь невезучим путешественникам. Банды мародеров свирепствовали даже на оживленных трактах. Эльф с почтарем совсем недавно побывали на войне и навидались там всякого зверства. Удивительно было то, что кому-то удалось выжить в этой мясорубке. Но детям иногда сказочно везет. Малыш, видимо, ухитрился удачно спрятаться и теперь потерянно сидел возле мертвой женщины с начисто отрубленной головой. Пушистый хвостик на макушке ребенка шевелил воняющий разложением ветер.

– По-моему, это эльфенок, – предположил Тфей.

– Похоже на то.

Альс спрыгнул с Ониты и осторожно приблизился к малышу, опасаясь его лишний раз напугать. Ребенок вовсе не испугался, а только внимательно посмотрел на присевшего на корточки напротив сородича.

– Тебя как зовут?

– Ранди, – четко произнес тот, полоснув искрящейся синевой глаз.

– А где твоя мама?

Мальчик только плечами пожал.

– Скорее всего, он просто спал, – сказал Ириен своему спутнику, показывая на большую расписную коробку, из которой торчало маленькое одеяльце. – А потом, когда проснулся…

– А сколько ему лет, по-вашему?

– Года четыре, может быть, пять, – прикинул Альс. – Что-то около того.

– Ты смотри, какой отважный. И совсем не плачет, – усмехнулся Тфей и взял малыша на руки. – Не бойся, лесной, мы тебя не обидим.

– Герцогу давно пора прислать сюда пару карательных отрядов, – проворчал эльф и поправил заплечные ножны.

Тфей взял малыша к себе на лошадь и всю дорогу до привала развлекал чем мог: сухарями, глупыми песенками, частично припоминаемыми, а частично на ходу придуманными сказками. Парень любил детей и получал удовольствие от возможности поиграть с милым, улыбчивым и совершенно не капризным малышом.

– Детеныш, ты есть хочешь? – поинтересовался Альс уже ближе к вечеру.

– Не-а.

– А придется. Потому что я не отказался бы кинуть внутрь чего-нибудь.

Они нашли укромную полянку, развели костерок и очень быстро организовали скромный походный ужин – густую похлебку с копченым мясом, прошлогодней фасолью и всякой молодой зеленью, собранной тут же. Пахло вкусно. А уж когда Альс достал из седельной сумки завернутую в холстину буханку хлеба, у малыша громко забурчало в животе и он сам потянулся за ломтем. Эльф выдал ему запасную ложку.

– Только, чур, мимо рта не проносить.

– Угу! – кивнул тот.

И уверенно зачерпнул дымящегося варева.

– Какой серьезный парень, – усмехнулся Тфей, наблюдая, как ребенок сосредоточенно дует на жидкость, прежде чем засунуть ложку в рот. – И самостоятельный. Они у вас все такие?

– Какие? – не понял Альс.

– Взрослые. Я-то думал, эльфьи дети взрослеют медленнее человечьих.

– Враки, – отмахнулся Ириен. – Просто у нас много детей сразу не бывает, и мать посвящает своему единственному ребенку гораздо больше времени, чем это делают ваши женщины, у которых через каждые два года новое дите.

Ранди с удовольствием уплел свою порцию, облизал ложку и тут же заснул, свернувшись клубочком на одеяле Ириена. Тфей заботливо укрыл найденыша своей форменной курткой.

– Из тебя вышел бы очень заботливый родитель, – беззлобно улыбнулся Альс. – Выпадет свободная минутка, обязательно женись.

– Это чтоб тебе было с кем поболтать о моих подвигах лет эдак через сто? – полюбопытствовал Тфей.

– Славная мысль. Будет интересно познакомиться с твоими внуками.

– Для этого еще детей надо родить. Вот обживусь как следует в Аларе, а там, глядишь, и девчонку присмотрю посимпатичнее, – деловито заявил почтарь. – Какая ж женитьба, пока тебя по миру всяким ветром носит? Вот ты, Альс, почему не женишься?

Эльф тяжело сглотнул от неожиданности. Сложнее всего ответить именно на такой простой вопрос.

– Сейчас не на ком.

– А вообще? – не отставал парень, заставив Альса лихорадочно искать подходящий ответ.

Не то чтобы Ириен стыдился или скрывал, но пускаться в долгие объяснения ему совсем не хотелось. Все равно не поймет.

– Скажем так – супружество не входит в сферу моих интересов, – ответствовал он.

– Эк ты загнул, мастер Альс! Ладно, не хочешь говорить, не надо. Но признайся честно, неужели тебе никогда не хотелось стать отцом такого же сорванца? – Тфей показал на сладко сопящего эльфенка. – Только честно скажи.

– Ну, возможно, и хотелось бы… – вздохнул Альс. – Другой вопрос, следует ли мне делать это в принципе. С моим-то образом жизни?

– А что? Можно осесть где-нибудь. Да хотя бы в том же Ритагоне, или, на крайняк, вернуться в Фэйр. Ты бы его научил всему, что сам знаешь: фехтованию, всяким ремеслам, языкам.

– Для того чтобы у мужчины появился сын, у него должна быть женщина. Любимая.

– А хоть бы и любимая. Никогда не поверю, что ты не любил и тебя никто не любит! Ты хоть и колючий, как ежевичный куст, а девки небось всегда на тебя заглядывались, да и умеешь ты быть с бабьим полом обходительным.

– Тфей! – фыркнул Альс. – Не лезь не в свое дело!

Почтарь обиделся на резкий тон, демонстративно взял котелок и отошел в сторонку почистить его травой, но долгие обиды никогда не входили в число Тфеевых добродетелей. Равно как и сдержанность в порывах.

– А ты возьми себе Ранди, – предложил он, вернувшись к костру. – Я подумал, а почему бы тебе не усыновить мальчонку?

Эльф выкатил на спутника слегка ошалелые глаза.

– Ты там что, какой-то не той травы наелся? Зачем мне этот ребенок?

– Ты ж сам говорил про сына, – слегка удивился парень.

– Тфей, очнись! Ранди мне не сын, у него есть родители.

– Теперь он сирота.

– С чего ты взял? Ты видел там, – Альс махнул головой куда-то в сторону, – труп эльфийки?

– Нет, но… но, может быть… ее похитили…

Эльф по-кошачьи фыркнул, выражая крайнее возмущение.

– Следопыт хренов… Не было там никакой эльфийки, и эльфа не было. Ты обратил внимание, что там за люди были?

Сомневаться в эльфовой правоте у Тфея не было ни малейших причин, даже из чистого упрямства. Он не понаслышке знал, что спорить с Альсом бесполезно. С ним не спорили даже многоопытные, а оттого без меры самовлюбленные кондотьеры – командующие Вольной армией. Сам Ронфлер, принимая из рук Тфея свиток с приказом из королевской ставки, в последний момент оглянулся на хмурого эльфа с двумя мечами за спиной, прислонившегося к коновязи. От курьера не укрылся этот вопрошающий взгляд головореза из головорезов, некоронованного короля всех наемников по эту сторону Вейсского моря, на чьем счету бесчисленное количество войн, побед и поражений. А ведь говорили, что Ронфлеру и сам Арраган с Двуединым не указ. Во всяком случае, от советов лорда-генерала Софара н’Моллэра старый разбойник отмахнулся с пренебрежением. Тфей сам видел.

– …вот и получается, что мать Ранди скорее всего в Аларе. Там мы ее и найдем. И ребенка сдадим с рук на руки в целости.

Тфей сокрушенно вздохнул:

– А я уж было подумал, судьба тебе позаботиться о сиротке.

– Добрый ты, однако.

Различить, чего в словах эльфа было больше – насмешки или признания, как всегда, оказалось сложно.

– Тебе все равно, где жить. А так была б рядом живая родная душа.

Огонь резким сполохом отразился в зрачках Альса.

– Много ты понимаешь, почтарь. Где мне жить, что мне с живыми душами делать.

– Со стороны виднее.

– Вот и смотри со стороны, а напяливать на меня свою шкуру не стоит. За чужой счет легко быть добрым и милосердным. За счет Ранди, разумеется. Не лезь в чужую жизнь без спросу. Просто не лезь, и все будет хорошо, – отрезал Альс.

Хотя Тфею не хотелось сдаваться так просто, но по тону эльфа он понял, что продолжение спора пойдет уже отнюдь не миролюбиво. Терпение Альса исчерпалось окончательно.

– Кто будет дежурить первым? – поинтересовался почтарь.

– Я.

– Вот и хорошо.

Он сладко потянулся и, подложив под голову свой непромокаемый мешок с депешами и письмами, заснул как ни в чем не бывало, довольный собой и окружающим миром в равной степени. Совсем скоро он стал потихоньку всхрапывать, сморенный долгим днем и полной опасностей дорогой.

На Ятсском поле Тфею было чуть больше двадцати, и то, что вчерашний мальчишка из храмового приюта, обученный только грамоте да мечному бою, стал герольдом при штабе, можно было смело называть везением. С какой стороны ни посмотри. Делай свое дело, а там глядишь, кто из генералов и составит протекцию по случаю одержанной виктории. Тфей метался между королевскими шатрами и Вольной армией, как молния, и, возможно, благодаря его стараниям кое-кому из наемников, и Альсу в том числе, таки удалось уцелеть.

Вряд ли Тфей знал фразу «Делай как должно и будь что будет» – правило, чтимое эльфьим родом с незапамятных времен, но следовал королевский герольд ему безукоризненно. Качество, перевешивающее в глазах Ириена Альса любые недостатки парня. Даже неуемное желание облагодетельствовать всех сироток этого мира.

Первое, что увидел Ириен, когда продрал глаза на рассвете, был найденыш, увлеченно разглядывающий рукояти его мечей. Как и положено эльфийскому ребенку, делал он это крайне осторожно, не прикасаясь даже пальчиком к чужому оружию.

– Нравится? – вопрошал Тфей.

– Угу.

– А ты попроси, пусть Альс тебя научит с такими же управляться.

Почтарь ловко увернулся от брошенного в него сапога и схлопотал между лопаток вторым. Тяжелым и подкованным.

– И тебя с добреньким утречком, господин Альс, – охнул парень.

– Не забивай мальцу голову глупостями. И вообще, разве тебя в твоем храме не учили, что обманывать детей грешно? – ворчал Ириен, собирая свою обувку по полянке.

– Меня учили ближнему помогать, – заявил Тфей.

– Вот и давай помогай мне соорудить жрать поскорее. Ближе меня у тебя сейчас все одно никого нет.

Наскоро покидав в желудки все, что оставалось в мешках, и запив завтрак кипятком с листьями земляники, они заторопились выбраться на проторенный тракт, твердо решив въехать в Алар еще до заката. Ириен под пристальным взглядом почтаря взял в свое седло мальчонку.

– Даже не надейся, – ухмыльнулся эльф, почти прочитав мысли парня. – Нет у меня сердца. Бессердечный я.

Альс не преувеличивал. Сердце его екнуло, когда они въезжали в ворота славного города Алара. И он без всякого надрыва отдал измученной неизвестностью заплаканной эльфийке ее единственного малыша, разыскав ее с тщанием собаки-ищейки. Потому что это было правильно. Делай что должно…

– Ты все еще считаешь, что я должен был украсть у этой женщины сына? – полюбопытствовал Ириен.

– Нет конечно, – вспыхнул Тфей. – Никто не может заменить дитю мать. А если бы матери не было?

– Все равно. Я бы отдал Ранди в общину, любая наша женщина взяла бы себе сироту. И с ней бы ему было гораздо лучше, чем со мной. Кто я такой, чтоб менять чужую жизнь по своему выбору.

Пард согласно кивнул.

– Это мне ты говоришь? Воин, который отобрал столько чужих жизней?

– Отбирать – это одно, а менять – это другое, – авторитетно заявил оньгъе. – Я вот однажды изменил кой-чью жизнь, и пожалуйста, уже двадцать лет живу хрен его знает как. Чужак и средь своих, и средь чужих. Ты, паря, слушай Альса внимательнее, он дурного не присоветует. Его дурь давно сама собой выветрилась.

Тфей уж было решил открыть новый раунд словесного поединка, но вернулась его домоправительница, изнемогшая под грузом переполненной корзинки. Пока женщина отчитывалась по сделанным закупкам, вставить хотя бы слово не представлялось возможным.

Кенард сам не знал, завидовать ему аларскому почтарю или не стоит. Отсутствие рыцарского звания вполне уравновешивалось жизнью, полной дорог и приключений. Привыкший в Ветланде взирать на чиновника с высоты своего привилегированного положения, Кенард в Игергарде столкнулся с ситуацией, когда человек, облеченный даже самой минимальной властью, дарованной королевским указом, пользовался уважением окружающих. Не всегда искренним, но тем не менее. В любом случае Кен совершенно отчетливо ощущал себя против Тфея дикарь дикарем. Ну ладно, оньгъе, тот на правах старого друга, соратника и боевого побратима. Но ведь тот же Тфей не глядел эльфу в рот, спорил с ним почти на равных и вообще держался с достоинством. А ведь Тфей и Кен практически ровесники. Почему так происходит и в чем коренится разница? Непонятно.

– Пожалуй, я пойду… лошадей обихожу, – пробормотал Кен.

– Иди, иди. Дело полезное, – поддержал его Пард. – А я сосну немного. Старость, вьюнош.

Оньгъе безбожно кокетничал. От настоящей старости его отделяло еще добрых пятнадцать лет бодрости, необоримой силы и сноровки. Впрочем, старость – это не совсем то, что случается с такими, как они с Альсом.

Должность Тфея оказалась совсем не синекурой, как могло выглядеть для стороннего наблюдателя, вроде Кенарда. Казалось бы, ну что тут сложного? Знай себе складывай письма и свитки в разноцветные мешки, каждый из которых соответствует определенному городку, да ровненьким почерком заполняй увесистую книгу регистрации. Однако же трудился старший курьер не покладая рук и не разгибая спины, чему и стал свидетелем Кен, который все время, что осталось от лошадей и небольшой прогулки по округе, имел возможность наблюдать почтаря в деле. Тфей ухмылялся себе под нос и в свою очередь не преминул покрасоваться перед заезжим рыцаренком своими познаниями как в географии, так и в правописании.

Оньгъе бессовестно дрых, устроившись на широкой кухонной лавке. Ему не мешал ни собачий лай, ни визг соседских детишек, затеявших по случаю теплого и погожего дня салки-пряталки, ни скрежет колодезного ворота. Пард спал беспробудно, так, как спит бывалый солдат в промежутке меж решающими битвами. Все ж удобнее, чем в сырой земле.

Альс тоже нашел себе занятие по душе. Даже не одно, а целых два. Он перебирал свой запас снадобий и лекарств и заодно думал о недавнем странном разговоре и о везучем найденыше Ранди.

Чужая жизнь… Почти, как… чужая лошадь. Чужая лошадь – это ж каждому понятно. Моя – пятнистая, рыжая – Кенарда, серый мерин – так вовсе Пардов. Садись верхом и всех делов, и, главное, практически никакой разницы, кроме масти и норова. Это так просто. А на самом деле?

Чужая жизнь – это и та жизнь, которая могла быть твоей, да так и не стала таковой. Если бы не что-то большее, чем собственный выбор. Ибо твой выбор – это все равно твоя жизнь.

Эльф время от времени задумчиво глядел куда-то поверх головы Кенарда и видел вовсе не макушку ветландца, а маленький домик на берегу кристального озера. Высокую эльфийскую женщину, на которую Альс был похож своими светлыми пронзительными глазами, правящую длинной лодкой. Густой молочно-белый туман, стелющийся над озером, две серебряные дорожки на воде от полных лун, старый мокрый после дождя сад за узким окошком, кролик, жующий травинку под кустом шиповника. Лес, начинающийся сразу за плетеной оградой. Туда уводила утоптанная тропинка, вьющаяся между высокими деревьями, похожими на сосны. Если идти и не сворачивать, то можно было очутиться на круглой поляне, посредине которой врос в землю огромный ватун. На его могучем коричнево-желтом боку жарким летним полднем грелись изумрудные ящерки, юркие и быстрые.

А что, если бы все сложилось иначе? Иначе выпали бы кости судьбы из цепких рук богов? И он родился бы обычным, не Познавателем, тем паче последним, а просто-напросто сыном своего отца? Какая была бы эта жизнь, эта чужая жизнь?

Возможно, Ириен Альс никогда не покинул бы берегов озера Толларо – Осколка Небес. Принял из рук отца честь Хранителя леса и вод Озерного Шассфора. Женился бы на девушке из деревушки на другой стороне озера и не желал бы большего, чем рыбачить по утрам с длинного причала.

Или, возмужав и выбрав все-таки стезю воина, сомкнул бы ряды пограничников – Горных стражей, чтобы хранить Фэйр от захватчиков любой расы. Еще одна чужая жизнь.

Строить корабли или мосты, растить лес или сад, служить или править, странствовать или врастать корнями в землю предков… Выбор мог стать обширен, как сама жизнь. У Ранди он был, а у Ириена Альса не было никогда.

Познаватель не подбирает сироток, Познаватель не всегда-то и самому себе принадлежит, а уж становиться для кого-то Выбирающим и вовсе против всех правил.

Чужая жизнь…

– Размечтался?

Пард проснулся так же внезапно, как и заснул. Приподнялся на одном локте и глядел на эльфа насмешливыми голубыми глазами.

Тот неопределенно хмыкнул, не желая признаваться в том, что пойман оньгъе в самый неожиданный момент.

– Где ты только таких пацанов цепляешь?

– У себя спроси. Забыл, сколько тебе было, когда мы встретились в Китанге?

Пард огласил горницу долгим душераздирающим зевком.

– Вредный ты, эльф. Вредный и злопамятный, как все ваше богопротивное племя.

– Вот это точно! – хихикнул Ириен. – Как всегда, зришь в самый корень, человече.

– Зрю я исключительно в наше общее грядущее.

– А что с нашим грядущим тебе не ясно до сих пор?

– Я думаю, что надо ехать в Ритагон. Забей на всех этих игергардских умников…

– И на Далмэди забить? И на Миариль? – сурово переспросил Альс.

– Да на всех, – демонстративно подрыгал ногой Пард. – Чуем чую, наше место в Ритагоне.

Но если эльф решил упереться и сделать по-своему, то ему хоть кол на голове теши.

– Нет! Сначала в Канегор.

Грызня между лангерами продолжалась до тех пор, пока Пард вдруг не толкнул Альс в бок и взглядом не показал на Тфея. Ириен повернул голову как раз в тот момент, когда парень прошелся по комнате хитрым аллюром, не то бочком, не то на полусогнутых, что было по меньшей мере странно.

– Похоже, у парня из окна дует.

– Скорее всего… Тфей, а Тфей! – позвал эльф. – Мне охота на твой задний двор посмотреть.

– Зачем? – растерялся почтарь.

– Выгребные ямы входят в моду.

Аннупард радостно захрюкал от восторга.

– Ага! И говнюки тоже.

Не говоря ни слова, Тфей повел эльфа на заднее крыльцо, догадавшись, что у того на уме. И пока тот справлял малую нужду, терпеливо ждал, рассматривая носки собственных сапог.

– За твоим домом следят, – сказал спокойно Альс, неторопливо застегивая штаны.

– Я уже заметил.

– То-то я смотрю, ты по собственному дому крабом бегаешь.

– Да тут такое дело…

– Слушай, я за язык не тяну, – предупредил Ириен. – Твои дела – это твои дела. Но если я чем могу по мочь, то…

Даже самому хорошему человеку, лучшему другу, вернейшему соратнику никогда не стоит навязывать свою помощь без спросу. Это вам скажет любой умный человек, да и нечеловек тоже скажет. Потому как лезть в чужие дела дело самое последнее и чреватое исключительно неприятностями как для «благодетеля», так и для «облагодетельствованного».

– Я сам хотел с тобой поговорить.

– О чем?

– О ней…

Парень смущенно улыбнулся. Альс же нахмурился. Чужие любовные истории в последнее время действовали на него крайне раздражающе.

– По этому делу я не слишком…

– Как раз по этому делу ты самый что ни на есть специалист. Она – эльфийка.

– … – ругнулся эльф. – Теперь понятно.

– Видел бы ты, как она красива, – мечтательно улыбнулся парень. – Удивительная девушка. Самая лучшая.

– А как же! Мне и видеть не надо.

– Ты не понимаешь, она тоже меня любит.

– Правда? Она сама так тебе сказала? Лично?

– Если хочешь знать, мы даже целовались.

Ириен сдержался, чтоб не расхохотаться, и как можно плотнее сжал челюсти.

– Замечательно. Ты целовался с эльфийкой. Это я понял. А при чем здесь слежка за твоим домом?

– Вот ты смеешься, – обиженно пробурчал Тфей. – А я, возможно, впервые в жизни влюбился по-настоящему.

– Если ты уверен, что твоя любовь взаимна, то я готов за тебя порадоваться.

– Целиком и полностью, – заверил его почтарь. – Нол… то есть Нолтаррэ… она говорит… в общем, не суть важно. Мы можем быть счастливы.

Эльф поморщился, как от резкой головной боли. Знаем мы, какое это счастье…

– Вот как? И что же мешает? – Альс глубоко, как перед прыжком в воду, вдохнул. – То, что она тебя переживет?

В ответ Тфей хитро подмигнул и извлек из-за пазухи медальон в виде стилизованного солнышка. По центру маленький лик с полуприкрытыми глазами и расходящиеся от него волнистые лучики. На обратной стороне имелось пустое место, словно специально сделанное, чтобы туда вставить небольшой камень в форме линзы.

– Симпатичная штучка. Сразу видно, старая работа, – похвалил равнодушно эльф. – Подарок от дамы сердца?

– А вот и нет. Это та самая Шестая Звезда, – заговорщицки прошептал Тфей и тут же спрятал амулет обратно под нижнюю рубаху.

– Это что еще за хрень?

– Ты что, не знаешь легенду про Драконов дар? – изумился парень. – Про дочь златого дракона, которая обернулась однажды юной девой…

– Тфей, я знаю эту сказку.

– Это не сказка. Это чистая правда. Драконья дева полюбила юношу-смертного…

«Жирненький юноша, видимо, попался», – мысленно ухмыльнулся Альс. Драконьи девы если и любили юношей-смертных, то лишь для того, чтобы употреблять в пищу за неимением лучшего применения. Впрочем, кому еще народная мысль могла поручить снять с тверди небесной звезду, кроме как драконице? Златая Олл’тирай, укравшая с неба кусочек бессмертия во имя любви. Так, кажется. Как звали ее возлюбленного в легенде, отчего-то не говорилось. Подозрительно.

– А ты помнишь, как кончается эта сказка, Тфей? – спросил Альс.

– Помню! – расплылся в улыбке парень. – «Они жили долго и счастливо».

– Это в людской сказке такое окончание, а в эльфийской сказке есть еще и продолжение.

– Какое?

– «Пока не устали от жизни. Друг от друга. И от любви».

Тфей, в обычной своей манере, принялся доказывать, что от жизни устать можно, но от любви – невозможно. Любовь – это самое главное, самое важное, самое лучшее, что есть в мире. И только циничные эльфы могли выдумать такое окончание сказки. Тем паче, что самим-то им жизни отмерено дай божечки. Эльфы, может быть, и устают от любви, а вот люди совсем наоборот. И лично он, Тфей, никогда не устанет ни от жизни, ни от любви. Особенно если рядом будет Нолтаррэ, самая прекрасная из женщин, рожденная под двумя лунами.

– Ладно, хватит с меня лирики, – вздохнул циничный эльф. – Рассказывай, как эта игрушка попала к тебе.

– Я возвращался из Прикста, через лес, само собой. И вдруг из кустов на меня мужик выскакивает. С дубьем наперевес. Едва мне и Сороке хребты не переломал. Я от него, а он за мной. Думаю, ну все, помирать придется.

– Что, не отбился бы?

– Не знаю, Альс. Если бы он не раненый был, то наверняка прихлопнул бы меня как муху. Но ему до меня кто-то в бочину засадил по-серьезному. Короче, помер тот мужик прямо у меня на глазах. Упал и затих. Я пошел по его следам и вышел на полянку с трупами. Точнехонько, как мы тогда с тобой, когда Ранди подобрали. Все до единого дохлые. Ну, я покопался в их вещах. Оружие так себе – трофейное, оньгъенское, сапоги ношеные. Я уже хотел уходить, как гляжу, у одного жмурика на шее болтается вот эта штуковина. Камень яркий такой! Я подумал, настоящий брильянт. Решил аккуратно шнурок срезать, только руками взялся, как эта штука сама мне в руки скользнула. Вместе со шнурком. Камень теплый, гладкий как стекло… Знаешь, Альс, мне стало страшно. Сам не знаю почему. Чую, вещь непростая.

Ириен старался почтаря не перебивать, ему стало любопытно.

– А почему ты решил, что это и есть Шестая Звезда?

– Я вспомнил рисунок, который видел в одном манускрипте. В храмовой библиотеке. Мне, наверное, лет пятнадцать было. Главное – проверить, что это Шестая Звезда, проще простого.

– И как же?

– Камень держится, только когда амулет на человека надет, а так выпадает. Это первый признак. Второй признак – это то, что шнурок нельзя ни разрезать, ни разорвать. Я даже топором тангарским пробовал рубить. Не берет, зараза. И третье. По легенде, Шестую Звезду нельзя украсть. А можно только подарить или снять с мертвого тела, главное, чтобы не твоей рукой был человек убит. Убийце амулет жизнь не продлевает.

– Так ты на себя его не надевал?

– Нет пока. Я спрятал камень до поры до времени. Пока все не выяснил.

Тфей снова достал свой трофей, чтоб эльф мог его внимательнее рассмотреть. И чем дольше изучал Ириен вещицу, тем больше убеждался, что почтарь не врет. Вернее, Тфей искренне верил в то, о чем поведал. А сам амулет подозрительно «молчал». Даже дешевая оловянная безделушка вроде тех, которыми любят увешивать себя северянки, – птички, звездочки или полумесяцы, могла «рассказать» Дознавателю гораздо больше и о своих создателях, и о владелицах. Шестая Звезда вела себя удивительно. Как кусок мертвого металла, превращенного людским мастером-ювелиром в красивый амулет, как заговоренная шкатулка хранит в своих недрах драгоценности знатной женщины, так и этот амулет сам по себе ничего не значил и не стоил. А вот если вместе с камнем. И это встревожило эльфа сильнее всего предыдущего рассказа.

– Н-да, вещичка непростая, – согласился он, неохотно признавая собственное бессилие прояснить возможности предмета.

– Я сразу это понял, – вздохнул почтарь. – А уж когда этот… – он кивнул в сторону, подразумевая шпиона, – появился, то и вовсе убедился.

– Видимо, ждет, когда ты за камнем отправишься. Кому-то позарез понадобилось бессмертие, – предположил Ириен.

– Кто б сомневался, – фыркнул Тфей.

Его оптимизму убыли не было. Парень смело строил планы женитьбы на эльфийке, не смущаясь явным присутствием непонятного соглядатая, не задаваясь вопросом, кто же послал этого человека следить за его домом и с какой целью. Тфей, ослепленный перспективой прожить эльфий долгий век, на всякие мелочи внимания не обращал. А следовало бы…

Весь оставшийся вечер почтарь бросал на эльфа вопросительные взгляды, не решаясь задать мучивший его вопрос. И не нужно было быть семи пядей во лбу, чтоб понять, о чем попросит Тфей. Но вредный эльф молчал и делал вид, что не понимает ни взглядов, ни намеков. Сказано же: «Получит просящий». Но просить о помощи в присутствии оньгъе и ветландца Тфей не стал. Чужестранцы – опять же люди, которым бессмертие, даруемое Шестой Звездой, может показаться весьма заманчивым. О таких вещах с людьми говорить откровенно опасно, не то что с эльфами. Само появление Альса почтарь воспринял как нежданный подарок судьбы. Иногда и остроухие умеют появиться вовремя.

Тфей рассчитывал поговорить с Ириеном после того, как его спутники лягут спать, но тут ему не повезло. Эльф, как назло, не стал укладываться на лавке, а завалился спать на том же полу, что и Пард с Кеном, прямо между ними. Закрыл глаза и, по всей видимости, мгновенно уснул.

Альс не смог бы заснуть при всем желании, он буквально насильно заставил себя сомкнуть веки, горевшие, словно посыпанные изнутри перцем. Казалось бы, ну чего проще, «можно снять амулет с мертвого тела». Тфей по наивности своей плохо представляет, что невелика наука добыть Шестую Звезду, гораздо сложнее удержать ее у себя достаточно долго, чтобы воспользоваться вложенной в нее силой. И если ты не великий воин, не сильный король и не могущественный колдун, а простой почтарь, то обречен незадачливый «счастливчик» убегать от убийц всю свою недолгую жизнь, прятаться, как крыса, по темным норам. Тут не до женитьбы на эльфийке, тут бы самому живу остаться. Но Тфей уверен, будто ухватил Файлака, злого бога судьбы, за жидкую бороденку. Вот, вот оно, бессмертие! Греби его лопатой! И начни разъяснять – не поймет, видит Пестрая Мать, не поймет. А если и поймет, то вцепится мертвой хваткой, мол, спасай мою шкуру, Ириен Альс, ты ведь у нас благородный эльф.

А ведь пустяк такой – глупая, никому не нужная жизнь бывшего королевского герольда, нынешнего аларского почтаря, которому и жить-то осталось не более полугода при всех раскладах. Светлые небеса, зачем ему бессмертие? Эльфка поманила, решила на досуге поиграть с человеческим мальчиком в любовь или что-нибудь в таком духе. Он ведь как следует ни себя, ни ее не сможет защитить. А Ириен бы смог. Защитить Джасс от всех невзгод и опасностей этого мира, чтобы она навсегда осталась с ним. Что мешает ему заставить Тфея рассказать о тайнике с камнем? Что мешает воспользоваться возможностью подарить единственной и любимой женщине то немногое, что не в его силах? Подарить ей долгую-предолгую жизнь, в которой не будет места болезням, немощи и старости?

На самом деле не мешало ничего. Как говорится, любые угрызения совести легко подавляются небольшим усилием воли. Никто ничего не узнает, никто ничего не поймет. Люди ради чего-то гораздо менее важного совершают кое-что и похуже и спят спокойно. Интересно бы еще узнать, как они это делают. В смысле спят, потому что Альс до самого утра просто лежал с закрытыми глазами, не сумев ни на миг сбежать в мир снов. Вот что значит попытаться убедить себя в собственной правоте.

Пока Пард азартно фыркал над бадейкой с теплой водой, а ветландский рыцарь в тысячу седьмой раз любовался новым кинжалом, Альс позволил Тфею уговорить себя отправиться вместе на «увеселительную прогулку».

«Иногда надо давать возможность человеку самому выбрать свою судьбу», – подумалось Альсу.

Если бы Тфей не начал уламывать эльфа поехать с ним, все сталось бы по-другому. Но почтарь прицепился намертво, тем самым предрешая свою участь. Мысленно ругнувшись на злого бога судьбы, Ириен согласился на совместную поездку за город.

– Твои друзья не обидятся. Тут недалеко совсем. Еще до заката вернемся!

Пард, недаром проведший в компании эльфа лучшие свои годы, промолчал. Кенард, напротив, весьма красноречиво заверил почтаря, что с удовольствием проведет еще денек в Аларе.

За спину оба, человек и эльф, не смотрели, и без того зная, что за ними обязательно будут следить. Тфей прихватил с собой оружие – меч и легкий арбалет на случай нападения. Впрочем, парень скорее даже рассчитывал на атаку. С таким напарником, как Альс, ему никто не страшен.

Ехали молча, время от времени проверяя, если ли слежка или погоня. Ириен был совершенно не расположен ни к разговорам, ни к волнениям по поводу преследователей.

Не надо идти к оракулу, чтобы предсказать недалекое будущее. Скоро, очень скоро их нагонят и будет драка, но эльфа это обстоятельство ничуть не смутило и не испугало. Неумолимая не зря благоволила ему столько лет. Вот и сейчас Альс чувствовал, как Госпожа дышит прохладой возле его щеки, незримая и вернейшая из спутников. Она знает о скорой жатве. Утешение слабое, но все же хоть какое-то утешение. Хотя было бы странно искать какого-то утешения или оправдания, когда твоя профессия – убивать.

Альс первым услышал топот конских копыт сзади.

– Приготовься, – шепотом предупредил он спутника. – И бригантину застегни.

– Понял, – кивнул почтарь, застегнув последний ремешок.

Через несколько ударов сердца из-за поворота дороги с гиканьем выскочила небольшая кавалькада всадников. Трое смелых.

– Сворачиваем в лес! – крикнул Ириен, уводя погоню с тракта, подальше от посторонних глаз.

На этот раз ему ни свидетели, ни помощники совсем ни к чему. А вот небольшая полянка в сторонке – это то, что нужно. Первый из преследователей не успел ничего сообразить, насквозь прошитый болтом из самострела Тфея в тот самый миг, когда конь вынес его на полянку. Он молча шлепнулся из седла в траву. Больше от почтаря особой пользы Альс не увидел, но тот хоть не мешал. Уже хорошо. Не сказать, чтоб эльф расправился с ними играючи, все-таки двое воинов – это тебе не пригоршня засахаренных орешков. Настоящие профессионалы, гибкие и сильные южане не только защищались, но и контратаковали, ругаясь на оролирсе, в котором угадывался отчетливый яттмурский акцент. Тщетно. Эльф оказался проворнее и сильнее, а его лошадь была лучше обучена.

После боя Альс отдышался, посидел на земле, пытаясь успокоить заходящееся в бешеной скачке сердце, а заодно и присмотрелся к мертвецам. Так и есть, яттмурцы. Серьги в ушах, шейные платки в полоску, широкие пояса с травленым рисунком и сапоги типичного для долины Яттса кроя – остроносые, с шнуровкой сзади. Странно, что яттмурцы забрались так далеко на север.

– Тфей, твой лесной покойник тоже был из Яттмура? – спросил он.

Парень отрицательно покачал головой:

– Что-то не припомню.

Но терзаться над загадками у Ириена просто не было времени. Ему нужно было знать точно – кто, зачем и почему.

– Ну-ка, помоги мне.

– А?

– Ты бери за ноги, я – за руки.

Вдвоем с недоумевающим Тфеем они выложили мертвецов рядком. А одного, одетого получше, отдельно.

– Что ты собираешься делать? – тихо спросил парень.

Строго говоря, то, чем Альс собирался заняться, нельзя было назвать настоящей некромантией, но все же знание считалось запретным, а уж практика в особенности. Призывать душу мертвеца его Истинным Именем можно только в крайнем случае, почти сразу после смерти, и задавать разрешено только два вопроса.

Альс не стал воздевать руки, втыкать в труп страшного вида иголки и тем более не собирался подвывать соответствующие заклинания. Он просто высвободил ту часть себя, которая могла без боязни перешагнуть Грань. Чтобы отправиться по следам души человека, чье Истинное Имя было… Горсть-Песка-в-Ладони.

Мир за Гранью совсем не похож на мир живых. Там никогда и ничего не пребывает в неизменности. И каждый раз, отправляясь туда, волшебник не может даже вообразить, что ему предстоит увидеть. Иногда это пустыни пепла и льда, иногда путь лежит по поверхности исполинского сверкающего кристалла, иногда это просто полет в непроглядной тьме.

По краю бездонной пропасти, от которой веяло то жаром, то холодом, по острой, как лезвие меча, границе огненного вихря и морского пенного прибоя, вдоль отвесной скалы из серебра. Далеко ушел Горсть-Песка-в-Ладони, но Альс его все-таки отыскал.

«Стой».

Черты лица, когда-то… совсем недавно… принадлежавшего человеку, разгладились, размылись, утратив всякое сходство.

Души не любят, когда их окликают.

«Оставь меня, мой убийца».

«Ответь мне на два вопроса, звавшийся Горсть-Песка-в-Ладони».

«Спрашивай».

«За кем ты следил в Аларе?»

«За тобой, мой убийца».

Несмотря на ошеломительное открытие, надо помнить, что на вопросы души отвечают совершенно конкретно. И если спросить: «Кто тебя послал следить за мной?», то ответом скорее всего будет имя непосредственного командира. Да и подлинной причины слежки, вероятно, он даже и не знал. Поэтому Альс спросил нечто иное.

«Назови мне полное имя, титул и звание своего господина».

«Эведад да-Гриск, граф Нэст, тайный советник ее величества королевы Яттмура Тианды».

Пестрый бог тайн и лжи Рудайс снова сумел обойти не в меру любопытного Познавателя на повороте, вместо одной загадки подсунув другую. Яттмур? Хотя… что-то там говорил командор Элверт про яттмурскую озабоченность вопросами нового воплощения Белой Королевы. В совпадения Альс, разумеется, не верил.

Он повернул голову и увидел глаза аларского почтаря, до краев наполненные ужасом. Оно и понятно: когда мертвец сам собой открывает глаза и что-то говорит глухим неживым голосом, это зрелище неприятное для неподготовленного человека. Некромантия – запретное колдовство, а некромант почти что демон.

– Ты?.. Ты…

– Тфей… – почти что ласково сказал Ириен, пытаясь успокоить парня. – Это не то…

– Я сам знаю, что ЭТО такое! – взвизгнул парень.

Он пребывал на грани настоящей истерики. Вместо старого доброго рубаки Ириена, пусть своевольного, независимого и ворчливого, но все же хорошего эльфа Тфей вдруг увидел настоящего Альса – колдуна, мясника и… невесть чего еще. Вроде как пелена спала с глаз в одночасье.

– Не подходи ко мне!

– Тфей… – смутился эльф.

– Как я мог тебе довериться?!!

А ведь действительно, как? Тем более, когда речь идет о Шестой Звезде. Такой артефакт – желанная добыча для любого колдуна. Тфей испугался, страшно испугался, как никогда прежде в своей недолгой жизни. Он выставил вперед руку с зажатым в ней мечом.

– Убирайся!

Даже сытый волк не сможет пройти мимо упитанного молоденького барашка, в особенности если барашек не спрятался в кустах, а орет на всю округу от страха и мечется перед глазами. На груди у Тфея соблазнительно болтался амулет, а сам почтмейстер являл всем своим видом потенциальную жертву. Альс подобрал мечи с земли, но прятать их в ножны не стал.

– Что?! Зарубишь теперь?! Отберешь Шестую Звезду?! – зашелся в крике паренек.

– Все может быть, – отчеканил Ириен.

Тфей не выдержал, слишком велико было напряжение, и бросился на эльфа. Тот отбил атаку, и некоторое время молча и методично гонял почтаря по полянке. Не столько с целью смертоубийства, сколько ради удовлетворения собственного инстинкта охотника. В конце концов, парень еще должен рассказать про место схрона камня из амулета. Прежде чем…

Пальцы у эльфа что твои железные клещи, когда сжимают горло. Холодные длинные пальцы, как у самой Неумолимой Хозяйки. Эльф смотрел насквозь, словно и не видел перед собой живого человека. Человека? Да просто живое разумное существо. Жестокие глаза с ослепительной пустотой на самом дне. Похоже, что эти сияющие бездны и будут тем последним, что доведется увидеть в миг смерти, холодея от ужаса, решил Тфей.

Воздух стал жидким, густым и тягучим, вроде ледяного прозрачного сиропа. Он медленно, тоненькой струйкой вливался в легкие. Больно… больно дышать. Вот она, чужая жизнь, хрупкая, дрожащая, беззащитная, замершая на острой кромке, прежде чем… Альс с трудом протолкнул вдох в трахею.

Чужая жизнь, зажатая в пальцах.

Теплая кровь под теплой кожей.

Грохот бешено колотящегося о ребра сердца.

– Ты хочешь жить вечно, Тфей?

Как там говорила мудрая и нежная Альмарэ Ривелотэ? «Объясните мне разницу между умершим и нерожденным»? А отличие это всего-навсего в крошечном, по сравнению с вечностью, промежутке времени от первого до последнего вздоха. Объясните мне разницу между непрожитой и чужой жизнью?

Ведь ритуал будет соблюден в точности. Амулет, честно снятый с мертвого тела, но не для себя, а чтобы его подарить. Ведь проще же простого. Надеть Шестую Звезду и заставить любимую и единственную женщину прожить чужую жизнь. Долгую, долгую, долгую жизнь… Чтобы им обоим успеть устать и от любви, и от жизни? От любви, истинной и настоящей, редкого, удивительного чуда, дарованного за неведомые заслуги так щедро? От жизни, жестокой, прекрасной, кровавой, счастливой и безумной, полной до самых краев встречами, разлуками, горестями и радостями? Эльфийские сказки не лгут и ничего не приукрашают, в отличие от людских. Если сказано: «Пока не устали от жизни. Друг от друга. И от любви», значит, так оно и было на самом деле. Кому как не тебе, Ириен Альс, знать о том, что у судьбы не бывает дара без расплаты. Ты хочешь заплатить по самой высокой расценке? Ты хочешь, чтобы Джасс тоже платила за то же самое? Не хочешь? Тогда забудь о Шестой Звезде, словно и не было ее на твоем пути.

Осторожно и медленно эльф разжал пальцы, отодвинулся, а потом и вовсе отпустил почтаря, успевшего раз двадцать попрощаться с жизнью.

– Зачем… ты… так? Зачем… тебе?

Тфей закашлялся.

– А я не для себя, – выдохнул Альс. – Для женщины одной.

Конечно же, почтарь не поверил. Не мог допустить даже мысли, будто у этого безжалостного существа могут быть такие же чувства, как у всех нормальных людей. Альс? Ради женщины? Ересь какая-то. Нелюдь, он и есть нелюдь, хоть ест, пьет и спит так же, как и люди…

– Ты…

– Я знаю, – кивнул Ириен согласно. – Гад, убийца и выродок.

Эльф свистом подозвал свою пеструю лошадь, животину не только послушную, но и, пожалуй, умную.

– Живи, человечек, живи столько, сколько сможешь и сколько у тебя получится. Надеюсь, у тебя хватит сил не устать жить и любить, – сказал он на прощание, уже из седла.

И откуда ни возьмись, вдруг подкралась к Тфею мысль о том, что он уже никогда не сможет смотреть на Нолтаррэ, как прежде. И доверять ей, как прежде, не выйдет. Как не получится забыть этот невидящий эльфий взгляд, в котором отражается чуждая душа и чужая жизнь.

Глава 5

МОРДОБОЙ КАК МЕТОД И СРЕДСТВО

Если все получают в морду, то это неспроста.

Ириен Альс, эльф. Весна 1695 года

Все как обычно. Запахи пригорелой подливы, сохнущих портянок, сырого мяса, кислого пива и чего-то еще такого специфического, присущего каждому трактиру. Заходить лучше всего с наветренной стороны, особенно если с собственным нутром не в ладу. Иначе облюешься. Наверное, так пахнут люди. За годы своей неприметной службы господин Валлэ не смог и не захотел полюбить эльфов, зато прекрасно научился презирать людей. Волею случая оказавшись в промежутке между двумя расами, бывший наемный убийца ощущал себя ни тем и ни другим. Ему были равнозначно противны и эльфийское утонченное эстетство, и примитивная человеческая грубость. Поэтому странной дружбы между эльфом и оньгъе, которую Валлэ имел возможность наблюдать уже почти двадцать лет, он не понимал в принципе. Так что нет смысла смотреть, как эти двое прямо сейчас борются на руках на потеху всему честному люду. Оньгъе, оттопырив от напряжения губу, крепко сплетает свои толстые пальцы с пальцами Альса, бугрятся мышцы под кожей, от чего плечо эльфа становится похожим на лукошко из липового лыка – каждая жила, каждый мускул на виду. У человека рельеф мышц покрасивее будет, и в плечах он шире, но сражение идет на равных, и кто выйдет победителем, никому еще не ведомо. Кроме, разумеется, господина Валлэ. Он на эти поединки нагляделся вдосталь. Сначала верх возьмет человек, потом эльф, а потом снова человек, но как бы ничья по итогам получится. Чтобы, значит, никому не обидно было – ни людям, ни нелюдям, которые, за неимением достойного претендента среди орков и тангаров, болеют за эльфа. А под шумок Альс выцедит по капле из окружающих все новости и сплетни. Он это умеет делать изумительно изящно, попутно целуя в румяную щечку девчонку-подавальщицу и одновременно рассказывая пошлые байки из жизни обитателей степняцких гаремов. Веселая парочка лангеров втянула в свою затею и ветландского рыцаренка, натаскав за шестидневье держать ушки на макушке и вести с народом правильные разговоры. А мальчишка и рад стараться. А что? Кого он перед собой видит? Двух необычайно колоритных мужчин, настоящих воинов, боевых побратимов, которым не только Вейсское море по… ну, в общем, чуть выше колена, но и Великий океан – по плечо. Однако не знает бедный сэр Кенард, что дядьки эти не просто эльф и оньгъе, они – лангеры, а значит, работают на самого могучего работодателя в этом проклятом мире – на саму Судьбу. И таких, как Кенард Эртэ, их вечная госпожа и соперница запросто и не глядя кидает в свою бездонную топку.

Для очистки совести Валлэ поглядел еще раз на галдящую толпу болельщиков, по возможности незаметно скосив глаза вбок, чтобы никто вокруг не заподозрил, что скучный белобрысый господинчик в сером плаще вдруг заинтересовался разудалой троицей путешественников. Лорд Арьятири по-прежнему приказа действовать не отдавал, несмотря на предупреждение о Мэде Малагане. Видимо, оттого что эльф, как одержимый, рвался в Канегор, отвергая настойчивые уговоры оньгъе вернуться в Ритагон.

Зеленая Ложа собиралась предпринять все возможное и невозможное, чтобы помешать ланге снова объединиться. Но и устоять перед соблазном узнать, какого рожна нужно Альсу в Канегоре, эльфы никак не могли. Если любопытство губительно для кошек, то для остроухих оно опаснее втройне.

А еще говорят «случай», «неожиданность» или, того хуже, «непредвиденные обстоятельства». Смех один, да и только. Нет никаких случайностей, и не было никогда. Всё выдумки беллетристов, которые горазды лишь на сочинение неприличных романов о юных непорочных девах, к которым вдруг вспыхивают страстью могущественные принцы-герцоги, оснащенные по части мужских достоинств, что жеребцы-производители. Над такими опусами любят еще пускать слюни перезрелые барышни.

Так вот, если драку, учиненную не в меру разозленным проигрышем тангаром, еще можно было бы отнести к категории прискорбной случайности, то последовавшая поножовщина уже выходила за всякие рамки нормального развития событий. Не говоря уже о том, что приключилось дальше.

Обычно в цивилизованных заведениях эльфа старались не трогать. И даже самому буйному забияке при виде перекошенной эльфьей ухмылки хватало ума не лезть на рожон. Ну а в компании со здоровенным мужиком, не расстающимся с прорезной секирой, и парнем при рыцарских шпорах Альса должны были по идее обходить десятой дорогой. Нет! Двадцатой дорогой.

Твердый эльфий кулак, войдя во взаимодействие с не менее твердой челюстью ретивого приказчика, вознамерившегося поучить уму-разуму остроухого нелюдя, наделал немалых бед. Молодчика отбросило назад, и тот, падая, уже в беспамятстве умудрился опрокинуть на пол полное ведро жирных помоев. На луже поскользнулись еще четверо, потянув за собой цепную реакцию падений.

– Караул! – завопил хозяин, увидав куча-малу.

Свалка обычно предваряла собой настоящее смертоубийство. И он не ошибся. Через несколько мгновений кровь все-таки пролилась. Один молодчик сумел дотянуться до живота другого и вонзить в него свой нож, тот заорал благим матом, его вопли подхватили остальные драчуны. И неведомо, чем кончился бы вечер, если бы не случайно проезжающий мимо отряд городской стражи в количестве полной сотни. Случайно!

Не прийти на помощь мирному населению, терпящему бедствие от проезжих лиходеев, доблестные воины не могли ни при каких обстоятельствах. А посему припомнили они дни недавней победоносной войны и ворвались в трактир точно в осажденную крепость, лупя без разбора и правых и виноватых и учиняя именно такой разгром, которого хозяин так желал избежать. Сотня солдат играючи справилась с двумя десятками драчунов.

Будь Альс сам, то без проблем ускользнул бы из цепких лап законной власти, но по странному стечению обстоятельств Пард схлопотал по башке так серьезно, что последовать за эльфом не смог. И, пока Альс пытался оторвать от пола очумелого оньгъе, всех троих вместе с ветландцем замели в городскую кутузку.

– Ты, главное, держи язык за зубами и старайся говорить с маргарским акцентом. Назовись господином Шо, – прошептал эльф Парду, прежде чем ему связали руки и отвели в сторону.

Для посетителей «Веселой белки» вечер окончился плачевно – в казематах тюрьмы, для самой «Белки» еще хуже – ее ограбили и подожгли. Тоже совершенно случайно.

Под утро Альса, успевшего даже вздремнуть, вытащили из камеры и затребовали на допрос к начальнику городской стражи. Спросонок эльф не сразу припомнил, в каком городе происходит дело, но чувствительный удар по печени обновил его память лучше любого эликсира. Репт, конечно. Название городка смело можно перевести на общий адди примерно как «Самая занюханная дырища на всем континенте».

Стражники затолкали Ириена в слабо освещенную тусклым светильником комнату без окон, где на длинной лавке уже сидели Пард и несчастный хозяин «Веселой белки». Начальство в лице сухощавого небритого офицера в чине капитана нервически мерило шагами пространство от стены к двери и обратно.

Эльфу было предложено опустить зад на приколоченный гвоздями к полу табурет.

– С удовольствием, – сказал тот и сел, смиренно умостив связанные в запястьях руки на колени.

– Как мне поведал господин Шо, целью вашего путешествия является город Канегор, – пространно начал капитан. – По какой надобности?

– Хочу посетить места своей боевой славы, – ответствовал эльф самым беспечным тоном, на который был способен.

– Вольная армия?

– Она самая.

– Ветландец с вами?

– С нами. Со мной и с господином Шо.

Кивком головы Альс показал на Парда.

– Подозрительный какой-то этот ваш маргарец. Если прицепить ему бороду, то самый настоящий оньгъе получится, – заявило наблюдательное начальство, пристально вглядываясь в опухшую рожу Аннупарда.

В данном случае эльф мог понять капитана и не обвинять его в излишней ксенофобии. Морда у оньгъе представляла собой живописную коллекцию кровоподтеков, ссадин и шишек, и этот вид просто не мог не возбуждать в любом облеченном властью человеке жажду украсить сим колоритным индивидом самую высокую виселицу в подконтрольном населенном пункте. Так, на всякий случай.

– А вы не цепляйте ему бороды, а, наоборот, обрейте наголо, и получится маргарец, кем господин Шо и является. По крайней мере, по материнской линии. За папашу ручаться не буду, – любезно посоветовал эльф.

– Хрена с два! – воскликнул трактирщик. – Да он же с святоземельским акцентом говорит! Истинно Оньгъенский шпион!

Ириен скользнул взглядом по горластому разоблачителю. Его следовало поскорее заткнуть.

– Ты лучше скажи, где моя лошадь, мил человек? – спросил он.

– Какая такая лошадь? – опешил бдительный патриот.

– Пятнистая. Пока ты тут шпионов ловишь, шкуродер поганый, мою животину сведут из конюшни.

– Неизвестно, понадобится ли она тебе еще или нет, – нагло заявил трактирщик и покосился на капитана в поисках моральной поддержки.

– Все указывают на вас, господа, как на зачинщиков беспорядков. Да, да! На вас троих!

Пард что-то скорбно и невнятно пробурчал про вселенскую несправедливость, превратности судьбы и глупейшие случайности, а хозяин «Белки» понес полную ахинею про каких-то свидетелей, якобы видевших одетых в полосатые плащи незнакомцев, которые крались по кустам вдоль тракта.

– Мы-то тут при чем? – удивился Альс.

– А при том! Нонче полным-полно всяких соглядатаев развелось! Шмыгают везде, всё вынюхивают, высматривают! Не иначе Оньгъен замыслил отмщение.

Трактирщику отлично давались высокие истерические ноты, способные взвинтить нервы самого спокойного человека до состояния припадка.

«Экая скотина! – немного рассеянно думал Альс. – Мало того, что безбожно разбавляет пиво, так еще и дерет три шкуры за баню».

– Так вы подтверждаете, что стали зачинщиками драки? – спросил капитан стражи.

– Ничего подобного! – решительно возразил эльф. – Мы с господином Шо мерялись силой, и тому найдется немало свидетелей…

– А кто ставки принимал?

– Какие еще ставки? Что ты несешь, старый дурак?! – округлил глаза эльф. – Обычная забава двух старинных друзей, и не более того.

– Нечего тут выкручиваться! Все в один голос твердят, что вы с… маргарцем затеяли свой поединок, чтоб сообщник ваш мог обчистить карманы… – верещал трактирщик.

– Это вы благородного сэра Эртэ величаете сообщником? – довольно холодно полюбопытствовал Альс, переводя взгляд на озадаченное начальство. – В Игергарде отменили сословия и упразднили дворянство?

Впалые щеки начальника стражи приобрели мучнистый оттенок. Крамольная мысль настолько противоречила принципам господина… как бишь его там… капитана, что у него в горле таки случились спазмы. Он закашлялся, и когда смог говорить, сразу же отвесил хозяину «Белки» увесистую затрещину.

– Трент! Рот закройте немедленно! Пустобрех паршивый!

Затем трактирщику щедро пообещали шестидневье у позорного столба за оскорбление всего дворянского сословия, а попутно еще и полгода общественных работ.

– Господин Альс, я могу с вами поговорить приватно? – многозначительно спросил капитан, когда поток его посулов в отношении бдительного трактирщика иссяк окончательно. – Обойдемся без всяких глупых выходок?

– Разумеется, – ухмыльнулся Ириен и продемонстрировал свои запястья, крепко скрученные веревкой.

Парда и трактирщика вытолкали в коридор. А эльф услышал прелюбопытную историю о том, что начальник стражи поставлен в крайне неудобное положение инцидентом в «Веселой белке». С одной стороны, он, как и все остальные верные слуги короля, должен исполнять секретный приказ, касающийся непосредственно господина Альса и предписывающий никаких препятствий передвижению и действиям эльфа не чинить никоим образом. С другой же стороны, компания оньгъе внушает определенные подозрения, которые неплохо было бы развеять.

– Вы готовы присягнуть, что господин Шо не уроженец Святых земель? – пытливо спросил капитан.

– Я познакомился с ним двадцать лет назад в окрестностях Даржи и готов подтвердить происхождение господина Шо, – решительно соврал Альс.

А что ему оставалось делать?

– Слово чести?

– Несомненно.

Честь – это такое забавное понятие, особенно у людей. Обычно формальное наличие «чести» у некоего господина не мешает ни предавать, ни убивать из-за угла, ни нагло врать в лицо. Главное, чтобы обладатель «чести» находился под надежным покровительством высокопоставленных особ.

– Если бы не королевское предписание, – с нажимом сказал начальник стражи, подтверждая умозаключения Альса, – то мне следовало бы вздернуть вас всех троих без лишних разговоров…

«И на том спасибо, ваши величества!» – мысленно поблагодарил эльф Хальдара и Миариль за нежданную поддержку.

– Трент приходится родным братом супруге нашего шерифа, и за погром в «Веселой белке» кому-то да пришлось бы отвечать. Но если у вас нашлось столько высоких покровителей…

– В свое время я был наставником его величества по фехтованию, – пояснил на всякий случай Альс.

– А наставником чего вы были у графа Скерри?

– У кого, простите?

– Ладно, – вздохнул капитан. – Уже в печенках сидят ваши увертки, господин эльф. Ваши тайны меня совершенно не интересуют. Подпишитесь под документом и можете быть свободны.

– А господин Шо и господин Эртэ?

– Все могут быть свободны! – прорычало раздосадованное начальство.

Небо стремительно светлело. Рассвет в Репте слишком отчетливо вонял горелым, и сравнивать его алые и малиновые краски с пожаром было бы не совсем корректно по отношению к погорельцам из «Веселой белки». Любопытный там получился пожар. Сгорела кухня и кладовка с припасами, остальные постройки не пострадали. Что наводило на определенные мысли всякого, кто даст себе труд лишний раз пошевелить извилинами. И тем не менее, как справедливо подозревал Альс, на их лошадок уже успели позариться любители подобрать чужое плохо лежащее имущество. Эльфьей кобылы видно не было вообще, а по загону возле конюшни носилась Руда, довольно успешно отбиваясь от загребущих рук двух парней, в одном из которых Альс признал хозяйского сына. Кобыла вставала на дыбы, лягалась задними ногами и злобно щелкала зубами.

– Не животное, а злая бестия, – громогласно заявил эльф. – Кен, забирай свою кобылу, пока она никого не искалечила.

Мерина, принадлежащего Парду, успели свести со двора. Но Ириена это обстоятельство нисколько не смущало.

– Проваливай!

– Слышь, это моя лошадь! – прикрикнул возмущенный Кенард.

Его послали подальше нехорошими словами, совершенно несправедливо оскорбив леди Эртэ, а также всю ее родню по женской линии. Рыцарь скрипнул зубами и полез в загон с целью восстановить справедливость и вернуть свое законное имущество.

– Как думаешь, отобьет? – лениво полюбопытствовал эльф.

– Не отобьет, так мы поможем, – отозвался Пард.

– Да уж! Ты поможешь. Ты бы себя со стороны видел!

– А чего со мной не так?

Оньгъе, столь решительно произведенный совсем недавно в маргарцы, осторожно потрогал свое лицо.

– Больно!

– Еще бы…

Тем временем Кен успел дать в ухо второму из ловцов и сам отхватил по плечам от хозяйского сына свежевыдранным из забора дрыном. После вечерней встречи с городскими стражниками и ночи, проведенной на гнилой соломе в ожидании возможной экзекуции, пускать в ход меч Кен не решался. А зря. Потому что, когда Альс пришел на помощь своему юному другу, то обнаженный клинок в его руке подействовал на конокрадов самым радикальным образом. Аж пятки засверкали. Ириен попросил Парда найти седла, а сам отправился на поиски мерина, прихватив с собой ветландца.

– Запомни, юноша, – излагал между делом эльф, целеустремленно двигаясь вдоль дворов и заглядывая в каждый. – Обыватель в естестве своем жаден, жесток и труслив. Жадность порождает жестокость, едва только появляется возможность поживиться за счет более слабого. Но стоит лавочнику столкнуться с маломальским отпором, как его жестокость оборачивается откровенной трусостью. Поэтому не смущайся пользоваться правом сильного. Тебе от них не требуется уважения, его не будет никогда. Лишь бы поперек дороги не стояли.

Иногда от рассуждений Альса ветландца коробило, до такой степени они шли вразрез с любыми понятиями о воинской чести. Сам эльф называл подобное явление мудреным ученым словом «здоровый цинизм». По мнению Парда, у Ириена Альса этот самый «цинизм» был ну очень уж здоровый, здоровее не бывает.

– И никогда не обольщайся относительно безобидности обывателя. Он безопасен, пока боится. Стоит тебе свалиться ему под ноги, никто и не вспомнит о твоих подвигах и благородных поступках. Разденут догола, оберут до нитки и в лучшем случае не забьют насмерть, а просто бросят в канаву помирать.

– Прямо целая теория… – проворчал Кен.

– Вот именно! – обрадовался внезапно эльф. – Сейчас мы ее и проверим на верность. Видишь сарай?

В глубине двора, куда они заглядывали через забор, действительно стоял сарай.

– Там наш Каравайчик.

– Точно?

– Поверь, – усмехнулся Альс и смело двинулся внутрь, выбив калитку плечом.

А дальше Кенарду довелось увидеть эльфову теорию в действии. Под заливистый лай цепного пса на порог дома выскочил хозяин, плешивый щекастый дядька с увесистой дубинкой и однозначным намерением переломать ноги пришельцу. Его матерный монолог прервался на полуслове при виде незваного гостя. Вернее сказать, при виде оружия.

– К вам, мил человек, наш мерин приблудился, – приторно улыбнулся Альс. – Я за лошадкой пришел.

– Дык… – Плешивый растерянно переводил взгляд с одного вооруженного мужчины на другого и не решался вступить в спор.

За его спиной топтались два молодых парня.

– Знаю, знаю, случайно вышло.

Эльф вывел из сарая невредимого Каравайчика, держа под мышкой седло.

– Это наше седло, – вяло проворчал незадачливый вор.

– Ну, подумаешь, седло. Жизнь, она ж дороже седла. Верно? – подмигнул ему эльф, проходя мимо. – В следующий раз не покушайся на чужое добро, мил человек. Прибытка никакого, одни только убытки получаются. По итогу. Понял?

Злобный взгляд и тяжелое трусливое молчание стали ожидаемым ответом.

– И заметь, Кенард, если бы мы сейчас надавали всему семейству по шеям, поимели его дочерей и подпалили дом, то ничего бы нам сей грозный конокрад не сделал. Стоял бы в стороне и сопли глотал. Вот свести под шумок чужую лошадь – это можно и даже нужно. А вступиться за родных и подставить свою голову под удар – кишка тонка.

– И почему мы ничего… такого не сделали? – поинтересовался Кен хмуро.

– Потому, что нам с тобой не нужны ни ихние дочери, ни страдания. Нам нужен мерин, чтобы ехать дальше. Но всегда найдутся те, кому понадобятся и дочки, и слезы, – ответил Альс.

Выходил какой-то замкнутый круг.

Пард поджидал на выезде из Репта. Он лежал под кустом, облокотившись на седло, а рядом паслась Руда.

– А как же Онита?

– А что с ней?

– Мы не будем ее искать?

Эльф расхохотался. Совершенно беззлобно, что случалось на памяти Кенарда чуть ли не впервые.

Он сунул пальцы в рот и заливисто свистнул, потом еще раз, и еще. После третьего свиста из леса выбежала с радостно задранным хвостом живая и невредимая Онита.

– Она – умная девочка. Вот только рук у нее нет, чтоб прихватить с собой свое же седло, – сказал Альс ласково, когда кобыла ткнулась носом в его щеку, поясняя необходимость недавно добытого трофея.

– Эк ты ее выдрессировал! – оценил эльфью хитрость Пард.

– Я не настолько богат, чтобы каждый раз покупать новую лошадь.

Альс, как всегда, преуменьшал свою привязанность к пятнистой кобыле. Он мог сам не поесть, но обязательно досыта кормил Ониту и, прежде чем свалиться от усталости, всегда находил и силы, и время, чтобы почистить ее шкуру и копыта. С людьми Альс, разумеется, не церемонился.

– Хватит валяться, маргарская морда! – проорал уже со спины Ониты эльф, подгоняя своих спутников. – Мы и так задержались.

– Тебе в этом Канегоре точно медом намазано, – недовольно пробурчал Пард.

Случайная драка не слишком радикально изменила планы Ириена. Во всяком случае, ему так показалось. Подумаешь, вместо того чтобы пробыть в Репте еще денек-другой, они поехали дальше. Пусть все трое чуть менее отдохнувшие, чуть более помятые, а местами и побитые. Мелкие неприятности – спутники любого путешествия. Теплый весенний дождик не в счет. Ведь одно удовольствие подставить лицо под частые капельки, прикрыть глаза и, отдавшись мерному ритму лошадиных шагов, ни о чем не думать. Ни о предстоящей встрече в Канегоре, ни о терзающих душу сомнениях, ни о дурных предчувствиях, ни о друзьях, ни о врагах. Раскинуть в стороны руки и ловить губами крошечные капельки… Дать духу воспарить, а телу расслабиться.

– Чего это он? – тихонько шепнул Кенард, оглядываясь на отставшего эльфа.

– А! Это… бывает, вьюнош, бывает, – вздохнул оньгъе. – Догонит, никуда не денется.

Объяснить двадцатилетнему человеку, что однажды наступает время, когда каждая весна и каждый дождь приобретают невиданную ценность, очень и очень сложно. Поэтому Пард и не стал пытаться. Сам понял не так давно. А когда-то…

– Он там чего? Молится?

– Отстань! Оно тебе надо?

Унанки по-кошачьи злобно щурит глаза, того и гляди зашипит. От неуместности расспросов и от недовольства всей людской расой готовый разразиться длинной и проникновенной речью о том, что есть вещи, недоступные человеческому пониманию, потому что… В общем, Пард и так знает все эльфячьи тезисы. А вот почему Альс вот уже битый час стоит по колено в воде в одних подштанниках и молча глядит куда-то в морскую даль, молодому оньгъе совершенно непонятно. А солнце льет свои лучи на головы лангеров, а море шепчет им о прошлом, а песок сочится между пальцами, словно все дни, месяцы и годы, отмеренные чьей-то недрогнувшей рукой каждому по-разному… И невдомек наивному рыжему парню, что тощий эльф растворил свою бессмертную душу в солнечном свете, в морской воде и в песке.

А главное, еще долго Аннупарду многое из поступков эльфа будет непонятно. Пока, разменяв пятый десяток уже спустя много лет, вот так же точно стоя на берегу Внутреннего моря, Аннупард Шого вдруг не почувствует то же самое невероятное единение с миром, слияние и восторг, опровергнув тем самым изящную теорию Унанки. Относительно недоступности для человечьих ума и чувств подобных тонкостей. Ошибался ушастый расист, благословен он будь в его эльфячьих небесах. Ничего тут сложного нет. Была б душа живая…

После полудня дождь только усилился. Небеса окончательно прохудились, и вниз, на землю низверглись водопады воды. Засверкали молнии, оглушительно громыхнул мощный раскат грома. Чтобы не угодить под удар молнии, троица путешественников спряталась под мостом через крошечную речушку, чьи овражистые берега не давали ограничиться обычной в этих краях деревянной гатью. Кенард предложил развести костер, чтобы согреться, но эльф и оньгъе категорически предложение отвергли, понадеявшись на скорое окончание ненастья. Зря, конечно. За стуком зубов они едва не пропустили момент, когда на мост въехала телега и по настилу застучали подковы. Дождь поливал округу, как из ведра, гроза неистовствовала, но и сквозь вой ветра эльф услышал вопли, звуки борьбы и драки. Потом сверху в бурлящий поток речушки шлепнулось тело. Вполне живое, только малость избитое.

– Помогите! Спасите! – прокричал беглец и перекатился по скользкой глине прямо к ногам Альса.

Это был мужчина, судя по голосу, довольно молодой.

Следом за ним под мост бросились еще несколько человек, но, в отличие от первого, они были вооружены и решительно настроены поймать беглеца. Даже не попытавшись объясниться по-хорошему, они бросились на Альса и его спутников. Мало того, попытались покалечить лошадей. Такого безобразия ни ветландский рыцарь, ни лангеры простить не смогли. Короткая и яростная схватка под проливным дождем, по колено в грязи и воде кончилась для преследователей плачевно. Они остались валяться под мостом через безымянную речушку.

– Та-а-а-ак! – мрачно молвил Альс, осматривая поле боя. – И кого же это мы так лихо порубили? И ради чего… вернее, кого?

С ног до головы перемазанный грязью, мокрый насквозь нелюдь, с подбородка и носа которого текли ручейки, выглядел устрашающе, и тон его голоса ничего доброго никому не предвещал.

– Ты кто такой? – спросил он у трясущегося от холода и пережитого страха полуголого беглеца.

Руки его по-прежнему оставались связаны, а резать путы никто не торопился. Эльфу меньше всего хотелось бы узнать, что он спас какого-то висельника от законной кары.

– Не похоже на солдат, – заметил Пард, тщательно оглядывая мертвецов.

– Меня похитили! Они меня похитили на полпути в Канегор!

– А ты сам кто таков?

– Меня зовут Драйк… Д-д-дэнис.

– Кто?! – воскликнул эльф, не веря своим ушам.

Мгновенно впившись пальцами в подбородок спасенного, он резким движением развернул к свету его физиономию. Сличение длилось недолго, но вполне убедило Альса.

– Демоны! А ведь верно! Как ты говоришь – Дэнис? Уж не сынок ли самого лорда Далмэди?

Тот дернулся, но подтвердил предположение эльфа кивком головы.

– Погоди… так значит, это я с тобой должен был скоро встретиться в Канегоре? У тебя есть для меня какие-то сведения. Где они? От кого?

Ириен вцепился в плечи Драйка и тряс его, словно дырявую торбу в поисках потерянной монетки.

– Развяжите меня, – попросил тот.

Его просьбу тут же исполнили, но свободнее Драйк от этого не стал. Эльф продолжал теребить его с неменьшей силой и требовательностью.

– Это были агенты Тианды. Они захватили меня. По дороге из Ятсоуна. Собирались тайно переправить в Яттмур. Вот! Я попытался сбежать.

Никто не стал бы похищать Драйка, если бы тот, обнаружив лорда Эрклиффа мертвым, тут же сел на своего коня и подался обратно в столицу на доклад к папаше. Ан нет, Дэнис-младший против всех ожиданий задержался в Ятсоуне на совершенно неприличный срок. Он обошел все достойные внимания храмы, не забыв и про священные рощи, сунул свой любопытный нос везде, где происходило хоть что-то интересное, включая зверинец и знаменитую королевскую оранжерею, полюбовался на живописные развалины Речной башни, познакомился со всеми хорошенькими женщинами, которых встретил по дороге. А также довел до нервного расстройства отшельника-затворника, жившего в заброшенном храме Пестрых богов. Старикашке пришлось ответить на несметное количество вопросов касательно тайн мироздания. И только насытившись впечатлениями под завязку, Драйк решил отбыть в Канегор со своим скромным трофеем.

Его странное (для посланника Далмэди) поведение было понято яттмурцами совершенно неправильно. Их убогое воображение оказалось не способно понять логику Драйка, и они решили, что он нашел нечто важное в добытой Эрклиффом информации, что ускользнуло от внимания убийц и похитителей. Что еще можно подумать, коли сын Далмэди, как ни в чем не бывало, продолжил свое путешествие?

Драйка подстерегли, схватили и, конечно, нашли только клочок бумажки. Разумеется, ему не поверили на слово.

– Меня собирались пытать… – начал было жаловаться Драйк.

Но Альс не дал ему продолжить. Он лихорадочно думал, что, задержись он в Репте еще хоть на полдня, обязательно разминулся бы с похитителями и Драйком.

– Где?! – проорал он, стараясь перекричать шум дождя. – Где то, о чем говорил командор Элверт?

– У толстого. В сумке, – сказал сын Далмэди тоном страстотерпца.

Эльф бросился к трупу самого упитанного яттмурца, быстро перевернул его и с ловкостью опытного мародера обыскал с головы до ног. Сумка нашлась, но в ней кроме горбушки хлеба, завернутой в холстину, рубашки, ложки и тощего кошелька Альс ничего не обнаружил.

– Тут ничего нет.

– В кошельке.

Эльф удивился, но ничего не сказал, а сразу же полез в кошелек. Только Пард видел, что руки у Ириена нервно подрагивают.

– Что это? ЧТО ЭТО ТАКОЕ?

Альс был поистине страшен. На грязном, мокром, окровавленном лице горели безумным огнем белые от бешенства глаза, зубы звонко постукивали, а в серых от холода пальцах трепетал жалкий обрывок.

– Альс, не надо… – испуганно попросил Пард, пытаясь остановить соратника, вознамерившегося вырвать у несчастного беглеца признание вместе с языком.

– Твой папаша… решил… пошутить?

Губы эльфа не слушались.

– Ты хочешь сказать, что ради этого кусочка я несся через полстраны, Драйк Дэнис? Да его даже зад подтереть не хватит! Три словечка в два ряда! Командор Элверт пошутил? Далмэди посмеялся? Миариль обманула? Где?! Где все остальное?! Говори!

С каждым словом, выкрикнутым в лицо Драйку, эльф распалялся все сильнее и сильнее, теряя последние остатки самообладания. Еще мгновение, и Альс оторвет игергардцу голову голыми руками.

Глядя, как оньгъе пытается сказать что-то в защиту незадачливого посланника, Кенард сам испугался не на шутку. Пард, видимо, лучше всех знал, чего ждать от припадочного эльфа. И если даже в его голосе прорезались просительные нотки, то худо дело.

– Альс, не тряси парня, ты так ничего не добьешься! Он сейчас околеет от страха! Перестань! Дай ему опомниться!

Но эльф не слушал. Он орал и бесновался, перемежая каждое слово забористой руганью на нескольких языках.

– Что здесь… что… здесь написано?!..

Альс с размаху звонким шлепком прилепил клочок ко лбу Драйка.

– «…неразрывная связь меж духом и телом Воплощения способствует переносу», – отважно процитировал тот полумертвым голосом.

– Что? – опешил Ириен.

«Молчи, парень, коль тебе жизнь дорога!» – мысленно взмолился Аннупард. Драйк повторил. Но, к удивлению спутников эльфа, на того звук голоса подействовал успокоительно. Альс вовремя одумался и решил сменить тактику.

– Погоди! Давай разберемся по-хорошему. Ты уверен, что больше тебе нечего мне предъявить? Командор Элверт имел в виду именно эту крошечную писульку, когда говорил о некоей информации? – увещевал он Драйка, преданно заглядывая тому в глаза. – Это всё?

Надежда, как известно, умирает последней.

– Нет, больше ничего нет, – довольно твердо заявил Драйк.

И он не лгал, в его распоряжении имелся только пресловутый обрывок, мокрый и липкий, и в данный момент медленно сползающий на его собственный нос.

– Совсем? А было?

– Нет.

Признаки малейшего колебания в голосе заставили бы Альса сомневаться, искать компромисс или другим способом попытаться умилостивить игергардца, но Драйк Дэнис соврал. Не по злому умыслу, а от страха. И его страх и ложь эльф почувствовал так же отчетливо, словно читал помыслы и чувства человека в открытой книге. В следующий миг Ириен впечатал лицо Драйка прямо в глинистую жижу с единственным желанием – утопить.

– Я убью тебя! Где все остальное?

Пард и Кен бросились на помощь игергардцу, буквально отдирая эльфьи руки от булькающего и захлебывающегося Драйка.

– Альс!

– Он врет!!!

– Хватит!

– Я его…

Все четверо какое-то время отчаянно барахтались в грязи, но сын Далмэди был спасен. Он сумел отползти в сторону и отдышаться, пока Пард удерживал эльфа.

– Все! Надо убираться отсюда! Потом все выясним.

Оньгъе говорил истинную правду, и Альс его послушался. Вынужден был послушаться.

– Значит, так, Ирье, убить парня я тебе не дам, – миролюбиво пробубнил оньгъе, помешивая пахучее варево в котелке. – Ты сам говорил, кто у него папаша. Нам только игергардской Тайной службы на хвосте не хватало. – Он пригубил содержимое ложки, сладостно чмокнул губами и ухмыльнулся. – А я все гадаю, чего тебя в Канегор тянет, как после драки на бабу. Надо было хотя бы посоветоваться для начала.

В ответ Альс демонстративно промолчал. Но миску за своей порцией протянул. Готовил Пард отменно, умудрившись из старого, начинающего горкнуть сала, двух горстей крупы, лука и каких-то корешков приготовить сытную и вкуснейшую похлебку, которая отлично согревала изнутри.

Кен без всяких пререканий обиходил лошадей и вообще старался эльфу лишний раз на глаза не попадаться. Ведь и в самом деле, чуть не придушил игергардца. А тому хоть бы хны. Сидит, уминает Пардово угощение за обе щеки, словно не из лап смерти был только что спасен. Странный парень. Щеки розовые, какие-то младенчески пухлые, глаза незлые совсем и даже не шибко перепуганные, держится уверенно, но не нагло. Видимо, в самом деле не подозревает, что с Альсом шутки плохи. Эльфу врать опасно.

– Добавки кто будет? – спросил Пард.

Драйк умудрился первым протянуть миску. Кен только охнул, восхищенный его непробиваемой наглостью.

Естественно, рассказывать психованному эльфу о том, что не опоздай он на три дня в Ятсоун, то все могло сложиться несколько иначе, сын Далмэди не стал. Нелюдь и так пребывал в удрученном состоянии. Выводить его из себя окончательно не следовало, хотя бы из чувства самосохранения. Да и не нравился Драйку этот эльф. Живой узел из агрессии, неконтролируемых эмоций и жестокости. Откровенно говоря, сын Далмэди был шокирован поведением Альса. В высшем свете Орфиранга афишировать контакты с нелюдями считалось дурным тоном, но Драйк, будучи, по убеждению собственного родителя, существом не от мира сего, к эльфам и оркам относился нормально. Опять же эльфийки! В их обществе молодой человек проводил немало свободного времени. И, надо заметить, прекрасного с любой точки зрения времени. Кто бы мог подумать, что сородич очаровательной интеллектуалки Фиарис может оказаться такой жестокой сволочью, готовой утопить в грязи ни в чем не повинного человека?

– Не пялься на меня! – рявкнул Ириен.

– Всё! Хватит надо мной издеваться! – вдруг заявил Драйк, вскакивая с места. – Я больше ни мгновения здесь не останусь.

И попытался удалиться в сторону проселочной дороги.

– Куда? Сидеть!

От возгласа эльфа даже лошади прижали уши.

– Куда это ты собрался? Думаешь, нагадил и свободен? Не выйдет!

«Снова начинается!» – ужаснулся Кен.

– Это еще почему?

– Потому что, мил человек, ты теперь должен отработать мне каждую закорючку на бумагах, украденных у покойного Эрклиффа.

– Как это? – опешил Драйк. – Я никому и ничего не должен!

– Еще как должен! Твое имя, вернее, имя твоего отца послужит мне отмычкой для множества дверей. Твоя подорожная у меня, так что пока будешь в моем распоряжении.

– Я не согласен…

– А тебя никто не спрашивает, – отрезал Альс. – Тебя Далмэди послал помогать мне? Вот и поможешь! Хоть как-то.

От возмущения у Драйка отнялся язык. Да чтобы он!.. Да чтобы служить какому-то нелюдю! Он, сын самого лорда Далмэди! Да никогда! И он было уже открыл рот, чтобы разразиться гневной тирадой и заклеймить эльфье самоуправство, а заодно пригрозить гневом батюшки… но широкая ладонь оньгъе плотно запечатала губы.

– Молчи! Альсу терять нечего. Утопит в собственной кровище, – ласково посоветовал Пард.

Плотно сжатые губы эльфа и щелочки горящих злобой глаз гарантировали, что так оно и будет. А залогом была рука, сжимающая рукоять меча.

– Доедай свою добавку и не дури, – вставил Кенард.

В чем-то он даже сочувствовал незадачливому игергардцу. Надо ж, так не повезло – нарваться на бешеного Альса.

А тот в свою очередь, пробормотав витиеватое ругательство, побрел куда-то в кусты.

– А ты куда? – удивился Пард.

– Отлить, – огрызнулся эльф. – Защитничек…

Они сидели чуть в сторонке, наплевав на пронизывающий влажную одежду насквозь прохладный ветерок.

– Ну и зачем ты затеял весь этот балаган?

– Балаган?

Альс, как обычно, изображал оскорбленную невинность.

– Да я никогда не поверю, что тебя так понесло по кочкам само по себе, – хмыкнул оньгъе. – Я же тебя знаю. И все твои штучки тоже знаю. Ты всегда умел нагнать страху.

Ириен тяжело вздохнул:

– Да, сейчас у костра вышло не слишком оригинально, но… там… под мостом… я чуть в самом деле не убил парня…

– Не верю! – потрясенно ахнул Пард.

– Ты себе представить не можешь, сколько я надежд возлагал на эту встречу. Думал, вот оно – везение. Наконец-то! Миариль сдержала слово – помогла…

…Три года назад, после того как он залечил яттские ранения в Канегоре, ноги и здравые размышления привели его в замок-резиденцию вдовствующей королевы. Уединенная долина, окруженное лесом озеро Лоло и игрушечный замок над ним как нельзя кстати подходили для пребывания дочери, сестры, матери и вдовы королей – Миариль, урожденной Идар-ди-Карвей, в лихие послевоенные времена. С ней были принцессы – две младшие дочери Хальдара и целая армия прислуги. За двадцать с небольшим лет Миариль не слишком изменилась. Фигура у нее осталась столь же миниатюрной, светло-янтарные глаза ясны, руки тонки и изящны сверх всякой меры. Только каштановые косы побелели. Женщины из Тассельрадского королевского дома рано седели. Ириен опустился на одно колено и прижался губами к ее пальчикам. Никаким иным способом он не мог выразить свое преклонение перед этой умной, щедрой, мужественной, сильной и добродетельной женщиной. В свое время Миариль умело держала в руках норовистого супруга, так, чтобы тот не ощущал контроля и не тяготился опекой. Впоследствии она же выбрала сыну Хальдару достойную супругу и всеми силами участвовала в воспитании наследников игергардского престола. После собственной ланги Альс мог всецело доверять только ей, теперь ему кроме доверия нужна была ее помощь. И он получил ее, всю, сколько просил, и даже сверх того. Тогда-то Миариль и узнала о его заинтересованности в проблеме Воплощенной и пообещала добраться до архивов Ятсоунского храма Бога-Странника, куда эльфу, по понятным причинам, ход был заказан. И добралась. Только все усилия, по вине Драйка Дэниса, оказались тщетны.

– Пойми, Пард, как бы там ни казалось со стороны, но никто не может знать всего. Даже оллавернские маги, даже Хозяин Сфер. И Зеленая Ложа отнюдь не всесильна, и владыка Иланд далеко не так всемогущ, как это принято считать. У всех есть недостатки и пробелы в знаниях. За пятьсот лет Оллаверн ничего не сумел придумать для избавления мира от Проклятия Ильимани. А ятсоунские жрицы выкрутились просто от нежелания связываться с Ар’арой. Они смогли отсрочить очередное исполнение Проклятия. Другое дело, какой ценой, но у них получилось. Значит, знание было, и методы были. И я бы попытался… Я теперь многое могу… после того, как ушел Фьеритири… но я не знаю… теперь, когда утрачена последняя нить…

– И что же ты надумал? – спросил Пард, донельзя удрученный рассказом друга.

– Вернемся все вчетвером в Ятсоун. И, пока Драйк будет ломиться в двери, я полезу в окно. Куплю хороший набор отмычек, вспомню все, чему меня научила Джасс по части тайного взлома, и попытаюсь найти свои ответы. А что мне остается?

– А может быть, все-таки в Ритагон? – с надеждой в голосе спросил оньгъе. – Парни нас ждут…

Никакими словами не описать, как соскучился Ириен по своей ланге. По лучшему в мире стрелку – Сийгину, по благочестивому и отважному Торвардину сыну Терриара, по насмешливому бабнику – Малагану. Но вместе с тем его снова и снова преследовали во сне и наяву слова Матери Танян. Как жить дальше, если они все умрут из-за того, что он выбрал жизнь Джасс. Ведь выбрал же? Признайся себе, признайся, Ириен Альс!

– Нет, – твердо заявил Альс. – Сначала в Ятсоун, а потом, разумеется, в Ритагон.

– Как только ты станешь Джасс искать?

– А вот по этому поводу не переживай, – усмехнулся эльф, хлопая соратника по широкой спине. – Надо будет, я весь мир наизнанку выверну.

«А ведь вывернет, с него станется. Наизнанку, выпотрошит и узлом завяжет», – мысленно согласился Пард.

А Ириен, в свою очередь, подумал о том, как, наверное, замечательно на самом деле быть таким уверенным в собственных поступках и правильности выбора, не сомневаться, не грызть себя за все упущенные возможности и невыполненные обязательства. Но когда у тебя на одной чаше весов весь мир и четверо настоящих друзей, а на другой чаше – любимый и единственный в жизни человек, то невозможно оставаться беспристрастным судией. Как это получается у Ар’ары? Или у него те же проблемы, но только он выбрал благополучие всего мира? Тогда кем пожертвовал?

– Иди и спи, человече. Иди, иди… я все равно сегодня не засну.

…В небе над Кенардом кружили вороны. Их вспугнули вопли плакальщиц, и теперь черные птицы неутомимо наматывали круги над погостом. Их хриплое карканье заглушало звон поминальных колокольцев в руках жрецов Неумолимой. Вроде бы кладбище – место, не терпящее суеты, но происходящее действо меньше всего напоминало чинные похороны достойного человека. Мама все время шепталась с сестрами, отец потихоньку прикладывался к фляге с самогоном, тетка шепотом ругалась с кузеном, жрецы путали слова молитвы, шумели дети. Кен хотел было призвать родню к порядку, но вдруг обнаружил, что он сам лежит в гробу. В стальных доспехах, только без шлема, зато с мечом на груди между сложенных ладоней. Страшно не было. Только как-то грустно. Да еще раздражала непотребная суета и душераздирающие крики птиц. Такое ощущение, словно родня вовсе не опечалена Кенардовой кончиной, наоборот, они давно ожидали этого знаменательного события и теперь только и мечтают, как бы приступить к поминальному обеду. Сестры стоят над гробом и деловито обсуждают, достаточно ли посолены свиные ножки. И никто не пытается придать своему лицу сколько-либо скорбное выражение.

Гроб разве только не бросили в яму, быстренько закидали сверху землей, и Кенард остался в полнейшей и кромешной тьме. Не успел он как следует обдумать свое положение, когда по крышке гроба снова застучали заступы.

– Думаешь, что это только сон? – сказала Гилгит, без всяких усилий приподнимая крышку гроба.

– Конечно, сон, и ты мне тоже снишься.

– Какой ты догадливый, Кении, – хищно улыбнулась покойница. – Все-то ты знаешь!

Изо рта у нее комочками сыпалась земля.

– Уходи, Гилгит! Дай мне спокойно полежать в могиле.

– Нет, милый, спокойно у тебя не получится. Ты хотел быть со мной при жизни. Не получилось. Зато после смерти у нас будет сколько угодно времени.

– Я уйду на новый круг перерождений.

– Ты уверен? Ведь ты же не знаешь, что станется с тобой в конце путешествия? Эльф отнимет у тебя посмертие, как отнял его у меня, – прошипела Гилгит, просовывая между губ тоненький раздвоенный язычок, который осторожно ощупал лицо Кенарда, как это водится у змей.

– Ты сама во всем виновата, – выдавил из себя свежепогребенный рыцарь.

– Во-о-о-от, как ты заговорил? Значит, ты меня не любил!

– Значит, не любил, – обиделся Кенард.

– Он всех убьет! Всех! И Парда, и Мэда, и Сийгина, и Торвардина! И тебя, дурака!

– Врешь, он за друзей – горой!

Гилгит в ярости швырнула гробовую крышку на могильный камень.

– Он проклят! И не я его прокляла первая, нашлись и до меня! Убей Альса! Убей его! Спаси и меня, и себя!

Нездешний ветер срывал с ее костей обрывки гниющей плоти и разбрасывал их по всему погосту. Вороны безумствовали, надрываясь в крике. С неба сыпались вместо снега черные, забрызганные кровью перья, которые прилипали к белым костям. Кенард хотел закричать, но его язык увяз в песке, заполняющем рот, сладком-пресладком песке с отчетливым привкусом ванили. Он не мог даже пальцем шевельнуть.

– Мы сделаем иначе… – зловеще прорычало черное косматое чудовище с синими безумными глазами, обнажая огромные стальные клыки.

И припало влажными ледяными губами к губам Кена, сливаясь в омерзительном лобзании.

– Ты пойдешь и убьешь эльфа, пока он спит. Иди!

Не чувствуя ни рук, ни ног, юноша все же понял, что встает из собственной могилы. Он посмотрел вниз и увидел в своих руках клинок, покрытый толстым слоем засохшей крови. Идти пришлось по еще теплым птичьим тушкам, но остановиться или свернуть в сторону Кен не мог, двигались только его доспехи, обретшие собственную волю.

– Альс! Альс! – позвал он.

Эльф стоял над обрывом, одетый лишь в длинную белую рубаху, забрызганную по подолу чем-то красным. И даже не посмотрел в сторону приближающегося к нему невольного убийцу, хотя тот уже занес над его головой свое оружие.

– Она хочет, чтобы я убил тебя! – закричал из последних сил Кен.

Ириен повернул к нему свое лицо. В его глазах отражалась луна Шерегеш.

– А ты сам тоже хочешь меня убить?

– Не хочу.

– Ну и не убивай. Без тебя найдутся желающие. И не во сне, а наяву.

– Гилгит заставляет мое тело двигаться.

– Кен, Гилгит уже несколько месяцев гниет в безымянной могиле, она мертва окончательно и бесповоротно.

– Но она приходит в мои сны…

– Это не обязательно Гилгит. У кого-кого, а у нее нет над тобой никакой власти.

– Тогда почему?..

Даже во сне Альс рассердился.

– Кен, ты и здесь без моей помощи обойтись не можешь? А так?

И вмазал ветландцу прямо в глаз.

– Ты либо убивай давай меня, либо бросай свои глупости вместе со своей заскорузлой железякой, – сказал он жестко и отвернулся от Кенарда, предоставив тому возможность самому сделать выбор.

И Кенард после недолгого колебания выбросил меч. Вниз, в пропасть…

– Ну ты и горазд спать, вьюнош, – сказал Пард, легко толкнув ветландца по плечу. – Сошествие богов проспишь!

Кенард подхватился и стал искать глазами Альса. Тот преспокойно цедил из кружки что-то горячее и пахнущее земляникой.

– Как спалось? – спросил вдруг эльф.

– Погано, – признался молодой человек и осторожно коснулся ссадины под левым глазом, гадая, знает ли Ириен о его снах. Раньше эльф никогда такими вещами не интересовался.

– Похороны снятся к долгой жизни. А мертвецы – к дождю, – ухмыльнулся многозначительно Альс.

Фортель, который сумел выкинуть подопечный, окончательно вывел господина Валлэ из себя. Мало того, что ему пришлось в Репте давить на местных тупоголовых вояк с помощью графа Скерри и откровенно рисковать секретностью своей миссии, так еще и сам подопечный исчез по дороге в Канегор. Валлэ совершенно напрасно прождал там эльфа целых три лишних дня. Пришлось возвращаться и выяснять причины столь неожиданной задержки. Кроме странных разговоров об убийстве на канегорской дороге и трупах под мостом, шпион Ложи ничего существенного не узнал. Нет, он не запаниковал и, разумеется, не стал сообщать о досадном инциденте лорду Арьятири. Валлэ поскакал в Ятсоун, но и там никаких следов эльфа, оньгъе и ветландца не обнаружил. Словно сквозь землю провалился злополучный Ириен Альс. Во всяком случае, господину Валлэ удалось выяснить, что в Ятсоун компания точно не въезжала.

Шпион попытался отогнать видение того, каким образом он будет наказан иерархом Зеленой Ложи, и попробовал рассуждать логически. Мысль о том, что с Альсом может приключиться нечто трагическое, Валлэ отбросил сразу же. Эльф двужильный и сам кому угодно способен сочинить трагический финал. А значит, либо он полностью поменял все планы, либо каким-то непостижимым образом догадался о слежке. Второе предположение вызвало у господина Валлэ нервную дрожь и толкнуло на отчаянные меры.

Колдовать на подопечного лорд Арьятири строго-настрого запретил, и за почти шестьдесят лет слежки шпион этого правила ни разу не нарушал. Но раньше его никогда не поджимали сроки. Теперь же, когда каждый день был на счету, господину Валлэ ничего иного делать не оставалось.

«Авось эльфийский Ведающий не дознается», – решил он и отправился за необходимыми ингредиентами. И раз эльфье волшебство давалось шпиону с огромным трудом, то человечье можно было попросту купить. Причем не слишком дорого. Больше всего Валлэ опасался, что его почует сам Альс. Но он ошибся.

– Поклянись, что ты вернешься! – попросила на прощание Морри.

– Клянусь! Со мной ничего не случится, и я вернусь к вам обеим, – твердо и убежденно ответил Сийгин, прижимая к себе жену и нежно целуя крошку-дочь.

До Ритагона путь неблизкий, но если поторопиться…

После отъезда Малагана Сийгин думал целое шестидневье. Но вовсе не над выбором, а над тем, как объяснить все Морри. А она оказалась лучшей женой, чем он мог себе представить. Ни слова упрека не сказала, ни слезинки не пролила. Только попросила дать слово, что он обязательно вернется живой, здоровый и невредимый. И орк дал слово.

И сдержал его.

А как же иначе?

Глава 6

РАЗНЫЕ ВЕЩИ

От Судьбы не сбежишь. Особенно с юбкой на голове.

Джасс, человек. Весна 1695 года

Жена Анарсона почтенная Миол, закутанная с ног до головы в яркое покрывало, сидела возле крошечного алтаря в женской половине дома, тихим речитативом повторяя благодарственную молитву. Профиль у нее классический, строгий, и каждая черта настолько соразмерна, что стороннему наблюдателю казалось, будто это не живая женщина держит руки над крошечным огоньком священной лампадки, а чудесным образом оживший рисунок на старинной гравюре.

Джасс время от времени отвлекалась от созерцания потока прохожих за окном, бросала короткие взгляды на тангарку, но прервать молитву не решилась. Молитва для тангара, да еще над огнем, дело особое.

– За свет звезд и течение рек, за бледные лики двух лун и плод в материнском чреве… благодарение Вечного огня… пусть жар его согреет в пути… и свет… чистотой своей…

В Ритагон пришла настоящая весна, и была она во всем: в звенящем теплом воздухе, в звуках бубнов и флейт, которыми сопровождалась каждая торжественная процессия во славу богов, в пряном остром запахе цветущих рафий, в разноголосом гомоне тысячных толп. Ритагон – Неспящий, так называли этот город в древности, и он действительно не спал круглыми сутками, словно над его дворцами и храмами, базарами и балаганами никогда не заходило солнце.

А в тангарском доме было удивительно тихо и прохладно. Месяц балагер потоптался на узком порожке книжной лавки на первом этаже и, видимо, решил не беспокоить почтенное тангарское семейство своим беспричинным сумасбродством. Если в лавке, пахнущей бумагой, чернилами и пылью, в этой обители книжных тайн, не нашлось места весенней бестолковости, то в доме правильного тангара все и вовсе должно быть благочинно и покойно. Так казалось Джасс поначалу, но потом она обнаружила, что за плотно закрытыми дверями, за толстыми коврами и шторками из бахромы, за витражными окошками скрывается целый мир, где есть место абсолютно всему: страстям, печалям, бесшабашному веселью, легкомыслию и любви. Миол вела нескончаемую бескровную войну с вдовой золовкой, ее собственная дочка, тринадцатилетняя Рувия, томилась от нерастраченных чувств, изливая их на своего неженатого кузена, все вместе они строили радужные планы по охмурению дальнего родственника – богатого молодого тангара самого что ни на есть брачного возраста, причем кузен не меньше, чем сама Миол, жаждал сбыть с рук наивную и назойливую Рувию. А глава семейства – Анарсон взирал на бурное кипение домашней жизни со спокойствием, по сравнению с которым даже древние статуи кошек Турайф показались бы какими-то чересчур нервными.

Появление Джасс внесло в существование тангарской семьи новую, свежую струю. А она сама получила редкую возможность увидеть то, что обычно сокрыто от взглядов людей и других нелюдей. На женской половине ей отвели маленькую комнатку, обставленную исключительно по-тангарски, дали тангарскую одежду, кормили тангарской едой и вели тангарские разговоры.

– Что это? – спросила бывшая кераганская ведьма, когда перед ней Миол положила целую гору тряпок.

– Одежда, – пояснила тангарка.

– Так много?

– Я ношу больше, но я замужняя и мне положено.

Куда больше, Джасс себе вообразить не могла. Широкие шаровары из тончайшего батиста, три нижние юбки, корсет, нижнее платье, верхнее платье, длинная безрукавка, короткая безрукавка, тонкий платок и два покрывала. Даже с помощью Миол и Рувии пришлось потратить кучу времени, прежде чем Джасс правильно надела все эти вещи. И все равно не стала похожа на тангарку. Плавным походке и движениям нельзя научиться за пару дней, как нельзя сразу запомнить все десять смертельных выпадов хотанской фехтовальной школы.

Анарсон, увидев старую знакомую в новом обличье, только хмыкнул:

– Если кто из наших придет, из своей комнаты не высовывайся.

– Не похожа?

– Как свинья на… Короче, примерно как я на Альса, – оскалился тангар.

– Тоже мне сравнил.

– А чего тут сравнивать? Сразу же видно, человечья девка в тангарском платье.

– Ну прямо-таки сразу? – не поверила Джасс и набросила на лицо тончайшее полупрозрачное покрывало. – А так?

Анарсон скептически фыркнул.

– И в чем отличие?

– Ты даже голову не так наклонила. Наши делают это иначе.

Тангар попытался пояснить, но сбился, разозлился и в конце концов посоветовал не позорить своим видом честной народ. Джасс сбежала в свою комнату и там долго пыталась разглядеть в небольшом настенном зеркальце себя в новом наряде. Да, Анарсон был прав, она в традиционной одежде на исконном полукруглом диване с подушками смотрелась совершенно чуждо. Как слова на чужом языке в знакомой с детства песне. Невозможно было вписаться в этот четкий геометрический узор, нанесенный разными способами на все окружающее: на вышивку занавесок, плетение тканей, резьбу крошечных полочек, вязку половичков, рисунок в витраже. Словно беспрестанный ритм, словно рокот древних боевых тангарских барабанов.

После более чем сытного обеда, состоявшего из тарелки постного супа, тушеных куриных крылышек в сладком соусе, пресных лепешек с сыром и салата из свежих овощей, отправляя в рот очередной десерт – крошечный пирожок с кислой ягодкой, Джасс сказала как бы невзначай:

– Анарсон, вы, наверное, это все специально придумали.

– Что «это»?

– Всю вашу жизнь. Чтобы каждая вещичка, каждое движение, каждый глоток, каждый вздох говорил о том, что вы – другие. Не такие, как люди, и не такие, как эльфы, и уж тем паче совершенно не орки.

– И что же тут плохого? Мы – ни те, ни другие и ни третьи.

– Но вы словно себе не принадлежите.

– То есть как?

Тангар отложил в сторону ложку. К слову, на то самое место, где ложке было положено лежать, – между супницей и чашкой.

– А вот так! Каждый тангар с малолетства играет роль почтенного тангара, правоверного тангара, настоящего тангара, и упаси Святой огонь, если вдруг допустить отклонение от строгого канона.

– А что, коли все наоборот? – хитро спросил Анарсон. – Я и есть настоящий тангар. И только так и надо жить, как я или мои братья. А вовсе не так, как Торвардин. Ты привыкла к нему, а он – исключение.

– Хорошее исключение.

– Не спорю, но все же исключение.

– Мне больше по душе его исключение. Тор позволил себе быть самим собой в пику всем традициям и канонам! – запальчиво воскликнула Джасс.

– Это не факт, Джасс, совсем не факт. Я именно такой, какой есть по натуре своей, – наглый, упертый ханжа, со всеми недостатками, чревоугодием и ленью, свойственными моему народу.

– Тебя сделали таким твои родители.

– А почему ты считаешь, что, задайся они целью вы растить из меня эльфа, у них бы это получилось? Вот из тебя действительно вырастили все, что сами захотели. В Ятсоуне захотели жрицу – получилась жрица, а потом хатамитки достроили еще, и ты стала немного хатами. А чуть позже эльф Ириен Альс научил тебя любить, но все равно по-своему, по-эльфьему. Что же тебя делает человеком при таком внешнем влиянии?

– Я от рождения человек.

– А я от рождения тангар.

– Идиотский разговор.

– Совершенно с тобой согласен. Ты или наверх иди, или оставайся в лавке, будешь мне помогать.

– А можно?

– Хм… Нужно.

И она стала работать в лавке.

Говорят, что первый шаг к сумасшествию – когда начинает казаться: все, что происходит вокруг, уже было. Есть даже мудреное маргарское слово, которым называлось это состояние. За свой разум Джасс была спокойна, потому что стеллажи с книгами в лавке «Разные вещи» напоминали ей другое место и другое время. А именно Ятсоунский храм и его знаменитую библиотеку, где Джасс провела много лет. Детская память крепкая штука, она цепко хранила воспоминания о высоченных полутемных залах, длинных шкафах, необъятных ящиках с каталогами, узких качающихся стремянках, о запахе пыли и бумаги, о скрипящих звуках, доносящихся из зала, где работают переписчицы. И если сомкнуть веки, то время словно возвращается вспять, а воспоминания накатывают мощной прибойной волной. Джасс порой казалось, что вот так вот моргни лишний раз – и увидишь собственное темно-синее застиранное платье послушницы, ноги в грубых башмаках и руки, покрытые цыпками, вместо черной кожаной юбки и корсета, надетых поверх белой рубашки.

Нанять на работу человеческую женщину считалось в нынешние времена поступком незазорным для порядочного тангара. И родня, а также соседи-тангары сочли выходку Анарсона оригинальностью, но не более. Наоборот, покупателей прибавилось, потому что смотреть на женщину с открытым лицом и простоволосую многим было приятнее, чем на скучную физиономию честного тангарского парня, озабоченную только расчетом вероятной прибыли. Анарсон не пожалел о своем решении.

После удачного дня, когда Джасс умудрилась втулить толстенный и дорогущий фолиант кулинарных рецептов молодой семейной паре, они с Анарсоном решили отметить это дело бутылкой эрмидэйской кассии. Подняв, прежде всего, тост за здоровье, а уж после за удачную продажу, тангар с удовольствием смаковал вино, причмокивая от наслаждения.

– Вишь, как несправедливо. Альс твой и пригубить не может сей божественный напиток.

Джасс спорить не стала, а лишь опрокинула в себя еще один стаканчик. Напоминание об Ириене было некстати.

– Что, затосковала об эльфе своем? – усмехнулся Анарсон. – Не в обиду вам будет сказано, но неправильно все это.

– Неправильно?

– Да. Пароваться надо со своими. Люди с людьми, эльфы с эльфами. Я так понимаю, раз мы все такие разные, то это неспроста.

– Вот ты говорил, что Ирье меня научил любить по-эльфьему…

– Все-то ты помнишь…

– Все не все, а эти слова запомнила. Может, пояснишь…

Тангар задумчиво поскреб макушку.

– Понимаешь, подруга. Как бы оно так, чтоб понятнее… Вот смотри, как у меня с Миол вышло. Отец позвал, сказал, мол, жениться пора, и показал мне невесту. Я поглядел и согласился. Потому что полюбил.

– Прямо так сразу и полюбил? Я не спорю, Миол женщина очень красивая, но все равно…

– А это и есть любовь по-тангарски. Вижу перед собой красивую тангарку, непорочную, хозяйку мудрую и прилежную. Косы у нее чистое золото, лоб высокий, грудь большая, спина ровная, и ум в глазах настоящий. Ты не смейся… Я женился и ни мгновения, ни разочка не пожалел о том. И я не становлюсь моложе, и она, но я люблю ее и не променяю ни на жаркую красавицу-орку, ни на утонченную красавицу-эльфийку, ни на такую, как ты, подруга Джасс. Я знаю, что и Миол ни на какого другого мужика не глянула с той поры, как одела женское покрывало. И до глубокой старости будем мы в супружеской кровати устраивать побоища, как отец мой с матерью учиняли – дом трясся, и как дед с бабкой, не говоря уж о прадеде, тот в девяносто с гаком лет еще ого-го чего мог… Вот тебе и любовь, – развел руками Анарсон.

– Понятно. Но ты мне так и не ответил на вопрос.

– Пойми ты, люди, они ведь иначе любят. Вы все время ищете чего-то нового, вроде как совершенства, а на самом деле лишь новизны, да и только. Тот же Малаган, он всех баб перепробовал, с какими только судьба сводила. Скажешь, нет? Любви искал? Хрен ему! Ничего он не искал, кроме новых сисек.

– Люди разные бывают.

– Да знаю я, о чем ты ведешь, – досадливо махнул рукой тангар. – О Белом Лисе, о котором сказку за сказ кой сочиняют. О великой любви его к королеве Морган. Так в тех же сказках пишется, как Белый Лис то с одной в койку увалился, то с другой, пока искал свою Морган. Хотя нет… Я не хотел сказать, что у людей не бывает великой любви. Просто редкость это большая, словно черный жемчуг. Случается, не спорю, но любовь эта крепка и люта, как смерть, и ничего хорошего из нее не выходит, кроме крови и слез.

– С людьми… это верно. А эльфы?

– А вот тут ты сама больше меня знаешь, подруга, – вздохнул тангарский муж и, предвидя взрыв недовольства, все же продолжил: – И не смотри так. Любовь у них это – Узы. И вяжут они навеки, и никуда от них не денешься. И необязательно при том желать плотски, и необязательно жить общим домом, семьей нормальной. Разве ты не чуешь этой связи, которая заставила тебя сорваться с насиженного местечка и бежать прямиком, не разбирая дороги?

– Ты знаешь, почему я сбежала.

– Себе ври – мне не надо, – фыркнул тангар. – Ты здесь, в Ритагоне, вовсе не оттого, что тебя прогнали за ведьмовство с островов. Тебе Ритагон патокой намазан оттого, что именно сюда скоро явится Альс.

– Не явится!

Но Анарсон только ухмыльнулся.

– Он всегда любил этот город. И теперь ты просто ждешь его. И дождешься. Потому что он уже точно так же рвется к тебе навстречу. Куда бы вы ни разъехались, но потом все равно начнете искать встреч.

– Много ты понимаешь, – вздохнула Джасс. – Если бы все было так просто…

– А у эльфов с людьми всегда сложно.

– Думаешь, с эльфийкой у Ириена иначе вышло бы?

– Эльфийкины узы держали бы его крепче твоих. И времени у них было бы поболе, чем с тобой.

«И тут прав, рожа тангарская, будь ты неладен», – подумала женщина невесело, но ответила в привычном язвительном тоне:

– Слишком умный ты для простого торговца, как я погляжу.

– Да уж поумней многих буду. Сыграй мне что-то для души.

Он протянул женщине старую тангарскую цитру, более широкую и короткую, чем положено по канонам.

– Я плохо играю.

– А я на одно ухо туговат, – не сдавался Анарсон.

Несколько мгновений Джасс поглаживала исцарапанный лак на деке.

Дева небесная, губы твои,

Словно душистый цветок.

Руки твои неистовы.

Веки прозрачны, как лепесток.

Лоно твое непорочное,

Словно нехоженый луг.

Юность твоя быстротечная

Заревом дальних разлук.

Очи твои озаренные,

В море непролитых слез.

Ты улыбаешься, сонная…

…Ритм гортанных слов оролирса этой степняцкой песни воскрешает в памяти тангара далекие южные города, раскинувшиеся в жарких объятиях степи под огромными сверкающими созвездиями, как разомлевшие гаремные женщины-наложницы в шатрах привередливых сладострастных владык. Такую мелодию надо играть не на северной пищащей цитре, а на гулком степном бонге, сопровождая его звучанием крохотных ручных барабанчиков и широкой флейты. И чтоб вокруг кружились смуглые босоногие женщины в желтых и алых шелках, позвякивая монистами, ножными и ручными браслетами…

Женщина, дядюшкина работница, негромко играла на цитре, напевая песню на незнакомом языке. Ольваридин видел ее со спины, вполоборота. Тяжелый узел темных волос на затылке, линия щеки, лишенная детской округлости, длинная шея, чуть наклоненное плечо и бледная кожа, просвечивающаяся сквозь тонкую ткань рубашки. Он привык к Джасс и перестал воспринимать ее как что-то особенное, поместив женщину во внутреннем «каталоге» между приходящей молочницей и младшим из племянников – годовалым несносным карапузом.

И вот, слушая, как она поет, молодой тангар вдруг увидел пред мысленным взором картинку, совершенно неуместную для тангарского воображения. В Нижнем городе он видел однажды плясунью непонятных смешанных кровей, даже не чистокровного человека. Она танцевала под похожую мелодию, зазывно вращая бедрами, на которые был надет пояс с множеством крошечных колокольчиков. Это было красиво и немного возбуждающе. Даже слишком возбуждающе… гм… Но Ольваридин, представив на месте той танцовщицы Джасс, почему-то вовсе не почувствовал истомы и желания. О, нет! Он увидел жаркую выжженную землю, слепящее солнце и женщин, похожих одновременно на статуэтки из бурой глины и на закаленные в огне и крови клинки. Огненно-красные волосы, как пламя, и черные круги вокруг глаз. Женщины танцевали, их почти обнаженные тела блестели от пота, танцевали исступленно, их движения были столь соразмерны, что вовсе не казались вульгарными или зовущими. Это было колдовство, а не похоть. Страшное и жестокое колдовство жестокого дикого мира.

Дева небесная, губы твои,

Словно надкушенный плод.

Волосы шелка послушнее,

В голосе травы и мед… —

пела женщина, мучительно лаская пальцами струны.

А дядя Анарсон сидел напротив тихо-тихо, подперев щеку кулаком, и по ней медленно катилась одинокая слеза.

– Н-да, были времена… – проворчал тангар, вытирая щеки. – В такие моменты я люто завидую эльфам.

– Чему?

– А тому, что тот же Альс сможет еще вернуться в степь, и не раз и не два. А мы с тобой, в особенности я, уже никогда. Разве что во сне.

– Да ты романтик, Анарсон! – изумилась бывшая ведьма, прижимая цитру к своей груди.

– Не был бы романтиком, всю жизнь бы возле отца-матери просидел.

– Но ты ведь не жалеешь?

– Вот еще!!!

Тангарский оптимизм взял вверх над ностальгией, и Анарсон послал своего родича еще за одной бутылкой кассии… Пить так пить.

– По-моему, я очень четко и ясно объяснил вам задачу. Или нет?

– Да, мессир Хиссанд.

– Тогда почему я не вижу результатов вашей работы?

– Мы делаем все возможное, но Ритагон слишком велик…

– Меня и Оллаверн не интересуют подробности, важен только результат.

– Мы будем стараться, мессир Хиссанд.

– Очень на это надеюсь.

Копирование интонаций Хозяина Сфер давалось Ноэлю с величайшим трудом, потому что воспроизвести эту несравненную игру модуляций, заставляющую жертву разноса ощущать себя ничтожнейшим из червей, было не под силу никому, кроме самого Ар’ары. Но, кажется, на незадачливого Погонщика Ноэль сумел произвести неизгладимое впечатление. Теперь тот совершенно точно возненавидит оллавернского легата на всю оставшуюся жизнь. Как, собственно, и вся ритагонская ложа магов. Ноэль заставил их в кои-то веки поработать в поте лица. Такого маги не прощают.

Ноэль готов был кусать себе локти оттого, что так не вовремя отвлекся на пререкания с мытарем, собиравшим положенную въездную пошлину. Пока мессир Хиссанд давал выход своему недовольству мироустройством, Джасс словно сквозь землю провалилась. Вот только что была рядом, и уже ищи свищи. Обидно же! Он уже строил планы их дальнейшего сближения, вдруг он сумеет убедить женщину добровольно пойти на сотрудничество с Оллаверном! Как ломают строптивцев его коллеги и наставники, мессир Хиссанд знал слишком хорошо. И если быть уж совсем честным с самим собой, то разве он отказался бы снова согреть ее постель? Заставить ее стонать от наслаждения… Фу ты, наваждение какое-то! А ведь на самом деле ничего особенного. Если сравнивать с признанными канонами красоты, то что выйдет? Брови жидковаты, веки тяжеловаты, непотребно широкие рот и скулы, и в целом лицо лишено симметрии. Не красавица, а тянет к ней мужчин. Загадка!

Погонщики устроили засады возле дома на улице Трех Коней, в тавернах, которые поприличнее, в эльфийском квартале на всякий случай. Но бывшая кераганская ведьма точно сквозь землю провалилась. Что в принципе в Ритагоне не мудрено, тут давешний визитер прав. Ноэль тянул время, намеренно не оповещая ни Итана Канкомарца, ни господина Шаффа, ни Хозяина Сфер о своей находке. Когда здесь появится Ар’ара, прятаться будет бесполезно. Он не станет церемониться с Воплощением Белой Королевы.

Как магистр, входящий в Круг Избранных, Ноэль Хиссанд не раз читал и перечитывал истории предыдущих воплощений Ильимани, поражающих воображение не столько яркостью описаний, сколько той запредельной неумолимостью, с которой Оллаверн преследовал несчастных, в общем-то, женщин. Сами по себе они ни в чем не были виноваты, если не считать рождение в неподходящий момент. Господин Шафф, с которым Хиссанд имел неосторожность поделиться подобными соображениями, заявил, что они проистекают из юного возраста и являются досадным доказательством моральной незрелости магистра.

Но, демоны раздери, если бы Ноэль точно не знал, что Джасс является Воплощением, то никто не сумел бы его в этом убедить. Дениила движением пальца могла вызвать ураган, а Гислар вполне заслуженно считали самой могущественной людской чародейкой своего времени. Но совсем недавно Хиссанд видел перед собой женщину, практически лишенную магического дара. До постыдного беззащитную, если не считать владения мечом. А еще магистру не давали покоя слова эльфийского Ведающего Арьятири относительно бывшего любовника Джасс. Познаватель и Воплощение, убийственное сочетание. Познаватель не может не увидеть истинной сущности женщины, как невозможно проспать миг собственного рождения. Тогда почему же они расстались, продолжая друг друга любить? Неужели потому, что Альс знал то, чего не знают все магистры Оллаверна, вместе взятые?

Чародей метался по своему обширному обиталищу, по гостевым комнатам, любезно предоставленным ему господином Аврисом, полномочным резидентом Облачного Дома в Лейнсрудском герцогстве. Метался в ожидании вестей от агентов, метался от нетерпения разгадать эту странную загадку и едва сдерживался, чтоб не бросаться хрупкими фарфоровыми чашками нежно-голубого цвета в стены, обтянутые белым шелком, расшитым лазоревыми розами. Мессир Аврис не сказал бы ни слова и не взыскал бы ни медного итни, но опускаться до банальной истерики Ноэль не мог и не хотел.

«Хотя, минуточку, милостивые государи!» – Озарение посетило его голову так же внезапно, как это обычно бывает с жертвами солнечного удара.

– Аврис! – заорал чаровник во всю силу своих молодых легких.

Резидент буквально материализовался в дверном проеме.

– Что ж вы так кричите, мессир? – с укоризной молвил он. – Чего изволите?

– Нужно проверить всех жителей Ритагона, приехавших сюда из Маргара, Аймолы и всех царств Великой степи.

– Людей?

– Нет. Всех, и нелюдей тоже.

– И полукровок? – еще раз уточнил Аврис.

– Абсолютно всех, поселившихся здесь за последние пятнадцать лет.

– Это нелегкая задача. Маргарцев много.

– Начните с домовладельцев.

– Как скажете, вам виднее, – безропотно согласился маг и удалился, чтоб отдать соответствующие задаче указания.

Ноэль рассуждал логично. Если Джасс никогда до сей поры не бывала в Ритагоне, то здесь у нее могут быть в друзьях только те, с кем она могла познакомиться еще за морем и точно знала, что они поехали жить именно сюда. Найти же в таком громадном городе, как Ритагон, человека или нечеловека, у которого нет постоянного места жительства, практически невозможно.

Вот теперь стоило запастись терпением и просто подождать, пока Погонщики сделают свое дело. Магистр почувствовал немалое облегчение, сравнимое только с тем мгновением, когда перед ним очутился Кебриж из Лиммэ. Парень чуть не в голос рыдал, когда рассказывал о своем злоключении на постоялом дворе на дороге в Мирдори. Именно тогда Ноэль впервые почувствовал себя не просто исполнителем чужой воли, но творцом собственной судьбы. Он держал в руках необходимую нить, связывающую его с Той Женщиной. И аймолайская игрушка – браслетик с псевдоэльфийским узором – являлась столь желанной уликой, за которую Шафф отдал бы… неважно, что отдал бы Глашатай Ночи, важно, что это не он, а Хиссанд первым напал на след Воплощения Ильимани. И это он сумел сделать так, чтобы не разминуться с Джасс в Приксте.

«Ай да Ноэль, ай да Хиссанд! Никогда ты не был дураком!» – сказал сам себе магистр и приказал слуге принести ему вина и сыра на закуску. Даже магистру Облачного Дома не чужды бывают маленькие слабости простых смертных, в частности, любовь к хорошему сыру.

Кто ищет хорошо, тот всегда находит.

С тангарами переговоры лучше вести в спокойном тоне, без крика и, упаси боги, угроз. Оскорбленный тангар не поглядит на то, кто его обидел – маг, король, жрец или кто еще, повернется и уйдет восвояси, а на следующее утро не откроется ни единая тангарская лавка, поднимут паруса и уйдут из гаваней тангарские корабли, а в тангарском банке опустят решетки и никому не выдадут векселей. Ни магу, ни королю, ни жрецу. Это в прошлые века огнепоклонники, чуть что не так, первым делом хватались за мечи и топоры, ныне же времена пошли все больше цивилизованные, научившие тангаров мстить изощренно, но бескровно. Посему был Ноэль Хиссанд с Анарсоном сыном Фольрамина не просто вежлив, но и до отвращения любезен. Почти все утро. Но опасался, что до полудня терпение его может иссякнуть окончательно.

– Так вы не отрицаете, что вышеупомянутая особа проживает под вашей крышей, уважаемый господин Анарсон?

– Чего там под крышей моего дома деется, то моя забота, магистр, – проворчал тангар.

– Мои источники утверждают…

– Ваши источники по женской половине моего дома без моего позволения шастают?

– Ни в коей мере, уважаемый! – замахал руками Ноэль. – Искомую даму видели в вашей лавке. «Разные вещи» ваше заведение, не так ли?

– Да, «Разные вещи» – моя лавка! И что с того? Честно торгую, налоги плачу, работников беру таких, каких хочу.

Мысленно Ноэль более всего в своей жизни, даже более поимки Джасс’линн, желал своротить шею вредному тангару, который откровенно издевался и даже не пытался скрыть своего отношения к легату Облачного Дома.

– В таком случае мне желательно встретиться с вашей работницей.

– По какому поводу? – подозрительно спросил Анарсон, словно маг собирался пригласить на непристойные гульки его родную дочку.

– Дело есть небольшое, – натянуто улыбнулся Ноэль, теряя последнее терпение.

– Не может у Джасс никаких дел быть с оллавернцами, – отрезал Анарсон.

«Хитрая наглая бестия! Ты у меня допросишься!» – мысленно взвыл маг.

– Господин Анарсон, я настоятельно прошу вас не препятствовать делам Облачного Дома. А не то…

Будь на месте Анарсона его более юный сородич, он непременно струхнул бы, потому что магистр разве что молний глазами не метал. Того и гляди, колданет чаровник в гневе – и от честного тангара не останется и маленькой кучки пепла.

– А ты меня не стращай, господин магистр, – молвил Анарсон, впиваясь тяжелым взглядом голубых глаз в нависшего над ним волшебника. – Я – Анарсон, сын Фольрамина, по Ткэйлу своими ногами хаживал и с черными драконами свиданничал не для того, чтоб тебя бояться и весь твой Оллаверн в придачу. И друзей своих предавать не в моих привычках, человече! А уж коли дело до главного дойдет, то давай бери мой дом и лавку штурмом, а там поглядим, кто кого перемагичит.

– Значит, вы отказываетесь содействовать правому делу… – прошипел Ноэль.

– Да хоть бы и левому, – откровенно огрызнулся тангар. – Я ж говорю тебе человечьим языком – штурмом бери «Разные вещи», раз тебе припекло.

– Вы пожалеете…

– Поглядим.

Никто, разумеется, дом и лавку тангара штурмовать не стал бы при всем огромном и нескрываемом желании. А вот бунт огнепоклонников и гнев Ритагонского герцога страшны были своими возможными последствиями сами по себе. Первые сделают все, чтобы настроить весь город против магов, Норольд под горячую руку изгонит со своих земель всех оллавернских агентов до единого. Да еще и потребует у Ар’ары голову Ноэля. И не исключено, что получит требуемое. В серебряной вазе с медом.

Но окружить дом Анарсона, сына Фольрамина, превратив его тем самым в ловушку для Джасс’линн, никто не запретит.

Он действительно собирался сделать все идеально. Без сучка и задоринки захватить Воплощенную Ильимани. Так, чтобы у самого Ар’ары челюсть отвисла от изящной лихости магистра. И тогда эта история войдет в анналы Облачного Дома и станет примером для подражания. Но если смотреть на ситуацию шире, то много ли доблести в поимке обыкновенной женщины могущественным волшебником? Ну, пусть не совсем обычной, хотя в сравнении с силой оллавернского мага ее скромным даром легко можно пренебречь. И если бы не было той памятной ночи в Далмаре… Тогда врать себе было бы проще и приятнее. Но, заранее зная, насколько она беззащитна, посылать в лавку Погонщиков и потом с чистой совестью пожинать плоды победы как-то… бесчестно, что ли.

И, пока подчиненные гадали о причине сомнений господина, Ноэль мучительно подыскивал себе оправдание. Узнай о сем прискорбном факте Ар’ара, он бы очень пожалел о своем решении возвысить магистра Хиссанда до уровня Круга Избранных. Оправдания – удел слабых. Сильным не в чем себя упрекать.

Ноэль искал оправданий и не находил их. Разве виновна Джасс в своем ужасном предназначении? Да и не мешало бы узнать, почему, в отличие от своих предшественниц, она ничего из себя как магичка не представляет. Ведь это же как минимум странно, а всему следует сначала найти объяснение, а потом уже приводить в исполнение приговор.

К слову, прав был Шафф, когда категорически запрещал относиться к людям, попавшим под удар Облачного Дома, с сочувствием. «Их жизни ничего не значат с точки зрения Великого Искусства», – любил говаривать Глашатай Ночи. Ведь не случайно все без исключения оллавернские маги отказывались от семей и близких. Маленьких детей с хорошими задатками выкупали у бедных родителей за золото, предпочитая средних способностей сиротку потенциально сильному волшебнику, чья родня не желала расставаться с дитятком. Способности крайне необходимо развивать, но мало кто способен потратить деньги и время на обучение ребенка магии, если существенного толка от этих занятий родители при жизни, скорее всего, не увидят. Ну, разве что малец окажется очень уж настырным, тогда мир обретет еще одного вольного мага. А так Оллаверн выпестует из середнячка великолепного профессионала. Кстати, примерно так оно и случилось с Ноэлем. Ни матери, ни отца он не знал. Его недельным младенцем подбросили на храмовый порог, а в трехгодовалом возрасте его увидел оллавернский Пилигрим.

Вот так оно всегда бывает. Один раз стоит пойти на поводу у своих желаний и, заступив за грань дозволенного, попадаешь в весьма и весьма сложное положение. Сначала кажется, что легкая уступка своим чувствам не повлечет за собой ничего серьезного. А потом, когда дело доходит до главного, что-то внутри мешает поступить правильно. Короче, не стоило Ноэлю идти в лавку первым.

На что он рассчитывал? Джасс кинется ему на шею? Простит? Поймет?

Он шагнул внутрь с самым решительным видом, на который только был способен. Из яркого солнечного дня в пыльный сумрак низкого помещения. Окна «Разных вещей» стеклили чуть ли не в прошлом веке толстыми желто-коричневыми кусочками стекла, а потому внутри царил вечный теплый полумрак. Золотистые искорки зажглись в бездонной тьме глаз женщины, замершей над огромным фолиантом. Такую книженцию не каждый мужчина поднимет.

– Доброго дня, Джасс’линн, – тихо сказал Ноэль, встречаясь взглядом с женщиной.

Миг узнавания, отражение улыбки, резкое движение подбородка, словно он со всего маху вмазал ей пощечину, ослепление, понимание.

– Давай по-хорошему…

Ноэль ожидал всего, чего угодно. Слез, крика, обвинений. Ведь она должна понимать, что сопротивление бесполезно. Но Джасс молча швырнула ему в лицо маленькое облачко мелких осколков льда. Больше в запасе у нее не было волшебства, но и этого хватило, чтобы волшебнику посекло в кровь лицо и ладонь, которой он инстинктивно заслонился. Если бы не этот невольный жест – прощайте глаза.

Примерно такое чувство испытывает крестьянская вдова, когда, однажды придя на самое лучшее и щедрое свое поле, обнаруживает его побитым градом. И там, где еще накануне стояла добрая рожь, теперь только грязное месиво. Месяцы упорного труда пошли насмарку, денег нет, помощи ждать неоткуда, а дома сидят голодные дети. Отчаяние захлестывает с головой, и никакие слезы не помогут горю. Можно валиться на землю и тихо проклинать свою несчастливую долю, можно кричать проклятья небесам, можно рвать на себе волосы. Словом, есть множество способов выразить свое горе, только вот поле от всех этих поступков не вернется в первоначальное состояние. И крестьянка понимает это лучше всех остальных. А посему либо идет в сарай и вешается на вожжах, либо… Одним словом, вешаться Джасс не собиралась по принципиальным соображениям.

Не будь Джасс практикующей ведьмой и не изготовь заранее джад-камень, то ни видать бы ей той крошечной форы для бегства, пока волшебник отходил от внезапной атаки.

Не будь Джасс бывшей хатамиткой, она никогда бы заранее не продумывала возможные пути к отступлению и вероятному бегству. Понятное дело, что маги окружили дом Анарсона со всей тщательностью, но в любой сети всегда найдется слишком большая ячейка.

Головы от паники ведьма-хатами не потеряла в силу склада вовсе не женского характера, скорее даже наоборот. Ее разум в опасности обретал отточенную ясность восприятия.

Бросив в «Аланни» свое заклятие, Джасс в тот же миг развернулась на месте и бросилась бежать между стеллажами, попутно сбрасывая все попавшиеся под руку свитки и книги на пол. В спину ей летели вперемешку проклятия и слова заклинаний. Вместо того чтобы выскочить на задний двор, где Джасс наверняка уже с нетерпением поджидали Погонщики, она быстро взлетела на третий этаж. Но не на женскую половину, а на мужскую. Там в тупиковом коридорчике, ведущем в гардеробную хозяина, имелась весьма затейливая стеночка. Тонкая перегородка из деревянных планок, покрытая штукатуркой, скрывала проход в соседний дом.

Не сбавляя скорости бега, Джасс врезалась плечом в эту стенку, затем еще раз и еще, прежде чем та поддалась. С трудом, но женщина протиснулась в образовавшийся пролом. Более всего мешала юбка. Гнусная неудобная штуковина путалась между ногами, не давала сделать лишнего движения. Для начала Джасс подобрала подол и набросила его себе на плечи как накидку, чтоб хоть как-то освободить ноги. Оставалось только радоваться, что под юбкой на ней были короткие тангарские шаровары, а не то весь тангарский район Ритагона навеки запомнил бы гостью Анарсона по сверканию голой задницы.

Погоня если и отставала, то ненамного. Джасс неслась по чужому дому, как ошпаренная кошка, бесцеремонно расталкивая в разные стороны соседских домочадцев. Тангарки при виде женщины с намотанной на голову юбкой и в куцых шароварах вопили во всю глотку, словно их резали и насиловали неведомые захватчики. К ним на помощь бежали перепуганные мужчины и столбенели при виде незваной гостьи.

– С дороги! В сторону! – орала Джасс.

Отсутствие какого-либо оружия ее бесконечно нервировало. Меч остался на хранении у Миол в сундуке.

– Держи ее! Хватай!

– Лови! – неслось откуда-то снизу.

Ищейки взяли след, и теперь путь на улицу был отрезан. Оставалась только крыша. А крыши у тангарских домов, как правило, с очень крутыми скатами и покрыты мелкой черепицей. По таким не очень-то побегаешь. Джасс вылезла наружу через слуховое окошко и поняла, что бежать придется по выемке водостока. Зато до самого конца квартала канавка ни разу не прерывалась. На коньке крыши сидели голуби и, судя по их взглядам, беглянке совершенно не завидовали.

Как гласит расхожая степняцкая мудрость, если бы глупость окрыляла, то почти все обитатели этого мира летали бы как птицы. И правы ведь степные аксакалы! Глупости, совершенные отставной кераганской ведьмой за последние несколько месяцев, просто обязаны были бы вознести ее над преследователями и над всем Ритагоном на огромных сияющих крыльях своей вопиющей безрассудности. Ну, положим, угадать в скромном игергардском дворянине Аланни Каньере матерого оллавернского магистра – дело, требующее немалых знаний и усилий и простой деревенской ведьме недоступное. Но спать-то с ним зачем? Тем паче, что не слишком-то и хотелось, по большому счету.

«Небось теперь раздувается от гордости, как индюк. А как же! Спал с самой Воплощенной Ильимани», – думалось Джасс. Правда, вместо слова «спал» она употребила более грубое слово, обычно отсутствующее в лексиконе благородных дам, тем паче королев. Но с другой стороны, Джасс ведь и не в полной мере Воплощенная, если уж на то пошло.

Она успела сделать лишь пару осторожных шажков, и в этот момент чья-то цепкая рука попыталась ухватить ее за щиколотку. Разворот и удар носком в лицо хватавшего могли стоить женщине жизни. Три этажа и твердая каменная мостовая легко прервали бы ее удивительное бегство на самом интересном моменте. И все равно воображение, уже разбуженное бешеным бегом крови, не желало униматься. Слепленные из страха, безумия и фантазии птицы летели над головой шутовской стаей и человеческими голосами глумливо кричали:

– А ты еще раз отдайся господину Каньеру!

– Да, в самом деле! Чего смущаться-то?!

– То-то Альс обрадуется!

– Гы-гы-гы!!!

– Глядишь, Ар’ара позарится на твои сокровища!

– Дура стоеросовая!

– Идиотка!

– Убирайтесь! Кыш! Брысь!

Проклятую юбку словно парус раздувал ветер, балансировать одной рукой сложно, хохочущая стая фантомов продолжала наматывать круги над головой, и только каким-то божественным чудом Джасс сумела добежать по крышам до угла. Сказать же, что ее достойный легенды подвиг радикально повлиял на положение дел, тоже было рановато. Погонщики не рискнули повторить опасную пробежку своей жертвы, но довольно резво нагоняли ее по земле. И если бы не огромное количество народа, который в это время дня заполнял все пространство улицы от стены до стены, то Джасс можно было бы и не стараться, ее бы уже давно поджидали с сетью. Вниз требовалось спуститься по возможности быстро и при этом не расшибиться насмерть.

– По трубе лезь, кошка драная! – пищали фантомы.

– Да она себе шею свернет и башку разобьет!

– Все равно мозгов нет!

Узкая водосточная труба, откровенно говоря, держалась на честном слове домовладельцев, то есть на ржавых крючьях, кое-как вбитых в стену еще при деде нынешнего герцога. Обвив руками и ногами трубу, бывшая хатами попыталась по ней сползти, но и тут удача отвернулась. Столько раз проклинаемая юбка умудрилась зацепиться за крюк, и Джасс повисла над головами прохожих, как брошенная из окна тряпка. Беглянка подергалась в своих путах, но добротное тангарское полотно ни в какую не желало рваться.

– Пожар! – в отчаянии завизжала Джасс, огласив своим воплем несколько кварталов. – Пожар! Горим!

Ее крик подхватила толпа, и началась безумная паника.

– Горим! Убивают! – продолжала вопить женщина, дрыгая ногами.

Юбка, все же не выдержав подобного обращения, лопнула по шву на поясе, давая ведьме возможность ловко выскользнуть из ее плена и очень удачно шлепнуться на землю чуть меньше, чем с высоты человеческого роста. Разбитые колени и локти не в счет, особенно после такой рискованной эскапады.

Пальцы вонзились в волосы, всклокоченные, припорошенные штукатуркой и пылью, с такой силой, что от боли у Джасс из глаз брызнули слезы.

– Впредь я бы не советовал повторять нечто подобное, – произнес приятный мужской голос.

Еще более резким и болезненным движением он заставил Джасс поднять лицо, и они встретились глазами. Смуглый темноволосый господин с нескрываемым любопытством разглядывал свою поживу. В другое время женщина сумела бы по достоинству оценить и изысканность черт, и неповторимую грацию движений бровями. Но сейчас она почувствовала себя букашкой под увеличительным стеклом.

– Гляди-ка, какая резвая…

Что-то было в его голосе такое, что заставляло мелко дрожать все поджилки. Что-то родственное маслянистому блеску палаческих инструментов, каждый из которых способен причинить запредельную боль. Также и каждый звук, произнесенный смуглым красавцем, касался ушей жертвы, словно раскаленные щипцы к обнаженным грудям. Женщина сдавленно охнула и попыталась отползти в сторону.

«Боги, я сейчас точно обмочусь», – подумала Джасс, не смея оторвать взгляда от самодовольной ухмылки волшебника. А в том, что ее пленил именно колдун, причем самого высокого ранга, у женщины даже сомнения не было. Ее руки от локтей и ниже полностью отнялись. Первая мера предосторожности при поимке мага – чтоб не смог сделать необходимых знаков или пассов. Теперь Джасс не могла даже зажать себе рот руками и хотя бы попытаться сдержать отчаянный вопль ужаса.

– А-а-а-а-а-а! Альс! – зашлась в диком вопле Джасс. – Альс!!!

Так кричит смертельно раненная волчица, попавшая в ловчую яму прямиком на остро заточенные колья. Не к кому было взывать о спасении. Только к нему.

И в этот момент водосточная труба не выдержала и с грохотом отвалилась. Прямо на голову смуглолицему волшебнику.

По-собачьи скуля, Джасс зубами схватила ненавистную юбку и отползла от обеспамятевшего чародея. Понятно же, что в своих желто-лимонных шароварах она далеко не сбежит. Велика заслуга втиснуться в одежду, если единственно доступное движение – это птичье похлопывание плечами. И тем не менее Джасс кое-как удалось прикрыть зад. А, зажав в зубах пояс юбки, бежать было даже удобнее. Сие не слишком эстетичное зрелище скорее веселило прохожих, чем пугало. Вслед беглянке улюлюкали, но задержать не пытались. Может, думали, что девка напилась да чуть юбку в кабаке не потеряла?

«Что же делать-то?» – вопрошала себя Джасс и не находила ответа. Да и какой может быть ответ, когда осталась она без денег, без оружия, в драной юбке, а по пятам гонятся Погонщики Облачного Дома во главе с господином «Каньером» и смуглолицым чудищем. Хоть в море головой, чтоб решить разом все заботы, отдавшись во власть Милостивого Хозяина. Уж он-то своих никому не выдает, не чета земным владыкам. Ноги сами вывели Джасс в порт. Самое лучшее место для игры в прятки с колдунами. Обширное пространство, отведенное под причалы и доки, мастерские и склады, конторы вербовщиков и оптовые рынки, кабаки и бордели. Надо же где-то дождаться, пока отойдут руки и можно будет хоть чуточку привести себя в порядок. Разумеется, лучше всего Джасс понимала, что, чем дольше она задержится в Ритагоне, тем больше вероятность, что оллавернцы бросят на ее поимку все свои резервы. Город будет кишеть колдунами, они мелким бреднем пройдутся по всем норам и канавам, по всем притонам и подвалам и в конце концов добьются желаемого.

– Ну и вид у тебя, Ноэль, – ядовито хмурясь, проворчал Глашатай Ночи. – Диких кошек в темном подвале ловил?

Тот злобно фыркнул. Магистр сейчас более всего походил на задолжавшего борделю гуляку, которому разгневанные шлюхи расцарапали лицо. Большие и мелкие, но неглубокие порезы уже не кровоточили, но, к тайному удовольствию Шаффа, причиняли Хиссанду немалую боль.

– На себя посмотри, – дерзко ответствовал Ноэль.

Удар водосточной трубой пришелся по лбу, отчего лицо Глашатая Ночи превратилось в сплошной кровоподтек. В данный момент синяком занимался сильнейший целитель из свиты Шаффа, и под его руками положение неуклонно улучшалось, хотя в голове продолжал стоять назойливый звон, доводивший волшебника до бешенства. Джасс’линн ушла у него из-под носа во второй раз. Если, конечно, считать и тот памятный побег из Арр-наг-Уллы на летуне. Весь Оллаверн будет теперь потешаться над магистром, уделанным водосточной трубой в тот миг, когда он схватил за патлы саму Воплощенную Ильимани. Балаган, да и только.

– Я не вижу необходимости отвлекать от дел Ар’ару. Мы сумеем справиться сами, – заявил Хиссанд. – День-два, и Воплощенная будет схвачена. Ты ведь обратил внимание, что ее Дар практически равен нулю.

Пережитое вместе приключение удивительным образом сблизило многоопытного Глашатая Ночи и новичка Ноэля. Они даже перешли с официального «вы» на почти дружеское «ты». В Оллаверне такие метаморфозы случались редко. Нельзя сказать, чтобы Хиссанд слишком обрадовался подкреплению в лице Шаффа, рискнувшего включиться в операцию в самый последний момент. Но Глашатай Ночи действовал настолько стремительно и толково, что его поддержка в итоге оказалась наиболее эффективной. И если бы не досадная случайность с трубой…

– Это-то меня более всего и смущает. Я видел ее во младенчестве, в возрасте трех недель от рождения. Там были колоссальные задатки. Я не мог ошибиться.

Это было одно из самых ярких воспоминаний в жизни Глашатая Ночи. Серый город, в зимнюю пору погруженный в прохладные, липкие перины туманов. Серый замок, грубый камень, темная резная мебель, выцветшие полотна знамен на стенах, штопаные гобелены, чумазая прислуга, сующая везде свой нос. Крошечный гробик в семейном склепе. Бледная, полуживая женщина, погребенная под горой одеял в жарко натопленной спальне. Звероподобный лорд Роггур. И в затянутой заморским тюлем колыбельке спящий младенец. Это для всех остальных людей, в том числе и для измученной тяжкими родами матери невзрачное краснолицее существо, а для Глашатая Ночи – ужасное и прекрасное чудо. Девочка приоткрыла бессмысленные глазенки мутного синеватого оттенка, свойственного младенцам, а Шафф внутренне содрогнулся, увидев тень ее грядущего могущества и силы.

И вот спустя почти тридцать лет он снова заглянул в те же глаза. И в их непроглядной тьме, на самом дне бездонного колодца души Воплощенной едва заметной искоркой тлел крошечный огонек Дара. Охотился за акулой-крией, а поймал кильку, ловил снежного барса, а схватил за хвост помойную кошку.

– Подозрительная история, – задумчиво молвил Шафф. – Если бы я специально не настроился на Воплощенное Проклятие и не почувствовал его в этой женщине, то ни за что не поверил бы, что эта несчастная ведьма…

– Я тоже не поверил Кебрижу, – согласился Ноэль. – Однако решил проверить и убедился в своей правоте. В моем сне была именно она.

– Сдается мне, что здесь замешан Познаватель. Не зря он вертелся вокруг Джасс’линн.

– И каким образом он мог повлиять? – озабоченно спросил молодой волшебник. – Разве можно связать и спрятать Силу?

– Кто их знает, этих Познавателей? Зная Истинное Имя, можно творить настоящие чудеса, которые никому не под силу, – гневно щурясь, прошелестел Шафф, практически не разжимая губ.

С мыслью о том, что в мире есть кто-то неизмеримо более могущественный, чем он сам, Глашатай Ночи умудрился смириться и не скрипеть зубами от злости и зависти, когда вспоминал об этом прискорбном факте. А вот к тому, что существует что-то недоступное его пониманию, нужно было еще привыкать. Живой и ныне здравствующий Познаватель не укладывался в сознание Шаффа достаточно безболезненно, чтобы не вызывать ощущение кровной обиды на судьбу и мироздание.

А что же Ноэль Хиссанд? Он тоже ревновал, но не к Силе, а к женщине. И это чувство удручало молодого волшебника еще сильнее. Маг Облачного Дома зачастую только тем и отличался от обычного вольного колдуна, что умел направлять все помыслы на достижение высших целей, на самосовершенствование, а не распыляться на обычные человеческие страсти-мордасти. Силу любви следовало направлять в конструктивное русло и не уподобляться распаленному желанием самцу неразумного животного. И паче того – не смешивать чувственное удовольствие с профессиональным долгом. Одним словом, Ноэль испытывал мучительный стыд и мечтал только о том, чтобы никто из Избранных, особенно Ар’ара, не узнал ничего о далмарской ночи. И еще сильнее стыдился своего желания повторить эту ночь снова…

Никто не обратил внимания на кучу рваных пыльных тряпок, брошенных в грязном закоулке между складом с овечьей шерстью и конторой перекупщика, и уж тем более никто не посмотрел на существо, которое свернулось калачиком под тряпьем. Очередная жертва шоши, не получившая новой порции зелья, или пьяная потаскуха, или грязная бродяжка, сморенная весенним солнышком. К вечеру у Джасс совершенно не осталось сил, а желание сопротивляться обстоятельствам кончилось еще раньше. Когда совсем стемнело, пришла собака. Обычная дворняжка неистребимой «породы» желтых базарных собак, стая которых обязательно водится на любом торжище, в каждом порту и на всякой помойке. Темные ушки торчком, хвост бубликом и мудрые глаза твари, познавшей добро и зло этого мира.

– Привет, собака, – спокойно сказала Джасс.

– Привет, женщина, – так же невозмутимо ответила собака, присаживаясь рядом.

– Тебя можно погладить?

– Не стоит, – усмехнулась собака, скаля острые белые клыки.

– Ты пришла меня укусить?

– А тебя за сегодня еще никто не успел как следует укусить? – удивилась псина.

– Успели. Еще как, – пожаловалась Джасс, показывая с трудом гнущиеся пальцы.

– Вижу. Лежишь совсем дохлая.

– Пока нет, но скоро стану дохлой.

– Что так?

– Убьют меня. Колдуны проклятые, – чуть ли не всхлипнула женщина от жгучей жалости к себе.

– А ты им не давайся, – бодро посоветовала дворняжка.

– Не могу. Я совсем одна осталась. Ни денег, ни оружия, ни друзей.

Собака с нескрываемым наслаждением почесала себя за ухом.

– Ну-у-у-у! Такое у нас сплошь и рядом. Возьми хоть меня…

И Джасс услышала обычную историю бродячей дворняги: путь от крошечного слепого щеночка до главной суки в стае. Поучительная была история, ничего не скажешь.

– Тебе проще, ты собака. От тебя Облачному Дому ничего не нужно… Вот почему так несправедливо получается? Одни люди рождаются, живут и умирают, и все на одном месте, в своем городе, в своей деревне. А тут… вся жизнь – одно сплошное бегство. Погоня сменяется погоней, и невозможно нигде спрятаться, ни за городской стеной, ни за морем. Почему так поступили именно со мной?

– Справедливости нет, – заметила собака.

– Очень знакомые слова… – подозрительно пробормотала Джасс. – У тебя, случаем, знакомого эльфа нет? Со шрамами на лице.

– Все может быть, – уклончиво сказала та.

– Темнишь. Я ведь не спрашиваю, отчего ты вдруг заговорила человеческим голосом.

– Это – разные вещи, женщина…

Взошла луна Сирин и растворила в своем сиянии силуэт хвостатой собеседницы, невесомой рукой провела по тяжелым векам Джасс, почти так, как это делал один знакомый эльф, когда хотел сказать что-то важное. Нет, не тот, что со шрамами. Другой. Чья платиновая грива сияет ярче лунного света на воде, чьи синие глаза полны отчаяния и тревоги…

«Не смей сдаваться, Джасс! Только не сейчас!»

«А когда? Завтра? Ярим, я смертельно устала. Я устала бояться, я устала бегать, я устала от погонь, от собственной отваги и живучести. Я хуже этой дворняжки. Она – главная в стае, у нее нора и щенки. А что есть у меня?.. И вообще, ты мне снишься».

«Хрен я тебе снюсь, дура! Ты моя единственная надежда…»

Течет, разливается призрачный свет грядущей зари, сочится во все щели, изгоняя ночные сумерки…

Тот, другой, который со шрамами, обычно и просыпался на заре, подчиняясь естественному ритму жизни. Его теплая рука осторожно выскальзывала из ее ладони, но не сразу, а сначала аккуратно сложив ее пальцы в детский уютный кулачок. И от этого прикосновения она засыпала еще крепче, успевая поймать самый сладкий последний утренний сон за пушистый хвост…

– Чего разлеглась, шалава подзаборная? Проваливай!

– А! Да! Сейчас!

Джасс успела перекатиться на другой бок, избегая нового тычка в бок. Ребра ей еще пригодятся. Пошатываясь и упорно продолжая изображать похмельную шлюху, бывшая кераганская ведьма отправилась к причалам. Одно радовало – руки ее уже слушались как прежде.

Несколько удачных мазков грязью по лицу – и тряпка, насильно разлученная со старой шваброй, совершенно изменила облик беглянки. Спасибо сестрам-хатами за уроки маскировки. Теперь между рядами складов шла не сильно трезвая и уже не молодая тетка. Темные патлы торчали в разные стороны, и она то и дело пыталась прилепить их к грязному лбу, матерясь и вспоминая всех сущих демонов, коим доводилась, если судить по ее словам, не то дочкой, не то сводной сестрой.

У причалов Джасс смешалась с разноголосой, пестрой толпой торговцев, носильщиков, моряков, солдат и просто бродяг, толкавшихся без всякого дела. Она пристроилась к самому горластому вербовщику, который уговаривал окружавших его босяков отправиться на строительство оросительных каналов в устье Бейш. В другое время Джасс, разумеется, посмеялась бы над наивным мужичьем, клюющим на дармовую еду и большую плату, обещаемую голосистым молодцем. На самом деле в устье Бейш свирепствовала дизентерия и лихорадка, косившая рабочих, регулярно уполовинивая армию строителей. Нетрезвую тетку толкали локтями праздные и заинтересованные слушатели. Однако сейчас ее мысли были заняты совсем другим.

В ритагонский залив входила шикка под названием «Минога», и над ее кормой развевался флаг Иррибара – страны, чье удаленное расположение относительно Оллаверна внушало бывшей хатами определенный оптимизм. Первоклассный корабль, совсем недавно сошедший со стапелей. И ни один здравомыслящий судовладелец не отдал бы в руки посредственного капитана подобное сокровище. А, следовательно, если капитан толковый, то он не откажется подвезти заклинательницу погод. Никто на памяти Джасс еще ни разу не отказывался. Моряки высоко ценили этот ее ничтожный магический дар.

Определить капитана среди остальной команды дело довольно простое. Вот он – смуглый, седой, стройный мужчина в модном камзоле, при кинжале и с массивными серьгами в ушах. Такие, как он, во все века ценились на вес золота. Ведь только в его голове содержится все необходимое для управления кораблем: навигация, управление такелажем, судовождение. Некоторые капитаны, к слову, обладали колдовскими задатками. Не станет капитана – в открытом океане судно погибнет. Седовласый капитан деловито что-то втолковывал одному из своих помощников, стоя вполоборота к Джасс, которая настойчиво продвигалась через гомонящую толпу в его сторону.

«Красивый мужик был в молодости», – отчего-то подумалось ей. Такие оставляют в каждом порту по возлюбленной и по младенцу. И дело не в красоте, а в самоуверенности и здоровой наглости. С таким человеком надо разговаривать прямо и откровенно и ни в коем разе не просить об одолжении. А то есть риск очутиться в каком-нибудь аймолайском борделе. Впрочем, стара она уже для карьеры проститутки. Но, пока Джасс строила стратегию будущего разговора с ушлым капитаном, Файлак – злой бог судьбы решил переиграть сам себя.

Мужчина шел по причалу в самой гуще суетящейся толпы рабочего люда. И все же суета никоим образом не касалась его, она обтекала сухощавую высокую фигуру, вернее, это он резал толпу, как режет волны форштевень традиционного эльфийского корабля. Именно рядом с подобным существом многие люди, и не только люди, чувствуют собственную неполноценность. И делают шаг назад, уступая дорогу скорее инстинктивно, чем осмысленно. Казалось, невидимая мантия обтекала широкие плечи эльфа и ниспадала к земле, а ведь одет он был просто и незамысловато: кожаная куртка, самые обычные штаны, низкие сапожки, и даже ножны изрядно потерты и лишены каких-либо украшений. Но все окружающие, включая Джасс, прекрасно осознавали, что на землю Ритагона ступил настоящий властитель. Хозяин. Они раскланялись с седовласым капитаном. Надо было видеть, как переменился в лице последний. Словно избежал приглашения на ужин к людоеду. В качестве основного блюда.

– Как прикажете, лорд Арьятири!

Наверняка точно такое же чувство испытывает бродячая собака, которую за несвоевременный вой посреди ночи окатывают из ближайшего окна кружкой крутого кипятка. Джасс разве только не подпрыгнула на месте и не взвизгнула. О лорде Арьятири она была весьма и весьма наслышана. Альс обычно в выражениях, когда речь заходила о Ведающем, не стеснялся, выбирая наиболее яркие и образные эпитеты для описания душевных качеств давнего недруга.

Впадать в панику Джасс не спешила, но и появление Арьятири в Ритагоне не могло быть к добру. Холодный расчет нашептывал, что все не так уж и безнадежно, если схлестнутся интересы Оллаверна и Зеленой Ложи. И, пока они будут рвать друг дружку, можно затаиться в какой-нибудь канаве в трущобах и подождать, можно попытаться выскользнуть из Ритагона, можно…

«А вот и нельзя!» – нагло заявил глас рассудка.

Капкан вот-вот готов был захлопнуться. Джасс уже замечала в толпе отдельных неприметных людей с почти одинаковыми лицами, которые осторожно сжимали вокруг нее кольцо. Они еще не видели Джасс, но их движение неумолимо должно было завершиться узнаванием и поимкой искомой жертвы.

«Вот оно и случилось. То, что должно было», – подумала Джасс, прикидывая свои шансы. Их было мало. Ничтожно мало. Если здесь окажется тот самый волшебник, вчера так удачно и своевременно огретый водосточной трубой, то небо тогда точно покажется с овчинку.

А если Арьятири и смуглолицый случайно объединят усилия… Про такой вариант бывшая хатами даже думать не хотела.

– Эй, паренек! Ты, ты в зеленом берете! Поехали со мной! Посмотришь мир, подзаработаешь на свадьбу, на хороший домик с садиком! – крикнул вербовщик, обращаясь к прыщавому тощему сопляку, стоявшему рядом с Джасс вот уже битый час и задумчиво выковыривавшему соплю из ноздри.

– Пра-а-авда? – протянул гнусаво тот, заливаясь краской смущения по самые жидкие брови.

– А то как же?! Ребята и помладше тебя загребают такие деньжищи, что здесь тебе за десяток лет не собрать. Решайся, паренек!

– Ну-у-у, не зна-а-а-ю.

– Да ты подумай, пораскинь мозгой, я дело говорю. Верные деньги сами в руки плывут, а он еще раздумывает чегой-то.

– Можно и поехать. А чего надо-то? – вопрошал парень, тщательно прожевывая удачно извлеченное «сокровище».

Вербовщик оживился не на шутку. Видимо, за все утро он не сумел набрать нужное число работников и соответственно заработать на комиссионные. Он стал на все лады расхваливать красоты Бейш и перспективы карьеры землекопа, а Джасс старалась держаться в его широкой тени и внимательно наблюдать за окружающей обстановкой.

– Дык как, паря, поедешь?!! Та-а-а-кой шанс бывает тока раз в жизни! – подвывал вербовщик.

– Ну-у-у, я-а-а-а… – нудно тянул наивный дурачок. – Дык чичас я согласный…

Довольный вербовщик хлопнул в ладоши и полез в карман за договором, попутно осведомляясь о грамотности потенциального освоителя речных долин. Тот пробурчал, что, мол, никаким грамотам не обучен, но уткнулся лицом в договор, пытаясь разобраться в написанном.

– Эй, ты? – дернул Джасс Погонщик.

– О, малый, да не слушай ты его! – взвизгнула Джасс истерическим голосом, впиваясь в рукав паренька. – Врут они все! Помрешь на болоте, тебя в топь кинут и прощевай жизнь молодая!

Любая профессиональная плакальщица от зависти удавилась бы, услыхав столь неподдельные драматические нотки в вопле хатамитки.

– Ты чо к моему работнику лезешь, подстилка старая? – взорвался вербовщик.

– Вре-о-о-о-шь ты все, кровосос! А вот парень честный! – И Джасс панибратски хлопнула по плечу слегка оторопевшего Погонщика.

Такие номера откалывать ее тоже научили Сестры-хатами. Представления получались как бы сами собой и не единожды спасали ей жизнь.

– Вот этот честный?! – Вербовщик схватил за грудки Погонщика, заподозрив в том злостного конкурента. – Парень со мной будет подписывать бумагу. Ясно?!!

– Отвали… – только и успел сказать агент, прежде чем получил кулаком в грудь. Вербовщик не был настроен отдавать своего клиента в чужие руки.

– Пшел вон!!!

Начиналась драка. Джасс зайцем поднырнула под руки дерущихся и, петляя, бросилась бегом к рыбному рынку, где затеряться было бы проще всего. На какой-то миг она обернулась и увидела, что лорд Арьятири, мгновенно сориентировавшись в сложившейся ситуации, решил присоединиться к погоне. Потасовка, затеянная расстроенным вербовщиком, стремительно перерастала в побоище. Под шумок кое-кто решил поживиться чужим товаром, а заодно соперничающие артели носильщиков решили подпортить конкурентам репутацию. В ход пошли дубинки и ножи. Но Джасс учиненные бесчинства не слишком помогли. Эльфийский волшебник с удивительной быстротой, ловко расталкивая толпу, спешил в верном направлении.

Рядом располагались ряды беспошлинной торговли, где моряк любой расы мог за считаные часы спустить свой заработок на всякую дешевку, особенно если не хватает ума пройтись чуть дальше в глубь городских кварталов. Единственное удобство заключалось в том, что самодельные палатки и ларечки торговцев образовывали самый настоящий лабиринт, в котором мог заблудиться и орк-следопыт. За рынком имелись очень старые склады, а за ними стена высотой в два человеческих роста. И Джасс планировала каким-то образом перелезть через нее.

Однако этим планам не суждено было сбыться. Стена была гладкая, свежепоштукатуренная и представляла собой абсолютно неприступное препятствие.

– Леди Джасс, если я не ошибаюсь?

Улыбка у Арьятири получилась не слишком удачно. Во-первых, он был чрезмерно взволнован, во-вторых, откровенно разочарован обликом легендарной Воплощенной, а в-третьих, эльф плохо себе представлял, как он сумеет утаить свою добычу от Глашатая Ночи и всего Оллаверна. А ведь хотелось…

«Оррвелл! Я пропала!» – окончательно поняла Джасс, продолжая вжиматься всем телом в стену, испытывая острейшее желание раствориться в каменной кладке. Пусть это будет даже очень больно.

…душа утекла в щель между мирами, оставив искалеченное тело на потеху безразличным палачам…

«И вот ради этой подзаборной шавки… помойной крысы?.. – не хотел верить своим глазам Арьятири. – Ради ничтожества… Не может быть!»

– Я был лучшего мнения о вкусах Альса… – процедил Ведающий и, почти не разжимая губ, добавил: – На колени, тварь!

Таким голосом и тоном можно гнуть металлические пруты-заготовки и можно сломать волю любого гордеца. Арьятири так и делал неоднократно.

Но есть разный страх. От одного неровно колотится сердце, другой заставит пойти на любое унижение, третий способен лишить рассудка. Джасс вдруг перестала бояться, терять ей больше нечего, и вместо того чтобы опуститься на колени и явить покорность, женщина со звериным воем бросилась на эльфа…

Глава 7

ДОРОГИ, КОТОРЫЕ НЕ ВЫБИРАЮТ

Все пути ведут в… Ритагон.

Весна 1695 года

Страх и трепет поселились в особняке игергардской Тайной службы всерьез и надолго. С тех пор как бесследно исчез младший сын Верховного командора, агенты забыли о покое, сне, женах и собственных постелях. Как только стало известно об убийстве лорда Эрклиффа в Ятсоуне, Далмэди немедленно затребовал отчета от Драйка. А никакого отчета не было и в помине. Как, собственно, и самого Драйка Дэниса. Его следы терялись на полдороге в Канегор, потому что туда он так и не прибыл. Гнев лорда Далмэди не знал ни удержу, ни границ. Для начала он поднял на ноги всех, абсолютно всех своих агентов и заставил тех рыть носом землю. Затем Верховный командор пожертвовал своим любимым шпионом – глухонемым слугой. Его пытали под личным руководством Далмэди, да так страшно, что отпаивать успокоительными травами пришлось опытнейшего экзекутора Тайной службы. И не добившись от шпиона ничего сверх того, что убитому горю отцу было известно и без всяких пыток, графу Нэсту, советнику королевы Яттмура, была отослана голова глухонемого, шефы разведок Тассельрада и Маргара получили в подарок кисти рук, десницу и шуйцу соответственно. Наводить страх и внушать трепет лорд Далмэди умел и любил, а главное, всегда достигал своей цели.

И если на пороге кабинета Тайной службы появляется яттмурский посол собственной персоной, то это означает, что «посылочка со смыслом» понята правильно и однозначно.

– Раз пришел, то пусть заходит, – милостиво объявил секретарю Командор.

Господин Манрих разве только не ползком вполз в кабинет, как это принято на варварском, диком юге.

– Милости прошу, – ласково оскалился лорд Далмэди в ответ на бледную кислятину, застывшую на устах посла в качестве улыбки. – Несказанно рад видеть вас, господин Манрих.

Глаза Верховного командора выражали радости не больше, чем изумрудные зенки его огромного кота, возлежавшего на подоконнике и лишь на миг отвлекшегося на гостя от созерцания начинавшего цвести сада.

– От имени и по повелению ее величества я хочу принести глубочайшие извинения за совершеннейшее недоразумение, приключившееся с господином Дэнисом. Виновники наказаны по всей строгости закона. И смею заметить, что впредь ничего похожего не произойдет.

– Так, так… – нахмурился Далмэди. – Стало быть, вы не можете сообщить нынешнее местопребывание моего сына?

– Яттмурские стражи безопасности не располагают никакими сведениями, ваша светлость. Поверьте, похищение совершила неизвестная третья заинтересованная сторона.

– Я ведь могу не только поверить, но и проверить.

Угроза, вовсе не шуточная по нынешним временам, заставила посла вжать голову в плечи и покрыться смертельной бледностью. Ведь ничто не мешает Верховному командору щелкнуть пальцами и отправить господина Манриха на свидание с личным палачом. На предмет освежения памяти. Игергард, могущественный и непобедимый, попросту откупится, а Яттмур закроет глаза на смерть посла и пришлет другого на замену.

– Я честью клянусь, милорд! Наших людей перебили, и о Драйке Дэнисе никто больше ничего де слышал.

– Я понял, – задумчиво молвил Далмэди. – Благодарю вас за беспокойство, господин посол. Я приму к сведению любезность ее величества.

Господин Манрих почел за счастье тут же исчезнуть из поля зрения Командора.

– Чуч, тебе не кажется, что здесь что-то не так? – обратился Далмэди к коту. – Если, предположим, яттмурцы ни при чем… Я сказал «предположим»… Если они точно так же прохлопали Драйка, то остаются маги. Оллавернцы решили пойти ва-банк.

Кот душераздирающе зевнул, показав хозяину свои белоснежные клыки.

– Ты снова прав, дружище. Мы-то с тобой прекрасно помним, что на самом деле Драйк знает слишком мало. Говоря грубо, парень, как обычно, не знает ничего из представляющего какую-нибудь ценность. Ты можешь припомнить, когда Драйк знал хоть что-то стоящее? Что это означает, Чуч?

Пушистый хвост заметался из стороны в сторону.

– И снова в самую точку, – согласился Далмэди. – Кто-то хочет надавить лично на меня. Родная кровь, наследник и тому подобное. Кто спит и видит наше падение? Правильно! Ар’ара и Шафф! А где у нас Глашатай Ночи? Верно, мой дорогой Чуч! В Ритагоне. Где-то там должен оказаться и мой болтливый сын-разгильдяй.

Интуиция подсказывала, что Драйк жив и невредим, а своей интуиции Верховный командор привык доверять. Лорд Далмэди твердо решил по окончании всей этой дурацкой истории поступить с наследником радикально – женить на самой властной и строгой девице в Игергарде. Такому растяпе одна дорога – в подкаблучники. И Чуч целиком и полностью разделял мнение своего хозяина.

А следы Драйка Дэниса не могли не затеряться. Хотя бы потому, что находился он в таких местах, о которых его всемогущий папочка и слыхом не слыхивал, не подозревая о том, что в самом сердце Игергарда еще остались подобные глухие леса и чащи. С тех пор как эльф вдруг ни с того ни с сего приказал:

– Разворачиваемся! Мы едем в Ритагон! – Они больше ни разу не выехали на большой тракт.

– Так мы ж в Ятсоун собирались? – растерялся Драйк.

– А теперь – в Ритагон, – отчеканил Альс.

Драйк удивленно посмотрел на ветландца, словно тот мог знать о том, какая злая муха укусила эльфа пониже спины. Но Кенард только плечами пожал. У Парда было бесполезно спрашивать, тот тоже ничего не понимал.

– Ирье, что случилось хоть? Объясни!

– Там сейчас Джасс, и у нее… хм… неприятности, – ответствовал эльф в своей неподражаемой манере ожившего бронзового изваяния, соизволившего снизойти до разговора со смертным. – Ятсоун, как ты теперь сам понимаешь, отменяется.

– А… ну… ладно…

Пард и сам не знал, радоваться ему столь скорой перемене в их совместных планах или печалиться. В Ритагоне сейчас находились Мэд Малаган и Тор, что радовало. Учуянные же эльфом столь внезапно неприятности, которые возникли у Джасс, могли означать что угодно, в том числе и козни давних Альсовых врагов из числа людей и эльфов. Среди тангаров и орков Ириену отчего-то недругов нажить не удалось.

– Потом расскажешь, – буркнул оньгъе, получив в награду искренне благодарный взгляд эльфа.

Не мог сейчас Ириен разговаривать и не мог собраться с мыслями. Отчаянный вопль Джасс все еще звенел в его ушах. Нити их Уз натянулись так сильно, что, казалось, вот-вот лопнет аорта. Уловить направление Зова и отмерить расстояние проще всего. Гораздо тяжелее было Альсу принять как данность тот факт, что у него совершенно не осталось времени на долгие поиски в Ятсоуне. Даже если силой оружия ворваться в архивные подвалы храма Бога-Странника и заставить всех жрецов и послушников рыться в залежах… Слишком поздно.

А с другой стороны, чем не повод воспользоваться в полной мере собственным Даром. Разве не для такого случая Мастера из Цитадели подтолкнули его навстречу миру? Они ведь и хотели, чтобы Ириен наконец-то понял, зачем же в его руки Создатель вложил Дар Познавания.

…Стать лезвием меча, стать стрелкой компаса… Вкусить от своего жгучего Дара, захлебнуться в могуществе Истинных Имен, погрузиться в потоки Отражений, ловить в их хрустальных рукавах Подобия и Аналоги, предоставить случайностям сплестись теснее, уложиться в колею вероятностей…

На безмолвный мысленный приказ отозвалась каждая песчинка, на которую ступала нога странника, и всякая заросшая разнотравьем стежка торопилась явить свою сущность, проявились невидимые линии, вдоль которых летят на зимовье птицы, а потом безошибочно находят дорогу к родному гнезду. Пред мысленным взором Ириена Альса развернулась подробнейшая карта окружающих земель до самого Ритагона и навеки запечатлелась в разуме.

Ни заблудиться, ни свернуть, ни ошибиться теперь эльф не смог бы ни во сне, ни наяву и вел своих спутников точнее, чем любой следопыт. Пард только диву давался, но молчал и неуместных вопросов не задавал. В отличие от Драйка Дэниса.

– Если он не заткнется, Ириен его убьет… – предупредил Пард.

– Я сам его убью, – пробурчал в ответ Кенард, бросив на Драйка взор, полный нескрываемого раздражения.

За те несколько дней, что он провел в компании с сыном лорда Далмэди, юноша возненавидел всех философов и богословов, живших и творивших последние три столетия. Если бы эти умники не накропали такое количество книг, то Кенарду не пришлось бы слушать цитаты и выдержки из их творений, да еще и в вольной трактовке игергардца.

Хитрый оньгъе прикидывался дурачком и неотесанным рубакой-деревенщиной, для которого философия – лес дремучий. Да он и со словом-то этим не знаком. Ась-ась?! Какая-такая вилосохия? И тем самым удивительно ловко избежал участия в диспутах Драйка.

Эльф доморощенного философа и словоблуда не замечал принципиально, глядя на молодого человека как на пустое место. А точнее, насквозь. И человеку чуть более проницательному, чем Драйк Дэнис, стало бы давно ясно – Альс откровенно тяготится его компанией и только, потому не пускает в ход ругательства и кулаки, что ему не ко времени тратить время и силы на вразумление излишне непосредственного болтуна.

Пожалуй, если бы в пути не повстречалось парочки богатых хуторов, то путники невесть как оголодали бы к концу первого шестидневья. На снедь Альс не скупился и платил не торгуясь, но все же люди изрядно порастрясли жирок. Ириен торопился и привалами сотоварищей не баловал. Ночи стали заметно короче и теплее, а земля покрылась густой травой. Из испытания на выносливость ночевка в лесу постепенно превратилась в несказанное удовольствие.

«Снова весна, снова дорога в Ритагон… В любимый город к любимой женщине… – Несмотря на спешку, мысли эльфа текли плавно и неспешно. – По крайней мере, все определилось. Кончились метания и сомнения. А что до проклятий и пророчеств… мы вместе что-нибудь придумаем, обязательно придумаем… Мэд что-то подскажет, Ролар из Аксы, чародей-полукровка, тоже помочь не откажется… Клянусь, Джасс, я клянусь, что сделаю все! Возможное, невозможное, невероятное, запредельное! Все!»

– Это еще что за штука? – спросил недовольно Драйк, придерживая своего коня.

– Ты думаешь, я что-то смогу увидеть из-за твоей задницы? – сварливо рявкнул эльф.

Они ехали гуськом по узенькой тропке, чудом уцелевшей от просеки, успевшей зарасти подлеском и бурьяном выше человеческого роста. Драйка специально пропустили вперед, чтоб меньше болтал. Он, обиженный окриком Альса, посторонился, открывая взору эльфа поистине редкую в нынешние времена картину – сильно обветренный камень с надписью, высеченной угловатыми рунами староаддаля.

– Путевой камень, – пояснил эльф.

– А что на нем написано? – поинтересовался тут же Драйк, мгновенно забыв про обиды.

Его повышенная чувствительность удачно компенсировалась отходчивостью и неумением подолгу держать на кого-то зло.

– Что обычно пишут, то и написано.

– Стоп! А конкретнее?

Кен ожидал, что игергардец будет в очередной раз коротко и грубо послан, но против всех ожиданий Ириен не поленился спешиться и даже почистил от мха и плесени вросшую в почву часть камня.

– Тут написано… что-то вроде… «Пойдешь налево… коня потеряешь… пойдешь направо… э… э… э… друга… что?.. схоронишь?.. а прямо пойдешь… – Он обернулся, подмигнул Драйку и продолжил: – Мертвецом станешь». А что?! Все может быть.

Люди невольно переглянулись. Предупреждение на камне легко можно было бы счесть чьей-то глупой шуткой, но уж больно древним выглядели письмена. А в древности, как известно, народ попусту с ближними шутить не любил.

– Просвети нас, темных, мудрый эльф, – насмешливо попросил Пард. – Что означают эти слова? И чего мы станем теперь делать?

– Будем рассуждать логически, дружище. Ониту свою я терять не собираюсь, стало быть, «налево» отпадает. Направо тоже не поеду и тебя не пущу. Сам понимаешь, не с руки. Остается прямо. А так как мертвецами мы станем в любом случае, то выходит… – Ириен сделал «страшные» глаза и весело оскалился. – Героям по кустам лазать не пристало. Прямо пойдем.

Оньгъе усмехнулся. Альс откровенно издевался над юными своими спутниками. Не будь тут Кенарда и Драйка, проехал бы мимо и взглядом не задержался на старой каменюке. Кому они нужны, эти ветхие остереги?

– Делать тебе больше нечего, Ирье. Матерый мужик, а балуешься точно подросток.

Но эльфу словно вожжа под хвост попала.

– Ничего ты не понимаешь, старый дурачина, – фыркнул он. – Лет сто пятьдесят назад случилась со мной поучительная история. В Тассельраде тогда еще не было настоящего королевства…

Парни восторженно внимали красочному вымыслу Альса, а тот знай себе наворачивал одну сказку на другую, присыпая сверху цветистыми эпитетами и откровенно неприличными намеками, повергавшими в огонь смущения молодых слушателей. А Пард все сильнее и сильнее хмурился. Плохой признак, означающий, что душевное смятение эльфа вот-вот достигнет апогея и выплеснется на их головы обжигающим дождем гнева.

«Не может быть, чтобы Драйк сумел довести Ириена до кипения, – размышлял оньгъе, пропуская мимо ушей «поучительную историю» Альса. – Пока парень ему нужен, Ирье будет терпеть любую блажь. Интересно только, какую «дыру» он собирается заткнуть Драйком? Не иначе попытается стравить между собой Далмэди с Шаффом». С людьми вроде сына игергардского шефа разведки эльф поступал цинично и безжалостно, используя их как оружие. На счастье Драйка, ссориться с Верховным командором было не в интересах эльфа, а, следовательно, жизни молодого человека ничего не угрожало.

– …А утром я, глядь в окно, а там девка красоты необычайной. Оказывается, дочка той ведьмы. И вот тогда я понял, какого дурака свалял. Мораль же такова: никогда не следует отказываться от интересного предложения, не узнав сути, так же как и судить о дочке по мамаше. – Альс нагло пересказывал парням бородатый и чудовищно старый анекдот.

– Ну кто же знал, что дочка старой горбатой ведьмы окажется красоткой, – вздохнул Драйк.

– Х-ха! Ты бы и от мамаши, и от дочурки не отказался, – не удержался от поддевки Кен, припоминая игергардцу все пламенные взгляды, которые тот бросал на каждую женщину, встреченную ими на тракте.

Оживление при виде любой женщины, если она уже успела выйти из детского возраста и еще не превратилась в дряхлую старуху, бесконечно веселило романтичного рыцаря.

Драйк и не собирался отпираться.

– Да! – горделиво заявил он. – Мне нравятся женщины. Почти все. Жаль, что у нас не Ан-Риджа и запрещено иметь семь жен.

– За тебя и одна не пойдет, – хмыкнул эльф, не скрывая пренебрежения.

– Это еще почему?

– Не внушаешь доверия. И надежности в тебе на половинку медного итни, – встрял в разговор Пард. – А бабы чуют такие вещи за лигу. Им нужен защитник, кормилец, опора и надёжа. А ты, хоть и взрослый муж, а ведешь себя как младенец. Разве только в баб пальцем не тычешь и не кричишь: «Хочу эти титьки!»

Не подозревая того, оньгъе наступил Драйку на больную мозоль. И самое обидное для самолюбия – заскорузлый рубака оказался прав целиком и полностью. Драйк пригорюнился.

– Я понял… Уверенного и сильного… А еще надежного. Да… Это не ко мне. Инфантильность просто сочится…

– Слово-то какое чудное выдумал, – рассмеялся оньгъе.

– А этим мудреным словом наш общий друг – господин Дэнис – пытается оправдать свое отношение к жизни, недостойное взрослого мужчины, – сухо заметил эльф. – Жить в тепленьком гнездышке, свитом заботливыми родителями, удобно и приятно. В таких местах инфантильностью пропитываются насквозь. Вот и сочится.

– Нечего попрекать меня обеспеченностью! – оскорбился Драйк. – Да, у меня есть все необходимое. Что тут плохого? Я должен раздать имущество нищим? И пойти по миру в рубище праведника?

Кен вообразил себе игергардца в рубище. Определенно, мир лишился грандиозного и памятного зрелища. Розовощекий, крепкий и в меру упитанный праведник, заглядывающийся на каждую упругую попку и из кожи вон лезущий, чтобы завести шашни с любой смазливой молодухой… Эдак и до конца света рукой подать…

К такому же умозаключению пришли и Альс с Пардом, начав неприлично громко хохотать. Оньгъе так звонко хлопал себя по ляжкам, что напугал Каравайчика.

– Какого…?!

Хриплый смех эльфа прервался гортанным клекотом, похожим на птичий. Обернувшись на звук, Кенард с ужасом увидел, что Альс медленно заваливается на бок. В его левом плече торчала тонкая стрелка.

…Голос внутри черепа нестерпимо гудит и грохочет. И каждое слово подобно забитому гвоздю, которыми эльфийский волшебник вбивает свое повеление в разум смертного. Раньше было больно, но человек может привыкнуть ко всему. И Валлэ тоже успел привыкнуть.

– Слушай меня, Валлэ, слушай внимательно и запоминай с первого раза, повторять не буду.

– Слушаю, мой господин.

– Ты возьмешь двадцать три капли настойки корня огнецвета, двадцать две капли «Небесных слез», пятнадцать капель кольцеяра и все это будешь греть на медленном огне, пока не упаришь до половины объема, затем добавишь полторы капли «Льда забвения». Потом добавишь те же ингредиенты в том же количестве, упаришь и опять добавишь еще полторы капли «Льда». Ты все запомнил?

– Да, мой господин.

– Но помни, «Льда» должно быть именно полторы капли. Одной будет чересчур мало, две – слишком много. Сердце может не выдержать. А если Альс умрет… – Арьятири сделал такую многозначительную и длинную паузу, что у Валлэ зад покрылся изморозью. – Короче, ты должен лишь сделать так, чтобы Ириен задержался в дороге не менее, чем на три дня. Шестидневье меня тоже вполне устроит. Но в Ритагоне он должен очутиться живым и невредимым. Иначе…

– Я понимаю, господин мой.

– Очень на тебя рассчитываю…

Переводя взгляд с погасшего шара-связника на черный непрозрачный крошечный кувшинчик с «Льдом забвения», Валлэ громко выругался. Как, скажите на милость, отмерить эти полторы капли с необходимой точностью, если даже опытные алхимики стараются со «Льдом» дела не иметь? Капля вытекает так медленно, что можно с ума сойти, пока дождешься, когда маленькая зеленоватая «виноградинка» созреет на узком горлышке кувшина и пожелает упасть. Проклятый Ведающий требует невозможного и почти невыполнимого. Хотя… Сколько там всего нужно капель? Три? Ну, их и будет ровно три – две и одна. Держись, Ириен Альс! Будет больно!..

– Держи его! Держи, а то под копыта свалится! – прокричал Пард, пытаясь собственным телом прикрыть друга от следующего выстрела. Которого не последовало. Лишь затрещали в отдалении кусты. Убийца уносил ноги. Гнаться за ним было некогда и некому. Кенард и так с огромным трудом удерживал на весу неподвижное тело эльфа, а Драйк по привычке только хлопал глазами. Ему и в голову не пришло гнаться за стрелком.

С Альсом же творилось что-то страшное. На губах выступила пена, глаза закатились, из ноздрей и ушей текла кровь. Кенарду казалось, что эльф вот-вот вздрогнет и затихнет насовсем.

– Вытаскивай скорее стрелу! – закричал Пард. – Она отравленная! Да поторопись же!

Кен одним рывком выдернул наконечник, и из раны хлынула кровь.

– Он кровью истечет! – испугался Драйк.

– Нет, это хороший знак. Кровь вымоет яд. Должна вымыть.

Пард спрыгнул со своего мерина и помог вынуть из седла Альса, укладывая его на расстеленный плащ. Расстегнул куртку и разорвал рубашку, обнажив рану.

– У кого из вас во рту ранок нет?

– Ну… у меня, – растерянно пробормотал игергардец.

– Тогда отсасывай кровь из раны и выплевывай ее, – приказал Пард. – А я поищу в эльфовой сумке какое-нибудь противоядие.

Драйк стал белее полотна, от одного только вида чужой горячей липкой крови его вывернуло наизнанку.

– Я?! Я не могу!

– Чистоплюй паршивый!

Бить парня оньгъе не стал, а только замахнулся для острастки. Экие все брезгливые пошли!

Когда-то Альс не гнушался за всеми тремя – Элливейдом, Малаганом и Пардом – выносить кровавое дерьмо, когда они умудрились подцепить кишечную чуму. И не брезговал и не морщил нос. Потому что друг, соратник и лангер, а значит, больше, чем брат.

А эльфья кровь такая же на вкус, как и человечья – соленая и пряная. Что бы там ни болтали оньгъенские попы.

«Ты только не помирай, эльфячья душа! Не уходи за Грань в двух шагах от Ритагона! – умолял Пард в промежутках между своими спасительными, но некрасивыми манипуляциями. – Что я скажу Джасс, ты подумал? Что скажу Тору и Малагану? Нельзя тебе помирать, Ирье! Нельзя и точка!»

– Что тут написано? Я не пойму, на каком языке! – спросил Кенард, подсовывая оньгъе под нос флакончик с бурой жидкостью.

– Кажись… анти… акти… анти… дота. Антидота! Оно! Открой ему рот и лей!

– Зубы свело!

– Разожми ножом! И лей!

Пард приложил ухо к груди друга. Сердце трепыхалось, как зайчонок в зубах у лисы, в неровном галопирующем ритме. И слишком долго так длиться не могло.

– Скорее! – торопил оньгъе Кенарда. – Налил? Хорошо! Теперь ищи склянку с рунами «корр-а-сонн». Нашел? Тоже лей! Гляди, чтоб не захлебнулся! Придерживай голову!

Зубы у Кена стучали от страха и напряжения всех сил. Нет, не может быть, чтобы Альс так легко отправился к Двуединому. Казалось, эльф сотворен из несокрушимой плоти и бессмертной крови, и ничто ему нипочем – ни холод, ни зной, ни меч, ни яд. Он ведь и в беспамятстве страшен, сражаясь со смертью на равных, когда глухо рычит сквозь стиснутые зубы и судорожно скребет пальцами по земле.

…Дорога, разбитая тысячами солдатских ног и превратившаяся под бесконечным проливным дождем в липкое болото. Густая грязь, в которую нога провалилась чуть ли не по колено. Волосы и лица, покрытые сплошной коркой из глины, крови, пота и дождя. Не разберешь, где человек, где орк, а где эльф. Горелая каша, приправленная теми же ингредиентами – глиной и дождем. Смертельная усталость, заставляющая на привале валиться навзничь на том самом месте, где застала команда на отдых. И вопль невольного протеста, рвущийся из хриплых глоток во время подъема. Утешала лишь мысль о том, что врагам уготованы те же мучения, что дождь не знает разбора, а грязь на всех одна: липкая, жирная, бурая…

– Что можно еще сделать? – спросил Кен.

– Ничего. Только ждать, – вздохнул Пард. – Костер, что ли, разведите.

«Не умирай, Ирье… Борись и победи отраву… Ты – сильный, ты – можешь… Мы же договаривались, помнишь? Это ведь ты меня схоронить обещал как должно, проследить, чтоб не зарыли в канаве, точно псину бездомную… чтоб по-людски. Помнишь? Не подведи меня, Ирье! Я на тебя очень рассчитываю».

Оньгъе то и дело прикладывал ухо к груди Альса, внимательно вслушиваясь к биению его сердца. Но заметного улучшения не наступало. Время от времени эльфа скрючивало в конвульсиях, а когда отпускало, он начинал кричать что-то воинственное на ти’эрсоне.

…Копейщики со всей мочи лупили древками по земле. Считалось, что так можно поднять боевой дух воинов. Ритм ударов задавал сам генерал Митлайр – огромного роста полуорк, в чьих необхватных руках уместнее смотрелось бы не копье, а небольшое осадное бревно. Насчет боевого духа неизвестно, но страшно было до животных спазмов в кишках. Особенно, когда первый ряд авангарда сделал первый слаженный шаг вперед, потом еще один, и еще один. Громкое одновременное «чавк-чавк!» сапогами…

– Что он говорит? – спросил любопытный Драйк.

– Воюет с кем-то.

«Ага! Всех убью – один останусь», – мысленно ухмыльнулся молодой рыцарь. Эльф сам ему говорил, что в последнее время по ночам снится ему исключительно война. Вернее, разные войны, в которых Альс принимал участие. Пестрая богиня снов и забвения Курайн щедро насылала на эльфа жуткие сны и откровенно жадничала с забвением, заставляя выуживать из дальних закромов памяти все, о чем тот всеми силами пытался забыть. А помнил Ириен столько всякого и в таких мельчайших и пронзительно ярких подробностях, что не каждый сможет выдержать даже краткий пересказ. И вот теперь Альс бредил войной…

…Огромные, на половину лица, глаза мечника-человека, проткнутого копьем… Человек почти одолел эльфа. Почти. Крошечной форы в скорости хватило, чтобы Альс успел нащупать под собой брошенное кем-то копье и упредить удар… Торжество от предвкушения победы в зрачках, мгновенно сменившееся ужасом от осознания неминуемой гибели, а затем эти глаза стремительно стекленеют… Бесконечный миг между бытием и небытием…

– Я пойду воды принесу… – осторожно предложил Драйк.

– Сидеть! – рявкнул Пард. – Еще смоешься! Кен, пригляди за парнем, чтоб не сбежал. А я сам по воду схожу.

– Куда я могу сбежать? – развел руками игергардец.

– Хрен тебя знает. Но Альсу ты еще понадобишься, так что посмей только сделать шаг в сторону. Предупреждаю, ноги сломаю и к седлу приторочу, – пригрозил напоследок оньгъе.

– А если эльф умрет, отпустите? – спросил Драйк, когда тот отошел на достаточное расстояние, чтобы не смог услышать, вернуться и надавать по шее за отсутствие оптимизма.

– Мне ты и даром не нужен, – пробурчал себе под нос рыцарь.

А ведь, если призадуматься, то чем он займется, случись с Ириеном Альсом непоправимое? Понятное дело, что в Ветланд он точно не вернется. А компания Парда его бы вполне устроила. Немолодой оньгъе – надежный соратник и воин не из последних, подружиться с таким – большая удача. Но рыцарю даже думать не хотелось о вероятной смерти эльфа.

Джасс не имела никакого представления о месте, где она находится, кроме того, что более всего это походило на подвал. Добротный такой подвал, в котором очень удобно хранить всяческие припасы на зиму. Ни окон, ни дверей, выложенные камнем стены, деревянный настил под ногами и люк над головой. Тюфяк, подсвечник со свечой и ведро для естественных нужд – вот и вся забота об удобстве узницы.

– Арьятири! Давай поговорим! – крикнула Джасс.

Ей никто не ответил. Последним воспоминанием оказалась слепящая малиновая вспышка, а дальше чернота беспамятства. Но сомневаться в том, кто именно держит ее в плену, не приходилось.

Сколько времени прошло? День? Два? Нет, вряд ли!

Ни голода, ни жажды пленница не ощущала. А вот здоровенную шишку на затылке, размером с детский кулачок, чувствовала. Еще как! Немного заплывал левый глаз, но более никаких травм не обнаружилось. Что значит – эльфы работали! Умеют сделать все аккуратно, без шума и пыли. Помимо воли Джасс испытала некоторую гордость за соотечественников Ириена.

Откуда-то сверху донеслись звуки шагов. Затем щелкнул замок, люк в потолке приоткрылся, и в отверстие была спущена лестница.

– Выходите.

Негромкий голос с отчетливым эльфийским акцентом. Как интересно! Пленница медленно выбралась наружу, яркий свет по контрасту с темнотой погреба мгновенно ее ослепил, заставив тереть глаза и щуриться. Никто в спину ее не толкал. Гуманные господа эльфы дали Джасс привыкнуть к освещению и хорошенько осмотреться. Чтобы не возникло лишних иллюзий. Сбежать отсюда невозможно, и охрана такова, что только безумец может решиться на столь отчаянный шаг. Стены, обтянутые дорогой тканью, без единого окна, зато множество расставленных повсюду светильников, словно хозяева дома решили во что бы то ни стало избавиться от малейшего намека на тень и полумрак. А вот и сам хозяин, с напускным тщанием изучающий расписную тарелку, демонстративно развернувшись к пленнице спиной. Ах, эти эльфийские спины! По ним прочитать истинные чувства зачастую гораздо проще, чем по выражению лица. Слишком часто Джасс просыпалась в ханнатском доме и видела темный силуэт в дверном проеме, чтобы не научиться читать по неуловимому наклону головы и шеи, по кривизне плеч и изгибам позвоночного столба внутреннее состояние их остроухого обладателя. И безошибочно угадывала, когда к нему лучше близко не подходить, а когда Альс только и ждет, что она проснется и, тихонько подкравшись, чмокнет в шею чуть пониже мочки уха. В данном случае спина Арьятири выражала странную смесь любопытства, презрения и торжества.

Два стража, расположившиеся возле единственной двери, заслуживали отдельного внимания. Одновременно похожие, как братья-близнецы, и удивительно разные. Короткая стрижка почти белых волос одного и отливающие медью локоны другого, но при этом неотличимые, почти синхронные, текучие движения тренированных тел, сине-зеленый лед в насмешливых глазах. Потрясающая воображение парочка совершенных бойцов. Разумеется, Джасс не могла видеть легендарных лемелисков – тайных эльфийских убийц, но воображала их именно такими. До тех пор, пока Альс не объяснил, что настоящего лемелиска невозможно вычислить ни по каким приметам, если только не знать его в лицо или не увидеть в деле. Однако, так или иначе, Джасс в полной мере оценила эльфийскую стражу и не стала изображать из себя великую воительницу. Пожалуй, только Ириен и смог бы потягаться с этой парочкой на равных в боевых искусствах и подготовке.

– Что ж, леди Джасс, продолжим наше знакомство.

Лицом Арьятири излучал благожелательность. Насколько это было возможно при таком количестве глубоких царапин, оставленных когтями Джасс. Разумеется, над эльфячьей физиономией поработали целители, к тому же на эльфах все заживает быстрее быстрого. Но, видимо, Ведающий слишком торопился продолжить знакомство, если отказался от возможности предстать перед Джасс полностью здоровым. Кроме прискорбных свидетельств отчаянного сопротивления бывшей хатамитки, весь облик Арьятири – одежда, прическа и даже отсутствие украшений должны были внушать исключительно доверие и открытость. Эдакий добрый эльфийский дядюшка, искренне обрадованный возможностью познакомиться поближе с неуклюжей человеческой девчонкой. Ведающий с кошачьей грацией откинул за спину длинные гладкие волосы, умостился в кресле и пригласил Джасс последовать его примеру.

– Поверьте, в кресле нет отравленного шипа. Садитесь без боязни, оно предназначено для вас.

Разыгрывать сцену допроса оньгъенскими палачами юной патриотки из модной героической пьесы «Жизнь за короля» бывшей кераганской ведьме совсем не хотелось, и она просто плюхнулась на мягкую подушечку.

– Полагаю, вы имеете представление о моем имени и звании?

Джасс кивнула:

– Кто же не знает старину Арьятири Локира-и-Танно, а’инт-рана Зеленой Ложи?

– План такой, – любезно сообщил эльф, пропуская мимо ушей слова женщины. – Сначала мы немного пообщаемся, а потом пойдем ужинать. Хотя… я бы назвал эту трапезу очень ранним завтраком, но думаю, что вы достаточно проголодались. Не так ли, леди Джасс?

«Значит, уже почти утро», – решила пленница и промолчала.

– Вас что-то смущает?

– Обращение, – проворчала она. – От «грязной твари» до «леди Джасс» прошло слишком мало времени, чтобы успеть привыкнуть.

Арьятири немного смущенно улыбнулся. Очень удачно изображая абсолютно чуждое ему чувство.

– Будем считать это маленьким недоразумением.

– Как прикажете, – пожала плечами Джасс. – Я – ваша пленница.

– Формально – да, но я бы на вашем месте не спешил с выводами. Если выбирать между мной и Глашатаем Ночи, то, право же, не могу сказать, что вам не улыбнулась удача.

– Плен есть плен, – бросила Джасс не слишком любезно.

«Может, мне еще в ножки тебе кланяться?» – мысленно фыркнула она.

– Привыкайте, леди Джасс, отныне это будет вашим единственно возможным состоянием, – ласково и снисходительно проворковал эльф.

– Вы так уверены?!

– Абсолютно. Уверяю вас.

Стражи одновременно усмехнулись, как бы подтверждая слова своего господина. Мол, нет никаких сомнений в том, что будет именно так, как он сказал, а уж они приложат максимум усилий.

Женщина без труда, не моргнув и не дрогнув, выдержала пристальный взгляд Арьятири.

«Похвально. Что ж, маленькая ведьма, я вполне способен оценить твое мужество. А ты, оказывается, не так проста, хатами Джасс», – подумал эльф.

– Пожалуй, я теперь понимаю, почему Ириен выбрал именно вас, леди. Очень в его стиле, – сказал он. – Людям свойственно заблуждаться относительно собственных возможностей. И все же вы плохо представляете себе, что ждет вас в Оллаверне. Магистры церемониться не станут, после долгих болезненных исследований, искалечив и душевно и телесно, вас развоплотят. Ибо именно так они видят избавление от Проклятья Ильимани.

Ладони Джасс стали мокрыми и холодными, как лапки у лягушки, а в желудке образовалась неприятная пустота. Развоплощение – это хуже смерти, хуже всего на свете. Никакая телесная боль не может сравниться со страданиями души, превращаемой в Ничто.

– Невеселая альтернатива, верно? Меня бы она точно не обрадовала. А, как известно, из двух зол выбирают меньшее.

– Меньшее зло – это вы и Зеленая Ложа?

– Я бы сказал, минимальное зло, – уточнил Арьятири. – Вы будете жить в Фэйре вместе с Ириеном, как обычные супруга, без нужды и особых забот о хлебе насущном. Окрестности Тинитониэля славятся исключительно мягким климатом и красотой пейзажей. Вам понравится.

– Вы собираетесь шантажировать Ириена мною. А что, если он откажется? Сдадите меня с потрохами Оллаверну?

Эльф бесшумно зааплодировал:

– Точно! Моя проницательная леди Джасс, вы угадали. Именно так я и поставлю вопрос перед Ириеном Альсом. И, клянусь, он поверит и согласится на все условия. Он слишком вас любит.

«Я бы сказал – противоестественно сильно для того, кто равнодушно отрубил голову Мирамир», – добавил он мысленно.

– А то, что моя смерть освободит Проклятье Ильимани, вас не тревожит? – пустила в ход свой последний козырь Джасс.

– Смерть? О светлые небеса! Вы просто чудовищно наивны. Альс, если понадобится, найдет для вас Шестую Звезду или… выпытает у Ар’ары тайну заклятья Вечной Молодости. Он – Познаватель, не забывайте. Последний Познаватель.

Очаровательный изгиб красивых губ Ведающего говорил гораздо больше, чем любые слова. И не было никаких сомнений в том, что он сам свято верит в сказанное и непременно сделает все для воплощения своего плана в жизнь.

– И еще! – ослепительно улыбнулся Арьятири. – Прежде чем мы отведаем изыски моего повара, я хочу задать вам один вопрос.

– Какой?

– Что вам известно про принца Яримраэна?

– Ничего, – удивилась Джасс. – В последний раз я его видела в окрестностях Алистара. В деревушке…

Но эльф нетерпеливо перебил ее:

– Затем он очутился в Фирласе, а откуда отплыл на шикке под названием «Жемчужная дева» в направлении Даржи. На этом след его высочества теряется. «Жемчужная дева» ни в Даржу, ни куда бы там еще не прибыла. Более того, достоверно известно, что она затонула.

Джасс ойкнула и зажала себе рот, уставившись на Ведающего круглыми глазами.

– Принц жив. Магия крови не ошибается. Кровные родичи непременно почувствовали бы его смерть. Я вижу, вы пребываете в таком же неведении, как и все мы. Жаль. – Эльф тяжело вздохнул. – Я чуть-чуть надеялся на маленькое чудо.

Как оказалось, эта зима была самая длинная и тяжелая в жизни Яримраэна. Принц отчего-то был убежден, что в Облачном Доме стараниями магистров не бывает ни холодов, ни морозов. И был неприятно удивлен, когда ему довелось зимовать в не самом теплом домишке, продуваемом к тому же всеми ветрами. Пленившие Ярима волшебники вовсе не стали уподобляться обыкновенным светским владыкам и держать благородного эльфа в сырой темнице в скотских условиях. Маленький домик на вершине невысокого холма с великолепным видом на море, окруженный по периметру премиленьким заборчиком, идеально подошел бы немолодой придворной даме, отправленной в ссылку за излишнюю тягу к интриганству. Поначалу принц был несказанно удивлен решением Глашатая Ночи, избравшего для узилища такое пасторальное и тихое местечко, но потом, когда пришла зима, понял, как тонка месть господина Шаффа. Камин в домишке грел исключительно сам себя, из всех щелей тянуло сквозняком, тепло не держалось, постель все время отсыревала, ставни пронзительно скрипели от малейшего дуновения ветра. А сколько усилий стоило заставить себя помыться в такой обстановке? Да еще и при отсутствии нормальной бани. Но самое главное, сломанная при падении летуна нога, хоть и срослась, но не переставала болеть ни на миг. Эльф, привыкший к тому, что все его раны и травмы заживают быстро и бесследно исчезают, познал всю бездну людских страданий от беспрестанной боли. Ярим надеялся, что хоть летом сумеет в достаточной степени погреться на солнце, но оллавернские погоды не баловали ни особым теплом, ни постоянством. Одиночество принца не тяготило нисколько. Раз в шестидневье ему приносили запас еды и чистую смену белья, по отдельной просьбе из библиотеки могли доставить почти любую книгу. Никаких допросов, истязаний или унижений, ничего подобного. И, хотя выйти за периметр забора Яримраэн не мог из-за наложенного заклятия, но зато никем не запрещалось целыми днями сидеть на высоком порожке и наблюдать за жизнью других обитателей Облачного Дома, любоваться морем. Но это летом, а зимой, особенно последней, когда Оллаверн завалило снегом до самых коньков крыш, Яримраэну пришлось несладко. Когда в первый раз ему забыли пополнить запасы провизии и несвоевременно кончились дрова, а принц едва не замерз насмерть в нетопленом доме, это можно было счесть недоразумением. В следующий раз Ярима спасла лишь бережливость и запасливость. Эльф пробыл в изоляции от остального мира почти весь месяц ивайти, все двадцать семь дней в полном одиночестве и на скудном запасе сухарей. Он отощал, но духом не пал. При всей изощренности оллавернцев до жестоких выдумок Сигирина Хисарского магам не хватало фантазии. Яримраэн еще плотнее сомкнул внутренние щиты, и его улыбка стала воистину прекрасной. В Тинитониэле принцев с младенчества учили – чем больнее удар судьбы, тем выше нужно держать голову и чаще улыбаться. Совершенно некстати вспомнилась Яриму безмятежная улыбка владыки Иланда, когда он отправлял сына в бессрочное изгнание.

Зима тянулась долго, подтачивая почти безграничное терпение эльфийского принца, но и она кончилась в конце концов, как кончается все плохое. Море освободилось ото льда, солнце прогрело землю и просушило стены Яримова жилища. Яркие сияющие дни пробудили в эльфе жажду деятельности, а мечты о побеге воскресли сами по себе. Он с утра до вечера просиживал на порожке, вытянув больную ногу, и перечитывал эльфийские хроники, ища вдохновения в подвигах своих предков.

– Решили обновить в памяти историю Серебряного Трона, ваше высочество?

Ярим ни на миг не усомнился, что перед ним сам Ар’ара – Хозяин Сфер. Такой взгляд бывает лишь у величайших из великих, у прирожденных властителей. И не стоит обманываться ласковыми словами и изысканностью манер. Если владыка явился к тебе сам, значит, ему понадобилось что-то важное. И попробуй только отказать.

– Обычно «Хроники владык Пламенного Дома», хранящиеся за пределами Фэйра, грешат неточностями, – ответствовал принц, легко вставая с насиженного местечка.

– С удовольствием послушаю ваши замечания, принц.

– Вы можете гордиться своими списками. Почти один к одному с тинитониэльским оригиналом.

– Почти?

– Мою мать зовут Даэйван, а не Тайэвани, – снисходительно улыбнулся Ярим. – И дядя Мэйлот не женился именно из-за нее, а вовсе не потому, что якобы это запрещено законом.

Ар’ара давно наблюдал за принцем, и, что скрывать, тот ему нравился все больше и больше. Вот она – истинная королевская кровь, не дающая сдаться на милость победителя, утратить контроль над собой и попросить о помощи недруга. Инстинктивную ненависть Шаффа вполне можно объяснить происхождением. Вознесшийся к вершинам из низов и рожденный на пике величия не равны изначально. Недаром, ох недаром у людей короли чтились как помазанники Божьи. Что-то в этом есть.

– Эльфийским владыкам тоже не чуждо соперничество за сердце дамы, – философски заметил Хозяин Сфер. – Пока существуют женщины, их благосклонность будут оспаривать мужчины.

Принц ничего не ответил.

– Я был против вашего пребывания здесь, – заявил Ар’ара.

– Так освободите меня. И я никому и никогда не скажу, где провел эти три года, – попросил Ярим.

– Не могу, к сожалению. Решение Круга Избранных, принимаемое коллегиально, не может быть оспорено даже Хозяином Сфер, – развел руками Ар’ара. – Твердо могу обещать только одно. Когда Джасс’линн окажется в Оллаверне, вы будете тотчас же освобождены. И это, я думаю, случится очень скоро. Очень.

– Вот как?

– Она в Ритагоне, там же сейчас Глашатай Ночи, Итан Канкомарец и Ноэль Хиссанд. Ее поимка дело ближайших дней.

«Ты погляди, каков молодец! И бровью не повел. А щиты! Боги, мои боги! Алмазные и непробиваемые, как броня Финнеджи. Поистине, Иланду следовало гордиться таким бастардом, а не изгонять», – думал Ар’ара, внимательно изучая Ярима на предмет душевного смятения.

– Я вам не верю.

– Это почему же? Сомневаетесь, что я вас отпущу? Думаете, я побоюсь вероятного гнева Иланда и Зеленой Ложи?

– Нет. Я не верю…

– В то, что мы схватим Воплощенную Ильимани?

– Да.

– Зря. К вашему сведению, у нас есть человек, который знает ее в лицо и сможет выделить из числа прочих. Я как раз хотел поговорить с вами о ней. Вы ведь друзья?

Яримраэн сдержанно кивнул, подтверждая правоту Хозяина Сфер. Если они с Джасс не друзья, то кто же? Но его горло сжала латная перчатка тревоги.

– Значит, вы знаете о ней больше, чем остальные. Не хотите ничего рассказать?

Непроницаемый взор сапфировых глаз говорил больше любых слов.

– Она ведь не обычная Воплощенная? Есть отличие от других, которое делает Джасс особенной… Что-то произошло в ее раннем детстве… событие, определившее будущее… вы должны знать, – вкрадчиво вопрошал Ар’ара.

– Мы познакомились в хисарской яме, когда она уже была взрослой. Скорее всего, Джасс и сама мало что помнила из своего детства, – уклончиво ответил Яримраэн, чувствуя, как от волнения немеют кончики его пальцев.

Он готов был присягнуть, что Ар’ара сам пребывает в сомнениях, и именно ими вызваны расспросы. Хозяина Сфер не назовешь дураком, он умел анализировать и сравнивать, и он не мог не обратить внимания на несхожесть Джасс с предыдущими Воплощенными. Что ему стоит сопоставить меж собой некоторые странные факты, чтобы найти истину? Или уже нашел? Или нет?

– Правда может оказаться в интересах самой Джасс’линн, – снова намекнул Архимаг.

– Извините, но ничем не могу помочь, – чопорно проворчал Ярим.

– Ну что ж…

«О, только не говори «Не очень-то и хотелось». Хотелось. Очень», – дрогнули губы эльфа.

– Я могу вас попросить об одолжении, мессир? – решил все же рискнуть он.

– О каком?

«Я ослышался, или у его высочества в голосе прорезались льстивые нотки?»

Разрешить мне прогуляться за пределы забора, к морю, вдоль ручья. Три года за забором – это слишком. Всего лишь маленькая прогулка, чтобы размять ноги. Можно в сопровождении…

– Не сейчас, – вежливо отказал Архимаг после минутного колебания. – В другой раз.

– Вы на редкость великодушны, – ослепительно улыбнулся эльфийский принц.

– Забавное у вас колечко, – бросил как бы невзначай Ар’ара.

– Память об одной девушке.

– Сочинительнице Саганар? Понимаю.

Яримраэн до боли в челюстях стиснул зубы от острейшего чувства бессилия. Оставалось только сверлить взглядом затылок неторопливо шествующего мага.

«Ирье! Где бы ты ни был – торопись в Ритагон. Гони своего коня, колдуй, угрожай и казни каждого, кто станет на твоем пути, чтобы не вышло так, как случилось с Лайли. Магистры затеяли страшное. Спаси ее, Ирье! Спаси всех нас! Даже если между нами море и горы. Торопись, ты рискуешь опоздать навсегда!»

Отбиваться от роя злющих лесных пчел гораздо проще, чем отбить словесную атаку не на шутку разозленных тангарских мужей. Пойди попробуй остановить этот поток брани, угроз, богохульств и проклятий, когда каждый хочет показать соседу собственную крутизну и бесстрашие.

– Ты! Ворвался в мой дом! Колдун паршивый! Хрен ты теперь получишь! – орал тангар, самозабвенно распаляя в себе праведный гнев и размахивая кукишем перед носом магистра Хиссанда.

– Успокойтесь, уважаемый господин Анарсон, – миролюбиво бубнил Шафф. – Вы получите полную компенсацию. Опишите размеры ущерба…

У Ноэля голова чуть ли не по швам лопалась от боли, вызванной хроническим недосыпом и невообразимым галдежом, поднятым делегацией тангарских старшин Ритагона в приемной дома господина Авриса. А под веками…

…мальчишка, вгоняющий наточенный железный прут в прорезь шлема раненого рыцаря… тот дергает ногами и визжит на высокой ноте…

– В жопу себе засунь свою компенсацию!

– Полдома развалили! Осквернили все что можно! Гады!

– Колдуны проклятущие!

– На вилы их!

«Боги! Когда они утихомирятся?»

– И все-таки мы требуем выдачи личных вещей бежавшей преступницы, – стоял на своем невозмутимый Глашатай Ночи.

Тангары свирепо заскрипели зубами и крепко сжали кулачищи.

И ведь не сказать, что силы не равны. Толпа высоких бородатых мужчин, которых, кстати, почти невозможно заколдовать, способна представлять угрозу даже для магистра из Облачного Дома. Не успеешь рукой махнуть, как навалятся всем скопом и растопчут в лепешку.

– А подудеть в мою толстую дудку не хочешь? – вызывающе спросил Кагеррин, сын Амардина, тот самый, через крышу которого Джасс ушла от погони, делая крайне непристойный жест.

Ноэль на миг прикрыл глаза.

…торчащая из отрубленной головы ручка булавы…

Ему все время снилась война. Очередная из бесчисленных войн в жизни эльфа Ириена Альса. Со всеми отвратительными подробностями, мерзкими деталями и тошнотворными нюансами. Такой, какой она выглядит глазами участника и очевидца, а не прилизанная версия летописца. Вернее сказать, война лезла в его мозги при каждом удобном случае, стоило только прикрыть на миг глаза, и Ноэль снова видел…

…как утробно стонет пожилой солдат, заталкивающий обратно в живот собственные внутренности вместе с кусками конской туши…

– Мне нужен ее меч! – прорычал Шафф, выведенный из себя наглостью тангаров.

Те притихли. Хмурые суровые лица, прищуренные глаза, натруженные плечи, выпуклые желваки на скулах. Кто-то, похоже, забыл, что этот народ умеет не только торговать, но и воевать.

– Пойди и забери его, – отчеканил Анарсон, сын Фольрамина. – У моей жены.

Толпа раздалась в стороны, освободив пространство вокруг высокой статной женщины-тангарки. Ноэль открыл и закрыл рот, словно рыба, вынутая из воды. С таким же успехом можно отобрать что-то у игергардского короля или у маргарского Великого князя, или у Хозяина Сфер.

Уважаемая Миол! – начал было Шафф, но женщина окатила волшебника ледяным взглядом и сказала тихо, но твердо:

– Все, что ныне лежит в моем сундуке, я отдам только Джасс, моей гостье и названой дочери.

Величайший из волшебников не осмелится помочиться на алтарь Священного огня и не посмеет оскорбить обыском дочь, жену и мать тангарскую. Поступки, равнозначные в трагичности своих последствий. Шафф вынужден был признать поражение и отступиться от своих требований. Наверное, впервые в жизни.

Но у Ноэля Хиссанда даже не нашлось сил втихомолку позлорадствовать.

…разрубленный пополам кавалерист – нижняя половина продолжает сжимать бока лошадиного трупа…

«Будь ты проклят, мясник продажный! Твои эльфийские мозги просто не способны воспринимать весь ужас твоей жизни. Иначе как ты можешь спокойно спать, каждый миг слыша предсмертные крики тех, кого ты убил, помня о пережитом кошмаре мясорубки битв? Молчишь? Надеюсь, тебе так же хреново. Ведь я вижу твои сны», – никакого другого разумного объяснения Ноэль своему состоянию найти не мог.

Он судорожно втянул тяжелый застойный воздух.

– Прошу прощения, мессир, но мне нужно выйти на свежий воздух.

– Иди, иди, на тебя смотреть страшно, – махнул рукой Шафф. – Краше в гроб кладут.

…Дорога, разбитая тысячами солдатских ног…

…Громкое и одновременное «чавк-чавк!» сапогами…

…мокрые шлепки тяжелого полотнища знамени о древко…

…солнце в зените… медное и блестящее, как… колечко на девичьем пальчике…

…даже если ты лежишь на смертном одре… Вставай!

…Ирье!..

Далеко от потаенного Оллаверна, за горами, за лесами, за долами и в двух днях пути верхом от Ритагона Ириен Альс вынырнул из мучительного ядовитого бреда, открыл пронзительно светлые, как мокрое серебро, глаза и отчетливо сказал:

– Я иду!

Перепугав до смерти Драйка Дэниса, который уронил тарелку с горячей кашей прямо себе на штаны.

Ночные бодрствования плохо отражаются на состоянии кожи и, если так можно выразиться, выливаются в темные мешки под глазами, которые не украсят даже кухарку, не говоря уже о королеве. Но Тианда готова была пожертвовать завтрашней презентабельностью облика, лишь бы разобраться в содержимом трех папок, лежащих на ее столе и кое-где забрызганных кровью. Кто же откажется узнать, за что такое ценное отдали свои жизни столько людей. Только за два последних шестидневья – две с половиной дюжины, причем не самых глупых и бесполезных.

«Итак, что же мы имеем?» – сказала себе королева Тианда.

Три пергамента, которым с первого взгляда можно дать лет триста – триста пятьдесят, самодельная тетрадь из бумаги и целая стопка разрозненных листиков. Лорд Эрклифф поработал на совесть, если сумел выдавить из упертых ослиц – жриц Оррвелла документы, помеченные руной «варрах». Мир его праху! Но если помнить, что покойный лорд всегда выступал в роли правой руки Миариль Игергардской, то информация, добытая Эрклиффом, должна была стать достоянием вдовствующей королевы. Оставалось только определиться, с чего начать. Ночь впереди длинная, дорогой супруг благополучно предается разврату с какой-то из новеньких фрейлин, охрана бдит, свечей хватит до утра. Тианда предчувствовала, что придется сильно поломать мозги, но она и предположить не могла, насколько удивительные факты откроются ее мысленному взору.

Воистину никто в этом мире, за исключением самого Творца, не мог похвалиться всеобъемлющим знанием. То, до чего додумались ятсоунские жрицы, ускользнуло от внимания Облачного Дома, светские владыки видели только то, что им демонстрировали хитроумные маги, устремления эльфов кардинально разнились с желаниями людей, и никто, ни единая душа не представляла себе истинное положение дел. Сначала Тианда даже растерялась. Нет, не может быть, чтобы Ар’ара столько лет добросовестно заблуждался! Или может? Разве он мог вообразить себе, насколько изобретательными окажутся две немолодые, но умудренные опытом женщины, которые в свое время всего лишь прилежно слушали своего наставника-мага. Леди Чиколе совершенно не хотелось присматривать за худосочным сопливым Воплощением, которое ей навязал ловкач Архимаг. Разве ее вина в том, что ребенок, зачатый насквозь больной и измученной бесконечными беременностями, родами и выкидышами женщиной, оказался нежильцом на этом свете? Но, наверное, еще больше Первой жрице не хотелось брать на себя ответственность за те неизбежные бедствия, которые принесет смерть девчонки.

Воображения Тианды хватало, чтобы представить, как именно леди нашла выход.

Она возится с больной малышкой, пичкая дитя все новыми и новыми снадобьями и эликсирами, но отчетливо видит, что усилия тщетны. Душа не держится в тщедушном тельце. А за окном звенят голоса резвящихся на свежем воздухе девочек, и кто-то кричит «Джасс! Стратила! Ты стратила!». Вот он выход – девочка того же возраста, носящая то же имя, темноволосая. Простолюдинка, зато здоровая, выносливая, крепкая. Почему бы не рискнуть, думается леди Чиколе. А что, если попробовать? Судьба ведь не душа. Верно, леди Мора?

И они сделали это вместе. Вероятнее всего, леди Мора была наделена внушительным магическим Даром. Немного фантазии, достаточные фундаментальные знания, капелька здорового авантюризма и очень много отчаянной решимости – вот вам точный рецепт любого судьбоносного решения.

Тианда откинулась назад, на спинку кресла и крепко-крепко сцепила замком руки на груди, стараясь унять дрожь пальцев. Ее ночное открытие радикально меняло многие планы. Теперь нет ни малейшего смысла охотиться на Воплощенную Ильимани. Пользы от нее Яттмуру и лично ей – Тианде, никакой. Напротив, сплошной вред и ущерб. Вариант с магией крови, на которую делала ставку королева, не выйдет. Ведь с Хакком Роггуром девушку ничего, кроме искренних заблуждений Оллаверна, не связывает.

Хакк… Тианда счастливо улыбнулась. Вот и нашелся повод освободиться от муженька. Теперь, когда он ей больше не нужен, стоит подумать над несчастным случаем на охоте, или апоплексическим ударом, или тяжелой формой кишечной чумы. Да разве мало способов разнообразить жизнь народа шикарными похоронами, а заодно сменить гардероб?

Все запуталось, самым невероятным образом смешав разом планы всех игроков. Колода оказалась крапленой, с двумя «двуликими» и «кровавой звездой» вместо «солнца», но об этом никто не знал. Каждый разыгрывал свою партию, отчаянно ставя на кон последнюю рубашку, ставки росли. Вопрос в другом: как теперь безболезненно и с наименьшими потерями сбросить все свои карты? Лучше, конечно, окупить затраты, и если выйдет, то и навредить потенциальным соперникам. Кому же нагадить по-крупному? Игергарду или Облачному Дому? А, может быть, сдать и тех и других эльфам? Остроухие умеют ценить тонкую интригу и любят демонстрировать свою осведомленность. Сложность в том, что на налаживание контактов с Фэйром и переговоры уйдет драгоценное время.

Ар’ара сумеет распорядиться знанием лучше всех. Он – маг, ему и решать проблему Проклятия. Но в Облачном Доме не принято быть благодарными и платить добром за добро. Хозяин Сфер скажет спасибо за помощь и отбудет восвояси. И от его «спасибо» Яттмуру не будет ни холодно ни жарко. Хальдар и Далмэди же обязательно оценят жест доброй воли. И, возможно, пойдут на уступки. Не исключено, что даже территориальные. Главное, не продешевить. В мире мужчин женщине тяжело удержаться на вершине власти, приходится изворачиваться и быть если не самой хитрой и сильной, то ловкой и бдительной.

А о том, кому достанется «архив Эрклиффа», она подумает завтра, решила для себя Тианда, сладко потягиваясь. А вот и утро! Значит, послезавтра.

– Кружку пива! Холодного! – крикнул с порога Ноэль и швырнул на стойку серебряный полуягр, словно какой-то тассельрадский нувориш, решивший шикануть и произвести впечатление на местных.

– Не извольте волноваться, мессир. Сей момент!

К его счастью и чести для заведения, пиво действительно оказалось холодным. Ноэль припал к кружке и с наслаждением предался поглощению вожделенной пенной влаги.

«Орки про такое говорят, что хочется прямо как перед смертью», – подумал маг за мгновение до того, как ему на глаза попался орк. Эш – Недостойный, что само по себе зрелище нетривиальное. Эш пил пиво в компании с тангаром и уроженцем Эрмидэев. И, если пересчитать количество пустых, кружек на столе, то возлияния тянулись с самого раннего утра. Основательно пили, прямо сказать.

– На этом этапе мы бессильны, други мои, – удрученно заявил эрмидэец.

– Я тоже не думаю, что мы справимся с охраной, – поддержал его тангар. – Извини, Сийтэ, но даже твой лук ничем не поможет.

Эш подпер лишенную кастового знака щеку кулаком и грустно воззрился на дно своего питейного сосуда, став похожим на печального леопарда. Даже не имевший порочных наклонностей магистр залюбовался его красивыми хищными чертами. Отсутствие привычной татуировки лишало облик орка присущей его расе свирепости. Женщины должны были сами ложиться к его ногам и молить о внимании.

– Но мы не должны сдаваться, – вздохнул орк.

– Да никто и не собирается, но лезть втроем в дом Айранваль – чистое самоубийство, – заметил тангар и крикнул подавальщику: – Еще три кружки!

– Тор, мы лопнем, – взмолился крючконосый эрмидэец.

– Так пойди отлей!

Ноэль инстинктивно насторожился. Его внезапно посетила смутная догадка.

«Нет! Быть этого не может!» – голосил глас рассудка.

«А почему, собственно? Она тут, значит, и ланга подтянется», – отвечал волшебник самому себе.

– Придется посменно следить за домом.

– Чур, я ночью! – вызвался тангар.

– А вдруг они откроют портал? Малаган, они ведь могут? – спросил орк.

– Вряд ли. Магистры сразу вычислят. Тут же сам Глашатай Ночи!

– Этих еще не хватало.

Пиво застряло в глотке у Ноэля, он сдавленно закашлялся и отодвинулся по лавке в самый темный угол. Мэд по прозвищу Малаган оказался даже на первый взгляд совсем не слабым колдуном с очень большим потенциалом. Хиссанд не решился на глаз определить его уровень, опасаясь выдать себя, но волшебный Дар этого человека впечатлял. А эльфы ведь не говорили, что один из лангеров такой сильный маг. И тем не менее не было ни малейших сомнений, что за соседним столиком попивают пиво три лангера – соратники Альса.

Вот что значит вовремя сходить в трактир! Зачастую обычная жажда может сыграть судьбоносную роль. Ноэль спешно допил свое пиво и незаметно выскользнул наружу.

Теперь он знал, кто и где прячет Джасс. А ведь недаром Шафф никогда эльфам не доверял. Правильно делал!

Вот только стоит ли ставить Глашатая Ночи в известность? Ноэль колебался недолго и решил приберечь новость.

– Он точно услышал все? – тихо спросил Сийгин.

– Не сомневайся. Сглотнул наживку, как жадный карась, – усмехнулся Мэд.

– Думаешь, он сразу помчится к Шаффу докладывать? – поинтересовался в свою очередь Тор. – Эти мне твои дворцовые штучки…

– Дворцовые они или нет, но они всегда срабатывают. Чем больше грызни и суматохи, тем проще уйти с целой шкурой, – заверил его Малаган. – В любом случае спокойствию Арьятири пришел конец. Он, конечно, станет отпираться до последнего, тянуть время. Но из Ритагона ему беспрепятственно не уйти и Джасс с собой не утащить.

– Эх, надо было вмешаться тогда в порту.

– Ага! – возмутился Мэд. – Ты бы видел, как эльф ее скрутил! Как Сийгин муху на лету ловит.

Орк тут же показал свое умение, резким, стремительным движением выхватывая жужжащее насекомое из воздуха. По части быстроты реакции орки и эльфы всегда были почти на равных.

– А вот и закусь, – хохотнул он и сделал вид, что хо чет проглотить добычу.

Сийгину было приятно видеть, как смеется его незамысловатой шутке маленькая дочурка хозяина трактира. Озорная малышка лет пяти то и дело высовывала чумазую мордашку из-за барной стойки и строила глазки, делая первые шаги в карьере покорительницы сердец.

Мэд проследил за взглядом орка. Он почти завидовал другу. Прошло так мало времени, а Сийгин уже соскучился по жене и дочери. Наверное, это замечательное чувство – скучать по кому-то, желать вернуться туда, где тебя ждут. Из всех лангеров, видимо, только Сийгин оказался достойным такой благодати. Забавно.

– Может, поторопить Альса? – предложил Тор. – Ты бы поколдовал, Мэд.

– Делать больше нечего. Он и так вот-вот здесь будет. И тогда…

Места будет мало, без сомнения, всем: людям, магам, эльфам, оркам, тангарам, своим и чужим, увязшим по самую макушку и сторонним наблюдателям, безвинным и виновным, любящим и ненавидящим.

День или два, самое большее три… У Малагана от предчувствий зудели ладони. Что-то случится, очень скоро, и его жизнь, без того полная перемен и неопределенностей, сделает новый виток. Больше всего ему хотелось погадать, попытаться приоткрыть завесу грядущего, но Мэд держал себя в руках. Кто, как не он, знает, что судьбу не обманешь и не обойдешь на повороте? И где-то Там уже все решено давным-давно. Раньше, чем молодой изгой-эрмидэец примкнул к странной компании таких бродяг-наемников, как он сам. Раньше, чем созрело решение покинуть родные острова. И даже еще раньше. Когда восьмилетний мальчик пожелал стать магом, и никем иным. Мальчик вырос и превратился в мужчину и мага, сильного мага, гораздо более сильного, чем мог когда-либо мечтать. Но ничто и никогда не дается в руки просто так, в том числе и волшебный Дар.

Скоро, скоро все станет ясно…

Мэд смотрел в окно на то, как стынет закат и на Ритагон медленно опрокидывается звездно-лунная весенняя ночь, наслаждаясь последними мгновениями уходящего дня…

Скоро, скоро… ждать осталось недолго…

Как внезапный сильный заморозок в разгар весны заставляет замереть соки в живой траве, так и отрава заморозила эльфа изнутри. Он насильно заставил себя двигаться, есть и пить, сопротивляясь яду и удерживая сознание одной лишь силой воли. Назло Арьятири, назло Оллаверну, назло всему миру. В том, что неведомый стрелок целился персонально в эльфа, сомнений не оставалось. На людей «Лед забвения» практически не действует, эльфов же убивает наповал. В определенной дозе. Хотели бы убить – ничто бы не спасло, даже противоядие. Следовательно, перед покушавшимся такой задачи не стояло, логично рассуждал Альс. Тогда зачем? Ответ ясен, как день. Задержать на время, приостановить, но ни в коем разе не умертвить. Из всей этой истории торчали уши Арьятири. Ириену противно было думать, что за ним все время кто-то следил, шел по следу, таился в засадах. Просто противно за сородичей и обидно за свой народ, на страже интересов которого стоят Ведающие. Или теперь лучше сказать – Не ведающие совести и стыда?

Заставить себя разговаривать на отвлеченные темы Альс не мог и не хотел. Пард поймет, Кен, вероятнее всего, тоже, а на Драйка плевать. Некогда объяснять.

Кен и в самом деле если не понимал, что происходит, то пытался понять. На его глазах произошло очередное превращение Ириена. Сначала из презрительного нелюдя – мучителя солдат, сволочного хама он преобразился в кого-то напоминающего наставника, затем молодой рыцарь стал свидетелем, как из жесткой брони самодостаточности, словно бабочка из кокона, проклюнулся Альс-друг. И вот теперь иная пугающая метаморфоза. Куда-то испарились все черты, делавшие Ириена похожим на обычного человека, и пустующую оболочку заполнило целиком нелюдское естество. Эльф отбросил шелуху наращенных за долгие годы жизни в большом мире привычек. Именно такими в легендах рисуют древних воинов-сидхи, каждый из которых стоил небольшой армии.

– Думаешь, он один пойдет против всех? – вдруг спросил Драйк, намеренно отставая от Парда и Альса и поравняв свою лошадь с Кенардовой Рудой.

– Один – не один, но пойдет, – заверил его молодой рыцарь. – В любом случае каждый, кто выступает против зла, всегда одинок.

Так все время любил повторять оньгъе, и Кенарду очень хотелось верить в его слова.

– Нет, нет и нет! – воскликнул Драйк. – И хорошо, что это не так! Я с удовольствием с тобой подискутирую. Разве ты не видишь, что мы уже победили?

– Мы? Победили?

– Да, мы – Воины Света. Вот почему мне так тяжело жить. Тьма будет побеждена. Она уже проиграла.

Тут Кен без задней мысли скопировал эльфью ухмылку. Он скривился точно так же, как делал это Альс, не выносивший на дух возвышенные словеса идейных борцов со Злом.

– Остынь! Опять тебя вещать потянуло.

– Прости. Но как же жить с ощущением победы? Как читать книгу с известным концом? – спросил Драйк, сопровождая свой вопрос драматическим вздохом.

– А ты уже знаешь, чем все кончится? – изумился Кенард.

– Конечно! Мы победим!

Оптимизм из сына Далмэди так и пер. Точь-в-точь, как пар из-под крышки кастрюли.

«Должно быть, легко верить в победу, когда от тебя ничего не зависит, особенно если самому ничего делать не придется, – подумал рыцарь Эртэ. – Если кто и умрет за эту… хм… победу, то это будешь совершенно точно не ты, дружок. А ведь кому-то придется помереть. Вот только кому?»

Кенард Эртэ очень сильно удивился бы, если бы дознался, что в этот самый момент Ириен задавал себе точно такой же вопрос. У него были основания.

Неумолимая Хозяйка удобно устроилась за его спиной на крупе Ониты и ласково обвила прохладными руками его торс, прижавшись щекой к тому месту, где скрещивались ножны двух мечей. Ее, невесомую и незримую, он вез в Ритагон – в лучший город мира.

Глава 8

УБИТЬ АЛЬСА

Неуязвимых не бывает. Надо лишь подобрать подходящее оружие.

Весна 1695 года

Приставленных к ней лордом Арьятири охранников Джасс именовала Красный и Белый вовсе не из желания оскорбить. Пленник, зовущий своего тюремщика по имени, рискует проникнуться к тому добрыми чувствами, войти в положение, понять, в конце концов. Особенно если тот спокоен, выдержан и не желает узнику зла. Просто у него работа такая.

Эльфы тоже обращались к Джасс без всякой выдумки – Ты или Женщина.

Белый, Красный, Женщина – безликие маски, за которыми не видно глаз. Оно и к лучшему. Дабы не дрогнула рука в случае чего. Приказ есть приказ, и никакая приязнь не должна помешать выполнить свой долг. Они и так целыми днями находились друг у друга на виду. Поначалу Джасс раздражало, что вместе с ней в комнате находятся сразу двое надзирателей, лишь изредка, и то по очереди, отлучающиеся куда-то по своим делам. Но бывшая ведьма быстро привыкла, а возможность понаблюдать за двумя воинами Зеленой Ложи нашла чрезвычайно полезной. Впрочем, особого выбора у Джасс не было. Либо любоваться из окна пейзажами Ритагона, либо разглядывать эльфов.

Белый владел магией, Красный полностью посвятил себя боевым искусствам. Хладнокровие Красного превосходила только вспыльчивость Белого, а вместе они представляли собой удивительно гармоничный тандем. Две пары сверхбдительных глаз, столько же сильных и умелых рук, способных пресечь в зародыше малейшую попытку побега. А еще Ведающий сильно рассчитывал произвести такое сильное впечатление на человеческую женщину, чтобы та окончательно смирилась со своей судьбой. Что ж, каждый волен заблуждаться по-своему, и уж если Арьятири вбил себе в голову, что долгое общение с Ириеном Альсом и принцем Яримом никого и ничему не научило, то кто же ему лекарь?

В свое время один совсем неглупый маг-ренегат дал Джасс хороший и практичный совет: «Уязвимые места есть у всех, их только надо увидеть. Поэтому смотри внимательно». И она увидела, что боевого задора и уверенности у лорда Арьятири с каждым днем остается все меньше и меньше. Ведающий выглядел нервозным и озабоченным. Джасс даже догадывалась о причинах столь разительной перемены в настроении. Не иначе вмешались оллавернцы. Как там говорят хитрые аймолайцы? Боги располагают там, где люди лишь смиренно предполагают? Что бы там ни мнил себе Арьятири, но эльфов это тоже касается.

Как обычно, у Южных ворот стояла внушительная очередь из желающих попасть в Ритагон. Десяток опытных мытарей не справлялись с людским потоком и, сколько ни подгоняли стражники замешкавшихся путешественников, но всегда находилась парочка особо тупых простаков, которые умудрялись своими телегами перекрыть дорогу и застопорить движение.

Напуганные мулы ревели, из фургона, застрявшего колесом в выбоине, на землю сыпалась прошлогодняя капуста, хозяин товара причитал, вся остальная очередь крыла его последними словами.

– Деревенщина сиволапая! Куда прешься?!

– В ров его!

– Чтоб тебя… и твою мамашу… и твоего папашу!

Настоящая музыка для ушей, не слышавших последнее шестидневье ничего, кроме лесных шорохов и скрежета коротких рубящих фраз на эльфийском. Словом, Драйк наслаждался возвращением в лоно цивилизации, а потрясенно-растерянный вид ветландского рыцаря в сравнении с собственной искушенностью поднимал самооценку сына Далмэди на недосягаемую высоту. Сопливый обладатель рыцарских шпор, всю дорогу пыжившийся доказать свое превосходство над Драйком, явил миру свою истинную сущность.

А Кенарду было плевать на то, какое впечатление он производит. Выражение щенячьего восторга не сходило с его счастливой физиономии. Вот оно! Сбылось! Огромный город распахнул свои объятия скромному провинциалу, щедро предлагая незабываемые впечатления, удивительные открытия и приключения. От предвкушения встречи с Ритагоном у Кенарда перехватывало дыхание, и он беспокойно и нетерпеливо ерзал в седле.

– Скоро они там? Ну, скоро?

– Терпение, вьюнош! Всему своя очередь.

Парду Ритагон казался драконом, удобно разлегшимся на морском берегу. Могучий, жестокий, но не злопамятный, лукавый, беспечный, наглый и беспокойный, он щурился на солнце тысячами оконных стекол. Теперь-то оньгъе понимал, за что этот город так любим Ириеном. За свою неутолимую жажду жизни. Здесь хочется пустить корни, осесть, начать жизнь заново.

«И если вдруг выдастся случай, если улыбнется слепая Каийя… то почему бы и нет?» – думал убаюканный теплым солнечным днем Аннупард Шого, время от времени похлопывая Каравайчика по шее, чтобы успокоить. Мерина очередь нервировала ничуть не меньше, чем людей.

– Нет, чтобы помочь бедным животным!

Ириен обернулся на говорящего, мгновенно узнавая знаменитого мага.

– Что такое, Вир’емар? Стервятники уже слетаются? – прошелестел он сухим, как змеиный выползок, голосом.

– Здравствуй, Ириен! Я тоже бесконечно рад тебя видеть, – усмехнулся волшебник.

Эльф окинул старого знакомца долгим нехорошим взглядом. За прошедшие месяцы волшебник сильно изменился и даже, кажется, помолодел. Никаких тебе серых балахонов, исключительно модные одеяния: кафтан до колен из дорогой тафты, замшевые серые штаны, короткие сапожки, а кроме того, три стильные косички в бороде и жемчужные серьги.

– Куда принарядился, старый пес? Уж не на мои ли поминки?

– А ты как был грубым хамом, так и остался, – весело проворковал недавний ветландский отшельник. – Теперь не помогу тебе пройти в город без очереди.

– Пошел ты… и в… за…

Народ с наслаждением послушал подробности захватывающего путешествия по экзотическим местам женской и мужской анатомии, попутно совершая для себя небольшие открытия касательно предназначения некоторых телесных частей.

– Так это ж Тронгарс! – удивился Кенард.

– Он самый.

Эльфа аж перекосило от злости. Вир’емар всегда появлялся там, где отчетливо воняло жареным, чтобы погреть руки на чужих неприятностях и снова спасти мир от Нисхождения Тьмы.

Тем не менее к замечанию волшебника следовало прислушаться, если есть желание попасть в Ритагон до заката. Альс спешился, передал поводья в руки Кена, приказав следить за Онитой, как за наследной принцессой, и отправился расчищать дорогу. Игнорируя мечущегося между мытарем, стражниками и фургоном торговца, он нырнул в облако пыли, поднятое мулами. Журчащий речитатив заговора подействовал на животных если не сразу, то довольно быстро. Они перестали дергать фургон взад-вперед, а потом и вовсе остановились, чтобы спокойно дать вытащить застрявшее колесо. Затор быстро рассосался сам собой.

– Век благодарен буду, господин эльф! – причитал мужик.

– Еще бы! Наверное, чуть в штаны себе не наложил, когда увидел эльфа!

Очередь облегченно заржала. Такая возможность тоже не исключалась.

Неизвестно, что именно оценили по достоинству – умиротворение мулов или многоэтажную ругань, но Альса и его спутников пропустили в обход очереди. Тем более что и времени они отняли у мытаря всего чуток, быстро покидав в прорезь железного ящика по серебряному ягру.

Кенард поискал глазами Тронгарса, но безрезультатно. Обложенный матом волшебник поспешил исчезнуть в неизвестном направлении.

На заезжего эльфа прохожие внимания не обращали – кого только не встретишь на гостеприимных улицах Ритагона! Это радовало. За недолгое время, прошедшее с последнего визита, ритагонские нравы не поменялись ни на йоту. Неважно, какой ты крови, неважно, какие у тебя уши и цвет кожи, главное, чтоб не жадничал и не бузил сверх меры. Альс решил заглянуть в «Цветок Шаэ» к Джаже Раггу. У старого ан-риджанца прислуга была вышколена, как при дворе герцога, и кормили великолепно. А еще Джажа не держал гулящих девок и потому среди ночи постояльцев не будили истошными криками, по лестницам не скатывались пьяные кавалеры, а на заднем дворе бесконечно не сохли нижние юбки. Самое приемлемое место для обитания серьезных мужчин. Но не в этот раз.

Постоялый двор был полон народу. Тассельрадские негоцианты, маргарцы из-за моря и даже пара аймолайцев, надменные орки-кэву, увешанные оружием, старик-тангар в сопровождении двух кислого вида соотечественников. Альс бегло оглядел зал трапезной и, сделав Кенарду, Парду и Драйку знак занимать лучший столик в эркере, направился прямо к хозяину. Однорукий ан-риджанец возвышался за стойкой могучей горой плоти. Джажа любил говаривать: «Кто пожрать не дурак, тот не охотник до драк», намекая на свой незлобивый нрав.

– Ба!!! Кого я вижу?! – взревел Джажа.

– Привет, – доброжелательно ответил эльф. – Рад видеть, что ты процветаешь.

Голос у него был хриплый, простуженный, совершенно не похожий на щебетание его соплеменников, которое Джажа не раз доводилось слышать. Хотя, возможно, это потому, что Ириен говорил на адди – общем языке, сильно отличающемся от эльфийского – ти’эрсона.

– Придется обозвать мое заведение «Эльфийская обитель», не иначе, – громогласно возвестил Джажа. – Если уж Альс решил во второй раз остановиться именно у меня. Заметь, Тан, – обратился он к своему щуплому помощнику, – не у господина Хольфланга, даром что тот сородич нашему другу-эльфу, а у меня, бедного старого ан-риджанца.

– Это ты-то бедный и старый? – хмыкнул Ириен. – Твоей последней жене сколько? Семнадцать или шестнадцать?

– Шутишь? Целых девятнадцать. Но тебе я свою Каффиру и показывать не стану. Сглазишь мне бабу и мальца, – грозно предупредил хозяин постоялого двора.

– Ну ты и жеребец, Джажа, – изумился эльф. – Сколько ни захожу к тебе, и всегда твои жены поголовно беременны. Когда ты успеваешь, ума не приложу?

На что Джажа лукаво прищурился и заговорщицки подмигнул Ириену.

– Дело нехитрое, но чрезвычайно приятное, – сказал он драматическим шепотом и громоподобно расхохотался. – Честное слово, я очень рад тебя видеть, эльф.

– Я не один. Видишь тех трех крепких парней? Они со мной. Накорми нас хорошенько. Сумеешь?

– Да какая разница! Погоди, так ты что, у меня не остановишься?

Ан-риджанец не скрывал обиды. Его выпуклые глаза по-детски наполнились слезами.

– Я тебе оставлял на попечение дом… – намекнул Альс.

– А! Так ты мне денег привез?

Взор трактирщика моментально прояснился и обрел прежнее сияние.

– Так бы сразу и сказал. Собственный дом – дело святое. С тебя три золотых тара, семь арранов и…

– У меня только ягры. Сколько это по нынешнему курсу?

– Два десятка серебряных с четвертушкой.

– Пусть будет так, – сказал Ириен, выкладывая перед Джажа стопку монет. – А вот лошадей мы у тебя оставим.

– Самому некогда будет?

– Верно, – кивнул эльф.

– Можешь не переживать за лошадок. Таит, бегом собери на стол господина Альса все самое свежее… – деловито распорядился Джажа, воодушевленный блеском серебра. – Как всегда – две дюжины фаршированных полосаток и суп с куриными потрохами?

– А еще запеканку, сырные трубочки и кашу с мясом. На четверых.

– Великая Пестрая Мать! Альс, куда в тебя все это лезет? – поразился ан-риджанец, окидывая взглядом тощую фигуру Ириена.

– В мозг, Джажа! – фыркнул эльф. – Я шибко много думаю. Особенно в последнее время.

Воздавали должное кухне «Цветка Шаэ» все четверо самозабвенно. Подножный корм в весеннем лесу скуден и способствует немалому аппетиту едоков. Пард еще и добавки затребовал, глотая золотистых жирных полосаток вместе с костями. Драйк, ублажая свой желудок, не забывал и о пище духовной. Он не пропустил мимо ни единой служанки-подавальщицы. От комплиментов молодого человека благородной наружности девки млели и специально норовили наклониться пониже, давая ему оценить округлые прелести в вырезах платья.

– Жениться тебе пора, парень, – сочувственно посоветовал оньгъе.

– Жаль только, в Игергарде нельзя брать больше одной жены, – вздохнул Драйк, соглашаясь.

– Одной мало будет?

– Я вообще люблю разнообразие.

– С первой женой наследников делать, с другой умные разговоры вести, а с третьей песни петь, – рассмеялся Кенард. – Тут и с одной женой не всегда поладишь. А ему несколько подавай!

– Много ты понимаешь!

Но молодые люди не успели поругаться. Их ссору прервал сдавленный писк служанки.

Их было трое. Двое выглядели как единоутробные братья, оба чернявые, низенькие, верткие типы с крысиными мордами. По крайней мере, торчащие вперед резцы делали их очень похожими на этих малопочтенных зверушек. Назначение третьего состояло в том, чтобы внушать трепет одним своим присутствием. Здоровенный малый, чья маленькая голова плавно переходила в мощную шею, а та, соответственно, в бочкообразную грудь и обширный живот любителя пивных возлияний. Для большей солидности он прихватил с собой кистень. Ириен прикинул, что, пожалуй, детина выглядел помассивнее Торвардина. Для Альса, немало повидавшего на своем веку всяческих подонков, долго классифицировать пришельцев не понадобилось. Стая «шестерок», присланных специально для устрашения жертвы. Однако сначала он ошибся, полагая, что в жертвы выбран Джажа.

– Господа, господа, – подал голос ан-риджанец. – Я ведь исправно плачу положенное. Спросите у господина Эйкса.

На вопль Джажа ответил один из «крысюков»:

– Не волнуйся, Джажа, мы сегодня не к тебе. Твое счастье. Мы хотим поболтать с твоим остроухим гостем.

И он показал на сидевшего вполоборота Ириена. «Дались вам всем мои уши», – мысленно ругнулся эльф.

– Меня послал сам господин Деллин, – с важностью фыркнул чернявый, наивно полагая, будто одного этого имени достаточно, чтобы безнаказанно прерывать чужую трапезу.

Ириен прекрасно помнил Деллина. В недавнем прошлом их пути уже пересекались, но тогда Деллин вел себя гораздо приличнее.

– Выходи на улицу, остроухий, если не трус. Разговор пойдет серьезный. Тебя господин Деллин самолично дожидается.

– Ты гля, как быстро у них сработали, – пробурчал Пард, привставая со своего места с четким намерением присоединиться к «собеседованию».

– Сядь и ешь! – приказал Альс. – Ничего он мне не сделает.

Эльф высокомерно окинул троицу взглядом ледяных глаз, заставив здоровяка с кистенем попятиться и уступить дорогу.

Если бы кому-то несведущему показать на Деллина и сказать, что этот моложавый невысокий мужчина с благообразным, но невыразительным блеклым лицом и есть тот самый зловещий мастер убийц, именем которого пугают не только непослушных детишек, но и взрослых серьезных дядек, то никто бы сроду не поверил. Одевался Деллин скромно, со вкусом и очень дорого. Свой расшитый золотой нитью полукафтан он прятал под неприметным широким плащом, да так умело, что незамеченным оставался и короткий меч, и маленький самострел. Для подстраховки, так сказать.

– Доброе утро, Альс, – тихо сказал мастер убийц, когда Ириен вышел из «Цветка Шаэ» во внутренний двор. – Не возражаешь, если я нарушу твои планы?

Эльф не стал садиться рядом на лавку и тем самым заставил Деллина смотреть на него снизу вверх. Маленькая приятная мелочь.

– Не стоит извиняться. Тебе же все равно не стыдно, – ехидно ухмыльнулся Альс.

– Я не шутить пришел. Мое время дорого. Нам с тобой делить нечего, эльф. Я хочу знать, зачем ты вернулся в мой город? – резко заявил Деллин.

Мастер убийц едва сдерживал злобу. Плотно сжатые губы да желваки на скулах выдавали его истинные чувства.

– Знаешь, Деллин, я ведь тоже умею резко задавать вопросы, метать глазами молнии и цедить слова сквозь зубы. И гораздо лучше, чем это выходит у тебя. Даже не подозревал, что должен испрашивать твоего разрешения на въезд в Ритагон. Но ты прав в одном – нам делить не чего, и раньше, и теперь. Поэтому я скажу тебе, какие демоны пригнали меня в этот город. Я ищу женщину по имени Джасс, а уж зачем я это делаю, не твоего ума дело.

Деллин молча разглядывал Ириена, словно пытаясь прочесть его мысли и определить, правду говорит собеседник или нет. Светло-голубые блеклые глаза мастера должны были повергать оппонента в ужас. Наверное, с кем-то другим так оно и было, но на эльфа такие тонкости впечатления не производили.

– Х-хорошо, я принял твои пояснения, – сказал тихо и спокойно Деллин. – Больше мои люди тебя не потревожат. Но мне хотелось бы надеяться, что потом ты вернешься туда, откуда пришел.

И он пристально и с умыслом воззрился на эльфа. Тот поднял удивленно брови, но ничего не сказал. Всего три года назад Ириен не удержался бы от возможности поторговаться с Деллином.

– Молчание в знак согласия, это разумно, Альс. Я даже помогу, чем смогу, если пожелаешь.

– О да, ты поможешь, – сарказму эльфа не было предела. – Мне Джасс нужна живой и здоровой, а это как бы так сказать… не совсем твой профиль. Но за предложение спасибо. Спасибо – нет, разумеется.

– Как знаешь, Альс, как знаешь, – пробурчал Деллин.

– Кстати, хочешь совет? Почти по-дружески.

– Какой?

– Скоро в Ритагоне станет горячо и неуютно. Но ты не вмешивайся.

– Это еще почему?

– Попадешь под горячую руку Оллаверну, мастер, – многозначительно молвил эльф.

В ответ Деллин промолчал. Мастером убийц никогда не станет человек с плохим слухом, глупый и недальновидный, и даже если приключится вдруг такой казус, то долго на свете такой мастер не заживется. Судя по тому, с каким пониманием кивнул Деллин, покидая постоялый двор, мастером он стал по праву и собирался жить долго.

– Видишь, Джажа, я нынче опасный постоялец, – устало заявил Ириен по возвращении.

Есть ему больше не хотелось совсем. В голове по-прежнему стоял тихий, но навязчивый звон. Обычное дело после ранения отравленной стрелой. И кто-то из сородичей просто обязан был держать ответ перед Альсом за эту стрелу.

Джажа, как и договаривались, на совесть укрепил крышу, чтобы не протекала, и поменял двери со ставнями. Но внутри дом совершенно не изменился. Только пыли стало больше.

«Весьма удачная аллегория всей моей жизни», – подумал Ириен, с грустью окидывая взглядом жилище.

Голые стены и слой праха толщиной в добрую ладонь, одни лишь бестелесные призраки да горько-сладкие воспоминания. Дом был благодарен за заботу, но он умирал. Смертью древнего старца, уставшего от жизни, ослепшего и оглохшего, которому в тягость даже самая искренняя забота почтительной родни.

«Дом он пожалел… Дом умирает… Да это же ты приполз умирать сюда, как старый немощный пес в конуру», – пробился через звенящую пустоту внутренний голос.

– Я пришел сражаться, – сказал эльф.

«Неужто?! А может быть, пожалеть себя в очередной раз? Нет, чтобы других пожалеть! Решил всех с собой в могилу унести? Чтоб не так было обидно?»

– Я никого не держу!

«Добрый ты сегодня. Съел, наверное, что-то не то». – Голос сочился искренним презрением.

– Мне никто не нужен!

«Верно! Так их, червей земляных! Нечего под ногами у великого воина болтаться! Ату их, ату!»

– Я так не говорил никогда, – обиделся Альс.

«Но думал, и не раз! Сам знаешь, причитания и искренние слезы сожаления мало помогают от проникающего ранения в живот».

– А это к чему сказано?

«Сам подумай, страдалец гребаный, если ты такой умный!», – взвился оскорбленный голос и исчез без следа, снова поглощенный нарастающим гулом в ушах.

Остальные спутники Ириена молча рассматривали пустующие комнаты, но его самого старались не трогать, понимая, что с ним происходит что-то странное. Даже Драйк, и тот не лез с расспросами.

Внезапно Альс подозрительно сощурился, осторожно подкрался к окну и заглянул в неширокую щель между створками ставней.

– Кого видишь? – спросил Пард, почуяв неладное.

– Погонщика. Поможешь?

– А то! – радостно согласился оньгъе.

– Тогда выйди на улицу и пройдись вдоль забора. Кто будет через него лезть – сразу хватай и волоки сюда. Только не сильно бока ему намни.

Ириен решительно направился на задний двор, словно внезапно решил инспектировать содержимое кособокого сарайчика, пристроенного кем-то из предыдущих хозяев лет сорок назад. Времени, чтобы дойти до сараюшки, как раз должно было хватить шпиону, чтобы тот успел сориентироваться, вылезти в окошко с другой стороны и дать деру к забору. Где его уже с нетерпением поджидал кровожадный оньгъе.

Слово свое Пард сдержал лишь наполовину, то есть Погонщика схватил, но здорово приложил при этом об забор.

Связанный по рукам и ногам, ни дать ни взять военнопленный, парень пролежал на полу довольно долго, прежде чем с трудом приоткрыл заплывающие глаза. Мысль и дальше изображать обморок умерла, едва родившись, потому что Погонщик быстро вспомнил, кто таков сидящий над ним на корточках эльф.

– Ну как, очухался? – поинтересовался тот хриплым, полностью лишенным мелодичности голосом.

– Где я? – спросил шпион.

– В моем доме на улице Трех Коней, если тебя интересуют такие подробности.

– Что вы от меня хотите? – Голос молодого мага звучал ровно, хотя кто бы знал, чего это ему стоило. – Вы совершаете огромную ошибку, господин Альс.

– Пра-а-авда? – насмешливо протянул эльф. – Почему-то у меня нет такого ощущения. Я просто задам тебе пару наводящих вопросов, а ты мне все-все расскажешь.

– А если я ничего не скажу?

– Тогда стану спрашивать твоим Именем и вся не долга. – Эльф нехорошо ухмыльнулся. – Как тебе вариантец?

– У меня сильная защита, – твердо ответил маг. – Самое большее, вы успеете задать один-два вопроса.

Он блефовал только отчасти. Защита, конечно, защитой, но где гарантия, что Дознаватель не расколет ее, как скорлупку. Это должно быть крайне болезненно. Экая досада – впервые лично поучаствовать в таком крупном деле и так позорно завалить его из-за пары ударов по башке от какого-то подозрительного бритого типа, схожего на уроженца Святоземелья – проклятого Оньгъена. Любую магическую атаку юноша отбил бы с легкостью, а в простой драке не выстоял.

– Подумаешь – защита. Существует еще множество других способов развязать язык хорошему человеку. – Ироничная усмешка искривила тонкие губы эльфа. – Скажи, Пард?!

Оньгъе зловеще оскалился.

– Пытать будете? – осторожно спросил юный Погонщик.

– Совсем чуть-чуть, – посулил Ириен. – Я знаю, что от боли внутренние барьеры существенно понижаются. Попробую совместить два метода. Авось что и выйдет. Верно? – Эльф нагло подмигнул пленнику и достал из рукава стилет.

– Ты в самом деле будешь его пытать?

Взор Драйка Дэниса пылал гневом.

– А что, твой папаша в своих подвалах чем-то иным занимается? – наигранно удивился Альс. – Неужели никогда не брал тебя с собой на допрос с пристрастием? – Эльф повернулся к пленнику. – Знакомься, мил друг, Драйк Дэнис, сын лорда Далмэди, персонально. Как человек гуманный, он с радостью выслушает, чем эдаким важным в ритагонских домовладениях занимаются агенты Облачного Дома. И папе расскажет. Итак, как тебя звать?

– Хэлеп из Орфиранга.

– Оп-па! Землячок!

Собственно говоря, никакого особенного повода молчать у Хэлепа не было. Устав магического клана и Хозяин Сфер не требовали хранить тайну любой ценой. Если правильно и по-умному отвечать на вопросы, то большую часть секретов можно и утаить. Хэлепу не хотелось боли, как и всякому живому существу. А эльф-Познаватель совсем не шутил по поводу пыток. С такими глазами никто шутить не станет.

– Итак, я был достаточно убедителен? – спросил Альс, намеренно встречаясь взглядом с Погонщиком.

– Да, – еле нашел в себе силы ответить спокойно Хэлеп.

Эльф удовлетворенно хмыкнул. У него было исхудалое лицо очень усталого существа, которому до смерти надоело столько лет сражаться со всем миром, глаза нездорово блестели. Нет, не блестели, они просто пылали, как уголья. Ириен расположился поудобнее, усевшись прямо на пол и положив подбородок на сложенные в замок кисти рук.

– Очень мило. Сначала я тебе расскажу то, что знаю на этот момент сам. Тебе поручено следить за моим домом и доложить начальству, как только я появлюсь. А так как сейчас в Ритагоне собралась половина Круга Избранных, стало быть, начальства больше чем достаточно. Глашатай Ночи и Ноэль Хиссанд, а, возможно, сам Итан Канкомарец. Ар’ара, тот вряд ли сподобился оторвать свою задницу от трона, – рассуждал вслух Альс. – Я правильно излагаю?

– Правильно, – согласился маг.

– Все это – малоинтересные подробности. А теперь переходим к главному вопросу.

Хэлеп напрягся всем телом.

– Нет, я совершенно точно знаю, что Джасс, или как вы ее называете – Джасс’линн, в Ритагоне. Я хочу знать, где она находится. Кто ее держит в плену? Ноэль? Шафф?

Пленник тяжело сглотнул.

– Вы собирались меня пытать, чтобы задать именно этот вопрос? – холодно удивился он.

– Возможно. Итак?

Эльфа тяжело смутить. Но попытаться-то можно?

– Дочь Хакка Роггура и леди Саабис, его первой жены, признана Оллаверном как пятое Воплощение Проклятия Царицы Ветров, одержимая духом Ильимани. Само ее существование представляет огромную угрозу для всего континента. Я говорю общеизвестные вещи, – зло проговорил Хэлеп, все его попытки высвободить руки оказались тщетны. Ириен знал толк в узлах и веревках.

Альс по-кошачьи сощурился, словно смотрел не в лицо связанному человеку, а на солнце в полдень. Эльф пристально изучал его, без всякого колдовства, без заклятий или попыток прочитать мысли. Странное ощущение.

– А знаешь, парень, ты мне нравишься. Хорошо держишься, говоришь уверенно и вообще производишь на меня впечатление разумного и неглупого человека. Я повторю вопрос еще раз, а ты подумаешь, хорошенько подумаешь и расскажешь мне правду… И тогда я, так и быть, сделаю тебе подарок, который очень сильно поднимет тебя в глазах не только Шаффа, но и Ар’ары.

– Какой подарок?!! – изумился Погонщик.

– Ну, скорее не подарок, я неправильно высказался. Я открою тебе страшную тайну, – совершенно серьезно сказал эльф. – Но сначала ответь мне, Хэлеп, Джасс находится у вас? Думай быстро.

– Нет, у нас ее нет, – отчеканил в ответ юноша. – Иначе я бы не сидел в вашем сарае, господин Альс.

Ириену пришлось до судорог сжать челюсти, чтобы удержать радостную, почти счастливую улыбку. Одна гора с плеч, как говорят в степи. Молодой Погонщик говорил правду. Это Альс чуял даже сквозь туман отравы, стоявший в голове.

– Запоминай и передай… кому хочешь… Хиссанду, Шаффу, Итану… Джасс совсем не дочка Хакка, она не та Воплощенная. Ар’ара ошибся, – сказал эльф. А пока Хэлеп хлопал глазами, добавил: – Давай-ка я тебя развяжу. Только, чур, не колдовать. Договорились?

И быстро разрезал веревки. Погонщику понадобилось еще некоторое время, чтобы размять онемевшие запястья и щиколотки.

«На что ты рассчитываешь, идиот?!» – надрывался голос.

«Заткнись! Заткнись, сволочь! Пусть магистры пока займутся чем-нибудь полезным».

«Радуешься? Думаешь, надолго отсрочку получил? Безумец!»

Хэлеп из Орфиранга не стал искушать судьбу дополнительно и постарался исчезнуть как можно скорее.

– Ты! Ты собирался пытать пленного? – Драйк все никак не мог успокоиться.

– Собирался. А почему нет?

– Это подло! Ты – живодер, Ириен Альс! – сорвался тот на крик.

– А можно без истошных воплей? У меня и так голова болит. Я тебя уже отсылал за разъяснениями к папочке? Думаешь, он играет со своими пленниками в «верю-неверю»?

– Я не сопливый юнец, чтобы верить в человеколюбие шефа игергардской разведки, у отца должность такая, – заявил Драйк. – А ведь ради того, чтобы отдать тебе бумаги, умер лорд Эрклифф. Ее величество вдовствующая королева покровительствует твоим желаниям, его величество Хальдар защищает. А ты… ты просто мясник!

Из уст сына Далмэди обвинение прозвучало так откровенно по-детски, что даже Кенард понял, насколько тот смешон со своими рассуждениями. Пард негромко хохотнул, а Ириену показалось совсем не смешно.

– Значит, твоему отцу можно, а мне нельзя? – проникновенно спросил он.

Но Драйк продолжал распинаться насчет чести и совести, гуманности и любви к ближнему и не почувствовал скрытой угрозы в голосе Познавателя.

– Мой отец тут совершенно ни при чем. Ты разве не понимаешь, что, пытая, убивая, не прощая, только ширишь вокруг себя зло и жестокость? Ты жесток с этим парнем, а кто-то точно так же жесток с… той же Джасс, которую ты вроде бы так безумно любишь!

– Ошибаешься, Драйк Дэнис, «при чем» в нашем гадском мире абсолютно все. Я не заметил, чтобы ты плакал над яттмурцами, у которых мы тебя отбили. Или их смерть не усугубляет победную поступь жестокости и Зла?

– Да, в мире полным-полно ненависти и злобы, но это не дает тебе право хватать и пытать первого встречного.

– Рассказал бы об этом дознавателям Тианды Яттмурской сразу после дыбы, – посоветовал Альс.

– Пытаешься себя оправдать? – не сдавался настырный игергардец.

– Пытаюсь. Давно и безуспешно. И боюсь, что оправдания мне нет и не будет. Но это уже мои личные счеты с Создателем. И не тебе меня судить, соплежуй, – жестко усмехнулся эльф. – Но кое-что во имя милосердия могу сделать прямо сейчас. Хотел я тебя пристроить по назначению, но, видимо, пользы от твоей занятной персоны еще меньше, чем от пса молока. Посему… убирайся!

Драйк опешил.

– Отправляйся на улицу Крайнюю. Найдешь там двухэтажный особняк господина Кверинга – он доверенное лицо твоего папаши в Ритагоне. Тебя там молочком напоят и спать положат на мягкую перинку. У Кверинга отличная библиотека, если мне не изменяет память, там ты найдешь подтверждение всем своим мыслям и выводам. И будешь спать спокойно. Ты не приумножишь злобу и ненависть мира и тем самым уравновесишь всю ту жестокость, которую я планирую явить ему – этому миру, в ближайшем будущем.

– Мне уже можно встать, ты уже ВСЕ НОГИ об меня вытер? – вспылил молодой человек и хлопнул дверью так, что та, бедняжка, едва в труху не рассыпалась.

Там, где Пард рассчитывал встретить остальных лангеров, никого не оказалось. Из гостиницы они благополучно съехали, хозяин клялся и божился, что не знает куда. Хотя это в его же интересах – узнать, какая сволочь сманила солидных клиентов. Альсу поведение Мэда и Тора показалось крайне подозрительным. По словам оньгъе, они клятвенно обещали сидеть на месте и дожидаться Пардова возвращения чуть ли не до двадцать пятого дня верована, до самого конца лета. И если Малагану в бедовую головушку могли прийти любые идеи, то тангарскую верность данному слову еще никто не отменял. Но лангеры не оставили даже коротенькой записочки, ни малейшего намека на свое нынешнее место обитания. Ириен пришел в бешенство. Он всей поверхностью кожи чувствовал, как стремительно закручивается вокруг невидимая спираль Неизбежности, слышал, как трещит тонкая ткань судеб, растягиваемая в разные стороны цепкими и сильными руками могучих соперников. Каждый хочет урвать себе ломтик силы побольше и славы поярче.

А Ритагон слишком велик, чтобы прочесывать его дом за домом.

– Ирье, может ты… того… ну, маленько поколдуешь… как ты умеешь, – попросил Пард.

– Рад бы… – зло прошипел эльф.

У него в голове стоял бесконечный гулкий звон, мешавший не только пользоваться Даром, но даже спать и есть. «Лед забвения» наперекор воле Альса все же делал свое дело – сковывал, не телесно, но ощутимо, согласно задумке Арьятири.

«Арьятири! – внезапно прозрел Ириен, подумав о своем давнем враге. – Наверняка он тут! А кто может знать о всех сидхи в городе? Виридлин!»

Уроженец Лаго-Феа, Виридлин по прозвищу Кир’ю [28]жил в Ритагоне уже лет триста и все это время оставаясь неформальным главой общины. Его дом считался образцом стиля и примером, достойным всяческого подражания, когда на чужбине сидхи всецело сохраняют обычаи и правила родины во всем, что касается обстановки и правил поведения. К нему первым делом направляли новичков, изъявивших желание гармонично влиться в жизнь диаспоры и быстро стать своим в сложном эльфийском сообществе. По крайней мере советы Виридлин давал бесплатно. Хорошие и дельные советы.

Ириен не ошибся в том, что пришел по адресу, едва только встретился глазами с Кир’ю. Такой тревоги, напряжения и душевного разлада он давно не встречал во взоре соотечественника, а, кроме того, под рубашкой у Виридлина виднелась тонкая кольчуга.

Кен завороженно наблюдал, как два эльфа сначала замерли друг напротив друга, чуть склонив головы, быстро соприкоснулись предплечьями и крепко взаимно сжали локти, прежде чем застрекотать на своем языке. Черноволосый, голубоглазый хозяин говорил скороговоркой, четко и звонко, Ириен отвечал ему коротко и глухо. И становился с каждым словом все мрачнее и мрачнее, наливаясь рокочущей тьмой, как грозовая туча над штормовым морем.

– Что он говорит? – спросил Кенард у оньгъе, который прилично знал разговорный ти’эрсон.

– Говорит, ведун засел в доме… некоей Айранваль… что-то там прячет… община волнуется, – бегло переводил Пард, хотя не понял из сказанного хозяином и половины.

Тот болтал на каком-то диалекте эльфийского.

– Я постараюсь, чтобы Зеленая Ложа не отыгралась на твоих «ритагонцах», – твердо пообещал на прощание Альс.

– Делай, что хочешь, ро’а, только пусть они уберутся из моего города, – прорычал Виридлин. – Арьятири перешел все дозволенные границы. Сволочь!

Довести невозмутимого, непробиваемого Кир’ю до такого состояния, чтобы тот вслух выругался, было сложно, но у Ведающего тем не менее получилось с блеском. Тоже своего рода дар.

– Куда мы теперь?

– К Айранваль! – скомандовал Альс.

Он не хотел верить, что Арьятири прячет у себя Джасс, но версию стоило незамедлительно проверить. Сейчас же! Срочно! Немедленно!

Но сначала… Эльф вцепился в плечи Кенарду и, не глядя ему в глаза, сказал:

– Кен, это последний шанс вернуться на улицу Трех Коней.

Юноша дернулся, возмущенный подозрением в трусости, но вырваться из рук Альса вовсе не так просто, как может показаться.

– Я с тобой! – решительно заявил рыцарь. – Да как ты смеешь гнать меня прочь? Не доверяешь? А Парда почему не спрашиваешь?

– Я не прогоняю. Но хоть у тебя-то должен быть выбор, даже если его нет у нас с Пардом?!

– Ладно, не мути парня! – вмешался оньгъе. – Хватит с нас твоих умничаний! Выбор-шмыбор… в задницу твой выбор. Показывай, где твой ведун прячется?

А когда Кен отвернулся, оньгъе хитро подмигнул эльфу. Мол, кому ты и что морочишь, остроухий умник? Все и так понятно, без твоих сопливых сентенций о свободе выбора.

Дом Айранваль глядел на улицу девятью окнами на фасаде, по три на каждый этаж. На первом этаже – узкие и стрельчатые, на втором – широкие, с подоконниками, уставленными горшками с цветами, на третьем – снова узкие. От остальных домов здание отделяла кованая решетка в полтора человеческих роста, красоты ради увитая диким виноградом вперемежку с неприхотливыми лианами рунки. Ириен оценил хитрый расчет Ведающего. В сердце эльфийского квартала, где веками излишек любопытства считается худшим из пороков, проще всего притаиться, не привлекая к себе лишнего внимания. Никто из эльфов-ритагонцев не захочет переходить дорожку Зеленой Ложе, и соседи предпочтут закрыть глаза на все, что бы там ни происходило за дверями с кольцом в виде венка из бронзовых цветов и фруктов.

Прикоснувшись к кольцу, Альс не рассчитывал, что на его вежливый стук сразу же ответят и холеный дворецкий вежливо пригласит войти, но и в то, что Арьятири так плотно опутает дом чарами, он тоже поверил не сразу. Вложить столько силы в оборону без острой потребности? На Ведающего это совершенно не похоже. Там, где пальцы коснулись дверного кольца, кожа горела так, словно эльф сунул их в костер.

– Арьятири! Скотина! Ты за кого меня принимаешь?!

Ириен отбежал от двери шагов на десять и сделал знак Парду и Кену, чтоб отошли еще дальше. Резко выбросив вперед правую руку, Альс прокричал горячие и жгучие слова заклинания, от которых во рту оставался привкус крови и желчи. Все же он оставался волшебником, хотя предпочитал об этом лишний раз не вспоминать. Классического образования Ириен не получил, а потому пользовался собственными комбинациями известных формул, и зачастую они оказывались действеннее, чем общепризнанные. Вот и на этот раз от невидимого магического удара дверь затряслась, заходила ходуном и, с грохотом сорвавшись с докрасна раскалившихся петель, вращаясь вокруг своей оси, вылетела наружу. Альс едва успел пригнуться, когда она просвистела над его головой.

Мэд Малаган нервно облизнул пересохшие губы, хлопая по плечу такого же изумленного Сийгина.

– Ты тоже видишь Альса или мне мерещится?

– Это он, – подтвердил зоркий орк. – Чего мы ждем? За ним!

Они растолкали сладко дрыхнущего Торвардина и сообщили ему новость, обрадовав и вдохновив тангара несказанно. Столько дней сидеть на чердаке чужого дома, мозолить глаза о неприступный особняк и не иметь ни малейшей возможности приникнуть внутрь. Силы Малагану, может, и хватило бы, но знаний точно недоставало, и они решили не рисковать. Ириен появился как никогда вовремя.

– Ну ты даешь! – восхищенно проревел Пард, устремляясь следом за эльфом в дверной проем с еще дымившимся коробом.

На первом этаже их никто не ждал: не оказалось ни чародеев, ни воинов. Видимо, Арьятири целиком положился на магическую защиту, пренебрегая остальными способами обороны. Ириен не стал тратить время на обыск.

– Наверх! – приказал он, взбегая по широкой каменной лестнице и прыгая вверх через две ступеньки.

От грохота, внезапно раздавшегося где-то внизу, жалобно задребезжали стекла. С потолка на головы посыпалась штукатурка.

– Что там происходит, Тиерити? – обеспокоенно спросил Ведающий. – Сходи узнай!

Беловолосый, коротко стриженный эльф-воин гибким леопардом выскользнул из-за спины господина и бесшумно удалился. Теперь они с магистром Хиссандом остались наедине.

Со второго этажа навстречу Альсу бежали три вооруженных Погонщика, готовых отразить нападение. Все как на подбор сухощавые опытные бойцы, боевые маги. Одного Ириен рубанул ниже колена, и тот, утратив равновесие, кубарем скатился вниз под удар оньгъенской прорезной секиры. Второй попытался ударить эльфа Знаком, но промахнулся. Совсем немного промахнулся, белый огненный шар опалил Ириену щеку, когда тот отдернул голову. В воздухе резко запахло паленым волосом. Чтобы следующий Знак не выжег дыру между глаз, Альс отрубил Погонщику руку чуть ниже локтя и добил секущим с левой. С третьим защитником лестницы пришлось повозиться на несколько мгновений дольше. Эльф ранил мага в бедро, а Пард проломил ему висок. Все, как в добрые старые времена, когда Альс и оньгъе частенько сражались в паре, дополняя друг друга нечеловеческой ловкостью первого и сокрушительной силой второго.

– Чего-то в этом духе я и ожидал от тебя, – сказал стоявший на площадке второго этажа беловолосый эльф.

– Тиерити?

– Альс?

Острие его меча, длинного и узкого, как звездный луч, вспороло рукав куртки Ириена. Ни Кен, ни Пард даже не уловили момент, когда эльф успел замахнуться, так быстро это случилось. Он вдруг ринулся на Альса, рубя крестом со скоростью, недоступной человеку. Но Ириен столь же внезапно отскочил назад, ответив отточенными великолепными финтами.

Залитая кровью скользкая и липкая лестница не самое лучшее место для демонстрации высокого искусства поединка, а Тиерити решил блеснуть. Они много слышали друг о друге, но никогда пути двух великих воинов не пересекались.

Альс то отступал, то наступал на противника, кося клинками с обеих рук, заставляя идти спиной вперед, но и Тиерити не оставался в долгу.

В стальном вихре из трех мечей фигуры дерущихся казались смазанными тенями, пляшущими страшный смертельный танец. На деле поединок длился всего лишь тридцать ударов сердца, прежде чем Ириен уловил подходящий момент, спровоцировав соперника на широкий сильный удар во всю длину руки и клинка, сделал обманное движение вперед, упал на бок и, проехавшись спиной по мокрому камню, оказался прямо под Тиерити, распоров того снизу от ключицы до паха. Альса окатило горячей дымящейся кровью. Беловолосый сумел прожить еще несколько мгновений.

– Ты сильнее… – признал он удовлетворенно и затих.

– Я по-прежнему не понимаю ваших требований, мессир Хиссанд. Абсурдные обвинения, ничем, кстати, не подкрепленные. Кто мог вам сказать, что Воплощенная находится у меня?

Магистр задохнулся от возмущения. Наглость Ведающего, похоже, не имела ни меры, ни границ.

– Хорошо, я вам скажу, от кого узнал о вашей маленькой тайне. От орка по имени Сийгин и эрмидэйца Мэда по прозвищу Малаган. Знакомые личности?

В глазах эльфа что-то блеснуло, но он не собирался сдаваться.

– Тогда почему вы явились сюда не в компании Глашатая Ночи и Канкомарца? Почему только трое Погонщиков самого низкого ранга, а не весь орден в полном составе? – резонно спросил он.

– Не ваше дело!

– Я мог бы сказать то же самое и вообще не пустить вас в особняк. Мог ведь? Но соглашения между Облачным Домом и Ложей остаются в силе, и мне нечего скрывать…

– Рассказывай это кому-нибудь другому, тварь брехливая, – сказал Ириен Альс, переступая порог комнаты.

С лезвий мечей, которые он держал на весу, на пол капала кровь.

– Не рад меня видеть? – хладнокровно полюбопытствовал Познаватель, рассматривая окаменевшее лицо Ведающего.

Но против всех ожиданий и предположений Арьятири даже не попытался атаковать. Он развернулся и бросился бежать. Ноэль и Альс молча рванули следом.

Зеваки уже столпились вокруг выбитой двери. Улица стремительно заполнялась любопытным народом, из окон свешивались гроздья голов.

– Стража! Караул! – кричали с верхних этажей.

– Уже бегут!

– Да это не стража!

Тор, Мэд и Сийгин, провожаемые свистом и визгом толпы, вбежали внутрь, торопясь на помощь друзьям.

– Ах ты ж мать твою!..

Тор поскользнулся на ступеньках. Лестница напоминала бойню. Окровавленные трупы, кровавые брызги на стенах и кусочки мозга на потолке. Все признаки того, что здесь прошла ланга.

– Зуб даю – там внутри портал, – прошипел Малаган, звучно потянув носом пахнущий кровью воздух. – Ох, боюсь, не успеем!

Если глядеть издалека и не присматриваться, то портал, построенный усилиями Арьятири, походил на большое овальное зеркало. Блестящая рама заключала в себе вместо покрытого амальгамой стекла матово-белый, чуть мерцающий туман. Ведающий сделал все по правилам, не поскупившись на сбор артефактов, необходимых для построения стабильного портала. Ноэль сполна оценил старания эльфийского волшебника. Пожалуй, даже Ар’ара не сумел бы сотворить портал лучше. Три раковины, три золотых кольца, три костяных шара, три драгоценных камня – рубин, изумруд и алмаз. Просто, изящно и красиво, как все, что делают эльфы. А главное, невероятно удобно. Мысленно Ноэль ликовал. Все его предположения целиком сбылись.

Возле портала застыла в магическом трансе женщина в роскошном драгоценном платье, достойном королевы. Корсет сдавливал талию до кукольного размера, а к полу ниспадала широкая юбка, затканная золотыми цветами.

Ноэль не поверил своим глазам, хотя ожидал увидеть Джасс именно здесь, возле портала. И если бы не всклокоченная шевелюра, более подходящая выхваченной из драки базарной торговке, то пленницу можно было бы принять за знатную особу, до того белым, почти прозрачным казалось ее лицо. От щек и губ полностью отхлынула кровь, придавая ей вид каменной статуи, ожившей и задышавшей только благодаря волшебству. Черными провалами горели на пол-лица огромные глаза.

Ее сторожил огненноволосый эльф в длинной кольчуге.

– Джа-а-а-асс!

– Ннэлиайл! Вперед! – крикнул Арьятири, давая команду своему подручному.

Красный схватил Джасс в охапку и сделал шаг в сторону начавшего оживать портала. Туман клубился и растекался волнами нежно-голубого света.

И в этот момент с пальцев мессира Хиссанда, словно яркие брызги, слетели золотистые крошечные искорки и веселым, тоненько гудящим роем устремились к порталу. Они дикими осами вгрызлись в клочья «тумана», окрашивая его перламутрово-лиловым. Поначалу маленькие, пятнышки вкраплений стремительно разрастались, ширились, постепенно заполняя собой все пространство внутри рамы.

Тем временем в комнату ворвались один за другим четверо лангеров, за ними Кенард, а следом по лестнице уже грохотали сапоги других жаждущих поучаствовать в драке.

А портал полыхнул малиновым, и в нем по другую сторону все присутствующие в зале с изумлением увидели Ар’ару – Хозяина Сфер. Слева от Архимага в ручных оковах замер принц Яримраэн.

– …! – громко сказал Торвардин, кратко и емко выражая коллективную мысль.

Но на Ар’ару красноречие тангара не произвело ни малейшего впечатления. Он был спокоен, собран и настроен идти до конца.

– Арьятири! Тратить время на обвинения в вероломстве я не буду, а перейду прямо к делу. У тебя есть то, что нужно мне. – Маг показал на Джасс. – А у меня есть то, что пригодится тебе. Познаватель и принц – вполне равноценный обмен на Воплощенную Ильимани.

Арьятири грубо выругался, вложив в проклятие все разочарование. Мальчишка-магистр и старый хитрый волшебник сыграли на единственном недостатке стабильного портала – под влиянием магических энергий его можно было перенаправить в другое место. Что оллавернцы и проделали с блеском.

– А для того чтобы тебе было проще сделать оконча тельный выбор, я подкреплю его парочкой достойных аргументов.

«Аргументами» Хозяин Сфер обозвал Шаффа и Итана, которые как раз вломились в зал. В свою очередь, маги совсем не обиделись на патрона. Наоборот, на их лицах сияли довольные ухмылки людей, сделавших добротную, хоть и хлопотную работу и с чистой совестью рассчитывающих на заслуженную награду. Их радость разделяли еще две дюжины воинов Канкомарца – маленькая армия боевых магов Оллаверна.

– Чего же ты ждешь? – полюбопытствовал Итан.

Он, похоже, пребывал в полнейшей уверенности, что сумел загнать хитроумного ведуна в угол и заставить выполнять волю людей. Ириен напрягся, потому что, наверное, лучше всех знал повадки Арьятири. Ведающий не любил сдаваться, даже будучи припертым к стенке. И если бы речь не шла о судьбе Джасс, то Альс сполна насладился бы поражением своего давнего врага и уж точно не преминул бы добить ведуна жестокой насмешкой.

Но, как это часто бывает, доказать людям, что эльфы не любят сдаваться, у Арьятири не получилось. Злой бог судьбы в тот день решил посмеяться над планами смертных, напомнив им отведенное богами место. Сколько лет великий борец с Тьмой – маг Вир’емар-ти-Нало, знакомый Кенарду под прозвищем Тронгарс, вынашивал свой замысел, осталось тайной, но в этом зале он оказался единственным, от кого никто ничего не ждал. Из ладони ветландского отшельника и победителя провинциальных некроманток вырвалось ядовито-зеленое пламя. Он метил в Джасс, желая избавить мир от Проклятья Ильимани. И если бы не реакция Красного, – а Ннэлиайл успел дернуть ее на себя, – женщина неминуемо превратилась бы в столб огня. Огненная струя угодила в портал, и его поглотила слепящая вспышка алого огня. Настолько сильная, что на пару мгновений в глазах померкло у всех. И, пока люди честно «ловили мотыльков», протирая залитые брызнувшими слезами глаза, те, в ком текла нелюдская кровь, с ужасом разглядели, как из пылающего всеми оттенками пурпура портала вылезает демон. Демон – найрхайр, если быть совсем точным. Тут даже Альс не смог бы ошибиться. Крушителя не спутаешь ни с кем иным, потому что таких огромных зубов и когтей не найти во всех Нижних мирах. Лохматая черная шкура, разукрашенная в разных местах застарелыми сиреневыми ожогами, и сломанный клык выдавали в нежданном госте матерого воителя Преисподней. Атака Вир’емара непредсказуемым образом открыла проход в Нижние миры.

Оглядев прикипевшую от страха к полу многочисленную добычу, найрхайр облизнул синим языком лоснящиеся черные губы и прищурил пылающие раскаленной медью глаза, лишенные зрачка. Одним взмахом левой лапы демон отшвырнул в сторону Джасс и рыжего эльфа, так что те отлетели к стене. К счастью для обоих, удар пришелся тыльной стороной лапы, а не когтями в добрый локоть длиной. Но Джасс все равно безжизненно сползла по стене. Это было последнее, что успел отметить Альс, прежде чем демон устроил всем кровавую баню. Преисподняя радостно расхохоталась, разверзнув бездонную пасть. Закончились все разногласия, умерли амбиции и желания, увяли надежды и погас огонек веры. Проще удержать в голых руках пригоршню лавы из жерла вулкана, чем остановить демона. Маги дружно врезали по найрхайру силовой волной, давая возможность воинам перегруппироваться, разбиться на тройки и попытаться одолеть демона если не числом, то умением. Альс дрался плечом к плечу с Красным – Ннэлиайлом и с Итаном Канкомарцем. Получалось так себе. Найрхайр двигался немного медленнее сухайра, но силы в нем было втрое, а то и вчетверо больше. Когда про кого-то говорят – ловок и быстр, как демон, то, скорее всего, говорящий ни разу не видел настоящего демона в деле. Потому что те, кто видел, не смогут ничего толкового рассказать. Ибо сожраны. Удары мечей и огненных шаров Крушитель не принимал всерьез, почитая за комариные укусы, зато его броски почти всегда настигали цель. Очень скоро весь пол покрылся кусками плоти и кровью.

Откровенно говоря, Кенард представлял себе подвиги несколько иначе. А о сражении с демоном так и вовсе никогда не мечтал. И уже, скорее всего, никогда не будет им грезить. Вокруг рыцаря кипел ад. Оглушительный рев демона рвал барабанные перепонки, а сердце само по себе норовило выскочить из грудной клетки, горло сводило, а разум заходился в немом вопле ужаса. Кен отскочил в сторону, спасая свой череп от удара сверху, затем плюхнулся на пузо и перекатился под ногами демона, иначе быть ветландцу расплющенным в лепешку.

«Если выживу – стану в ноги эльфу кланяться», – пообещал себе Кен. А ведь он еще роптал на Альса, когда тот нещадно гонял его на тренировках, заставляя выделывать такие акробатические фигуры, до которых не в каждом балагане додумаются. А вот ведь! Пригодилась эльфья наука!

Он краем глаза заметил, как женщина в роскошном платье пришла в себя и кое-как на четвереньках пытается отползти в угол зала. Встать она не могла из-за длинного шлейфа, опутавшего ей ноги до колен. Ползла женщина тихонечко, постоянно оглядываясь на бушующего демона, но все равно каким-то образом сумела привлечь к себе его внимание.

Найрхайр, приметив лакомый кусочек, взвыл и, весь подобравшись, приготовился прыгнуть на Джасс, как кошка прыгает из засады на мышь. Вонзи демон в женщину все свои когти – от нее остались бы только кровавые тряпочки.

Остановить Крушителя не смог бы никто. Кроме Сийгина. Мастерство не пропьешь.

Он почти не целился, безошибочно угадав в выборе самой уязвимой цели. Округлые голые мясистые уши демона идеально подходили для мишени.

Первая стрела уже вонзилась в ухо, ее настигли одна за другой три родные сестры по колчану, а пятая уже оттягивала тетиву. Сложно ли орку-стрелку поднять в воздух сразу пять стрел?

Реакция Крушителя оказалась молниеносной. Он развернулся и в чудовищном прыжке вонзил зубы в левую руку орка. Жуткий хрустящий звук перегрызаемых дерева и кости смог перекрыть только дикий крик Сийгина.

Альс тут же бросился демону на спину, вонзил под лопатку левый меч, и, держась за рукоять, как ручку, правой, свободной рукой исступленно рубил плоть Крушителя, пытаясь заставить того выпустить жертву.

Демон кружился на месте юлой, пытаясь сбросить с себя седока, отбивался от наседающих магов, но от желания перекусить женщиной не отказывался, шаг за шагом приближаясь к намеченной жертве.

Мэд не стал раздумывать. Некогда. Отсюда, из этого безумия, можно было сбежать только одним способом.

«Если Арьятири и оллавернец могут менять направленность портала, то стоит и самому попробовать себя в качестве путеводителя», – лихорадочно подумал Малаган.

Эрмидэец легко подхватил Джасс, перекинул ее через плечо, как мешок с овсом. По примеру других волшебников швырнув в портал сгусток бирюзового огня, заставил тот поменять окраску на серебристо-серую. И сиганул в это странное призрачное сияние.

– Куда?! – взревел Шафф и размахнулся, чтобы поразить беглеца в спину молнией, но его опередил тангар.

Глашатай Ночи порядком выдохся, в битве с демоном, а потому промедлил с возмездием. А вот тангар попался шибко прыткий. Тор уже падал в дыру распахнутого перехода, когда молния Шаффа рассыпалась на тысячу мелких огоньков, вонзившихся в портал. И тот взорвался. Взрывом снесло часть крыши, повыбивало окна, и сверху на сражающихся посыпались сломанные стропила и дождь из черепицы.

Сам того не желая, Шафф спас положение, отрезав найрхайра от энергий Нижних миров. Демон стал слабее, медленнее и уязвимее.

Кровь демона сожгла руки Ириена до мяса, но он не чувствовал боли. Совсем. Он рубил, кромсал и колол Крушителя не помня себя, забыв обо всем на свете кроме того, что должен остановить тварь. Не позволить исчадию вырваться на улицы Ритагона, бесчинствовать в жилых кварталах. Эльф не замечал ничего, кроме загривка найрхайра, а потому не видел, куда подевалась Джасс. Главное, что она не оказалась в пасти демона…

– Итан! Ноэль! Ударим вместе! – закричал Глашатай Ночи, видя, что Крушитель всецело поглощен попытками сбросить с себя эльфа.

И они ударили, выкладываясь полностью, вычерпывая силу и не щадя себя. Синие молнии выжигали найрхайру глаза, вспарывали плоть, которая тут же вскипала, но ослепленный и смертельно раненный Крушитель продолжал сражаться. Пока совместный магический удар, как гигантский нож, не срезал найрхайру голову. Демон завалился на спину, придавливая тушей Ириена. Но эльф не смог даже закричать, ломающиеся ребра и пронзительная боль входящих в легкие осколков костей не давали ему как следует вздохнуть.

– Ирье, ты живой? – прошелестел над ухом срывающийся голос Парда.

«Где Джасс?» – хотел спросить Ириен, но сумел лишь невнятно пробормотать:

– Х-х-х-де Дш-ш-ш…

Сознание погасло, и ответа он не услышал, как не увидел врывающихся в разгромленную залу солдат герцога Норольда А также не увидел, как гвардейцы хватают всех участников грандиозного побоища, не разбирая, кто маг, кто эльф, а кто орк. Приказ был прост и доступен: вязать всех, а там начальство разберется, кто прав и кто виноват.

Ириен пересилил боль и с трудом сумел разлепить опухшие веки. Вокруг стояла темнота. Но испугаться, что остался незрячим, эльф не успел.

– Ирье?

Чуткий оньгъе сразу же отозвался на легкое шевеление друга. И зажег крошечную свечку. Теперь Ириен смог рассмотреть, что голова Парда перевязана, а правая рука распухшей колодой висит на перевязи.

– Где мы? – беззвучно спросил одними губами Альс, отмечая, что сам он лежит на матрасе, грудь плотно обмотана полосами ткани, как всегда делают при переломах ребер, а обожженные руки покрыты толстым слоем целебной мази. Кто-то пытался ему помочь.

– В тюремном лазарете. Уже третий день пошел.

– Сийгин?

– Жив. Остался без руки.

Ириен прикрыл глаза, страшась одного – разрыдаться. Не бывает лучника без левой руки. Отстрелялся Сийгин, навсегда отстрелялся.

– Кен?

– Жив-здоров, в тюрьме.

– Мэд?

– Они с Тором исчезли… хм… вместе с Джасс. В портал скакнули. Ты не видел?

– Нет.

Издохшая в муках надежда подала признаки жизни. По крайней мере, Джасс не одна, а с Малаганом и Торвардином. Они ни за что не дадут ее в обиду.

– Маги, само собой, выкрутились быстро, – пересказывал Пард события прошедших дней. – Жаль, ты не видел, как солдатики крутили руки за спиной Глашатаю Ночи и Канкомарцу и раздавали тумаков. Рожи у них были такие! Словами не описать! Арьятири тоже отмазался. А рыжий, помнишь, который Джасс держал возле портала?.. Тот, наоборот, первым делом тебе бросился на помощь. И отказался вместе с Ведуном из Ритагона драпать. Сидит сейчас на пару с нашим рыцаренком. Нас сначала в камеру бросили, но Кен крик поднял такой, что до самого герцога дошло. Явился какой-то тип с цепью на груди и велел тебя и Сийгина в лазарет волочь.

– Советник Рувин, – пояснил Альс.

– Твой знакомец? Хороший мужик, справедливый. Прислал для Сийгина лучшего целителя – культю как должно обработать. Тебя тоже лекари пользовали по высшему разряду.

– Я чувствую.

Ириен поднес к глазам и внимательно рассмотрел руки, принюхиваясь к мази. Травы подбирались с учетом расы пациента, и концентрация целебных компонентов не превышала допустимой дозы. Лекарей ритагонского герцога можно было узнать даже по таким тонкостям, как непременное исключение из состава снадобья пчелиного прополиса. Который всегда содержался в мазях, предназначенных людям.

– В чем нас обвиняют? – поинтересовался эльф.

– А хрен его знает! – пожал плечами оньгъе. – Но виселицей пока не грозили.

– Уже кое-что, – через силу улыбнулся Ириен.

– Только боюсь, что на нас спишут и демона, и разрушения – словом, всех собак повесят.

– Поглядим, – уклончиво молвил Альс.

– Сволочи! – Пард, конечно, имел в виду Оллаверн. – Интересно, сколько они уже Яримраэна в плену держат? Как мы теперь его будем вызволять?

В милосердие владыки Фэйра Ириен не верил, так же как и не рассчитывал на отцовскую слепую любовь Иланда. Не имеет права владыка поступать как отец, даже в отношении родного сына. Скорее всего, гнев его вызовет то неуважение, которое Оллаверн проявил к королевской крови Пламенного Дома. И сомнительно, чтобы Ар’ара не пошел навстречу Фэйру, невзирая на подлые штучки Арьятири. Ириен отгородился от боли своего истерзанного тела, мысль его неустанно трудилась, тасуя туда-сюда различные варианты будущего. Некогда страдать, да и незачем. Боль – всего лишь боль, и мужчине пристало терпеть ее столько, сколько потребуется. Разве нет? Сийгин, тот даже во сне не издал ни стона.

– Пард?.. – вдруг вспомнил Ириен.

– Чего тебе? Воды дать?

– Нет. Что стало с Вир’емаром? Магистры его тоже откупили?

Оньгъе сдавленно фыркнул:

– Ага. Сделают из его задницы чучело.

– Что так?

– Так голову демон до самой жопы сжевал!.. Эй! Ты осторожнее!.. Психованный ты, Альс!

Смеяться, особенно ржать, когда у тебя сломаны почти все ребра, не просто больно, а очень, очень больно. Ириен корчился, но остановиться не мог.

А утром случилось самое удивительное и невероятное, о чем ни Пард, ни Ириен не загадывали вовсе. В тесную камеру с густо зарешеченными окнами с первыми лучами солнца ворвался Драйк Дэнис.

– Вы свободны! – торжественно объявил он с порога, сияя лучезарной улыбкой совершенно счастливого человека.

– В каком смысле? – не поверил Пард. – А Кенард? А рыжий?

– Все! Его светлость подписали нужные бумаги и с вас, господа, сняты все обвинения! Сделать это было гораздо сложнее, чем в Орфиранге, все-таки провинция она и есть провинция, но я уж постарался, – радовался сын Далмэди как ребенок, получивший заветный подарок к Арамидилю.

– А в чем же нас обвиняли? – полюбопытствовал Альс, пытаясь приподняться со своего ложа.

– В демонопоклонничестве, разорении домовладения, бунте и неповиновении властям.

– И все?! – притворно изумился оньгъе. – Да, ты и в самом деле силен, парень! За такие художества полагается посажение на кол. А ты, выходит, наши задницы спас?

– Получается, – зарделся Драйк.

– Низкий тебе поклон, – прошипел из своего угла известково-бледный орк.

– Низкий поклон тебе и лорду Далмэди, – спокойно сказал Ириен. – Вернешься в Орфиранг – передашь от меня слова благодарности.

Ожидавший гораздо большего восторга и искреннего признания Драйк сначала обиделся, потом расстроился, но, немного поразмыслив, решил, что в полной мере оценить его подвиг эльфу мешают раны. Альс выглядел так, будто демон его тщательно прожевал да выплюнул. Про орка вообще разговор отдельный. Все знают, орки – твари неблагодарные и не умеющие ценить проявленное к ним добро. Оньгъе же человек по природе своей грубый и неотесанный. Где ему знать о тонкостях, принятых в обществе?

– Вы можете идти прямо сейчас, – заверил он бывших узников.

И они поспешили воспользоваться случаем… можно так сказать. Альса-то все равно пришлось нести.

Разлеживаться, дожидаясь, пока его ребра зарастут сами собой, а ожоги затянутся, Ириен не стал. Даже лишнее шестидневье казалось эльфу слишком большим сроком. Буквально изнасиловав собственное тело, он принудил его восстанавливаться втрое быстрее, чем задумано эльфьей природой. Результат вышел чудовищный, и Альс походил на восставшего из гроба мертвеца. Там, где не хватало своих сил и знаний, приходилось платить золотом. Качественные исцеляющие чары для себя, Парда и Сийгина обошлись недешево. Но руку орку не смог бы вернуть даже самый могущественный маг-лекарь.

– Не помощник я тебе более, Ирье, – спокойно сказал Сийгин, с честью и не ропща принимая свою судьбу.

– Моя вина.

– Не тебе решать, эльф, – жестко ответствовал орк. – И не мне. Ты бы сделал то же самое для меня. Я знаю.

Прав был орк-эш, прав и честен с собой и с Ириеном. Они все сделали даже больше, чем это было в силах лангеров. Никто не вправе требовать от друзей такой жертвы. И сколько бы ни петушился Пард, порываясь снова составить компанию другу, но и он понимал, что и сам загнется в дороге, и Альса свяжет по рукам своей немощью. Чары чарами, заклинания – дело хорошее, но для того чтобы колдовство превратилось в естество, потребно время, и время немалое. Познаватель плюет на законы, но на то он и Познаватель.

Сийгин нуждался в помощи, Парду требовалось отлежаться. Ириен оставил лангеров на Кена.

– Я верю, ты не подведешь, Кенард Эртэ, – сказал эльф. – Позаботься о моих друзьях.

– Все сделаю, – твердо обещал ветландец. – Не тревожься, мастер Альс.

Эльф обнял его за плечи. Не как мальчишку. Как мужчину. Своего. Равного.

Оставалось только правильно распорядиться нажитой в Ритагоне собственностью. Раз уж полюбился вечному бродяге-оньгъе славный город Ритагон, так пусть будет у него здесь свой дом, чтобы достойно встретить старость. К законнику стояла небольшая унылая очередь, но, увидев перекошенную, разукрашенную кровоподтеками и ожогами рожу эльфа, клиенты поспешили сделать вид, что собрались здесь без всякой цели. Не понадобилось ни просить, ни грозить. Чиновник и сам чуть не сбежал от посетителя в окошко, но был аккуратненько пойман Альсом за полу кафтана и возвращен на рабочее место. И пока законник старательно скрипел перышком по гербовой бумаге, от Ириена требовалось найти свидетеля, готового подписать дарственную. Как назло, найти желающего оказалось самым сложным. От эльфа шарахались, как от прокаженного, и он уже почти отчаялся найти отважного храбреца среди ритагонцев, когда Турайф – богиня встреч и разлук послала ему Ноэля Хиссанда.

Маг стоял в тени мугра, опершись плечом о ствол. Тень, отбрасываемая листвой на его лицо, легонько шевелилась. Ириен не знал, насколько сильно досталось чародею в сражении с демоном, но выглядел тот свежим и отдохнувшим, одет был в новенький, с иголочки, колет, а на поясе в отделанных серебром ножнах висел меч. К нему Ноэль подобрал пояс на заклепках. Красиво и практично. И демонстративно.

Ириен скользнул по фигуре волшебника равнодушным взглядом. Пусть стоит хоть до сошествия Антипода. Улица – место общественное, каждый волен стоять где пожелает.

– Я хочу с тобой поговорить.

Альс раздраженно дернул плечом.

– Это важно.

– Кому важно? – сварливо спросил Ириен.

– Тебе. Мне. Ей.

– Я занят…

Эльф отчаянно жаждал нахамить волшебнику, но вовремя сдержался. Его посетила причудливая мысль.

– Поговорить хочешь? – прищурился он. – Изволь. Но сначала ты засвидетельствуешь дарственную. Раз ты тут – будешь свидетелем.

Законник, завидев эльфа в компании с чародеем, едва не помер от удара.

– П-п-прошу, г-г-господа! Из-з-з-звольте ознакомиться с составленным документом.

Бегло пробежав по каллиграфическому тексту глазами, Ириен кивнул и передал свиток Ноэлю.

– Ты не собираешься возвращаться? – спросил тот, вчитываясь в суть дарения.

– Там видно будет, – уклонился от ответа эльф.

– На что ты рассчитываешь? Шафф безошибочно вычислил, где они выпали из портала. Она должна уже быть в Оллаверне.

– Тебе какое дело до того, на что я рассчитываю?

Мужчины встретились недружелюбными взглядами.

– Ты подписывай, подписывай давай. Мне некогда, – прервал Ириен затянувшееся молчание.

– Торопыга! – пробурчал Ноэль, ставя в правом нижнем уголке сложную завитушку. – Сколько времени требуется чистокровному эльфу, чтобы научиться смотреть правде в глаза?

– Решил меня наставить на путь истинный? Ну-ну!

– Нет. Я лишь взываю к голосу рассудка. Который, я верю, есть даже у такого существа, как ты.

«Ко мне, стал быть!» – обрадовался кто-то до боли знакомый.

«Сиди и не гавкай!»

– Считай, что воззвал. Дальше?

Эльф подписывался полным своим именем, и оно едва уместилось в отведенном для этого месте документа. «Выпендриваешься, красавчик!»

– Ты своей маниакальной настойчивостью способен только навредить кому угодно. Но я не позволю тебе усугубить положение Джасс. Оно и без того шаткое и сложное. Если правда то, что в Ятсоуне жрицы соверши ли подмену…

– Это – правда, – отрезал Ириен.

– Я сделаю все возможное и невозможное, чтобы с Джасс не случилось ничего… фатального.

– Чтобы Ар’ара в паре с Шаффом ее не развоплотили, ты хотел сказать, – вымученно ухмыльнулся эльф.

– Прямолинейность – отнюдь не добродетель. Я сейчас могу сделать для нее больше, чем ты. Поэтому остановись. Не досаждай Хозяину Сфер. Не мешай мне.

Альс вскинул на чародея прозрачный непроницаемый взгляд.

– Ты предлагаешь мне отречься от Джасс? Предоставить Оллаверну решать, жить ей или нет? Если это так, то ты – сумасшедший, Хиссанд.

«Отлично сказано! Враг посрамлен и бежит!»

– Ты не понимаешь, эльф. Сейчас ее спасение – я. Я дам ей все. Абсолютно все, что только может пожелать женщина… спокойствие, достойную жизнь, заботу и поддержку, понимание.

Ириен продолжал хамски скалиться. Зрелище, откровенно говоря, мерзкое для любого нормального человека.

– Она была со мной. Да! Именно так, как ты подумал. И не возражала, когда я ее… – в запале заявил Ноэль.

«Ну а кто бы возражал? Альс, детка, ты бы возражал? Заставь его снять штаны, любовничек! Не исключено, что кое-что… хи-хи… у него гораздо больше».

«…, сволочь!»

Впервые за последние сто лет Альс был совершенно согласен со своим внутренним голосом.

«Все же я на редкость похабная, бессердечная и грубая скотина», – сказал он себе.

– Если ты хотел спровоцировать меня на поединок, чтобы попытаться избавиться от моей навязчивой особы, то следовало так прямо и сказать. Мол, выходи драться, как мужчина, выбирай оружие и только смерть остановит наш бой. Я цитирую «Каноны единобория» по памяти и не ручаюсь за точность. Даже если бы Джасс не вылазила из чужих постелей последние три года… Это ничего не меняет. Ничего. Тебе понятно?

Оллавернец немного побледнел.

«Могуч, любовничек! Убил ревность на корню. Похвальное рвение».

«Точно. Утопил. В море».

– Был он с ней… х-ха… – хрюкнул эльф в нос, засовывая за пазуху свиток с дарственной. – Надо же, чудеса какие! Кто бы мог подумать…

Он бессовестно издевался над чародеем. И не ревновал. Ни капельки.

– Думай, что хочешь, – процедил Ноэль. – Но выводы надлежащие сделай.

– Уже сделал.

В первых числах месяца алхо 1695 года, в самый канун лета, Ириен кратко, почти сдержанно, попрощался с друзьями и уехал из Ритагона. Злая шутка – эльфий век, но вшестеро горше судьба Познавателя. Приходить, чтобы уйти. Найти, чтобы потерять.

Пасмурная физиономия Кенарда… Не печалься, рыцаренок. Сбудутся мечты, исполнится обещанное, и будет вдосталь битв, славы и доблести в жизни твоей, Идущий-в-Солнечном-Свете.

Крепки твои медвежьи объятия, Аннупард Шого, друг мой и соратник… тот, кто отверг вековечные догмы, обречен на необычную жизнь и удивительное посмертье. Еще встретимся, Меч-Истины.

Каменная твердость пожатия единственной руки Сийгина… Твои стрелы всегда попадали в желанную цель, и даже без руки ты не промажешь, Единственный-из-Всех. До свидания!

Путь его лежал на север. В Оллаверн. Чтобы Познаватель да не нашел дорогу в Облачный Дом?

Нет, Ириен не сломался. И не отрекся от себя. Только заглянул вглубь, в истинное зеркало души и попытался быть честным с самим собой. Пришла пора признаться – Зеленая Ложа и Оллаверн оказались сильнее, настало время решиться на последний и отчаянный шаг. Отбросить гордость и забыть о независимости. Он пойдет в услужение хоть к Ар’аре, хоть к Арьятири, лишь бы они пощадили Джасс. О большем он не станет их просить. Нет, не просить. Униженно и слезно умолять, если понадобится. Арьятири жаждет знать Истинные Имена Жизни и Смерти – он их получит. Ар’аре нужны тайные знания Познавателей – и ему не будет отказа ни в чем. Никакие тайны этого мира не стоят слезинки любимой.

Но, видно, не судьба было Ириену узреть своими глазами чудесный потаенный город людских магов. Они сами нашли его.

Как там звался этот городишко?

Долгий день только начинал клониться к закату, и от столба с красивой надписью «Город Лугарн» на пыльной траве лежала предлинная черная тень. Таких городишек по всему северному Игергарду считать – не пересчитать. Тихих, пыльных, сонных, где время остановилось на целый век, где храмы Старых богов еще считаются новыми постройками, а девушки, выходя замуж, бреют головы и до самой смерти не снимают большие пестрые платки с бахромой. Здесь можно прожить всю жизнь и ни разу не увидеть чужеземца-человека, не говоря о эльфе.

Неширокая, но каменная дорога вела через городок прямо к замку владетеля Лугарна, похожему на каменный гриб-переросток. Вдоль этой дороги стояли дома горожан. Среди них затерялся и добротный двухэтажный трактир, по совместительству постоялый двор, под громким пафосным названием «Королевский гонец».

Собственно, кроме упомянутого трактира в Лугарне из общественных зданий наличествовали только храм Аррагана и контора ростовщика. Приметы говорили, что лугаряне живут очень скучно.

Занавески на окнах шевелились, кусты за заборами подозрительно трещали, чьи-то любопытные глаза следили за каждым шагом Ониты.

Живой эльф верхом на пятнистой кобыле! Событие, как ни крути. И поглядеть есть на что, и языки почесать на полгода вперед хватит.

На вывеске «Королевского гонца» красовался тощий человечек с пером в шляпе, верхом на животном, отдаленно напоминающем помесь коровы и собаки. В такое время в питейных заведениях пусто. Хозяин деловито тер кружки застиранным полотенцем, старательно делая вид, что гость его интересует гораздо меньше, чем чистота посуды.

– Добрый вечер, – вежливо сказал Альс, подойдя к стойке. – Мне нужна комната.

– Из герцогства Лейнсрудского будете?

– Верно, – согласился тот. – Мне бы переночевать.

– Два серебряных ягра, – осторожно сказал трактирщик, пристально оглядывая пришельца с ног до головы.

Он все еще надеялся, что для наемника-нелюдя цена окажется слишком высокой. Но тот без спора полез за пазуху и извлек увесистый мешочек, приятно и мелодично звякнувший о столешницу. Кошель был полон серебра. Альс вытряс несколько монет и передвинул их к трактирщику.

– Вот четыре за два дня, и покажите мне мою комнату.

– Два дня? А что господин будет делать все это время? – спросил настойчиво хозяин, не решаясь брать серебро.

– Тебе-то какое дело? Я заплатил и делаю что хочу, – удивился эльф.

– Мне, сударь, никакого дела нету, а вот господин войт непременно заинтересуется, может даже со стражей прийти. У нас так заведено. Все чужаки должны докладывать властям, зачем в Лугарн заявились. Так уж лучше я сам доложу господину войту, что да как. Я как лучше предлагаю, господин воин. Зачем мне безобразия в заведении? – пояснил трактирщик деловито.

Ириен подумал и решил, что ничего страшного не случится, если он скажет все как есть. Ну, почти все.

– Я отправляюсь в горы.

– В наши горы? – спросил трактирщик испуганно.

– А есть еще и чужие?

В ответ – тишина. Хитрый делец торопливо ссыпал монеты в ладонь и, более ни о чем не спрашивая, проводил своего нового постояльца в комнату. Хозяин трактира попутно послал мальчишку поваренка в дом к войту.

Альс видел из окна своей комнаты, как пацан припустил огородами, только голые пятки засверкали. Эльф же растянулся на кровати, не раздеваясь, в сапогах, только отстегнув мечи, и впервые за долгое время сумел крепко заснуть.

Проснулся Ириен от осторожного стука в дверь.

– Господин эльф, вы не спите? – громовым шепотом спросил хозяин.

– Не сплю. А в чем дело? – удивился Ириен, отодвигая засов. – Чего надо?

– К вам гости, – прошелестел трактирщик, делая при этом такие дикие глаза, что они чуть не вываливались из орбит.

– Какие еще гости?

– Нежданные, – ответил за хозяина Итан Канкомарец. – Надо было выслать вперед герольда, но лорд Арьятири настоял на особой срочности.

Горло пересохло само собой. Для встречи с эльфом чародей не поленился одеться в церемониальную мантию. Арьятири ограничился серебряным поясом вестника.

– Уже снова снюхались, – зло проворчал Ириен. – Короткая у вас, у людей, память.

Но в комнату пустил. Выбрав для себя одно из неудобных, твердых, как чешуя дракона, и старых, как этот мир, кресел, расставленных вокруг стола. Круглый стол идеально подходил для предстоящих переговоров.

«Сейчас начнется торг», – решил эльф и приготовился продать себя, свой Дар, достоинство, честь, свободу и шкуру с потрохами как можно дороже. Выбить из волшебников все возможные гарантии для Джасс.

Но вместо того, чтобы начать торговаться, Арьятири тяжко вздохнул.

– Она умерла, – тихо и отчетливо сказал он. – Я сам видел тело.

– Что?!!

Альс не поверил. Ни единому слову.

– Я не верю.

– Зря, – как бы нехотя подтвердил Канкомарец. – Лорд Арьятири говорит правду. Я свидетельствую.

Ириен медленно перевел взгляд с одного на другого и обратно, и так несколько раз, пытаясь словить хитрую выдру-ложь в тот миг, когда она вынырнет из прорубей-зрачков его непримиримых врагов. Эльф молчал.

– В Уриссе мы встретили ваших друзей – Мэда Малагана и тангара Торвардина. Она умерла у них на руках, – говорил магистр Итан.

– От чего?

– Удар демона превращает человека в мясной фарш, – поморщился Арьятири.

– И все же?

В голосе Альса было столько холода, что оставалось только удивляться, отчего в комнате окна изнутри не покрылись инеем толщиной в палец.

– Кровотечение, переломы… Ни один целитель не смог бы…

– Там был Малаган…

– Пусть ты не веришь мне, но своим лангерам ты не сможешь не поверить. Скачи в Урисс и спроси их, – устало вздохнул эльфийский волшебник. Он почти сочувствовал Ириену.

– Есть более простой способ, Арья, – резко сказал тот.

Ему хватило нескольких фраз на языке, которого не знал никто из присутствующих. Впервые за несколько тысяч лет звуки древнего эл’сьера – языка Познавателей, достигли ушей чужих…

Ты удивишься, если я скажу, что нет на свете ничего омерзительнее, грязнее и тошнотворнее, чем допрашивать живое разумное существо его Истинным Именем. Словно по локоть запустить голые руки в кишащую червями мертвечину… Словно насиловать ребенка… Словно пить загнившую кровь… Познавание имеет свою обратную сторону. Ты вынудил меня… сделать это… ненавижу…

Арьятири ничего не мог поделать. Он будто превратился из опытнейшего чародея – Ведающего Зеленой Ложи, движением бровей останавливающего неистовый поток горной реки, в беспомощного голенького младенчика, вынутого беспощадными руками из теплой колыбельки. С одной стороны, это было ужасно – вдруг ощутить себя скованным по рукам и ногам одной лишь чужой волей. С другой стороны, Арьятири восхищался великой силой остроухого сородича. Только слова, ничего больше. Никаких ритуалов, редких артефактов, специфических ингредиентов, сложных пассов, запредельного сосредоточения. Одно лишь желание узнать правду. А кто может скрыть истину перед лицом Познавателя, перед властью собственного Истинного Имени? Никто.

Арьятири не посмел разозлиться на жесткое «потрошение» своего разума, когда его язык без участия воли выложил все, что Ведающий знал, о чем догадывался и подозревал. И чего скрывать, они с Итаном обязательно передрались бы за право первым выложить Ириену Альсу правду, если бы их тела не были скованы неподвижностью. Видят светлые небеса и знают предки, что эльфийский волшебник отдал бы все, чем владеет, за подобную неслыханную мощь. И теперь ему оставалось только радоваться, что Ар’аре подобный орешек тоже не по зубам. Никогда еще Арьятири не гордился своей расой, как в этот миг.

Освобождение пришло неожиданно, наполняя плоть, каждую клеточку подлинным блаженством. Ведающий отдышался и пришел в себя быстрее человека.

– Ириен, ты должен понимать, что последует вскоре. После гибели Воплощения Ильимани на континент, на земли людей обрушатся бедствия, как это бывало уже, и не единожды. Наводнения, засухи, суховеи и бураны. Да что я перечисляю… ты себе вообразить не можешь, что здесь начнется. Я перечитал столько хроник, что могу наизусть рассказывать. Женщину не вернешь, даже душа ее погибла, развоплощена силой проклятья. Никто не виноват, что ты полюбил ее и теперь потерял. Возможно, в Оллаверне ей было бы и лучше, но вы оба уперлись… Самое время похоронить старые обиды и вернуться на землю предков, самое время, поверь мне.

Арьятири говорил еще что-то, убеждая своего молчаливого оппонента всеми возможными доводами, но Альс молчал, все внутренние щиты его были непроницаемы, словно выточенные из алмазов.

Острие невидимого копья прошило грудную клетку насквозь, пригвоздив Ириена к спинке неудобного кресла, словно букашку. Не осталось легких, чтобы кричать, иначе он бы кричал от нестерпимой, немыслимой, страшной боли, разрывавшей нутро, иначе он вонзил бы зубы в губу и зашелся бы в волчьем вое.

Вредная ложь многие века живет среди людей и нелюдей. Будто чистокровный эльф может умереть своей волей, будто его может убить горе, как иных убивает удар ножом в сердце или вода, попавшая в легкие. Будь оно так, уже бы и кости Альсовы сгнили в могиле, потому что горя было в его жизни столько, что хватило бы на десяток смертей. Если бы оно так и было, то Ириен умер бы уже, отпустив свою душу в новый круг перерождений, навстречу благословенному и такому желанному забвению. Но мир лишь стал черно-серым, наполненным до самых краев непереносимой мукой.

Альс оглох, ослеп, онемел и замер на месте неподвижной статуей, глядя пустыми глазами в пространство. Он почти не слышал слов Ведающего, которые комариным звоном сквозь сон едва достигали сознания. Что-то такое непонятное бубнил Итан Канкомарец.

«Неумолимая!!!! – мысленно кричал Альс. – Госпожа моя! Неумолимая! Я зову тебя! Спаси меня! Спаси!» Но на то Госпожу и зовут Неумолимой, что молить ее бесполезно, и если даже слышит эти крики Милостивый Хозяин, все равно ничего не может сделать, ибо жизнь мужчины принадлежит только Госпоже.

«Неумолимая! Ты же обещала!»

Но молчала она…

– По-моему, он вас не слышит, Арьятири, – тихо сказал Итан, вклиниваясь в страстный монолог эльфа.

– Что?

– Он не слышит и… кажется, даже не видит.

Магистр мог поклясться, что в жизни своей не видел лица более спокойного и выражения более невозмутимого, чем у Ириена Альса. Но вместе с тем было в этом холодном равнодушии что-то страшное. Может быть, из-за судорожного подергивания зрачков, то сжимавшихся в точку, то заполнявших всю радужку, а может быть, внезапно заострившиеся черты, точь-в-точь, как у покойника, порождали неприятные мысли о безвременной могиле.

Но строптивый эльф не стал долго баловать врагов созерцанием своей душевной муки. Не говоря ни слова, он встал, механически поправил перевязь на груди и вышел вон. Молча и бесшумно, как кошка.

– Ну и что будем делать? – спросил растерянно Итан.

Арьятири подошел к окну и проследил, как Ириен выводит из конюшни лошадь, вспрыгивает в седло, пришпоривает животное и исчезает из виду. В глубине души Ведающий остался доволен.

– Подождем. Пройдет десять… Может, двадцать лет, он успокоится настолько, что сумеет рассуждать здраво… Тогда мы сможем побеседовать вновь. Что для меня, для него или для вас какие-то жалкие двадцать лет?

Канкомарец не был так уверен в словах эльфа. Но высказывать свои мысли не торопился. Не понравился ему взгляд Альса.

– А он руки на себя не наложит?

– Не-э-э-эт, – протянул Ведающий и горько усмехнулся: – Эльфы никогда не кончают жизнь самоубийством. Никогда. Это часть нашей природы.

Итан поднял тонкую бровь в знак серьезного сомнения.

Глава 9

ЗОЛОТО И ОЛОВО

Над истинной любовью не властна даже смерть.

Джасс, человек. Канун лета 1695 года

Тяжелые пески легли на грудь. Горячие сухие струйки стекают в горло, забивают трахею, сочатся в бронхи и наполняют легкие, словно пустые мешки. Нечем дышать, нельзя пошевелиться.

Да, так мы и умирали, леди Заклинательница. Погребенные заживо потоками селя, перемолотые в пыль неумолимой мясорубкой слепой стихии. Там, где стояли наши дома, теперь плещется море. Рыбы обглодали плоть с наших костей, а кости растворила соленая вода.

Она брела по молчаливым пескам, и призрачные руки тянулись из его глубин, хватали за подол, все глубже и глубже затаскивали в шелестящую бездну. Обманчиво спокойное море лениво накатывало на берег крошечные нестрашные волны, которые шептали: «Хра-га-а-а-ас-с-с, хра-га-а-а-ас-с-с-с».

Войти в прохладные горькие воды и идти, пока не станет слишком глубоко, пусть мокрая отяжелевшая одежда утянет на дно… Может, тогда утолится нестерпимая жажда, уймется дикий жар в груди. Может, тогда перестанут грезиться плачущие голоса мертвецов под курганом?

Нам тоже было больно. Нам тоже было страшно. Несчастливые в жизни, неприкаянные в смерти, неупокоенные в посмертии. Тяжелы пески. Тяжелы… Иди к нам, саламандра! Согрей нас своим жестоким огнем!

Толстуха Шерегеш жадно проглотила звездные крошки и сама канула в Заокраинный океан. Бездонная тьма над головой рухнула на тьму, лежащую под ногами, и высекла из хрупкой тишины крошечный огонечек.

Вот и костер. Не рыжим гудящим столбом поднимался он к небу, как когда-то на берегу Стиаль. Этот танец пламени не будил издали тревогу традиционным степняцким сигналом опасности.

Обычный костер, разожженный одиноким путником, которого ночь застала в пути. В Великой степи таких костров, как звезд в бархатно-черных небесах. Подходи открыто, поклонись хозяину, назови свое имя и будь гостем. Даже не сомневайся: разделят с тобой хлеб и вино – если не по-честному, то по-братски. Ну а кто сам не пьет пьянящего сока сладкой южной лозы, тот угостит чистой водой. А что? Бывают и такие. Остроухие и ясноглазые.

– Вот я и пришла к твоему костру, Унанки… Джиэссэнэ… Встречай! Иль не рад дорогой гостье? Что же ты молчишь, эльфийский муж?

– Танцуй, саламандра, коль пришла. Уголья горячи. Танцуй!

– А ты подпоешь?

– Запросто, саламандра. Твою любимую? Ветра жаркие объятья горячей огня…

Раз – шажок! Два – шажок! Боги! Оррвелл! Больно-то как! Огонь лижет мокрый подол тяжелого платья, уничтожая его роскошь, плавятся золотые цветы вышивки, капают блестящими слезинками прямо в пепел.

Она танцевала в огне, нелепо вскидывая черные от копоти руки. И не заметила, как вытекли глаза, как сгорели легкие.

– Хватит, Унанки! Как больно! Больно!

– Детка! Не помирай!

Торвардин плакал навзрыд. Большой, взрослый, сильный мужчина, одно предплечье которого было толще, чем бедро бывшей кераганской ведьмы, плакал, захлебываясь и клокоча горлом.

– Потерпи еще немножечко! Самую малость потерпи! Ты ж сильная, девочка моя!

– Хватит причитать! Перестань! Джасс, ты меня слышишь? Ты меня видишь?

Птичья морда, нос крючком, что-то кое-где торчком! Кто сказал? Сийгин-похабник. А про кого? Про Мэда Малагана – бабника и колдуна. Имел полное право.

– Ви… жу!

Ничего она не видела, кроме вращающихся медных колес, с умопомрачительной скоростью проносящихся над головой. Словно Арраган промчался на своей солнечной колеснице прямо по хрупкому женскому телу.

– Смотри на меня! Не закрывай глаза! – орал Малаган, зажав лицо Джасс между ладонями.

Голос грохочет горным обвалом. И каждое слово, будто увесистый булыжник.

– Не… кричи…

– Слушай меня…

Глаза Мэда стали перламутровыми шариками, лицо окаменело и стало бело-мраморным, с сероватыми прожилками, а потом из открытого круглого рта серебряной струйкой потекла вода. Смешно – Фонтан-Малаган.

– У тебя переломаны кости… а еще кровотечение и контузия…

Верно, костер, разведенный внутри, не остывает ни на миг.

«Это плохо. Наверное, я умру», – подумала Джасс, поражаясь собственному спокойствию.

– Джасс, ты умираешь…

«Куммунг – двуединое божество смерти, поименованное Милостивым Хозяином и Неумолимой Хозяйкой. Жену, что зачинает во чреве и в муках рожает, забирает к себе милосердно Хозяин…» Скрижали Богов. Глава 1, страница 3, 5-й абзац.

– Я попробую остановить кровь, но не могу ручаться. Никто не сможет, – продолжал Мэд. – И скоро здесь будут магистры.

«– Меня зовут Хэйбор из Голала. И я пришел сюда познакомиться с тобой, леди Джасс, – сказал голубоглазый воин. – Ты совсем не хочешь узнать, почему я это сделал?»

– Есть только один способ…

«– Лежи спокойно и ни о чем не спрашивай… Помни, мы рядом и тебе ничто не угрожает, – сказала леди Мора».

– Девушка… – едва слышно прошептал Торвардин.

«Официально браки с другими расами запрещены только у тангаров. В порядке исключения мужчина-тангар может жениться на людской женщине. Женщина-тангарка, живущая с мужчиной иной расы, лишается имени, имущества и детей-тангаров». Имлан. Брачное уложение. Раздел 2: Регламентация брачных союзов.

– Самоубийца, – уточнил эрмидэец.

«– Убийца! Убийца! – кричали невесомые призраки и тянули из песков холодные липкие руки, обвиняя, проклиная, умоляя, прощая…»

– Я попробую кое-что сделать… Это сложно, но я по пробую… Скажи только «да».

«Оставь меня в покое!» – пыталась крикнуть она, но язык не желал подчиняться.

– Скажи – да!

«Не мучай меня, Мэд Малаган! Ты же видишь – я умираю… Ты видишь? Я умираю?.. Нет!»

– Да…

Мэд сразу заподозрил неладное. Уж больно тяжелым показалось ему тело Джасс. Не по-живому тяжелым, подозрительно неподвижным и покорным. И когда они втроем выпали из портала, бывшая хатами так и осталась висеть на его плече бесчувственной ношей. До ближайшего городка ее на руках нес Тор. Опасения не просто подтвердились, они оказались хуже прогнозов. Малаган в очередной раз только подивился бабьей живучести. Мужик бы давно скопытился, а Джасс в беспамятстве продолжала цепко держаться за тонкую ниточку жизни.

Чтобы не мозолить глаза подозрительным уриссцам своим потрепанным видом, решено было найти пристанище в пригороде за городскими стенами. Но крючконосый чужеземец и тангар, да со смертельно раненной женщиной в придачу, не внушали местным никакого доверия. Не расположил к себе честных обывателей даже толстый кошель эрмидэйца. Сочувствием проникся лишь древний старик-травник, чья покосившаяся с одного угла избушка пряталась в глубине густого сада, такого же старого, как и хозяин. Травнику достало только взглянуть на Джасс, чтобы сказать:

– Не жилица ваша девка. День-два – и на погост придется нести.

Тор вскинулся, гневно огрызнулся, но дед остался при своем мнении.

– Я сам одной ногой в царстве Неумолимой, с Куммунгом почти что на «ты» здоровкаюсь. Мне ли не видать Большой Тени Хозяина? – проскрипел травник.

Глаз у деда, как у орка-лучника, даром что человек. Мэд тоже видел Тень, только себе не хотел признаваться. Он выложился полностью, когда пытался остановить внутреннее кровотечение, но особого эффекта его усилия не принесли. Сосуды рвались, как ветхое тряпье. Другое дело, что сдаваться и опускать руки маг-целитель Мэд Малаган не собирался. Оставив Джасс на попечение деда и Торвардина, он отправился на поиски чародейской лавки.

Урисс не чета Ритагону, тут от силы сыщется один-два средней руки волшебника, а уж рассчитывать, что они продают по-настоящему сильные эликсиры и заклинания, так и вовсе нечего. Мэду не повезло вдвойне. Местный колдун не только промышлял исключительно защитными артефактами и к целительству не имел ни малейшего касательства, но и в данный момент пребывал в длительном отъезде.

Дело было вечером, и делать было нечего. Разве только вернуться к отчаявшемуся Тору и, не смея глядеть тангару в глаза, сменить его у постели умирающей.

– Тпру! Куда пошла?

Неказистая кобылка со всей лошадиной ненавистью измывалась над возничим в широком сером кладбищенском балахоне. Сделав несколько шагов вперед, она сдала назад, едва не опрокидывая телегу с невысокими бортами.

– Ах ты, скотина костлявая! Скотобойня по тебе слезы льет. Колбаса недоделанная! Тока оброни мрицу на земь, ужо я тебе! – надрывался возница, лупцуя строптивицу поводьями.

Кобыла снова показала, кто хозяин положения. Телега опасно накренилась, из-под рогож вывалилась белая женская рука. По всему обитаемому миру обронить мертвеца на землю означает дурное предзнаменование. Тот непременно обречен восстать из гроба упырем.

– Животина не привыкла. Боится, – сказал Мэд. – А ты ее хлещешь почем зря.

– Других на конюшне не осталось, вот и пришлось брать какую ни попадя, – устыдился мужик. – А я чего? Мне сказано забрать померлую и в приют доставить.

Малаган как бы из праздного любопытства откинул грубую холстину. Молодая женщина, черноволосая, светлокожая, без видимых примет насилия.

– Траванулась, болезная, от несчастной любви. Шибко сохла по заезжему наемнику, а тот возьми и подайся кудысь за море. А энта дурища на себя руки наложила. Ага!

– И родня ее не забрала?

– Нетути у ней никого в Уриссе. Жила в одиночку, а ляжет в братскую могилу с нищими да бродягами.

На ночь глядя никто не станет заниматься погребением, а на рассвете все будет так, как сказал кладбищенский служитель.

– Тут нет, а где-то, может, и есть семья, отец-мать, а то и детишки.

– Може, и есть кто, но то никому не ведомо, – пожал плечами возница.

– А как звали ее?

– Ты чего полегче спроси, мил человек. Откуда мне знать?

– И то верно, – согласился Мэд.

Пожелав благополучно доставить покойницу, Малаган заспешил домой.

Безымянная самоубийца внешне ничем не напоминала Джасс. Близко посаженные глаза, вздернутый нос, пухлые маленькие губы, округлые щеки. При жизни она, должно быть, считалась красоткой. И вот поди ж ты, из-за любви, из-за какого-то наемника… Ради любви надо жить, а не умирать.

Озарение, постигшее Мэда Малагана, было сродни удару молнии с ясного неба посреди погожего дня.

Видно, Пестрые боги, позабыв о старых раздорах, скинулись в общую копилку чудес и образовали триумвират. Слепая Каийя, Турайф и Сурабай – удача, встреча и искушение накинулись на эрмидэйца, подталкивая его под локти, нашептывая на ухо и подговаривая на рискованную авантюру. Вот и не верь после этого в силу полузабытых богов.

– Ты – безумец! – ужаснулся предложению Торвардин, который смотрел на магию с нескрываемым предосуждением, доставшимся в наследство от чароустойчивых предков. – А если ничего не выйдет и ты убьешь ее?

– Джасс и так умрет, – жестко заявил Мэд. – Не сегодня, так завтра. Пророчество Матери Танян вот-вот сбудется.

– Ты думаешь, если Альс бросился на помощь Сийгину, то вышло, что он предпочел лангу?

– Выходит, что так. Мы с тобой живы, и зуб на откуп даю, что Сийгин с Пардом тоже не так уж плохо себя чувствуют. А Джасс… умирает.

– И ты считаешь, что сделав… Святое Вечное пламя, я даже выговорить это не могу… Ты считаешь, что тогда Пророчество исполнится формально, сила его иссякнет сама по себе?

– Пророчество – штука хитрая… Если хоть один человек искренне поверит в то, что оно сбылось… А еще лучше, если сам Альс… – сказал Малаган и осекся под взглядом тангара, полным ужаса и сочувствия.

– Воистину, Мэд, ты умудрился заложить ростовщику собственное сердце.

Пожалуй, эрмидэйцу стоило обидеться на друга и соратника. А может, и со всей дури дать в рожу. Если бы Торвардин не сказал что-то очень похожее на правду. Как долго еще Мэд сумеет оставаться по эту сторону человечности? Как долго сможет удержаться от последнего шага, превращающего человека в чародея? Каждый, кто получил свою силу во взрослом возрасте, а не вырос вместе с ней постепенно, обречен потерять ровно столько же, сколько приобрел. Когда ничто, кроме побед на колдовском поприще, не радует, когда мир сужается до тесного коридорчика, а ты еще помнишь его огромным и многоцветным, начинаешь потихоньку сходить с ума. Вот почему маги никогда не берут в ученики подростка старше тринадцати лет. Пусть лучше подождет до нового рождения, чем безвозвратно искалечит душу неутолимой гордыней.

– И все же попробую. Ты со мной? – требовательно спросил Мэд.

И Тор согласился. Он безропотно принес Джасс в приют – неказистую пристройку к урисскому храму Куммунга, где находилась безымянная покойница. Причитая и кусая губы, донимая Малагана вопросами и даже пытаясь ставить какие-то собственные условия. Ну что с тангара возьмешь?

– Я чувствую себя… некромантом… преступником… осквернителем могил, – бурчал Торвардин.

– Прекрати причитать! Перестань! Джасс, ты меня слышишь? Ты меня видишь?..

Мэд тряс женщину, пока она не вынырнула из океана боли и не выдохнула через силу:

– Да…

«Это правильно! Продолжай цепляться за жизнь и не сдавайся!» – мысленно приказал Малаган.

Вот они лежат рядышком: мертвая и живая, красивая и не очень, брошенная и любимая, самоубийца и живучая. Одна – поджарая, словно отлитая из бронзы, другая – обыкновенная, слегка заплывшая жирком. Будь здесь Ириен, он бы подсказал Истинные Имена обеих женщин, и ноша Мэда стала бы на порядок легче, а задача проще. А так придется искать Отражения. Отыскать то, что объединяет двух женщин, очутившихся по разные стороны Грани. Женщин, которые настолько разнятся отношением к жизни и смерти.

В старую форму можно лить и олово, и золото. Да! Вот оно!

Мэд Малаган обрел требуемое Отражение еще до полуночи. Хороший знак. Спасибо тебе, слепая Каийя!

– Ну что ж, начнем, благословясь… Помни себя! – тяжело вздохнул Мэд, чувствуя, как на его плечи ложится тяжесть целого мира со всеми его морями и горами, пустынями и лесами, озерами и болотами, людьми, орками, тангарами и эльфами, кораблями, замками, городами и хуторами, храмами и капищами.

А как же иначе? В каждом человеке и нечеловеке заключен весь мир.

– А’аш ит да кариес тил’я о…

Хватило бы только дыхания не сбиться, потому что перепутать слова у Малагана и при огромном желании не получилось бы. Заклинание уже горело лазоревым огнем перед мысленным взором, порошком жгучего перца пекло на губах, едва только он выдохнул протяжное гортанное «А». Хитрые завитушки слов, нанизанные на стальную нить воли – ожерелье безумца.

Медленно, медленно

В тигле надколотом

Плавится старое

Грешное золото.

Плавится медленно

Зелено-молодо.

Золото чистое,

Чистое олово.

Где оно добыто?

Кем оно проклято?

В горне расплавится,

Сплющится молотом.

В медном союзе

И мастера волею,

Твердою бронзой

Очутится олово.

В жарком расплаве,

В воде и на холоде

Золото так и

Останется золотом.

Что было соткано,

То ныне порвано.

Что было брошено,

То ныне собрано.

Было ли… не было,

Станет по-прежнему.

Полдень горячий

Вьюгою снежною.

Что бы там ни было,

Как бы ни сталося —

Золото золотом

Вечно останется.

В какой-то момент обе женщины стали похожи друг на друга, как близнецы, вышедшие из одного чрева. Одинаковые, словно болванки-заготовки у кукольника. А потом та, что лежала под правой рукой Мэда, стала обретать черты самоубийцы, а другая – до боли знакомое, упрямое выражение лица Джасс.

– …Ми’аро И тах!

Теперь для всего мира бывшая хатами была мертва. Пустая оболочка без души, начинающая коченеть. Никто не отличит, даже мать родная. Если бы, положим, она у Джасс была.

– Помоги мне их переодеть, – попросил Мэд.

– Святое пламя! – пролепетал тангар, прикипев к месту.

– Торопись! Демоны тебя раздери, Торвардин! Хочешь провалить мне все дело?! Нет? Тогда не стой, как соляной столб!

Мэд полагал, что после ритуала ему придется худо. Но, похоже, его не придется отскребать от пола. Мага лихорадило, руки тряслись, словно у запойного пьяницы, и все никак не удавалось застегнуть на мертвой шитое золотыми цветами платье. Еще недавно такое роскошное, а теперь превратившееся в грязную бесформенную тряпку, насквозь пропитанную кровью.

– Прости, прости меня… нет мне прощения… нету… прости… забудь… – шептал Тор дрожащими губами.

– А теперь бери ее и иди в храм, – приказал Малаган, показывая на «Джасс». – Словно ты полночи шел с покойницей на руках. Положи ее возле алтаря и рыдай, как по настоящей.

– Мэд, помилосердствуй! – взмолился тангар. – Я не смогу. Не смогу я.

– Сможешь, – жестко сказал чародей. – Поплачь обо всех женщинах. О маленьких девочках, задохнувшихся в дифтерии, о юницах, растерзанных насильниками, о молодухах, забитых мужьями и свекрами, о матерях, умерших родами, о старухах, которых родные дети заморили голодом. Поплачь о них обо всех, по ком не было пролито ни единой мужской слезы. У тебя получится, дружище!

– А ты?

– А я отнесу Джасс к деду. Будем надеяться, что тот сослепу не заметит подмены. Главное, настаивай на огненном погребении. Придумай историю потрагичнее. Про то, как тебе родичи запретили жениться на человеческой девушке, как ты ушел в наемники, как она тебя ждала и дождалась.

– …а ее злые братья подстерегли и забили насмерть?

– Тебя и учить нечему, Торвардин! – похвалил Мэд находчивого друга. – И помни, никаких глубоких могилок – только огонь. Упрись и стой на своем. Да что я тебя учу? Ты ж тангар!

– Помни себя, – сказал Мэд Малаган, прежде чем Джасс окончательно поглотила тьма, наполненная призраками.

…Маленькая девочка бежала в тумане по мокрому прохладному песку, оставляя за собой цепочку крошечных следов. Вприпрыжку, раскинув ручонки в стороны, она играла в чайку. Этих белых, крикливых и сварливых птиц она только что самозабвенно гоняла по всему пляжу, нагуляв изрядный аппетит.

– Ма-а-а-ама!

И с разбегу уткнулась в подол толстой плетеной юбки, от которой остро пахло свежей рыбой.

– Ах ты, баловница!

Не по-женски сильные жилистые руки потомственной рыбачки легко подхватили невесомое тельце малышки. Вместо лица у мамы клубился густой туман…

Помни себя… Легче сказать, чем сделать. Все так перемешалось и переплелось. Сама-то ты знаешь, кто ты такая есть? Жрица или воительница? Контрабандистка или ведьма? Или, может быть, все-таки Воплощенное Проклятие? Неужели одна и та же женщина с легкостью резала глотки по всей Великой степи и терпеливо ткала коврики для детишек нищих рыбаков? Одинокая, озлобленная на весь мир отроковица, держащая круговую оборону против жестоких храггасцев, тоже она? Слезы, пролитые на грудь убитого эльфа, ее слезы? Где заканчивается послушница, тянущая лямку ненавистного служения, и начинается хатами Джасс – мстительница и убийца?

Скажи мне, кто я такая, Хэйбор из Голала?

– Ты – забавный дикий зверек, – щурится из тьмы воин-маг. – Ты была моим плевком в Хозяина Сфер. Кукишем в кармане. Поначалу…

…Она сидит у костра, по дурацки скрючившись, сплошные ломаные линии – колени, локти, острые лопатки. В ее возрасте аймолайки становятся матерями, а у этой нет ничего округлого. Северянки поздно созревают, а Джасс наверняка чуть ли не из Хаалаана. Несмотря на густой бронзовый загар и темные глаза, она совсем не напоминает южных девушек.

– Расскажи мне о путешествиях. О Валдее.

Ну вот, начинается… Как всегда, расскажи да расскажи. Чувствуешь себя, словно старый дядюшка у деревенского очага где-нибудь в игергардской глубинке. Я и раньше не любил детей, а с возрастом совсем потерял способность разговаривать с ними запросто. Возможно, это оттого, что в Оллаверне насмотрелся на армию честолюбивых маленьких волшебников. Не передать, как быстро из приятного во всех отношениях малыша вырастает хладнокровный себялюбец, облеченный властью над Силами и мнящий себя, по меньшей мере, полубогом.

– Нечего рассказывать. Везде одно и то же. Что у нас, что в Валдее, что в Намаре. Валдея лежит по ту сторону моря Латин-Сиг, а Намар в центре Великого океана.

– И везде живут люди?

Спроси меня, где они только не живут? Людей я тоже не люблю. Потому что дошел уже до той степени цинизма, когда своих сородичей начинаешь называть «они». Я вообще никого не люблю. Ни людей, ни орков, ни эльфов, ни тангаров. Я не обязан никого любить. Но ты еще этого не поймешь, глупый детеныш.

– А ты бывал в Намаре?

Глаза круглые, как у испуганной мыши. Ты такая смешная, соплюшка.

– Один раз. Он большой, и климат там ужасный, слишком жарко. Жарче, чем здесь, в Аймоле. Сплошные дремучие джунгли, населенные чудовищами. Дымящиеся горы, изрыгающие потоки раскаленного камня, ядовитые озера.

– Ой, расскажи.

«Ой!» Надо же, как мило! А не слишком ли жирно тебе будет, детка? Да и я не заколдованный, чтоб языком без умолку трепаться. Не мальчик уже. А ведь когда-то был мальчиком, юношей, столь же честолюбивым, как и все остальные питомцы Облачного Дома. Когда это было-то? Хм… Давно. Тебе повезло, девочка, что мы с тобой разминулись столетия на три, не то бы тебе несдобровать. Во всяком случае, у тогдашнего Хэйбора рука не дрогнула бы и маленькая жрица полегла бы замертво в песок при первой же встрече. Тот Хэйбор из Голала доводил все свои задумки до конца. Ну, может быть, это я загнул и он не стал бы тебя убивать. Но одно скажу точно: он бы не стал учить тебя тратить время на заведомый проигрыш. И, конечно, ни за что не стал бы привязываться к тебе, Джасс.

– Давай уплывем в Валдею, Хэйбор, – говорит она совсем взрослым голосом. – Давай уплывем отсюда навсегда.

– Давай, ученица, – соглашаюсь я. – Навсегда.

Уплыть – это замечательно. В белую мглу, в море одиночества и забвения. В узкой погребальной лодке эльфов. Туда, где ее ждет у костра Унанки.

– Не торопись, человечек, – сказал Джиэс мягким голосом. – Всему свое время.

– Я тебя не вижу.

– Смотри сердцем, человечек. У вашего народа это великолепно получается. Слепые глаза, но зрячее сердце.

– Мне кажется, что я уже умерла.

– Нет. Ты вспоминаешь. Ты борешься. И победишь. Истинная любовь так просто не умирает.

Я так скучала по тебе, Легкий Как Перышко.

Снег крошечными перышками падает на измученную землю, тает на щеках. Какие слезы? Только снег! Первый, новорожденный, тревожащий без причины и лишающий сна. Какие горячие руки у мертвого эльфа… Он возьмет потерявшуюся между мирами взрослую девочку и поведет через снегопад, по льду бездонного озера, через лес бессонных полнолуний. И девочке больше не будет ни больно, ни страшно, ведь истинная любовь не умирает.

Все слышали?!

Все рано или поздно кончается. И хорошее, и плохое. Растает снег, треснет лед, зазеленеет лес и наступит утро.

Желтыми цветами восславит весну чудесный луг, разлегшийся пестрым сторожем под проемом двери-радуги. Узка тропинка в густой траве, и нет ей ни начала, ни конца.

– Мы уже пришли? Кто эти двое?

Тощий маргарец и старик в широкой темной хламиде. Непростой старик. Да и маргарец тоже не самый обыкновенный. Хоть на первый взгляд – хитрец, игрок и задира. На второй взгляд, кстати, тоже.

– Удружил, лангер, – ухмыльнулся старик, по-свойски хлопая эльфа по плечу.

А маргарец знай не сводил взгляда с Джасс. Разве только до дырки не проглядел.

– Из-за нее все? – спросил он старика.

– Представь себе, Элли. Так тоже бывает. Однажды люди заваривают такую кашу, что даже богам приходится наизнанку вывернуться. Мир, он ведь хрупкий и сложный. Тут не отрежешь – там не пришьешь. Вот и приходится плести сложную сеть из рождений и смертей, пока, наконец, не совьются воедино тысячи нитей. Эльфы, люди, орки, тангары… живые души… судьбы… жрицы… ланга… маги… пророки…

– Скажешь, не божье это дело? – солнечно улыбнулся Унанки.

– Самое что ни на есть, – вздохнул старик. – Одна беда – не могут боги заставить смертных выполнять их волю. Посоветовать, направить на путь, подсказать – да, но не принудить. У богов не бывает рабов. Тем паче у Создателя.

Радуга выгибает искрящуюся спину и зовет раствориться в сияющем многоцветье. Пустить корни, раскинуть руки-ветви и навеки забыть прошлую жизнь, кровавую и жестокую. Все забыть.

Но скребется назойливой мышью бессовестная мерзавка-память, горят на устах жадные поцелуи, тает под нетерпеливыми пальцами истосковавшееся по нежности тело, и истинная любовь глядит из разноцветного морока глазами, полными расплавленного серебра.

– Нет, еще не пришло время идти радужным мостом. Вернись! Не уходи! Я клянусь, любимая, что, когда пробьет твой час, не стану держать тебя насильно, не стану ковать цепи Истинных Имен! Вернись!

– Ирье…

Это новый морок застил глаза? Не серебро, а сталь в глазах, и черный шелк волос льется на белое траурное одеяние вдовы. Тонкая корона Островных королей на бледном челе, пушистые ресницы, длинные пальцы в перстнях. Так вот какая ты была, Ильимани – Белая Королева! У тебя мягкие ладони и полные сожаления сухие глаза повелительницы судеб.

– Ты простила?

– Поздно прощать. Пятьсот лет уж минуло. Можно лишь исправить то, что в моих силах. Все, даже проклятие, должно иметь предел.

– Освободи ее, мамочка! – попросил мальчик-подросток в островерхом шлеме и эльфийской блестящей кольчуге. – Ты же видишь, она невинна. То была чужая судьба.

– Пятьсот лет – слишком много для мести, – настаивал суровый воин в древних доспехах, смуглый и золотоволосый. – Освободи ее ради любви и жизни.

Джасс оглянулась. Они стояли рядом, плечом к плечу. Хэйбор из Голала и Джиэссэнэ-Унанки – воин-маг и эльф-наемник. Элливейд-Маргарец и Оррвелл-Странник – бывший раб и загадочный бог, король Анрад Быстрый и его сын – принц Лиинар. И… чуть в сторонке две незнакомые женщины. Одна в платье, расшитом пестрыми перышками, бусинками и полированными камушками. Корона из листьев, лент, цветов и веток венчала ее, пчелы вились вокруг головы золотым нимбом, а на толстых косах сидели синие и пурпурные бабочки. Она улыбнулась темно-лиловыми сияющими глазами и обняла за плечи вторую – простоволосую, широкоплечую рыбачку с крепкими грубыми руками. Праматерь и… мама.

Ильимани приблизила свое лицо к лицу Джасс и тихо-тихо, чтобы слышали только они вдвоем, сказала:

– Спи, девочка. А когда проснешься, знай: Проклятья больше не будет в этом мире. Ты вернешься на свою дорогу.

И поцеловала в лоб теплыми губами, растворяясь в золотистом сиянии теплого весеннего дня. Все ушли, каждый в собственное посмертие. А Джасс осталась наедине с ранним утром и своей собственной судьбой. Ей снился удивительный сон…

…Над Внутренним морем летел огромный черный дракон, впервые за тысячу лет застилая тенью от крыльев беспокойные воды. Низко летел, чтобы смертные в полной мере насладились его величием. Чтобы трепетали и не смели забывать о Крылатом народе. Свет двух лун и жар солнца полировали его обсидиановую броню, ветра сражались с могучими крыльями, и самая мельчайшая рыбешка в морских глубинах не ускользнула от зоркого ока. Дракон летел над землями людей так быстро, что обгонял вести о своем появлении, ширящиеся степным пожаром. Многие сочли его появление знамением, предвещающим конец мира. В какой-то степени так оно и было. Крылатый Вечный лишь довольно щурился на закаты и рассветы, сменяющие друг друга. Стал бы он срываться с веками насиженной скалы и торопиться ради какого-то паршивого Конца Света? Есть дела поважнее.

Пусть архимаги Облачного Дома не питают иллюзий. Возможно, для кого-то Оллаверн и потаенный город, но не для дракона же? Крылатый Вечный сделал несколько кругов над башнями, дожидаясь, пока на смотровую площадку самой высокой из них поднимается Ар’ара – Хозяин Сфер. Ветер, нагнетаемый крыльями дракона, едва не сбил волшебника с ног.

– ОСВОБОДИ ЭЛЬФИЙСКОГО ПРИНЦА! – пророкотал дракон, обдавая Архимага сухим, горячим жаром дыхания.

Лонгийр – Истинный Язык Творения имеет семь смыслов, но на этот раз слова Крылатого не имели скрытого подтекста и не нуждались в переводе. Дракон сказал лишь то, что собирался.

Принца вывели на морской берег. Дракон приземлился рядом. Крошечная по сравнению с черной горой тела бронированного змея фигурка Яримраэна казалась выдумкой безумного сказочника. А когда дракон подставил крыло: мол, взбирайся на спину, принц, – чародеи только ахнули. Кто из легендарных героев летал на драконе? Разве только император Нирволт. Когда это было? И было ли вообще?

Но Ярим не испугался. Вырваться на волю он бы согласился даже в когтях Крылатого.

Жаль только, он не умеет говорить на Лонгийре. Знать бы, кто позвал дракона?

А Крылатый Вечный, убедившись, что его невесомый всадник устроился под защитой пластин спинного гребня, плавно взмыл в воздух, унося бастарда владыки Фэйра домой.

«Если захочет узнать правду, пусть спросит у Альмарэ Ривелотэ, – подумалось дракону. – Хотя она не ответит. У каждой женщины должна быть своя маленькая тайна. Разве можно отказать в помощи той, чей дух стальным мотыльком летает выше любого из Крылатых Братьев?»

Говорят, в ее древнем роду хранилось заклинание, повелевающее драконами. Досужие разговоры. Нет таких заклинаний. Альмарэ Ривелотэ сочиняла чудесные стихи…

– Что за дешевый цирк, Малаган? – зло буркнул Шафф. – К чему эта история про тангарскую невесту?

– А как мы должны объяснить властям и жрецам, откуда взялось мертвое тело? – огрызнулся эрмидэец. – Пришлось соврать.

Урисс наводнили человечьи и эльфийские маги самого высокого ранга, повергнув градоначальство в ступор и шок. Хозяева постоялых дворов мигом взвинтили цены, пользуясь удобным моментом раструсить тугую мажью мошну. Обыватели ковали горячее железо быстропроходящей выгоды.

Волшебники почти весь день изучали покойницу, заставляя Мэда дрожать каждой жилкой из-за страха разоблачения. Он сделал все на совесть, выложился, прыгнул выше головы. И теперь Мэд сидел на пороге храма Двуединого и, от усталости не в силах пошевелить пальцем, наблюдал за необычной суетой, царившей в обители божества смерти.

«Пусть себе! Милостивый Хозяин не выдает своих». Жрецы, подстегнутые крупным пожертвованием Шаффа, истово молили о знаке, но Куммунг молчал, отказываясь выдать их с Малаганом общую тайну.

Было кое-что еще, безмерно тревожащее эрмидэйца. Чтобы Джасс не проснулась раньше времени и не увидела свое нынешнее лицо хоть бы и в отражении чашки воды. Если это случится, она навсегда останется в чужой личине.

Настоящая Джасс, исцеленная, хоть и не похожая на себя, крепко спала на чердаке у деда-травника. Скорее бы все закончилось. Пусть плоть самоубийцы испепелит огонь, и тогда к бывшей хатами сразу начнет возвращаться ее подлинное обличье. Не сразу, постепенно, по чуть-чуть. Только бы оллавернцы позволили сжечь тело.

Мэд не жалел ни о чем. Пусть восстановление его сил займет много месяцев, а может, и лет. Видят боги, оно того стоило! Истинная любовь не умирает.

– Обязательно сжигать? – поинтересовался Арьятири, крайне подозрительно наблюдая за обустройством погребального костра.

– Обязательно! – набычился Торвардин. – Вы не дали ей жить, так пусть Джасс скорее обретет право на новое рождение. Или вам так не терпится уязвить Альса?

И ведь не поспоришь с упрямым, непреклонным тангаром. Каждое его слово – истинная правда. И жить не давали, и с Ириена охота сбить спесь. Но, в отличие от людей, Ведающий смотрел в грядущее с оптимизмом. Воплощение Ильимани – это их забота. Вот пусть и занимаются своим делом. Познаватель Оллаверну и раньше не по зубам был, а теперь и вовсе недосягаем. Альс, разумеется, новости не обрадуется. Мягко говоря. Может, тангар прав, торопясь предать огню искалеченное тело женщины. Увидеть такое, да еще и любящему глазу… Ириен и раньше слыл чокнутым, а уж теперь никому неведомо, какими слезами отольются всем и каждому его потеря и безмерное горе.

Не надо думать, будто Ведающий злорадствовал. На против, он сочувствовал Ириену. А возможно, в чем-то даже завидовал. Надо же… Истинная любовь. Бывает ведь…

Арьятири присел рядом с Малаганом, хотя чувства и логика подсказывали ему, что эрмидэец не питает к нему ни малейшей приязни. Эльфийский Ведающий для Мэда – последнее живое существо, с которым он хотел бы говорить в этот момент.

– Может быть, следует подождать Альса? – спросил тем не менее эльф.

Эрмидэец зло хмыкнул:

– А не боязно, что Ирье с горя отправит вас всех следом на погребальный костер?

– Он обязан убедиться, что Джасс… мертва.

– Знаю я вашу искреннюю заботу, господин Арьятири, – сказал Мэд холодно.

– Что вы имеете в виду?

– Вашу ищейку – человека с незапоминающимся лицом наемного убийцы.

Неприкрытый вызов звучал в голосе Малагана, но Арьятири сделал вид, что всецело одобряет глубокую осведомленность собеседника. Улыбка снисходительного старшего брата украсила губы эльфа.

– Кто много знает, господин ис-Келлан, тот плохо и беспокойно спит. Как правило, такого человека одолевают лишние мысли, мешающие сладко почивать. Столь своевременно помянутый господин не представляет и не представлял ни малейшей угрозы Ириену. В чем-то он был весьма полезен…

– Был? – демонстративно поднял брови Мэд. – Уже?

Арьятири ничего не ответил. Не хватало еще оправдываться перед человеком. Впереди разговор с Альсом. Вот о чем следует беспокоиться по-настоящему.

Итан Канкомарец, самый недоверчивый из Круга Избранных, не сводил глаз с Мэда Малагана.

Знает ли эрмидэец, что, пытаясь спасти женщину, он сделал немыслимую для большинства магов вещь – пожертвовал всей своей силой? Бескорыстно отдал все, что имел, без всякой личной выгоды, как истинный лангер. А ведает ли Малаган, что его жертва принята и оценена по достоинству? По всей видимости, не знает и не ведает. Оно и понятно. О таком молчат наставники, и не сыскать упоминаний на страницах чародейских книг о том, как магия постепенно поглощает душу одаренного человека. И требует неустанных жертв и трудов. Со стороны кажется, будто для волшебника нет запретов и невозможного. А на деле? Далеко не каждый решился бы принять Силу, зная, что рано или поздно она пожрет его изнутри и уничтожит. Но Мэду Малагану эта участь не грозит. Теперь он не Бездна, но Колодец. Человека, способного пустить в себя пустоту, никогда не поглотит бездонная магия.

Итан не любил вспоминать о том, чем ему самому пришлось пожертвовать, чтобы стать Колодцем с чистой неиссякаемой Силой. Хоть минуло три века с той войны, а ему до сих пор по ночам не спалось.

«Ты не подозреваешь, Мэд Малаган, и не догадываешься. Но с твоим появлением наш мир стал чуть-чуть лучше. Каждый Колодец Силы есть благо для мироздания. Хоть что-то хорошее вышло из этого бардака», – удовлетворенно подумал магистр.

В гудящем погребальном пламени весело плясала саламандра. Счастливая маленькая саламандра, умудрившаяся обмануть всех – таких великих, непобедимых и могущественных. Она кувыркалась, подпрыгивала, взметая снопы искр крошечными лапками с золотистыми коготками, и смеялась над серьезными мужчинами, замершими в отдалении. Маленькая саламандра ускользнула из их цепких рук в самый последний миг. И даже хвост остался при ней. Так бывает.

Сквозь щели в полусгнивших досках, которыми было заколочено малюсенькое слуховое окошко, золотистыми струйками сочились лучики света. Они, как тоненькие иголочки, прошивали насквозь ароматный, пахнущий сухими травами воздух. Метелки, пучки, гроздья, веночки, полотняные мешочки, набитые ягодами. Они сохли прямо над головой у Джасс.

«Чистяк, булавоглав, огнецвет, мальга, сушица, кипрец, пальчатка…» – припомнилось Джасс.

Целые главы из «Царства травяного» сами собой всплывали в памяти.

«Дабы приготовить отвар из корневища пальчатки, требуется, не доводя до кипения, нагреть в инфундирке полуторное количество воды, добавить измельченного корневища и держать на водяной бане, повторяя при том «Завет целителя» пять раз подряд. Цедить отвар незамедлительно после снятия с бани».

Чему только не учат послушниц Ятсоунского храма Оррвелла, прежде чем выпустить в большой мир! Разве только механике движения небесных тел не учат.

Пошевелиться Джасс не могла – тело сковала невероятная слабость. Зато внезапно обнаружилось, что она может видеть сокрытую колдовскую силу трав. То, чего раньше не было и быть не могло. Открытие взволновало Джасс до слез. Вот! Вот она, та самая сила, данная ей от рождения и уничтоженная Проклятьем! Ничего особенного. Уровень ведьмы средних способностей. Но насколько же нынешние возможности ярче и больше, чем прежде. Чувство, сравнимое с тем, что испытывает прозревший слепец, различавший раньше лишь тьму и свет.

«Леди Мора, леди Чикола, вы хоть понимали, чего лишали меня, сучки хитромудрые?! – мысленно воскликнула Джасс. – Я могла стать настоящей, честной ведьмой! А вы.!»

Оказывается, стать собой, вернуться на свой Путь не только важно, но и невообразимо прекрасно. Люди просто не ценят данной им от рождения свободы, не осознают, как богаты и счастливы тем, что имеют. Джасс всхлипнула.

– Ты чего там?

Люк на чердак приоткрылся, и оттуда показалась взъерошенная башка Торвардина.

– То-о-ор! – пролепетала умиленная ведьма. – Дру-жище-пирожище!

– Как ты себя чувствуешь? – спросил тангар, стараясь не смотреть женщине в глаза.

– Хо-ро-шо! Только не могу пошевелиться.

– Так лежи себе. Спи. Или тебе по нужде охота?

– Нет пока.

– Как приспичит – кричи! Ага?! – И нырнул обратно вниз.

У Тора не было никаких сил смотреть на странное лицо Джасс, похожее на жутковатую мозаику из знакомых и чужих черт. Губы вроде уже прежние, а глаза непривычного цвета. Тангар молил Святое пламя только о том, чтобы она не увидела свое отражение.

– Мэд! – закричала тут же женщина. – Малаган!

– Я тут!

Осунувшаяся физиономия эрмидэйца мигом возникла из люка. Уж больно истеричные нотки были в вопле ведьмы.

– Мэд, что происходит? Мэд! Я не чувствую Узы! Что с Альсом? Он жив? Говори!!!

Малаган слегка смутился.

– Ирье жив, не кричи, – заверил он. – Дело не в нем, а в тебе.

– А что во мне не так?

– Джасс, выслушай меня. Прошу тебя.

Она закусила губу и приготовилась узнать очередную страшную правду. Но все оказалось гораздо проще. И сложнее.

– Ты стала той, кем должна была быть изначально. И Узы исчезли. Понимаешь?

Мэд положил подбородок на сложенные по-ученически руки и поглядел на женщину безвинно побитой собакой. Мол, не вели казнить…

– Значит, он меня… потерял?

– В каком-то смысле – да.

– А вдруг он решит, что я умерла? – прошептала Джасс сиплым от ужаса голосом.

– Скорее всего, – согласился эрмидэец.

– Он с ума сойдет.

– Все должны поверить в то, что ты умерла. Прежде всего, Оллаверн.

– Демоны! Мэд, как это жестоко! Ирье окончательно спятит. О чем ты думал?

Чужого цвета глаза Джасс наполнились слезами.

– О тебе, хатами. Только о тебе. На тебе живого места не осталось.

Мэд обиделся и рассказал все, как было. И о том, какой обряд он провел, и про костер, про Арьятири и его шпиона, оллавернца по имени Ноэль Хиссанд, который до крови изгрыз костяшки пальцев, глядя на ее мертвое тело. На совесть грыз чародей, чтобы не закричать и не выдать истинных чувств.

– Он тоже любит тебя…

– К демонам Хиссанда! Пусть идет лесом со своей любовью, – прорычала Джасс.

– …и он поверил. Теперь для всего мира ты мертва.

– А если мир и Оллаверн узнают, что Проклятья больше нет?

– Кто знает, но от Ар’ары и Шаффа благодарностей я бы не ждал, – ухмыльнулся Малаган. – Чтобы старые негодяи отдали какой-то бабе, прости боги, славу искоренителя проклятий? Да никогда в жизни!

– К демонам Ар’ару и Шаффа! Что теперь будет с эльфом?..

Тяжелы Узы эльфьей любви, но без них еще хуже. Болит, словно живая, давно отрезанная рука. Болят оборванные нити, связывавшие двух любящих. А неведение, словно железная клетка, в которой мечется израненная душа. Где ты, Ириен? Что с тобой?

– Когда я могу уйти? – спросила Джасс.

– Через шестидневье. Не раньше.

– Хорошо.

Чего-чего, а терпения ей не занимать. Пройти по жизни, сцепив зубы… И терпеть, терпеть, терпеть… даже тогда, когда другие будут кататься по земле, грызть камни и выть во весь голос. Так ведь, хатами Джасс? По большому счету, эту простую науку вбивали тебе всегда и везде: в Ятсоунском храме, в Храггасе, в Хатами, в хисарской яме, в Маргаре и на Керагане. Терпеть и ждать, когда ослабеет бдительность тюремщиков, когда враг совершит ошибку, когда кончится зима, когда вернется прежний облик… Докажи всему миру, что чаша твоего терпения бездонна, хатами Джасс. И ты сильнее могучих чародеев, и хитрее опытных шпионов, и мудрее долгоживущих эльфов. Сможешь?

– …смогу…

– Что ты говоришь? – переспросил Малаган.

– Ничего, Мэд. Я молчу и жду.

Я жду и молчу. Но, как только смогу без боязни заглянуть в зеркало, соберусь и уйду. Не втихую, нет. Все чин по чину. Поклонюсь в ноги Мэду Малагану и Торвардину. Нет ни слов таких, ни языка подходящего, чтоб отблагодарить их, как должно. За добро, за заботу, за верность слову. Всей жизни не хватит. Может, в следующей получится? Кто знает. Мы вместе теперь на веки вечные… Правда, Ирье?

В высокой, прогретой солнцем траве лежала, раскинув руки, женщина, в ее черных глазах отражались высокие легкие облака полуденного неба. Облака торопились на север и, словно упряжка белых коней, тянули где-то далеко позади себя тяжелый воз с долгожданными дождями. Земля истомилась по небесной влаге, земля звала грозовые ливни. Голос Джасс легко вплетался в этот нетерпеливый зов.

Оказалось, что в арсенале заклинательницы погод есть очень удобные чары, требующие лишь достойной их силы. Горечайка утолит боль, материца затворит кровь, огнецвет согреет, мальга разбудит – травы будут ложиться под ноги Познавателя, а проезжий тракт стелиться так, что тот сам, не ведая того, найдет дорогу к порогу ее дома. Так же просто, как коврики-циновки, плелись у Джасс заклинания – простые и сильные, обычное женское чародейство. Чтобы ветер дул для Альса в нужную сторону, чтобы его лошадь не охромела и не теряла подков, чтобы в шорохе дождя слышал он ее призыв, пришел к ней живой и невредимый.

«Где бы ты ни был, Ириен Альс, иди на мой зов, не сворачивая и не останавливаясь, иди и знай, что я жду тебя каждый день и час, днем и ночью. Хранимый моей любовью, ведомый моими чарами, искомый моей душою! Всегда горит для тебя огонь, всегда готов для тебя обед, всегда расстелена постель! Я так хочу! Так будет!»

Джасс крепко сжала в ладони горсть земли, беря в свидетели ее могучую жизненную силу, растерла комочки в пыль и пустила по ветру. Потом встала, встряхнула подол и вытерла руки о фартук.

Дело сделано. Эх, хорошо быть сильной ведьмой.

Невидимый наконечник копья в его груди не исчез, наоборот, стал раскаленным. Прав, тысячу тысяч раз прав был когда-то рыжий парень по имени Пард, называя эльфов чудовищами. Потому что только чудовище может выдерживать эту боль. Альс не мог есть, не мог пить, не мог говорить, не мог даже дышать, но приходилось себя заставлять делать все это насильно. Чувств больше не осталось, не осталось мыслей, не осталось желаний. Сначала он ехал туда, куда глядели невидящие глаза. И только через несколько дней… а может быть, и не дней, он понял, что путь лежит на север. Онита шагала размеренно и почти степенно. Почему на север? Он и сам того не знал. Просто, когда эльф сворачивал на юг или на восток, боль становилась еще сильнее. Если такое вообще возможно в принципе.

– Гля, гля, чего остроухий делает!

– Опа!

– Ни хрена себе!

Он зачерпнул голой рукой из колоды с варевом для свиньи и отправил кусок прямо в рот, глотая и не чувствуя вкуса. Запил из лошадиной поилки, по-звериному опустив лицо в воду.

– Может, полоумный какой?

– Ты чо, с забора упал? Да ты видел больного остроухого?

– Ну а ежели чокнутый?

– Сам ты чокнутый!..

Голоса удаляются. Ну и пусть.

Спать можно где угодно. И чем придорожная канава не постель? Кто запретит?

Он устал и сполз с седла прямо под ноги бедняжки Ониты. И уснул тяжелым сном, уподобившись камню на дне тухлого болота. Была бы его воля, то и не просыпался бы никогда. Ему снилась Джасс. Живая, смеющаяся тем самым смехом, который лишал его рассудка, заставляя говорить глупости, забывать обо всем на свете. Она бродила вокруг призраком, касалась теплыми губами его холодных растрескавшихся губ, запускала маленькие руки в его слипшиеся от многодневной грязи волосы…

– Вставай, падаль!

– Он дохлый, снимай мечи!

«Ошибаетесь, суки!»… Альс равнодушно опустил в ножны черные от крови клинки. Переступил через разделанные, как скотьи туши, трупы, едва не поскользнувшись на кишках мертвецов, и негромким свистом позвал свою лошадь. Онита успела привыкнуть к запаху и виду крови.

Кто они были? Какая разница…

Незримых ниточек Уз больше не осталось. Они не оборвались, чтоб истекать болью, их просто не было. Эльф обвенчался со смертью. Смешно…

Он мог остановиться вдруг, опустить лицо в лошадиную нечесаную гриву и разрыдаться, неловко размазывая по лицу слезы, засохшую кровь и грязь. Эти жутковатые разводы пугали всех встречных-поперечных до онемения, но Ириен забыл, для чего нужна вода, кроме питья. Занятия ненавистного не только оттого, что эта проклятая вода разжигала его боль еще сильнее, почище, чем ковш нефти разжигает костер, но и потому что каждый глоток отдалял эльфа от заветного свидания с Неумолимой…

– Мамочка, он совсем грязный.

– Да, ужасно грязный.

– А ты говорила, что эльфы всегда моются.

– Это… больной эльф.

– А ты говорила, что эльфы не болеют.

– Ну, наверное, это порченый эльф.

– А что, эльфы портятся, как сырая рыба? Отчего?

– Не знаю, детка. Может быть, от проклятья.

Несколько мгновений напряженных раздумий.

– Я больше не хочу быть эльфом.

– Ну и правильно. Мы – люди, а не эльфы…

Их лица казались ему размытыми светлыми пятнами, а голоса доносились отрывками.

«Немилосердная! Я больше не могу!» – хотелось крикнуть ему в темное небо, но из горла не вырвалось даже хрипа. Конечно! Ведь там, в груди, засело стальное горячее острие. Порой Ириену казалось, что он до сих пор сидит приколотый к спинке кресла, и двое, человек и эльф, смотрят на него и что-то говорят. Кто они, эти двое? Враги? Друзья? Чьи-то еще лица всплывали в памяти, но он не мог вспомнить, кто это такие. Да что там говорить, он не помнил даже своего собственного имени.

В конце концов осталось только одно лицо и одно имя. Бледное лицо с черными глазами, чуть припухшими веками, с широким ртом. Джасс. Некрасивая, прекрасная, единственная…

Он заново, снова и снова переживал каждый миг, когда они были вместе, начиная от первой встречи в окрестностях Хисара и заканчивая беглым взглядом перед появлением из портала Крушителя.

Почему он не древний бог-демон безумия, который возродил из ткани хаоса свою возлюбленную после ее смерти? Он ведь носит то же самое имя. Он бы заново вылепил и длинные узкие ступни, и трогательно острые коленки, и округлые бедра, плавно переходящие в тонкую талию, и нежное лоно, и совершенной формы чаши грудей, и гибкие руки, и шею, и любимое незабываемое лицо с глазами-омутами. Вылепил, чтобы сжать в объятиях и навеки соединиться со своим безумием, как тот самый бог-демон из старых, как мир, сказаний.

Тело было сильным, двужильным, телу нужно было есть и пить, телу хотелось спать, тело не могли сломать ни пытки, ни голод. Тело сотворили боги для долгой-предолгой жизни, защитив от хворей и немощной старости. Тело его было почти совершенным. А душа медленно умирала, постепенно теряя себя. Он догадался об этом не сразу, а только когда боль стала уменьшаться сама собой. «Копье» по-прежнему сидело в груди, как влитое, мир оставался черно-серым, и ничего не изменилось. Но душа, словно пережатый веревкой палец, потихоньку немела и гибла. Видимо, Неумолимая Госпожа избрала для него какую-то особую участь. Пусть будет так. Если смерть приносит успокоение, а его боль утихает, значит, Госпожа устроила игру в «холодно-горячо» и ждет его где-то впереди.

С самого раннего утра шел дождь, сначала мелкий и назойливый, но становившийся час от часу все сильнее и сильнее. Ближе к ночи это был уже не дождь, а настоящая буря. Ветер выл и хлестал в спину, ледяная вода заливала лицо. От молний, бивших из низких туч, было почти светло. Ноги у Ониты разъезжались в грязи, измученная кобыла могла в любой момент рухнуть в бурлящую жижу, придавив своего безумного хозяина. Но этого не случилось.

Чуть в сторонке от тракта он увидел маленький огонек – окно жилого дома, золотой, теплый и зовущий. Он собрался проехать мимо, но ветер вдруг сменил направление, швырнув в лицо всаднику целое ведро холодной воды и добавив еще пару мокрых жгучих оплеух от себя. Онита встала на дыбы, едва не сбросив седока, и заспешила к избушке. Обладай кобыла человеческим голосом, она бы обложила своего господина матом и объявила, что эту ночь намерена провести под крышей сарая, который имелся при одиноком строении, как и коновязь.

Ему было все равно – ночь-дождь-холод, но животное ни в чем не виновато. Ириен даже потрудился насухо обтереть лошадиную шкуру пучком соломы, но привязывать Ониту не стал.

Пошатываясь, подошел к двери в дом и еще какое-то время стоял, прислонившись холодным лбом к косяку. Стучаться и проситься переночевать было сущей глупостью. Не пустят, ежели сами в здравом уме… Впрочем, ему все равно…

Дверь была не заперта и отворилась от самого незначительного толчка, оставалось непонятным только, как ветер до сих пор не сорвал ее с петель. Он сделал шаг внутрь и замер, щурясь от резкого перехода из темноты к свету. С одежды под ноги натекла грязная лужа.

Спиной к нему возле очага стояла женщина и равномерно помешивала что-то в кастрюле длинной ложкой.

– Не стой в дверях, заходи, – сказала она голосом Джасс.

Эльф осторожно нащупал ручку за спиной и плотно затворил дверь, прислонившись к ней спиной.

– Садись, ужин почти готов.

У нее было лицо Джасс, и волосы, завязанные в тяжелый пучок низко на затылке, и руки у нее были, как у Джасс, и роста она была такого же. Он сел на лавку вполоборота, не сводя немигающего оледеневшего взгляда с женщины у очага, пока она накладывала в грубую глиняную миску что-то горячее и мясное, отрезала кусок хлеба и наливала в кружку молока из крынки, а потом выставляла все это перед ним. Ириен взял в руку ложку, черпнул из миски и… все-все вспомнил.

– Мне сказали… – сказал он ломким, как первый ледок, голосом, впервые за много дней сумев вымолвить слово.

– Я знаю, – кивнула Джасс. – Пусть все считают, что я умерла. Смотри, не обожгись, Ирье, подливка горячая.

Эльф ел медленно, словно заново узнавая вкус еды, вкус хлеба и молока. Он, оказывается, невероятно оголодал.

Джасс стало страшно. Эти потухшие глаза, обведенные черными кругами, заострившиеся до предела черты, расчесанный в кровь шрам на щеке, липкая грязная пакля вместо волос и обкусанные под корень ногти. Когда она увидела его в дверном проеме, то прокляла тот день и час, когда Мэду пришла в голову его гениальная идея. Еще немного – и от Ириена не осталось бы ничего.

Главное, сейчас сделать все так, словно ничего не случилось. Одни только боги знают, чего ей стоило сдержать крик, не броситься навстречу, не обнять и не прижать к себе, заслонив от всего мира руками, как щитами. Не разрыдаться от жалости и любви, тем самым, может быть, толкая его в бездну безумия. А говорят еще, что эльфы не сходят с ума. Достаточно одного взгляда на это истерзанное существо, чтобы понять, как ошибаются знатоки. Он уже на грани, в одном шаге от края.

– Это твоя гроза? – вдруг спросил Ириен, оторвавшись от тарелки.

– Моя, – смутилась Джасс. – Хорошая?

– Отличная. Прямо, как у настоящей ведьмы.

– А я теперь и есть настоящая ведьма, – с едва скрываемой гордостью сказала женщина.

– Поздравляю.

И он порывисто обнял Джасс, стиснув в объятиях с такой силой, что она только охнула. Откуда только силы у него берутся? Губы у Ириена отчаянно кровоточили, окрашивая поцелуй в трагические тона, но целоваться эльф не разучился, это точно. И не важно, что пахло от него отвратительно и грязен был Альс, как распоследняя свинья, руки сами, без участи разума расстегнули и содрали с него перевязь, следом на пол отправилась пропитанная грязью и потом рубашка. Они были живы, оба, и собирались друг другу это доказать немедленно, прямо сейчас. Прямо на лавке.

И доказали.

Она проснулась от звука «тюк-тюк-тюк» где-то за закрытым ставнями окном. Тело сладко ломило, и более всего хотелось поваляться в теплой постели еще немного, потягиваясь и похрустывая всеми косточками. Джасс ожидала, что одежда будет разбросана по всему дому, но, видимо, запамятовала, как оно – жить с эльфом. Ее нижняя рубашка, юбка, кофта и чулки лежали аккуратной стопочкой на кособоком табурете, а под ним стояли башмаки. И наверняка вода для умывания уже давно согрета, и с полки снято чистое полотенце, а пол помыт, равно как и посуда. Если бы женщины знали чуть больше о привычках чистокровных сидхи, верно, они бы целыми отрядами ходили за горы Натай охотиться на остроухих мужей.

Джасс неторопливо оделась, растягивая удовольствие, умылась, причесалась и выглянула за порог. Что ж там за «тюк-тюк» такой?

– Забор покосился, вот-вот завалится, – пояснил Ириен, услыхав, как скрипнула дверь, не оборачиваясь и не прерывая ударов обухом по кольям, загоняя их тем самым глубже в мокрую землю. – Никогда у тебя порядка нет.

– Ты завтракал?

– Нет. Собирай на стол, я скоро. И не стой на холоде, простудишься.

Он был недоволен и даже сварлив, а значит, совершенно здоров и телесно, и душевно. Коса волосок к волоску, чистая рубашка и наброшенный на плечи кожушок. Ну чем не хозяин маленькой фермы где-нибудь в благом и тихом Лаго-Феа?

Было одно удовольствие глядеть, как он ловко отщипывает кусочки от лепешки и быстро опустошает тарелку с кашей, запивая завтрак колодезной водой. И ничуть не портили его жуткая худоба и резкость черт, а старые шрамы, так вообще – добавляли странного, ехидного обаяния. Впрочем, похоже, в целом мире обаятельным Альса считала лишь Джасс, и то не все время подряд, а только когда он вот так вот улыбался самым краешком губ. Наглая, хитрая эльфья рожа.

– Ты знаешь, какой ты красивый? – спросила Джасс.

Подумала вслух.

– Знаю, – усмехнулся Ириен. – А для вчерашнего безумца так просто красавец писаный.

– Не сердись на Мэда. Зато я теперь свободна от проклятья.

– Я не сержусь, но пары зубов это ему будет стоить наверняка, – пообещал ворчливо эльф. – Когда-нибудь.

Она не удержалась, обхватила его плечи руками, прижалась к нему всем телом, просто от желания снова поверить в то, что он не бродит невесть где, одинокий и полубезумный, а вот он, рядом. Живой и сытый. Великие боги, что еще нужно женщине?

– Ирье, мы теперь всегда будем вместе? Всегда-всегда?

– Еще раз я такого кошмара не переживу, – уверенно заявил Ириен. – Сколько бы нам ни было отпущено времени, я больше никуда без тебя не уйду.

– Ведьма и эльф – вот так парочка, – хихикнула Джасс.

– Ничуть не хуже всех остальных парочек. Случаются мужья и жены интереснее нравом и мастью, – назидательно пробубнил он с набитым хлебом ртом.

Вот это уже было новостью, даже для нее.

– И чего – венчаться будем? – полюбопытствовала ведьма.

– А ты собиралась жить со мной во грехе? – вопросом на вопрос ответил эльф, смешно копируя чопорные интонации жрецов.

И у Джасс окончательно отлегло от сердца. Это был тот самый Ириен Альс. Ее Ириен, самый вредный, языкатый и неуживчивый эльф обитаемого мира, матершинник, задира и нахал. Самый нежный, самый заботливый, самый лучший мужчина. Ее мужчина. И плевать, что она – человек и что она умрет гораздо раньше, а перед тем состарится у него на глазах. Плевать на всё и вся. У них есть еще немного времени, у них есть любовь, а значит, оно того стоит. Верно?

Глава 10

ПОСЛЕДНИЙ ПОЗНАВАТЕЛЬ

Они жили долго и счастливо…

Ириен Альс, эльф. Лето 1701 года

На Выселках завелся упырь. Ну, всякое бывает в пограничье, и упыри, и оборотни, и другая нечисть, охочая до теплой крови. Редкий год без чудищ обходится, если и случится вдруг, что минует напасть, то люди оттого только пуще прежнего пугаются, справедливо считая, что коли сейчас пусто, то завтра станет чересчур густо. Так оно, как правило, и происходит. Год Петуха прошел на диво мирно, и от года Оленя приграничники стали ждать подвоха с удвоенной силой. Он и не разочаровал. Только позабылась болотная кукимора, как на тебе, упыря послали злые боги. Малявка Патулина с ревом примчалась от тетки с хутора, вся перемазанная грязью и кровью, долго икала, пока папаша не пригрозил снять ремень, а потом рассказала, как тетку и ее младшего сына разорвала в клочья «страшенная ужасть» с волчьими клыками, громадными огненными глазами и медвежьими когтями. Родичи и самые смелые сельчане взялись за вилы да рогатины и пошли посмотреть. Так и есть! От Елики и Толо остались только обглоданные косточки. Не успели схоронить хуторян, как «ужасть» загрызла молодую девку прямо в курятнике. От кур даже перышка не оставила, всех сожрала проклятая тварь. Выселковские почесали в маковках, пару дней думу думали и надумали позвать из крепости колдуна-ведуна. Подати они платят исправно и на ведуна тоже, кстати сказать. Сказано – сделано, отправили паренька-полуорка, понадеявшись, что не по годам шустрый малый донесет просьбу до ушей не только колдуна, но и господ из крепости. Может, те пришлют отряд.

Прошло шесть дней. Народ на Выселках сидел по домам, помаленечку молясь всем богам, а упырь в голос выл за околицей, с каждой ночью все громче и громче. Страх один да и только. Однако явился-таки из крепости чародей, и великое сидение кончилось. Будущий спаситель сельчанам не сильно приглянулся. Больно молод и выглядит несолидно, и говорит, как по писаному, да что поделаешь, хоть какой, а чаровник настоящий. С цеховой звездой, серебряным мечом и взаправдашними колдовскими амулетами, все чин по чину. Колдуна звали Шон. Просто Шон, без прозвищ и благородных приставок. Ну, Шон, так Шон, решили местные, накормили, напоили и определили на постой к вдовой Лине. Мужик в доме завсегда пригодится.

Шону пришлось вдоволь набродиться по окрестностям Выселок, диким и неприветливым к чужакам. Приграничье одним словом не опишешь. Но, если возле оплота закона и порядка – Твердыни, как немудрено называлась крепость, земля была более-менее приручена, раскроена на аккуратные лоскутки полей, украшена садами и выглядела вполне цивилизованно, то Выселки жили бок о бок с дремучим лесом, полным не только дикого зверья, но и существ более вредоносных. Лес на две неравные части делила река Танааль, и большая его половина, по ту сторону реки, могучей шкурой Лежала на склонах Ши-о-Натай. Граница с Фэйром проходила по вершинам гор, что мало кто рисковал высаживаться на правом берегу Танааль. Шон тоже не стал этого делать. Побродил туда-сюда, вглядываясь в густую стену зарослей, да и вернулся к своим делам.

Найти среди коряг, густого подлеска и высокого разнотравья одинокую могилу оказалось делом непростым даже для лучшего колдуна из последнего поколения клана Пилигримов Облачного Дома. Шон изорвал штаны, в кровь исцарапал лицо и весь изошел на матерные проклятья, прежде чем вышел к нужному месту. Что это был за человек, отчего помер и какой злой волей был после смерти превращен в упыря, Шон интересоваться не стал. Делу не поможет, а времени оставалось мало. Раз днем могила была пуста, значит, чудовище уже не боится солнечного света. А, стало быть, упырь вполне набрался силы и готов вот-вот покинуть свое подземное прибежище навсегда, чтобы сделаться смертным ужасом всей округи.

Мало надеясь на успех, Шон все же не поленился и совершил полный обряд, соблюдя все возможные тонкости ритуала закрытия могилы. Память у него была великолепная, и целые главы из чародейских книг всплывали в голове сами по себе без всякого напряжения. Там, где прочие Пилигримы потели днями и ночами, стараясь запомнить невообразимо сложную последовательность слов староаддаля, Шон схватывал на лету, поражая наставников чтением сложнейшего «Свода правил» с любого места по памяти. И никогда не ошибался. По его приблизительным прикидкам, «ужасть» должна уже вырасти до размеров взрослого кабана-секача, и справиться с ней одним лишь мечом Шон, при всей своей самоуверенности, не надеялся. Вернее, мечом колдун упыря поразить может, а вот для окончательного и бесповоротного развоплощения надобен еще особым образом заговоренный нож с костяной или деревянной рукоятью. Рукоять найти не проблема. Подходящих деревьев Шон по дороге обратно на Выселки высмотрел целых семь. Одно лучше другого. Вся сила в лезвии ножа – вот в чем задача.

Колдун вернулся в деревню и, отказавшись от законного ужина, прямиком отправился к кузнецу. И как пришел, так и ушел. Не понравился Шону кузнец, не понравились вещи, которые тот делал. Не слишком любил свое дело здоровила и первый задира в поселке, не слишком лежала его душа к огню и металлу, а лишь досталось ремесло от отца и деда с прадедом, и ничего сверх того. Шону же требовался мастер. Хотя какой мастер в приграничье? Тут всякого сброда набежало с пяти королевств: полукровки да метисы, нэх’имлан – нарушители брачного уложения, бывшие рабы и настоящие разбойники. Будь у Шона силенок побольше и какой-никакой навык, он бы и сам чего-нибудь подходящее соорудил под присмотром выселковского кузнеца.

Смурной и раздосадованный, заявился он к вдове Лине. Как ни потчевала она чародея щедро сдобренной маслом кашей, как ни подливала медовухи, Шон гнев на милость не менял и добреть лицом отказывался напрочь.

– Что за беда-то стряслась? – спросила, не выдержав тягостного молчания постояльца, словоохотливая Лина. – Неужто нету управы на чудовище?

– Есть, но мне нужен кузнец получше, чем ваш Каррил.

– А чем наш-то тебе не угодил?

– Дурак и бестолочь, – кратко и емко пояснил Шон.

Вдова не на шутку призадумалась и долго сидела с полуприкрытым, ртом, выдавая недюжинную работу мысли.

– Есть, говорят, хороший мастер, только живет он далече.

– Далече – это где? – поинтересовался Шон.

Он-то думал, что Выселки и есть край земли.

– В Низинах он живет. Выше по реке. Самое глухое место во всем приграничье, но, говорят, земли там даже получше наших будут. Там наделы вообще бесплатно дают, бери земли сколько хошь. Но житье там опасное и нелегкое. Мы тут, почитай, безбедно живем.

– И далеко эти самые Низины?

– Дня три в один конец, ежели по дороге лихих людей не повстречаешь.

– Значит, с утра я в Низины и отправлюсь.

– А мы как же? А упырь? – охнула перепуганная баба.

– Не переживай, упырь покамест занят сильно будет, ему не до вас.

– Ой ли?!

– Точно, точно тебе говорю.

Однако же староста, злой и въедливый дед Ярвен, выспросил колдуна доподлинно и про совершенный ритуал, и про чародейский нож, и, пока в его скрипучих мозгах не забрезжил тонкий лучик понимания, Шону с места сдвинуться не довелось. Так он потерял все следующее утро и принужден был здорово подогнать своего гнедого, чтоб не ночевать прямо в лесу, а до заката поспеть в поселок Данна, где с наступлением темноты за частокол чужих ни под каким предлогом не пускали. А что? Шон данновцев очень даже мог понять.

В Данне он переночевал со всеми удобствами и сумел взглянуть на работу низинского кузнеца. У одного из поселенцев имелся в хозяйстве сделанный им серп. Этого достало, чтоб колдун убедился в правильности своего решения. В Низинах он получит то, что нужно.

Следом за Данной он побывал в Бродах, где все лошади были подкованы у искомого мастера. Там же Шон узнал, что кузнеца звать Ириен, а подмастерье его – Итан-Хромоножка. На хуторе у семьи тэннри с труднопроизносимым именем колдун полюбовался на роскошный набор кухонных ножей с рукоятками в виде разных рыб, отлитых из бронзы. Спрашивать об их происхождении смысла не имело, хозяйка, рослая полукровка сама рассказала об Ириене. И тут только чародей узнал, что кузнец и не человек вовсе, а самый настоящий эльф. Разумеется, он метиске не поверил. Не из предубеждения, а зная особую любовь со стороны хуторян к несусветным выдумкам. Живя в оторванности от мира, трудно удержаться от лишних фантазий.

К вечеру четвертого дня Шон оказался на берегу Танааль. Здесь лес внезапно кончался, переходя в роскошные луга, часть из которых, стараниями переселенцев, превратились в поля, в это время года вызолоченные зреющим урожаем. Низины оказались поселком небольшим, дворов на десять. Правда, сельчане не спешили возвести частокол, а дома отделялись друг от друга и от проезжей дороги лишь плетеным тыном. Появление чужака заметили сразу. Женщины побросали свои дела и провожали Шона внимательными взглядами. Детишки семенили следом, но ближе чем на десять шагов не подходили, в любой момент готовые броситься врассыпную. Шон дружелюбно помахал им рукой. Он любил детей. Как заведено старинным обычаем, кузня и дом кузнеца стояли чуть на отшибе. Из кузни доносился равномерный звон молота, гудел горн, а горячий воздух над крышей дрожал от жара. Шон спешился, привязал гнедого к покосившейся коновязи и вежливо постучал в стену возле распахнутой двери, прежде чем переступить порог.

– Простите, добрые люди…

Внутри было нестерпимо жарко и душно. В этой обжигающей дыхание преисподней трудились двое. Невысокий парень с неестественно широкими, чуть скособоченными плечами мерно качал мехи. Его могучие, блестящие от пота руки бугрились мышцами. Второго Шон видел лишь со спины. Высокий худой мужчина, с головой, повязанной платком, сосредоточенно бил молотом по белому от накала металлическому пруту.

– Кого там демоны принесли? – спросил он, не поворачивая головы.

Парень отпустил мехи и воззрился на Шона.

– Какой-то хмырь, – сказал он после почесывания лохматой макушки и некоторого раздумья.

– Мне нужен мастер Ириен, – поторопился с ответом Шон.

Прозвание «хмырь» ему не особенно пришлось по вкусу.

– Подожди снаружи. Я сейчас занят, – не терпящим возражения тоном приказал кузнец. – Итан, чего остановился? Давай, продолжай работать.

Шон послушно вышел. Оставаться в кузне с непривычки казалось смерти подобно. Он перевел дух и заметил, что за ним наблюдает женщина. Высокая, лет тридцати с небольшим, стройная и смуглая от загара. Руки ее были в муке, и она спешно вытерла их о фартук.

– Доброго вам дня, сударыня, – вежливо окликнул ее Шон. – Я приехал с заказом для мастера Ириена. Вот жду, пока он освободится.

– Пить хотите? – спросила женщина.

Шон обрадованно кивнул. Ему зверски хотелось пить, и когда женщина принесла кружку холодной воды, он с восторгом припал к ней и жадно пил, пока не переполовинил изрядного размера сосуд. А еще он заметил, что руки у переселенки не по-крестьянски тонкие, а на запястье браслет несказанной красоты. Серебряное кружево вперемешку с золотистым поделочным камнем – не самое типичное украшение женщин приграничья. Совсем не простая дама, ох и не простая. Ладони мозолистые, шею держит высоко и кланяться не привыкла, волосы вяжет узлом, а не заплетает в косу или прячет под покров, украшения носит графиням под стать, а юбка рваная, рубашка застиранная. Угадай, кто такая?

– Спасибо, сударыня. Вы так добры.

Шон гадать не стал, а повел себя сразу, как с благородной дамой. Так-то оно вернее.

– Шэсс! Тесто подходит! Где ты там?

Это совсем молоденькая девчонка, едва только вступившая в пору женственности, лет четырнадцати, выскочила на порог и, увидав гостя, едва не свалилась с крыльца.

– Так чо?

– Иду.

Шэсс ушла в дом к подошедшему тесту, а малолетка уставилась на Шона круглыми любопытными голубыми глазами. Колдун не придумал ничего лучше, кроме как улыбнуться, и тем самым поверг деревенскую в смущение и пунцовость от голых пяток до корней светлых, чуть вьющихся у висков волос. Шон привык к такой реакции. Все местные барышни подходящего возраста только тем и занимались, что глазели и краснели. Просто напасть какая-то.

– Ну так и чего тебе понадобилось, человече? – раз дался голос за спиной колдуна.

Да так неожиданно, что Шон чуть не подпрыгнул на месте.

Не соврала тэннри с хутора. Кузнец и в самом деле был эльфом. Не полукровкой, не квартероном, а чистокровным сидхи. Он вытер потное лицо платком, снятым с головы, и Шону стали видны аккуратные заостренные уши и длинные волосы, собранные в хвост. Эльф взирал на пришельца с невозмутимым спокойствием, чуть щуря удивительно светлые глаза цвета весеннего льда или расплавленного серебра. Под этим хладным взором Шон слегка стушевался, но потом все же сумел связно объяснить кто он такой, цель своего приезда и необычайную срочность исполнения заказа.

– Маг, говоришь? Ну-ну, – покачал эльф-кузнец головой. – Мы в Низинах тоже слышали про упыря.

– Ага! – подтвердил колченогий подмастерье. – Вчерась только Грат сказывал, что в Выселках страховидла девку задрала.

Одна нога у парня выглядела нормальной, а вторая усохла в длину почти на ладонь. Итан-Хромоножка при ходьбе раскачивался из стороны в сторону, как пьяный матрос, и было видно, что каждое движение доставляет ему сплошные страдания. Глаза у Итана точь-в-точь как у сестрицы – блестящие и голубые.

– Ладно, колдун, будет тебе нож, – кивнул эльф и, заслонив глаза рукой, посмотрел куда-то за спину Шону.

На его запястье красовался точно такой же роскошный браслет, как и у женщины, с поправкой лишь на мужской узор. Шон не сразу поверил собственным глазам. Эти двое были мужем и женой. Вот так чудеса.

– Устраивай своего коня. У нас слуг тут нет. И заходи в дом, Шон. Будем ужинать, – сказал попросту кузнец. – Ночевать будешь у нас, а с утра займемся твоим оружием.

Эльф-кузнец стянул через голову насквозь пропотевшую рубаху и нагнулся, чтобы женщина – его жена, полила на спину из кувшина. Вода текла между лопаток по цветному рисунку в виде плетущейся лозы, выполненному с таким мастерством, что резные листочки казались живыми на гладкой коже. Эльф фыркал от удовольствия, а женщина смеялась. И никого они вокруг не замечали, до конца поглощенные только собой, своей веселой перебранкой. У Шэсс наготове было жесткое полотенце и чистая рубашка, она помогла справиться с завязками на рукавах, обняла и прижалась щекой к груди мужа, будто прислушиваясь к биению его сердца. А он в свою очередь обхватил ее стан ладонями. Эти двое так любили друг друга, что Шону стало завидно. Станут ли его когда-нибудь любить так же? Будет ли за что его любить? У колдунов, как известно, нет проблем только с магией, а во всем остальном они такие же люди. Шон был еще молод и не допускал мысли о том, что судьба обделит его любовью и радостью, но до сих пор как-то смутно представлял себе, как они – любовь и радость, выглядят вместе. Теперь вот увидел. Шон аккуратно кашлянул, но ни эльф, ни его жена внимания на него не обратили.

Сестра подмастерья споро накрыла квадратный толстоногий стол, усадив гостя-клиента на почетное место возле печки. Напротив колдуна устроился эльф, хромоногий Итан – по левую руку, а женщины – по правую. Из изысков на ужин имелся пирог с куриным мясом, пышный и пряный, а в остальном – сама простота: овечий сыр, молоко, зелень, каша и холодный отвар из лесных ягод. Сразу видно, что порядками здесь заправляет эльф. Шон из книг знал, что в Фэйре испокон веков едят очень просто, никаких деликатесов не придумывают, и, как утверждают очевидцы, даже эльфийский король Иланд не брезгует обычной пшенной кашей с куском ржаного хлеба. Впрочем, здесь, на самом краю обжитых людьми земель, негде было взяться разносолам и искусным поварам с соусами и подливками. Прожив год в Твердыне, Шон уже успел заглянуть голоду в глаза и привыкнуть к простой еде и скудному рациону крепости. Поэтому угощение в доме кузнеца колдун уплетал за обе щеки. Пирог получился особенно сочный и нежный, тесто пропеклось в самую меру. Мужчины, целый день тяжело и много трудившиеся, молча уничтожали съестное, не отвлекаясь на разговоры. Шон изредка поглядывал на Шэсс, пытаясь угадать ее происхождение. С одной стороны, на ноблеску не тянет – не видно породы, а с другой, образована не хуже жрицы и держать себя умеет. Девчонка во всем равнялась на хозяйку, старалась держаться чинно, не чавкала, не икала и не мяла хлеб в пальцах. Но от ее жарких призывных взглядов Шону становилось весело, и он отчаянным усилием воли сдерживал рвущийся на волю смешок.

После ужина, подобранного до последней крошки, кузнец Ириен расслабился, слегка потеплел лицом и решил расспросить Шона про житье-бытье в крепости, про его ремесло. Видно, эльфу тоже иногда хотелось почесать языком. Новости в приграничье – дело святое, и отказываться от беседы не принято ни под каким видом. К разговору быстро присоединились Итан и Гала – его сестра. Их интересовало абсолютно все, начиная с твердынских сплетен и заканчивая выселковским упырем.

Знающему человеку по вопросам, которые задает собеседник, иной раз можно узнать о нем больше, чем спрашивая самому. Этому нехитрому приему в Оллаверне Шона научили в числе первых. Так он узнал, что кузнец и его жена поселились в Низинах примерно пять лет назад, ища мирной жизни и покоя. Итан и Гала, в ту пору оставшиеся полными сиротами, приютили супругов в своем доме. Отец Итана был кузнецом, но помер молодым вслед за женой от неведомой хвори, так толком ничему увечного сына и не научив. Если бы не мастер Ириен, утверждал хромоножка, то либо померли бы они от голода, либо пришлось бы идти в батраки, которые в приграничье вровень с рабами. Эльф же, как понял Шон, в обмен на житье и пользование отцовским инструментом взялся учить парня всем премудростям кузнечного дела и, похоже, в трудах своих преуспел. Шон послушал и усмехнулся наивности парня. Эльф переживет и самого Итана, и его детишек, буде они случатся. А тот пока не понял, что иметь вечного патрона не слишком удачно для карьеры. Так и быть хромоножке подмастерьем до самой смерти.

Эльф сидел, подперев располосованную шрамами щеку кулаком, и загадочно улыбался. Радовался, видимо, что так удачно спихнул любопытных людишек на голову непонятному колдуну.

«Хотя… – припомнил Шон, – мастер Ириен безошибочно определил мага-пилигрима, едва бросив взгляд на сложный шипастый медальон».

С одной стороны, чему удивляться, когда речь идет об эльфах с их долгими жизнями. Мало ли чего довелось повидать Ириену? Может быть, и о Пилигримах слыхал. А с другой стороны, тех знатоков, что за пределами Оллаверна смогли разгадать тайные знаки на медальоне, он мог сосчитать по пальцам руки. Причем только одной. И нелюдей среди них не было. А, кроме того, в Шэсс оллавернец чувствовал немало колдовской силы. Не так чтобы много, но для устройства хорошей грозы вполне хватит. Подозрительный эльф да ведьма – странная парочка. Сплошная загадка, а не мирные переселенцы. Брачное уложение – Имлан сочетания эльфов и людей не запрещало, так как, несмотря на все различия, эти народы были достаточно близки друг другу. Но чистокровные эльфы, как правило, людскими женщинами не восхищались. Наоборот – дело обычное. Если, конечно, по душе мужчине придется мысль, что таких мужей, как он, у жены может случиться с десяток. Тому примеров не счесть и в древности, и совсем в недавнем прошлом. Временные браки – айора и эсха, к слову, придумали эльфы. Как, впрочем, и истинный брак. Интересно другое, в каком супружестве состоят Ириен и Шэсс? Если судить по браслетам, то, как минимум, в освященном, а как оно на деле, Шон понять не мог. Как не мог определить и то, нравится ему низинский эльф-кузнец или нет. В умениях и мастерстве Ириена колдун не сомневался.

Тихонько всхрапывал Итан, сопела Гала, и даже в соседней комнате, отделенной холщовой шторкой, прекратилось журчащее перешептывание на эльфийском языке. В ти’эрсоне Шон не сильно знался, но примерно представлял, что речь идет вовсе не о его скромной персоне. Слишком часто до его ушей доносились звуки поцелуев. Потом наступила зыбкая тишина летней ночи, насыщенная шорохами, стрекотом цикад, шелестом ветвей. Шон с наслаждением вдыхал запах обжитого дома, того, чего ему так не хватало большую часть жизни, проведенной если не в казарме, то в келье или в комнате гостиницы, а чаще под открытым небом. Так пахло в его родном доме. Или Шону только казалось, что так должно пахнуть. Как и большинство оллавернских воспитанников – магов, своих родителей он не помнил.

Шэсс ходила неслышно, точно зверь лесной, но Шон все равно проснулся. Рань несусветная. Серые предрассветные сумерки делали женщину похожей на серебристую тень в речном потоке. Она собиралась на рыбалку, решительно настроенная встретить зорьку с удочкой в руке. Натянула поверх прямой рубахи толстую плетеную в широкую клетку юбку, проверила снасть, но сразу не ушла. На миг замерла над спящим мужем, не то любуясь, не то печалясь, затем легко коснулась губами ниточки шрама над бровью. Кузнец продолжал видеть свои эльфьи сны и не шевельнулся. А может, эльфы и вовсе не видят снов? Шон покопался в необъятном багаже своих книжных знаний, но уяснил только, что по этому вопросу в его запасе имеется прореха. Сам он видел сны редко, и, как правило, были они скучны и безрадостны. Мастеру же Ириену сон шел на пользу, разгладив лицо от морщин, сделав его молодым, как положено эльфу, и украсив сухие бледные губы теплой хрупкой улыбкой.

– Не боязно одной-то на речку? – тихо спросил Шон, выскользнув следом за хозяйкой. – Водных прыгунов здесь полным-полно.

– Нет тут никаких прыгунов, колдун, – нехотя отозвалась женщина. – Шел бы доспал свое, пока время есть. Ирье хочет начать работу сразу после восхода солнца, а тебе еще наговоры делать. Иди спать.

И махнула раздраженно рукой, мол, сделай милость, отстань, пока не послала подальше злым путем. Суровая женщина, сразу видно, суровая и недоверчивая. Где только эльф такую нашел, в каких краях? Шон оставил хозяйку в покое, но следовать ее советам не стал, спать бы ему совсем чуть-чуть осталось. Одна маета, а впереди и вправду важное дело. Шон раньше сам не делал наговоренного оружия против нежити, знал только в теории, знал твердо, но прекрасно понимал разницу между подробным описанием ритуала в «Сводах» и работой в кузнице. Мастер Ириен, похоже, тоже знает больше, чем говорит, но вся ответственность лежит на нем, дипломированном оллавернском маге. И если не выйдет нож, то первым же от зубов и когтей упыря пострадает сам колдун.

– Ранняя пташка…

Чего больше было в хриплом голосе эльфа – одобрения или раздражения, Шон не понял, а потому ограничился неопределенным движением плеч.

– Тогда готовься, колдун, скоро начнем, – предупредил кузнец.

На скорую руку похватали из плетенки кусочки заветренного сыра, запили молоком. И все это молча. Пока Итан разводил огонь в горне, эльф предъявил Шону несколько грубых заготовок. Металл был разного качества, но волшебник безошибочно выбрал только один из слитков. Как выбрал? Просто один из кусков металла показался ему… м-м-м… чище остальных. Своему чутью Шон привык доверять. Да и эльф-кузнец выбор его без разговоров одобрил.

Молот в руках кузнеца пел вместе с колдуном, вторя его песне-речитативу мелодией чистого звона. Скоро Шон перестал бояться сбиться, молот не давал ему сменить ритм и направление течения звуков. Каждый удар превращал безликий кусок металла в прекрасное оружие, каждое слово наделяло его силой, способной разомкнуть цепь колдовства, породившего неупокоенного мертвеца. Кузнец и колдун понимали друг друга не то что с полувзгляда, а с полумысли, вместе творя небольшое чудо так, словно знали друг друга не день, а целое столетие. Каждый раз, встречаясь взглядом со светлыми глазами эльфа, Шон с восторгом ощущал их растущую общность, способную сокрушить любое зло. И когда мастер Ириен, ударив в последний раз, резко опустил новорожденное лезвие в холодную воду, колдун выкрикнул последнее слово заклинания и связь эта прервалась, Шон ощутил острую боль.

– Эх, красота-то какая! – выдохнул восхищенный хромоножка, любуясь работой.

– Спасибо тебе, мастер, – устало выдохнул Шон.

– И тебе, колдун.

Трое мужчин, потные, закопченные, усталые, завороженно смотрели, как в бочке отдыхает их стальное смертоносное дитя. Каждый отдал ему часть своих сил, и каждый видел в нем свое продолжение. Шон уже сам себе завидовал. Было чему…

Эльф резко вскинул голову и уставился в широкий дверной проем. Через несколько мгновений там показался силуэт лошади с всадником, заслонивший солнечный свет. Шон от неожиданности вздрогнул, а Итан побелел лицом. И, если колдун сразу не догадался что к чему, то по лицу хромоножки можно было читать как по писаному.

«Мы уже покойники», – говорили его круглые глаза.

Ириен скривился от досады, но вышел навстречу пришельцам без робости, Шон следом. Колдун узнал их и отчаянно пожалел, что оставил свой меч в доме. От этих ничего хорошего ждать не приходилось.

Лихих людей, да и нелюдей в приграничье всегда хватало. За всеми головорезами из Твердыни не уследишь, глаз не хватит, вот и шалят на глухих дорогах злодеи всех рас и мастей. По мере их отлова, что, к чести гарнизона, случается частенько, жизнь в крепости делается разнообразней за счет изобретательности палача и фантазии лорда-сенешаля. Особо проявивших себя на стезе кровопролития, душегубства и мучительства ждет кол, остальных просто вешают на добротных крепких виселицах.

Этих было шестеро, все верхом, все вооружены. Кто мечом, кто копьем, у одного новенький самострел. Шестеро недобитков из шайки пресловутого Слепня во главе со своим неуловимым предводителем – человеком непревзойденной жестокости. Он был разнаряжен по-княжески, в коротком зеленом колете с нефритовыми пуговицами, в штанах с шелковой шнуровкой и высоких охотничьих сапогах, и даже шапочку с соколиным пером не забыл. Граф, ни дать ни взять, если бы не кисло-брезгливое выражение тщательно культивируемого чувства превосходства, искривившее смазливую физиономию разбойника.

– Ну, вот и свиделись, кузнец, – сказал Слепень, и свита поддержала его довольным гоготом.

– Чего надо? – невозмутимо спросил эльф.

– Я послал двоих парней прижать твою бабу на реке. Пусть ребята развлекутся. – Душегуб сделал многозначительную паузу, пытаясь определить, как его слова по действуют на эльфа.

Никак. Тот остался спокоен, что твоя ледяная гора, отрешенно разглядывая Слепня, точно полет бабочки вокруг пламени свечи.

«Их шестеро, – думал Шон. – Слишком много, и нет никаких шансов. Совершенно».

– Придется тебе ответить за тех троих, которых я посылал к тебе за оружием, остроухий, – сладко промурлыкал главарь. – Еще не придумал как, но тебе не понравится. Легко ты не умрешь, это я обещаю. Может быть, шкуру с тебя спустить или, скажем, руки обрубить?

Эльф нехорошо так ухмыльнулся и совершенно бесстрастно сказал:

– Не много ли ты берешь на себя? Явился в нашу деревню, угрожаешь моей жене… Так не пойдет, Слепень.

– Мои парни на реке…

– Твои парни давно уже мертвецы. И, сдается мне, что ты тоже не заживешься, говнюк.

– Ах ты!..

Мгновение, когда в руке у эльфа оказался меч, Шон пропустил, заглядевшись на Слепня. Колдун и представить себе не мог, что Итан умудрится незаметно подсунуть в руку кузнеца оружие. Да и откуда меч в деревенской кузне? Вот и Слепень не ожидал такого оборота. Он пнул свою лошадь в бок и попытался затоптать строптивого эльфа, но резкий укол лезвием в сердце убил животное. Лошадь рухнула и подмяла под себя Слепня. Следом Ириен отрубил древко копья, нацеленного в свой живот, легко развернулся и чиркнул мечом по животу одного из разбойников. И, пока Шон пытался увернуться от ударов и стащить еще одного из нападавших с коня, на поле боя появилась Шэсс в одежде, залитой кровью, но зато с двумя мечами и самострелом. Она метила в стрелка и, всадив болт точнехонько ему в левый глаз, поделилась с Шоном трофейным оружием. Вместе они расправились еще с одним разбойником. Это оказалось легко. Еще одного убил Ириен, а последний попытался сбежать. Но Шэсс шестом подсекла ноги его лошади, и парень полетел кувырком и сломал себе шею. Ему, можно сказать, повезло. У Слепня были сломаны ноги, его дружок Плешивый утробно стонал, пытаясь руками запихнуть вываливающиеся на дорогу кишки обратно в живот. Третий, щуплый мужичонка со смешной косичкой на затылке, лежал тихо и пускал кровавые пузыри.

– У стрелка совсем новые сапоги, – деловито сказала Шэсс, едва отдышавшись. – На тебя, Итан, в самый раз.

И вытерла со лба кровавые брызги. Совсем как жница после тяжелого страдного дня.

– Эй, Гала! – позвал эльф. – Гала, слазь с крыши! Помоги брату!

Он так равнодушно и деловито перерезал глотку Плешивому, что Шону стало ясно, каким ремеслом лучше всего владеет странный эльф-кузнец помимо умения пользоваться молотом и клещами.

– Неловко вышло, Слепень, – с напускным сочувствием сказал Ириен, низко наклоняясь к покалеченному атаману. – Вот так никогда и не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

В ответ Слепень захрипел и попытался плюнуть, но только забрызгал слюной покрытый тонкой вышивкой ворот рубашки. Глаза у атамана горели звериной неутолимой яростью.

– Меня в схроне люди дожидаются… Десятка два наберется… Они отомстят… кузню спалят… бабу твою…

– Ага! Это уже интереснее. Два десятка, говоришь? И где твой схрон?

Слепень попытался расхохотаться врагу в лицо, но вышло лишь жалкое кудахтанье.

– Не хочешь говорить? – искренне удивился эльф и тут же, наступив ногой на запястье разбойника, одним движением отрубил тому кисть. – А так будешь?

Человек зашелся в диком крике боли, задергался и захрипел. Из раны хлестали тоненькие струйки крови, как из садовой лейки. Ни Шэсс, ни Итан, ни даже малолетняя девчонка не поморщились. Они занимались сапогами для подмастерья и, кажется, были поглощены только одним вопросом – права ли Шэсс, или обувка окажется мала.

– Так где твои люди прячутся? – настаивал на своем эльф. – У тебя ведь еще одна рука есть.

– За рекой… – выдохнул атаман.

– Так я тебе и поверил…

– За рекой, там ничейная земля…

– Ладно, Слепень, я ведь проверю, – пообещал Ириен.

– Будь ты проклят, – простонал тот. – Скотина остроухая.

– Буду. Как не быть? Но ты этого уже не увидишь, – спокойно молвил кузнец.

Два неуловимых взглядом взмаха мечом, фонтаны крови, страшный крик. Руки душегуба Слепня смирно лежали на земле, а его тело, извиваясь гигантским мокрым червяком, билось в недолгой, но мучительной агонии. Шон прислонился лбом к плетню, и его вывернуло наизнанку едкой желчью.

– Так ему и надо, зверю поганому, – сказала уверен но Гала. – Еще и мало. Вы б видали, что он с живыми людьми творил. Даже младенчиков не жалел, даже скотину бессловесную. Слыхали, как он Иру посулил руки отрубить? Он такое часто делал. Отрубит и бросит помирать на дороге.

Уж кто-кто, а Шон знал о злодейских привычках Слепня получше других. Видел и последствия других его жестоких выдумок. И с удовольствием полюбовался бы его казнью на площади в Твердыне. Издалека.

– Можешь забрать его голову в крепость, – предложил Ириен. – Вроде бы за него награду обещали.

– Нет! – отказался решительно Шон. – Не нужно.

– И верно. Еще протухнет по дороге.

– Точно протухнет, жарко же, – поддержала разговор Шэсс. – А может быть, господин колдун наложит какое-нибудь заклятие от гнили? Нам тут в Низинах деньги ни к чему, а вам в крепости всегда пригодятся.

Они были так искренне озабочены Шоновыми проблемами, так от всего сердца хотели помочь и сделать для заезжего колдуна хоть что-то хорошее. От их заботы ему стало не по себе. Их обоих только что чуть не убили, чуть не надругались, чуть не уничтожили, как сотни других простых переселенцев, а странную парочку больше всего волнует, получит или не получит награду Шон за убитого злодея.

– Да ты не переживай, колдун, я сам ему голову от рублю, – улыбаясь, пообещал эльф. – Ты нож-то свой забери, а то еще забудешь.

Вокруг места побоища стали собираться обитатели Низин. Мужчины топтались рядом, примериваясь к имуществу мертвецов, женщины принесли детишек и стояли в сторонке, время от времени поднимая повыше любопытное чадо, чтобы лучше были видны отрубленные руки атамана Слепня. Такое не каждый день случается. Потом староста послал кого-то за бражкой. Радостное событие поселяне решили отпраздновать как следует Переселенцы радовались избавлению от Слепня, но ничуть не удивлялись итогу схватки.

– …лошадки справные в хозяйстве завсегда пригодятся…

– …да не жалко одежи, куда ее девать? А каменья можно будет на ярмарке поменять…

– …рано отмучился, собака…

– …а таперича мастер Ир за реку сходит к схрону евонному… – с достоинством вещал Итан.

– Сам или, как в прежний раз, с бабой? – спросил староста.

– Да разве ж хозяйка его одного отпустит? Не, я думаю, вместе. Так сподручнее будет. Верно я говорю, сестренка?

– Верно, – отвечала Гала. – Хозяйка шибко заругается на мастера, ежели он в схрон сам пойдет. Я знаю. Она сразу почует и следом пойдет. Такие они завсегда, куда он – туда и она. Шибко любят друг дружку потому что.

«Ах, вот оно в чем дело! – подумал Шон. – Все дело – в любви».

И рассмеялся. Все подумали, что заезжего гостя развезло от выпивки.

Следующим утром, ничем не отличающимся от предыдущего, колдун Шон уехал из Низин. Он, конечно, попрощался с добрыми хозяевами, получил в дорогу хлеб, сыр, головку лука и ласковый взгляд от Галы.

– Как я смогу расплатиться с вами, мастер Ириен? – спросил Шон у эльфа, стоявшего, прислонившись плечом к стене своей кузни.

– Как расплатиться? Очень просто. Держи язык за зубами, колдун. Не рассказывай в крепости про то, что видел в Низинах. Раз уж ты не берешь Слепневой головы, то и говорить будет не о чем. Вот и вся моя цена. А, в общем-то, работа была интересная, вещь вышла хорошая, нужная. Разве этого мало?

– Сколько молчать-то? – буркнул Шон.

– Это на сколько сил хватит, – вздохнула Шэсс. – Постарайтесь уж, господин волшебник. Пожалуйста. Нам тут лишняя слава совершенно ни к чему.

– Хорошо, – согласился Шон. – Будь по-вашему.

– Храни тебя светлые небеса.

Шэсс коснулась его щеки теплыми губами, Ириен взмахнул на прощание рукой, к нему присоединились Итан и Гала, и все встречные низинцы спешили поклониться колдуну и настоящему герою, детишки бежали следом до самого леса. У многих штанишки держались на драгоценных нефритовых пуговицах.

А упыря Шон победил и развоплотил, заодно разыскав и уничтожив гнездо шчури – твари ядовитой и вредной и снискав заслуженную славу спасителя Выселок. И обещание свое, данное кузнецу из Низин, сдержал. До самой весны, покуда в Твердыню не явился сам Итан из Канкомара, Архимаг из Круга Избранных. Ему Шон врать не смог бы, даже если бы сильно захотел…

Зима 1701 года

Утро выдалось морозное и такое тихое, что звон от ударов заступом по промерзшей земле разносился на всю округу. Ириен начал копать еще затемно, но дело двигалось медленно, и яма, казалось, не становилась глубже. Как назло, ближе к полудню пошел снег, сухой и мелкий, как песок, поднялся ветер, и копать стало еще тяжелее.

Помогать эльфу никто не торопился. И не потому, что низинцы ленились. Одна половина деревни уже лежала на жальнике, а вторая половина едва ноги за собой тягала после болезни. Только у Ириена и остались силы, чтобы выкопать могилу для своей маленькой соседки. Родители Лукки умерли, а она долго боролась, находясь на грани жизни и смерти, но все равно ушла к Милостивому, как ни старалась, как ни выхаживала ее Джасс. Девочка умерла, Джасс сама заразилась и заболела, а Ириену пришлось хоронить несчастного ребенка. Он оставил Итана присматривать за женщинами, а сам завернул малышку в холстину и отнес на разросшееся за последний месяц кладбище.

Бум-бум-бум – стучали комья земли, ветер выл, и косы Ириена превратились в две ледяные твердые палки, молотящие по спине при каждом движении. Но эльф копал и копал, заставляя себя не думать ни о чем, поддерживая усилием воли сверкающую пустоту в голове, потому что, когда он начинал думать, накатывало такое отчаяние, какого он не испытывал с тех пор, когда считал Джасс мертвой. Глупо было бы надеяться, будто жизнь на краю земли окажется легкой. Они с Джасс не питали иллюзий с самого начала. Пожалуй, эльфу даже нравилось. И тихая размеренная жизнь, и безвестность, и достоинство его серьезного ремесла, и вид горных вершин Ши-о-Натай из окна спальни. Все, кроме людского любопытства, людских хворей, людской хрупкости.

Проклятую болезнь привез из Твердыни сын старосты, и никто из односельчан не заподозрил ничего худого от обычной простуды, которая быстро превращалась в сжигающую лихорадку и воспаление легких. Травы не помогали, от целебного козьего жира толку оказалось мало. Знахарка умерла в числе первых. Эльфу оставалось только кусать себя за локти от досады на собственную беспомощность. Его, как водится, никакая зараза не брала, людям же защиты не имелось. И Джасс тоже слегла с жаром. Он потерял счет бессонным ночам, сменяемым беспросветными днями, молитвам богам и проклятьям им же, лечебным отварам, мокрым тряпочкам на пылающем лбу Джасс, прежде чем в болезни наступил долгожданный перелом и жена пошла на поправку.

Яма получилась достаточно глубокая, чтоб ее не разрыли звери, удовлетворенно решил Ириен, оценив свои труды. Он отложил заступ в сторону. Снег полностью залепил мертвое лицо Лукки и не таял. Пришлось посиневшими пальцами счищать его, невольно касаясь твердых деревянных щек девочки. Ее мать была родом откуда-то с юга, и Лукка унаследовала смуглую, как у орки, кожу, кудрявые темные волосы и огромные карие глаза. Из нее могла вырасти настоящая красавица – королева сердец всего приграничья.

Теплая капелька скатилась по ее лбу.

«Неужели это я?» – подумал Ириен, недоверчиво потрогав собственное лицо, мокрое от слез.

«Ты плачешь, Ириен».

Он повернулся, чтоб увидеть ее. Серое платьице, босые ноги, бледные губы… Ей никогда не будет холодно, даже на самом страшном морозе, какие бывают ночами, там за рекой, на снежных склонах гор.

«Зачем ты пришла, Госпожа?» – впервые за многие-многие годы испугался он. До предательской дрожи в коленках, до ледяного пота, до темноты в глазах. Не за себя испугался.

«Давно не виделись, – спокойно сказала она. – Не бойся меня, пожалуйста. Я не за тобой. И не за твоей любимой».

Ириен перевел взгляд на мертвую девочку и едва не вскрикнул. Она была так похожа… похожа на Джасс. Где начиналось сходство и где оно заканчивалось, он понять никак не мог. Закрыл руками глаза, стараясь отогнать видение, затем открыл. Нет, нет никакого сходства между ними. Люди вообще мало похожи друг на друга.

«Но ведь рано или поздно это случится. Ты должен помнить об этом».

«Я не хочу помнить. Она для меня – все!»

«Значит, ты останешься без всего. Потом. Когда ее не станет».

«Уходи! Уходи, прошу тебя».

«Как скажешь, друг мой».

Она никогда не обижалась. Ее невозможно обидеть. Она всегда оказывалась победительницей, всегда правой. Это Ириен знал точно, он ведь был Познавателем.

Он осторожно положил Лукку в яму, прикрыл ее лицо тканью, чтоб защитить от земли. Люди в таких случаях говорили какие-то странные речи, прощались с покойником, но Ириен не знал нужных слов. Он просто вспомнил, как на Йони подарил малышке деревянного конька и как она в благодарность обняла его за шею, прижавшись на миг теплой мягкой щечкой к его щеке. От Лукки пахло пряниками, и она совершенно не боялась своего невеселого соседа-нелюдя. Это было хорошее воспоминание.

Комья земли падали вниз, словно между миром мертвых и миром живых медленно закрывалась дверь. Почему люди уходят в землю, тогда как другие расы предают своих покойников огню? Ириен слышал тысячи ответов на этот вопрос и от самих людей, и от нелюдей, и от простых селян, и от мудрецов, но ни с кем никогда не мог согласиться. И есть ли во всех погребальных обычаях хоть какой-то смысл?

«Ты сомневаешься, значит, еще не все потеряно». Какой знакомый голос!

Напротив, как раз по другую сторону засыпанной могилы, стоял Джиэс. Стоял и улыбался своей солнечной улыбкой, легкой и светлой, как теплый утренний лучик на спинке колыбели. Не было ни страшных ран на голове и груди, ни окровавленных прядей, ни стиснутых в предсмертной муке зубов. Только сияние зеленых глаз да мягкая волна русых волос.

«Джиэс?..»

«Нет, конечно, – усмехнулся тот. – Ты говоришь сам с собой, а я давным-давно стал дождем и пролился в озеро нашего детства. Помнишь?»

«Помню».

«Это хорошо. И озеро, и Мастера Фьера, и других стариканов. Они бы расстроились, если бы узнали, что ты разговариваешь с собственными призраками. Разве этому они учили тебя в Цитадели?»

«Я все помню».

«Значит, ты понимаешь, что Смерть – это призрак».

– Та, что все время приходит ко мне, она – настоящая… Или нет? Она тоже призрак?

«Стыдись, ро’а, ты уже разговариваешь вслух. По тебе плачет инисфарская лечебница для душевнобольных. Меня нет, и ее тоже нет. И никогда не было. И не будет».

– Будет, Джиэс, будет. К сожалению. Она придет за Джасс, а значит, и за мной. Но я не боюсь, я только не хочу, чтоб Джасс болела, страдала… Она боится старости, а я боюсь ее страха, и этому замкнутому кругу нет конца.

«Ты все перепутал. Это у жизни нет конца. Вспомни и скажи самое главное!»

«Что я должен вспомнить? Что?»

«Самое главное».

– Смерти – нет… – медленно вымолвил Познаватель.

Зима 1795 года от основания Ятсоуна

…Вдоволь наглядевшись на свое безупречное отражение в озере, обиженной девицей сбежала с небосвода ущербная Шерегеш, уступив почетное место золотисто-розовым вестникам грядущего рассвета. Несколько пронзительных мгновений на границе дня и ночи. И только негромкий плеск весла нарушил тишину уединенного острова. У подножия развалин донжона, среди камней горел костер, защищая от утреннего мороза одинокого странника. Он обернулся на звук шагов и даже махнул рукой, мол, милости просим к моему огню.

– Что-то ты задержался, Арьятири, – усмехнулся Ириен. – Я уж думал, ты не придешь.

Ведающий не стал отвечать на колкость. Он устроился напротив Познавателя на корягу, приготовившись к нелегкому разговору. Ириен Альс нисколько не изменился за эти годы. Те же косы стального цвета, покоящиеся на груди, те же шрамы на дочерна загорелом лице, то же упрямое выражение светлых глаз, та же самая неизменная кривая ухмылочка на узких губах. Только мечей-близнецов не видно. Простая рубаха до колен да кожаные штаны, заправленные в столь любимые Альсом короткие мягкие эльфийские сапожки.

– Я пришел поговорить.

– Самое время, Арья.

Арьятири опустил взгляд, собираясь с мыслями.

– Не переживай, я отвечу на любой вопрос, – заверил его Ириен, подкидывая новые поленья в костер. – Время еще есть. Немного совсем, но есть.

– Она… умерла? – осторожно спросил эльф.

– Да. Как и положено всем людям, – спокойно сказал Альс. – Когда пришло время – я отпустил ее.

Говорили, что Джасс прожила еще пятьдесят лет и не постарела ни на йоту, оставаясь внешне зрелой женщиной.

– Я не знаю, постарела она или нет, – ответил на не высказанный вопрос Ириен. – Для меня она всегда была самой красивой.

Его голос не дрогнул. Наоборот, говоря о жене, эльф улыбался краешком губ.

– Где ты был все это время?

– О! Арья, где я только не был. Спроси лучше, куда меня не занесло. Даже на далеком Намаре побывать довелось. Иррибар прошел от края до края. В Валдею заглянул к сородичам.

Серебро в глазах Ириена горело первозданным огнем свершенных открытий и обретенных знаний.

– Я даже на драконе летал. Представь себе! Посрамил самого Яримраэна. Я же все-таки Познаватель.

– Это я как раз помню лучше всех, – вздохнул Арьятири. – Но ты вернулся…

– У меня еще осталось одно незавершенное дело.

Когда Ведающему донесли, что через Лаго-Феа идет Ириен Альс, он сразу догадался, что застанет давнего недруга на острове Цитадели. Все Познаватели возвращаются сюда. Чтобы остаться здесь навсегда или уйти за Врата. Теперь Арьятири видел, что Ириен собирается уйти.

– Твои мечи?..

– Оставил старшему сыну Ярима. Парень подает большие надежды. Сам проверял. Кому же еще владеть мечами мастера Сэйхэ, как не эльфийскому принцу?

– А я надеялся, что ты все же прислушался к моим неустанным просьбам и послужишь нашему народу.

– Не будь мелочным, Арья. Я-то послужу. Но не одному лишь Фэйру, – усмехнулся Альс.

– Тем, что сбежишь? – начал заводиться волшебник.

– Перестань. Сто лет прошло, – отмахнулся Познаватель. – Из ланги я остался один. Старуха-райкос на могиле Сийгина уже не плодоносит, его дочери давно стали прабабками. Сломан меч Торвардина, сына Терриара, а прах его развеян ветром. Мэд Малаган упокоился на кладбище Ятсоунского храма. И Пард давным-давно спит в земле Фэйра.

Аннупард Шого, словно в насмешку над судьбой, нашел последнее пристанище в доме Яримраэна и Альмарэ Ривелотэ. Удивительную жизнь прожил Пард и смерть свою встретил в глубокой старости, обожаемый сыновьями эльфийского принца-бастарда. Единственный в целом мире оньгъе, по которому пять лет носила траур эльфья семья с чадами и домочадцами.

– Позеленел от времени даже памятник лорду-генералу, графу Кенарду Эртэ, что стоит в Ритагоне, – продолжал Ириен. – Никого не осталось. Они все ждут только меня. Ты это понимаешь, Арья? Джасс, Пард, Сийгин, Тор, Мэд, Унанки, Элливейд – все. Пока я тут удовлетворяю свое любопытство.

– Я так понимаю, что остановить тебя я не в силах.

– Точно! – рассмеялся беззлобно Альс. – Смотри.

И он провел большим пальцем по рубцу на щеке. И шрам исчез без следа.

– Хотел похвастаться именно тебе.

И без этой мальчишеской выходки – демонстрации обретенного могущества, Арьятири чувствовал невообразимую силу Познавателя. Наверное, Альс знал все Истинные Имена. Ведь почти пятьдесят лет после смерти Джасс Ириен занимался только тем, что собирал их по всему миру.

– И что ты намерен с этим делать? – полюбопытствовал Ведающий.

– Именно то, чего от меня ожидали Мастера, – лукаво ухмыльнулся Альс. – Если ты помнишь, у меня осталось еще целое Желание.

– Я думал, ты используешь его, чтобы отвратить смерть Джасс.

– Запомни, Арьятири, смерти – нет. И даже если бы она была… Я всегда считал, что каждый должен прожить свою жизнь. Свою – не чужую. И моя Джасс прожила человечью жизнь. Я не стал идти против воли Создателя. Кто я такой?

«Ты почти равен ему по силе», – устало подумал эльфийский чародей.

– Я верю, что Создателю было бы приятно знать, что сотворенный им мир будет населен свободными существами, – сказал Ириен и замолчал.

Над грядой далеких гор медленно поднималось солнце. Последний Познаватель откровенно любовался рассветом, самозабвенно впитывая всей кожей краски и чувства. Как же он любил эту прекрасную землю…

– Рад был видеть тебя, Ведун. Как любил говаривать Мастер Фьер: «Секретов меж нами не осталось». Мудрых советов на прощание давать не буду. Дурацкое это занятие.

Альс легко поднялся с насиженного местечка, забросал землей остатки костра, не надеясь на Арьятири, и взбежал по тропинке к Вратам, которые, кажется, только и ждали, когда его узкая рука коснется медного кольца. Чуть скрипнув, неприступные для всех остальных волшебников Врата Цитадели тихонько приоткрылись. Несколько мгновений Ириен стоял, прислонившись щекой к холодному дереву, потом повернулся и одним-единственным словом навсегда освободил все Истинные Имена мира. Чтобы больше никто никогда и ни над кем не смог бы обрести власти. И мироздание отозвалось на приказ последнего Познавателя. Не могло не отозваться.

А Ириен Альс шагнул в бурлящую серебряную мглу за Вратами.

Прямиком в объятия обычной человеческой женщины с черными-пречерными счастливыми глазами.

Чтобы угодить в плотное кольцо крепких мужских рук.

Она ведь ждала.

Они все ждали его.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ВСЕ О МИРЕ ДВУХ ЛУН

Боги

Великая Пестрая Мать– Праматерь всех богов.

Старые Пестрые боги

Каийя, слепая сестра Файлака – богиня удачи-неудачи.

Курайн– богиня снов и забвения.

Ракейта– бог торга и вестей.

Рудайс– бог тайн и лжи.

Сайнен– бог первой крови.

Сурабай– бог искушения и истины.

Турайф– богиня встреч и разлук.

Файлак– злой бог судьбы.

Великие Старые боги

Арраган– бог неба, властелин земли и небес.

Куммунг– двуединое божество смерти, именуемое одновременно Милостивый Хозяин и Неумолимая Хозяйка.

Оррвелл– бог-странник, бог-волшебник, покровитель магии, прародитель всего колдовства.

Сайлориан– богиня всех страстей, от любви до ненависти.

Яххан– бог-хранитель, хранитель жизни всех существ.

Языки и народы

Адди– общий язык.

Койл– язык северных народностей людей.

Логри– язык орков.

Оролирс– язык южных народностей людей.

Староаддаль– устаревший адди, язык тысячелетней давности, сильно отличающийся от современного.

Ти’эрсон– классический язык эльфов Фэйра.

Химман– язык эльфов Даррана.

Эйлсоон– язык тангаров.

Эл’сьер– тайный язык Познавателей.

Тангары

Мореходы– торговый народ.

Горные тангары– клан отверженных, исповедующих веру в Подгорные Силы. Живут в замкнутых поселениях вокруг рудников.

Оседлые тангары– самая многочисленная часть народа, живущая либо отдельными кварталами, либо отдельными городками. Подчиняются цеховым старшинам и религиозным старейшинам.

Тангары– огнепоклонники. Называть гномами считается тягчайшим оскорблением.

Продолжительность жизни – не более 150 лет.

Орки

Невысокие, стройные, смуглые или меднокожие, глаза янтарно-нефритового цвета, заостренные уши, черные блестящие волосы.

Многочисленный народ, состоящий из множества кланов, разделенных на касты.

Кэву– высшая каста – «горцы». Тату – красно-черный сокол.

Ко-мер– средняя каста – «дневные». Тату – сине-зеленая змея.

Талусс– низшая каста – «ночные». Тату – черный цветок.

Продолжительность жизни – чуть более 100 лет.

Эльфы (самоназвание сидхи)

Народ долин.

Высокие, худощавые, светлокожие, волосы жесткие, прямые, всех возможных цветов, уши заостренные.

Национальное королевство – Фэйр.

Владыка Иланд из династии Андараль.

Столица – Тинитониэль.

Продолжительность жизни – до 550 лет.

Люди

Самая многочисленная раса.

В некоторых неканонических легендах утверждается, что изначально весь мир населяли только люди, но боги разделили их на четыре разные расы в наказание за четыре смертных греха – братоубийство, гордыню, нетерпимость и жадность.

Королевства: Игергард, Оньгъен, Тассельрад, Маргар, Аймола, Ветланд, Кьентри.

Продолжительность жизни – обычно 60, очень редко до 100 лет.

Метисы

Потомки межрасовых браков.

Брачные союзы регламентируются согласно брачному уложению – Имлану, с последующим признанием законными потомков, наследованием прав и имущества.

Официально браки с другими расами запрещены только у тангаров. В порядке исключения мужчина-тангар может жениться на человеческой женщине. Женщина-тангарка, живущая с мужчиной иной расы, лишается имени, имущества и детей-тангаров.

У людей официально межрасовые браки не запрещены. Жрецы Старых богов такие браки обычно освящают без проблем.

У эльфов единственно приемлемыми считаются браки с людьми.

Мужчина-орк может жениться на любой женщине, а женщинам, наоборот, подобное строго запрещено, особенно женщинам из высшей касты, ее могут даже убить.

Полуэльф– потомок сидхи и человека.

Полуорк– половина оркской крови.

Тэннри– любая примесь тангарской крови.

Ичер– редкая смесь кровей всех четырех рас.

Квартерон– примесь одной четвертой эльфийской или орочьей крови.

Формы браков

Истинный– супругам дается общее Истинное Имя. Заключается очень редко, только при согласии трех волшебников, так как влечет за собой непрерывную связь во всех последующих рождениях.

Освященный– самая распространенная форма, с непременным освящением уз в святилище любого из богов, без возможности развода.

Брак-айора– временный брак для рождения детей с определенной наследственностью. Раньше очень часто встречался у эльфов для сохранения расы.

Брак-эсха– брак без наследования одним супругом имущества другого, но с признанием детей.

Брак-тенас– брак колдовской, скрепленный волшебными силами.

Магия

Соединение волшебного дара и волшебной силы.

Магия Истинных Имен.

Собирательная магия – накопленная энергия «намоленных» предметов, мест и строений.

Возможности

Сложение заклятий. Мыслеязык, чтение мыслей или общение без слов, встречается очень редко. Власть над силами и стихиями.

Магия превращений. Истинное превращение и создание личин.

Познавание, самый редкий дар видения Истинных Имен, их отражений.

Волшебники-люди

Облачный Дом, или Оллаверн, – главное обиталище людских магов.

Хозяин Сфери Глашатай Ночи, его представитель, входят в так называемый Круг Избранных(его члены именуются магистрами), образуемый главами трех главных кланов – воинов, книгочеев, пилигримов (странствующих колдунов); также к Кругу примыкают Сторожа– внутренний суд магов.

Волшебники-эльфы

Объединены в Зеленую Ложуи именуются Ведающими, решения принимаются коллегиально, путем открытого или тайного голосования.

Орочьи волшебники (шаманы)

Не объединяются. Один раз в сорок лет собираются самые старые шаманы из каждого клана в тайном месте под названием Юта-кас, где избирается ноар-ют, которому на одну ночь даруется сила прозрения будущего.

Тангары лишены магической силы.

Времена года и месяцы

В году 370 дней, 16 месяцев. В каждой неделе по 6 дней.

Алсир, новолунный – 23 дня.

Олот, месяц огнелиста – 17 дней.

Балагер, нежный – 28 дней.

Алхой, сияющий – 23 дня.

Дейху, медвяный – 23 дня.

Эрби, сладкий – 15 дней.

Гвадер, жаркий – 31 день.

Верован, спелый – 25 дней.

Каесс, изобильный – 25 дней.

Сангареди, увядание – 22 дня.

Эферван, сон травы – 25 дней.

Ирон, глаз зимы – 21 день.

Линог, месяц сов – 21 день.

Ивайти, сон земли – 27 дней.

Араш, ветровей – 23 дня.

Коси, туманный – 22 дня.

11-й день алсира – весеннее равноденствие – Новый год.

19 балагера – приход Весны.

13-й день дейху – летнее солнцестояние.

11-12-й день каесса – осеннее равноденствие.

24 эфервана – Ночь духов.

11-й день линога – зимнее солнцестояние.

7 ивайти – Йони, эльфийский Новый год.

Системы летоисчисления народов обитаемого мира

Основной датой отсчета современной эпохи Вэйхэлл считается закладка первого камня в основание города Ятсоуна, духовного центра всего континента (соответственно 1695 год от основания Ятсоуна).

У эльфов годы отсчитываются от воцарения очередного владыки – 1695 год соответствует 464 году Нилландэс.

У орков летоисчисление ведется от падения последнего королевства орков – 1695 год соответствует 8731 году.

Летоисчисление у тангаров – от последнего сошествия Священного огня – 1695 год совпадает с 5117 годом.

Примечания

1

См. Приложение.

2

См. Приложение.

3

См. Приложение.

4

Лекс – эльфийский национальный охотничий нож.

5

См. Приложение.

6

См. Приложение.

7

Эльфийская сага о том, как началась война северных тангаров с эльфами.

8

Начало песни «Гнев принца Финнэджи» из саги «Плач о деве Иньеросэ». ( Здесь и далее стихи автора.)

9

Цитадель – развалины на острове, место, где живут Познаватели.

10

Брат по крови, сородич в широком смысле ( эльф.).

11

См. Приложение.

12

Эш – дословно «недостойный». Орк, отказавшийся от своей касты, лишенный обязательной татуировки на лице ( язык логри).

13

Л'те – мера длины (примерно 38 см). В данном случае – рост 190 см.

14

Дэлла – обращение к благородной замужней женщине в Дарже.

15

Ичер – потомок смешанных браков, носитель крови всех четырех рас.

16

Локлак – вор, специализирующийся на похищении намоленных предметов.

17

Рьяс – примерно 600 метров.

18

Оролирс – язык южных народов людей.

19

Шигу – игра, аналогичная «наперсткам».

20

Тунг – предводитель ( аймолайский диалект оролирса).

21

Дословно «та, которую я спас» ( язык ти'эрсон).

22

Эйлсоон – язык тангаров.

23

Гулл – примерно 6 кг.

24

Здесь и далее стихи автора.

25

Сородичка, сестра по крови в широком смысле ( ти'эрсон).

26

См. Приложение.

27

См. Приложение.

28

Кир’ю – Верящий ( ти’эрсон) – в данном случае Верящий в справедливость.

Content

Людмила Астахова
Знающий не говорит. Тетралогия.

Книга 1. Наемник Зимы

Глава 1 ОН ВЕРНУЛСЯ

Глава 2 В ЧУЖОМ ПИРУ ПОХМЕЛЬЕ

Глава 3 ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ

Глава 4 МЕЧ С БОЛЬШОЙ БУКВЫ

Глава 5 НЕВИННЫЕ И НЕВИНОВНЫЕ

Глава 6 ЗАГОВОР ОБРЕЧЕННЫХ

Глава 7 ЧИСТО ЭЛЬФИЙСКОЕ УБИЙСТВО

Глава 8 ОДНА КАПЕЛЬКА КРОВИ

Интерлюдия ОДИНОКИЙ ОСТРОВ

Глава 9 БИЛЕТ В ОДИН КОНЕЦ

Приложение ВСЕ О МИРЕ ДВУХ ЛУН

Боги

Старые Пестрые боги

Великие Старые боги

Языки и народы

Тангары

Орки

Эльфы (самоназвание сидхи)

Люди

Meтисы

Формы браков

Магия

Волшебники-люди

Волшебники-эльфы

Орочьи волшебники (шаманы)

Времена года и месяцы

Системы летоисчисления народов обитаемого мира

Книга 2. Армия Судьбы

Глава 1 ДЕЗЕРТИР И РЕНЕГАТ

Глава 2 ЛЕГЧЕ ПЕРЫШКА…

Глава 3 ЛЮБИМЧИК УДАЧИ

Глава 4 БЕГЛЕЦЫ

Глава 5 МЕСТЬ, СМЕРТЬ И ПРЕИСПОДНЯЯ

Глава 6 ПУТИ ПОДЗЕМНЫЕ И ПУТИ НЕБЕСНЫЕ

Глава 7 ДЕМОНЫ ГОРОДА ХАННАТ

Глава 8 ПЕПЕЛ К ПЕПЛУ

Глава 9 ЛЮБИ НАС ВСЕХ…

Приложение ВСЕ О МИРЕ ДВУХ ЛУН

Боги

Старые Пестрые боги

Великие Старые боги

Языки и народы

Магия

Времена года и месяцы

Системы летоисчисления народов обитаемого мира

Книга 3. Другая река

Глава 1 ТО, ЧТО ВАЖНЕЕ ВСЕГО

Интерлюдия ЧЕСТЬ НЕДОСТОЙНЫХ

Глава 2 ВСЕМ СМЕРТЯМ НАЗЛО

Глава 3 ЯЩЕРИЦЫ И САЛАМАНДРЫ

Глава 4 РИТАГОНСКИЕ СКАЗОЧНИКИ

Интерлюдия ПОЛЦАРСТВА ЗА ЛЮБОВЬ…

Глава 5 КРЫЛЬЯ МАРГАРА

Глава 6 ДВАЖДЫ БЛУДНЫЙ СЫН

Приложение ВСЕ О МИРЕ ДВУХ ЛУН

Боги

Старые Пестрые боги

Великие Старые боги

Языки и народы

Тангары

Орки

Эльфы (самоназвание сидхи)

Люди

Метисы

Формы браков

Магия

Волшебники-люди

Волшебники-эльфы

Орочьи волшебники (шаманы)

Времена года и месяцы

Системы летоисчисления народов обитаемого мира

Книга 4. Пригоршня вечности

Глава 1 КОРОЛЬ, КОЛДУН, БОЛТУН И ДВА ШПИОНА

Глава 2 КРОЛИЧЬЯ ЛУНА

Глава 3 СЛУЧАЙНОСТИ ВСТРЕЧ

Глава 4 ЧУЖАЯ ЖИЗНЬ

Глава 5 МОРДОБОЙ КАК МЕТОД И СРЕДСТВО

Глава 6 РАЗНЫЕ ВЕЩИ

Глава 7 ДОРОГИ, КОТОРЫЕ НЕ ВЫБИРАЮТ

Глава 8 УБИТЬ АЛЬСА

Глава 9 ЗОЛОТО И ОЛОВО

Глава 10 ПОСЛЕДНИЙ ПОЗНАВАТЕЛЬ

ПРИЛОЖЕНИЕ ВСЕ О МИРЕ ДВУХ ЛУН

Примечания