Иван Коновалов

Сержант и капитан

Посвящается моей любимой жене Юлии

На обложке:

КАРТИНА: Петров-Водкин К. С. На линии огня (1916) и Знак 1-го Офицерского пехотного генерала Маркова полка

* * *

Бронетранспортер разведвзвода наехал на фугас. Неожиданный взрыв большим фейерверком поднял кверху стальную корму бронемашины, и весь ее десант повалился кто куда. Отползая, десантники стреляли в черный злобный лес. Лес отвечал не менее озлобленными пулеметными очередями. От взрыва у бронетранспортера отскочили задние колеса, и теперь он стоял, как детский пластмассовый паровозик с отломанными колесами, и слабо коптил. По его камуфлированному железу искристо барабанили пули. Справа из люка механика-водителя появилась абсолютно сизая безвольная, как будто о чем то просящая рука, и исчезла. Контужен водитель. Комвзвода разведки сидел, прислонившись к колесу подбитого бронетранспортера, циркулем раскинув ноги, его камуфляж на правой стороне груди быстро темнел от крови.

Вражеский пулеметчик рубил из небольшого леска у дороги короткими точными очередями, не давая поднять головы. Второй БТР дал задний ход, поливая огнем невысокий, покрытый густым кустарником, глинистый косогор. На левом фланге стрелял и все время мазал снайпер. Взрыв прямо перед передними колесами. Мимо. Бронемашина ушла за поворот.

Десантники, заняв все ближние канавы и воронки, начали отстреливаться. Сержант Никита Корнилов пополз вдоль кювета направо со всей возможной скоростью, насколько позволял бронежилет, богато черпающий еще не высохшую вязкую светло-коричневую апрельскую грязь. В руке он сжимал снайперскую винтовку СВД. Никита знал, что одного выстрела будет достаточно. Еще пятьдесят метров, и силы с громким хрипом все вышли наружу. Никита поднял голову. Боевики и федералы взаимно рыхлили землю автоматными очередями. Молодая зеленая трава и прошлогодние желтобурые листья летели во все стороны, как грязное конфетти неудавшегося праздника. Похоже, он вне сектора обстрела. Но это лишь на доли секунды. Сейчас его заметят. Сержант вскинул винтовку и приложил правый глаз к прицелу. Повезло. Он увидел перебегающий за кустами силуэт. Интуитивно почувствовал, что это пулеметчик. Меняет позицию, хотя это неважно. Никита плавно спустил курок, целясь в середину. Силуэт резко упал, как будто налетел на стену. Сержант тут же спрятал голову назад в кювет, закинул винтовку за спину и пополз с максимальной скоростью в обратном направлении. Место, где он был секунду назад, взлетело клочками к небесам.

«Духов» было, наверное, не больше десяти. Один выстрел — и им показалось, что их левый фланг под угрозой. Начали отходить. Огонь с их стороны стал стихать. Справа разведчики тут же стали перебегать через дорогу и исчезать в леске. Там вспыхнула отчаянная пальба, но вскоре прекратилась. Преследование в лесу могло обернуться еще одной засадой. Разведчики вышли к дороге, волоча за ноги Никитину жертву. Пулеметчика легко было узнать по сильно протертому ремнем и промасленному камуфляжу на правом плече. На правой руке заскорузлый указательный палец подогнут на постоянную стрельбу. «Давно воюет, а вот мне пора завязывать», — подумал Никита, провожая взглядом бывшего противника. Сунул руку в нагрудный карман за сигаретами, все они были сломаны.

* * *

Он вернулся с войны в дождь за день до начала мая. Сержанту Корнилову было двадцать семь лет. Два года назад он закончил почти с отличием факультет журналистики МГУ, и в тот же день понял, что журналистом быть не хочет. Это случилось летом. Прошел год, очень денежный и очень суматошный. В поисках себя Никита ввязался в несколько авантюр, заработал денег, купил квартиру почти в центре, и в день ее покупки понял, что и бизнес не для него. Это опять случилось летом. И тем же летом случилась война в Дагестане, которая потом плавно переместилась в Чечню. Никита два дня смотрел телевизор в своей новой квартире и думал. На третий день пошел в военкомат и подписал контракт. Теперь он вернулся домой. Ему нечего было делать. Это случилось совершенно неожиданно.

Апартаменты на Лесной улице рядом с знаменитой Бутырской тюрьмой. Планировка там, может, и бездарная, но зато все удобства во дворе. Охрана двух видов — бабушки с дедушками, служившие в Бутырке и ВОХРе и теперь бдительно охраняющие подступы к ней, милиционеры, призванные охранять покой этих бабушек и дедушек. Словом, оазис безопасности.

Желто-грязная башня, в которой, по слухам, сидел сам Емельян Иванович Пугачев, за высоким забором из красного кирпича, выщербленного каблуками пытавшихся бежать арестантов, и осыпавшейся доисторической штукатурки, с умилением смотрит на них. Незатейливый традиционный советский орнамент из колючей проволоки поверх стены дополняет ансамбль. Монументальное братство.

За много месяцев отвыкший оставаться в одиночестве, он не смог усидеть дома и пошел в бар. Все смотрели футбол по телевизору. Случайно бармен переключил на новости, а там мощный взрыв в центре Грозного. Никита узнал Юрку-сапера из второго взвода. Тот стоял на краю воронки и с ненавистью смотрел в объектив телекамеры.

— Тебе что, делать нечего?! — заквохтали посетители вразнобой. Бармен в панике переключил на спортивный канал.

Надо начинать искать работу. Становиться журналистом согласно полученному два года назад диплому — эту мысль Никита отбросил сразу. Когда он подписал контракт, поставил на себя клеймо для бывших сокурсников — «идиот». У Никиты на курсе было много приятелей и всего один друг, Митя Позднеев. Они вместе учились в телегруппе. Парень с отличным чувством юмора. И даже он, хватаясь за голову, твердил:

— Ты что делаешь, кретин? Ты выпадаешь из обоймы. Из телевизионной обоймы. Оглянись, сейчас конец 99 года. ТВ-программа открывается за ТВ-программой. Что там говорить, канал за каналом открывается. А мы только начинаем путь в этом бизнесе. Отличных мест с отличной зарплатой все больше и больше. Но карьеру нельзя делать потом, ее надо делать сейчас, сию минуту, тем более на телевидении. На телевидении надо каждый день доказывать, что крутой, там былых заслуг не помнят. А ты хочешь вернуться неизвестно когда, это при условии, что тебя не убьют, и кому-то оказаться нужным. Вернешься и будешь ненавидеть тех, кто карьеру, пусть небольшую, но сделает. Одумаешься, погонишься за ними вслед, но будешь всегда отставать.

Никита не стал с ним спорить, потому что мотивы своего поступка он не хотел объяснять, боясь показаться смешным. Сейчас ему уже казалось, что он просто сделал так, как ему хотелось. Митя, проработав на телевидении около года, в журналистике так и не зацепился. Его отец делал большие деньги в строительном бизнесе. Деньги эти столь велики и легкодоступны, что Митя не нашел в себе сил отказаться от отцовского предложения — не заниматься ерундой, а идти к папе в помощники и создавать династию. Ныне Митя — сам большой человек, свою фирму имеет, но Никиту не забыл. И даже письмо однажды прислал на Ханкалу, обещал по возвращении ему помочь устроиться.

Бывший сержант Корнилов набрал телефонный номер строительной компании «Империал-комфорт» и сообщил о своем прибытии личному секретарю Позднеева Дмитрия

Сергеевича. Через час секретарь перезвонила и назначила на завтра встречу. О том, удобно ли бывшему сержанту назначенное время, вопрос задан не был. Тон девушки был величественный и совершенно безапелляционный. Никита не обиделся, ведь он достаточно долго был на другой планете. А здесь время бежало быстрее, и нравы изменились.

Пробыв на войне в общей сложности девять месяцев, Никита один раз был командирован в Москву на пять дней. Никому не позвонил, ни с кем не встретился. Он приезжал к Даше. То есть, тогда он еще не знал, что едет к ней. Он не мог пойти к друзьям, чувствовал, что будет неправдоподобен в своих рассказах о войне, до которой никому нет дела. Боялся напиться, сорваться на крик, набить кому-нибудь физиономию.

Он надеялся, вернувшись в Чечню, до конца выжать из себя ту жуткую самовлюбленность и гордыню, которую дает человеку, читавшему запоем Камю и Хемингуэя, возможность держать безнаказанно оружие в руках и стрелять во врага или того, кто кажется врагом. Начинаешь казаться сам себе богом. Или дьяволом. С такими мыслями хорошо в банду. Никита хотел остаться человеком, но пока не готов был к этому.

Был конец сентября… Еще почти лето. Единственное время года, когда Никита прощал Москве все. Лето меняет Мо — скву. Зимой большие кучи соленого снега наводят страшную тоску. Серые ветки серых деревьев, тянущиеся к серым рассорившимся коробкам домов, как руки покойников. Нет желания выходить из дома. Но каждое лето Никита гордился тем, что живет здесь. Не мог понять, почему, но гордился. Виновата то ли зеленая листва, каждый раз неожиданно примиряющая хрущевки, сталинские монументы и старинные особняки, то ли ежегодный мирный договор, заключаемый от полноты чувств москвичами и иногородними. Зимой они вновь ненавидят друг друга. В Москве, как нигде, каждым летом жизнь начинается заново.

Никита сидел на скамейке и наблюдал за гуляющей вокруг Патриарших прудов публикой. Потихоньку оттаивал. Когда он увидел Дашу, ему показалось, что она шла прямо на него. Она была красива, как все девушки на улице, когда на улице тепло и когда ты недавно оттуда, где походку от бедра не увидишь, а сплошь короткие перебежки зигзагами и пластунские купания в грязи

Изящная длинноногая походка, надменный взгляд, уголок язычка увлажнил безукоризненно подведенные, чуть полноватые губы. Бронзовый загар. Черные волосы с каштановым отливом. Стрижка короткая, стильная. Лицо самоуверенной дивы. Глаза Никита не успел рассмотреть, она надела темные очки.

Он сидел метрах в двух в стороне, но она прошла точно через него. Теперь Никита вдвойне жалел, что вернулся. Этот длинноногий образ будет преследовать его даже в Шатое или Итум-Кале. Он встал с намерением идти домой. Тряхнув головой, словно стараясь вытряхнуть из нее все, что он сейчас видел, Никита вышел на Садовое кольцо и побрел домой.

И неожиданно увидел ее за чугунной оградой, сидящей в открытом кафе в сквере театра Моссовета. Заказал пива и лицо спрятал в пену по самые глаза. Она медленно ела ванильное мороженое, глядя в одну точку. Потом повернула голову к Никите и сказала:

— Молодой человек, напрасно вы меня преследуете. Не похожи вы на гоблина, слюна до пола не течет. На что вы рассчитываете?

Никита попытался спрятать в пену и глаза, но ничего не вышло. Его голос звенел от напряжения, но Никиту не предал:

— Рассчитываю провести несколько дней, что остались до отъезда, с толком.

— То есть?

— Простите, хотел сказать что-нибудь сверхискрометное, да не получилось. Не всегда у меня с девушками получается попасть в нужный ритм. Каждый раз у вашей сестры свой интеллект. Самый разнообразный. От СПТУ номер семнадцать до Склодовской-Кюри и Жорж Санд.

— У вас богатый опыт и, похоже, вы не врете. Садитесь за мой столик. Бросая друг другу изящные выпады через весь бар, мы пугаем местную публику.

Никита пересел вместе с пивом за ее столик. Когда, где-то между ночью и утром, они оказались у Даши дома, посетив до этого все, что можно посетить, если тратить на каждое заведение по полчаса, она сказала, что Никита что-то скрывает. Никита не признался что.

Через три дня отпуск закончился. Никита так и не разобрался, влюбился он в Дашу или нет. Про нее он тоже ничего не понял. Только в последний день он сказал ей, куда уезжает. На Дашу это не произвело никакого впечатления. Более того, она не поверила: — Такие, как ты, не сражаются на войне. Я думала, ты придумаешь что-нибудь поинтереснее. Ты слишком умен, чтобы не бояться смерти. Посмотри на себя. Образован, интересен, можно сказать, красив. И ты убиваешь людей? Ты ходишь в камуфляже, или как там это у вас называется, ты обвешан всей этой военной требухой — бронежилетами, гранатами, патронташами, обоймами, ножами в ножнах и пистолетами в кожаных кобурах? Не надо производить на меня впечатление, ты сделал для этого достаточно.

— Даша, я возвращаюсь туда, куда мне надо вернуться. И мне все равно, веришь ты в это или нет. Ты позволишь позвонить тебе, если я вернусь?

— Ты не умеешь врать, Никита, либо здорово прикидываешься. Вернись и позвони обязательно.

После она резко закрыла дверь. Никита постоял в нерешительности и поехал воевать.

Пробыв три дня вместе, они отказались от своих имен, избрав кодовые. Банальные и бездарные, но бесконечно родные для неожиданно встретившихся мужчины и женщины. Никита ее называл Моя Девушка, Даша его — Мой Парень. Они называли так друг друга, когда ему удавалось позвонить из Чечни по спутниковому телефону заезжего журналиста. Она наконец поверила, что он на войне. Но в саму войну не поверила. По телевидению эта война была похожа на хождение ненужных людей в ненужные места за ненужными проблемами. Такой бездарный сериал. Даше казалось, что Никита там, где убивают по приказу телепродюсеров. И в чем-то она была права.

За несколько месяцев спутникового общения создалась целая терминология. Три десятка различных более или менее интимных наименований животного (зая, ласточка, волчонок), эстетского (бездарность, хундертвассер, черный квадрат) и иногда милитаристического (одинокий рейнджер, псих контуженный!!!) происхождения.

Даша думает, что она писательница. В каком-то смысле она права. Написала три любовных романа за восемь месяцев. Слезы, сопли, измена, преданность, верность, встречи, расставания. Псевдоним Любовь Несчастная. Все тиражи разошлись неплохо и, как подозревал Никита, в основном благодаря псевдониму. Его она там тоже два раза описала и каждый раз со смертельным исходом. Первый раз Никиту бессмысленно убили в конце романа в зимнюю стужу где-то в маленьком чеченском селении. Второй раз в начале книги он сам, уже в Афганистане, подорвал себя гранатой, не желая сдаваться в плен моджахедам. Оба эти эпохальных события были описаны в письмах Никитиного боевого друга к главной героине.

На что Никита возразил, что, во-первых, по исторической хронологии Афганистан должен быть первым, и к тому же, он там не был, во-вторых, раз романы любовные, то почему он вечно пролетает мимо секса. Даша без тени обиды заметила, что Никита ничего не понимает в современном книжном бизнесе. Что читают ее книжки домохозяйки, обалдевшие от безделья, или пассажирки метро, одуревшие от духоты и толкотни, и им все равно, где и когда убили второстепенного героя, главное — любовные страдания героини. А появляться в ее книжках он будет и дальше — уж больно типаж хороший. Неправдоподобный в своих мушкетерских убеждениях, густо приправленных приобретенным на войне цинизмом. И она в восторге от этой своей собственной литературной находки. Ошибку она учтет и будет каждый раз давать Никите разные имена. С сексом сложнее. Его будут убивать всегда очень быстро и безумно романтично, так ей хочется. А в сексуальном плане придется ему довольствоваться исключительно услугами писательницы.

— Что же, это меня вполне удовлетворит по возвращении, — отвечал Никита беззлобно по спутниковому телефону.

И вот он вернулся. Страх заполз внутрь. У нее другая жизнь. У нее могут быть мужчины. От женщин можно ждать чего угодно. Цивилизация, город, общество быстро ставят тебя на место. Боязнь быть смешным, непонятым, чересчур пафосным быстро превращается в страх. Страх, побежденный на войне, начинает вновь управлять тобой. Или ты заключаешь со страхом сделку. Никита нашел в себе силы позвонить:

— Это я. Можно приехать?

Она затихла на той стороне провода. Никита не предупреждал о своем приезде. Через короткую паузу она выдохнула:

— Конечно. Я жду тебя.

Никита знал, что что-то детское, человеческое, что-то самое важное, самое родное для нее, то, что она прятала так глубоко в себе, он так и не раскопал.

Позвонил в дверь, заранее готовый к тому, что откроет какой-нибудь бородато-очкастый гений пера и видеокамеры под грохот Qween и крикнет, увидев Никитин камуфляж (специально одел): «Дашка, ты что, спецназ вызывала?!» Но она открыла одна. Стояла в одном тоненьком халатике. Глаза ее были полны слез. Она взяла Никиту за руку, ввела в коридор, обняла и медленно сползла вниз, крепко сжимая, словно пыталась счистить с его формы всю эту чертову военную грязь.

И тоненько-тоненько заплакала. Никита стоял, как главная статуя острова Пасхи, и комок в горле чуть не задушил его.

— Ты больше туда не поедешь, ты больше туда не поедешь, ты больше туда не поедешь, — она уже не плакала, обняв Никитины закостеневшие колени, а молила. Не его, а статую, которая не знала, что сказать.

— Не поедешь!!! — уже со злобой крикнула она и заехала изо всех сил прямо по коленной чашечке.

Без звука, хотя орать очень хотелось, Корнилов рухнул на спину. Букет желтых роз упал рядом, а бутылка «Асти Мон-доро» раскололась с жалобным хлюпом в боковом кармане разгрузки. Даша тут же оказалась сверху, пытаясь расстегнуть все крючки, пуговицы и молнии камуфляжа. Их слезы смешались. Ее косметика измазала их обоих. Помадные клоунские рты не могли расцепиться. Потекшая тушь нарисовала на лицах модернистские полоски и точки. Она целовала отчаянно и как-то совсем неумело.

Дней за двадцать до этого Никита лежал, вжимаясь до последнего в маленькую канавку на раздолбанной спортивной площадке в шестом микрорайоне Грозного. С четвертого этажа девятиэтажки отстреливался невидимый пулеметчик. Как он туда попал и зачем ему нужна была эта стрельба, что он хотел доказать и в кого целился, Никите было все равно. Стрелок был обречен. Федералы его зажали со всех сторон. Скоро все должно было кончиться. Вскоре десантники подогнали самоходку «Нону», она осколочно-фугасно плюнула из своего короткого ствола в сторону окна на четвертом этаже, и шоу кончилось. Ни окна, ни бородатого шоумена.

В этот раз, в этом самом уютном и родном коридоре на свете, вставать не хотелось. Но они поднялись, опираясь друг на друга. Грим от Славы Полунина. Вылитые Олег Попов и Карандаш. Уже не плакали, теперь смеялись. Даша, держась за грудь и давясь смехом, показывала в сторону кухни, не в силах сказать что-нибудь. Там стол, на столе чайник, а может, и бутылка, а может, и еще что-нибудь. Никита понимающе кивал и подтягивал неуклюже штаны. Даша уже скрылась в кухне, когда он, сделав первый шаг, снова опрокинулся, на этот раз с воплем и вперед головой.

— Что случилось, любимый? — прощебетала Даша из кухни.

— Ничего. Это я так пространство преодолеваю. Ты там готовься к встрече космонавта. А я пока спланирую в ванную.

Оставшееся до ванной пространство он преодолел по-пластунски. Привычно и безопасно. Глянул в зеркало — не лицо, а карта боевых действий. Черные кривые — дороги, красные точки — очаги сопротивления, зеленые разводы — местный ландшафт, и решительные стрелы непонятного цвета — направления атак.

Утром Даша, провожая, предупредила:

— Сегодня ребята у меня соберутся. Я хочу, чтобы ты присутствовал и вел себя соответствующе.

— Это как?

— Молчал, вздыхал, смотрел задумчиво вдаль, пригублял водку, не напиваясь. Словом вел себя, как подобает ветерану. И главное, никого не бил, хотя вел себя агрессивно.

— Кудряво. Даша, я с Кавказа вернулся, не из киношного Вьетнама. Ладно, сыграю какую-нибудь комедию.

Дома он спал. Вечером вернулся к Даше. Еще поднимаясь по лестнице, услышал крик:

— Что ты мне своим Кандинским талдычишь. Кандинский, Кандинский. А Миро?!!! Миро с его голубыми закорючками, точками и загогулинами?!!! А?! Ша….!!!

Затем что-то рухнуло. Видимо, оратор. Но без стеклянного звона. Эти ребята, по рассказам Даши, так любят бить посуду в доказательство своей правоты. И потому они же сами отработали целую систему сохранения хозяйского сервиза, окон, зеркал и прочей легко бьющейся домовой атрибутики. Если стакан швырять, то мимо, в мягкий ковер, а если падать, то между диваном и стеклянным журнальным столиком. Впрочем, правила существуют для того, чтобы их нарушать.

Открыла Даша. Чуть выпившая, раскрасневшаяся. По коридору прошествовал здоровенный детина викингского вида и заискивающим голосом спросил:

— Даш, где у тебя водка спрятана? Не могу я вашу шипучку пить.

— В холодильнике, Славик, в холодильнике. — Даша сразу приняла хозяйский вид, поправила платье на плечах, — Ну, проходи, Мой Мужчина, жду тебя за столом.

Славику Никита очень не понравился. Надо быть настороже. Типы, влюбленные в хозяйку дома, опаснее всего после третьего стакана. Причем тут два варианта — либо он приглашает выйти на лестничную площадку для окончательного выяснения отношений, либо влюбляется заодно и в предмет хозяйкиной любви, и это самое страшное. Чтобы успокоить такого, надо на брудершафт выпить все, что есть в доме. А потом в ночной магазин бежать, а он заглючит и будет перезапускаться раз за разом:

— Ты знаешь, как я ее люблю, нет, не знаешь, потому что ты не понимаешь, что такое настоящая страсть. Да я для нее даже убить могу. И вообще, что она в тебе нашла. Но ты мне тоже почему-то нравишься… Давай выпьем за дружбу!!!

В гостиной, кроме отошедшего Славика, не считая Никиты и Даши, было еще человек десять. Девушек, вроде, больше. Жур — налистки, невооруженным глазом видно. Эмансипированы, кажется, не чересчур. Атмосфера была эстетически накалена. Смешиваясь с винными парами, она все больше электризовы-валась. Словесная эквилибристика, искрометность ума, удачные обороты — вот что важно. А потом они воруют друг друга удачные перлы, чтобы вставить их в статью или рецензию.

— Разрешите представить, Никита Корнилов — солдат и проповедник, — показала Даша в его сторону, — Проповедует благородство, честь и здоровый цинизм.

Никита скромно поклонился. Общество как-то приосанилось. Разговор зашел о том, что он знал слишком приблизительно, — о галерее госпожи Пэгги Гуггенхайм в Венеции. Как выяснилось, все, кроме Никиты, там были и совершенно обалдевали от подбора коллекции.

— Полет мысли, резкость, дерзость, ненависть к стереотипам — вот что заставило Пэгги создать эту коллекцию, — с фанатизмом доказывал свою точку зрения парень в зеленой рубашке.

— Но ведь Хундертвассер в Вене круче! — перебило его смелое замечание. — Там один за все отвечает. Сам нарисовал, сам себя промоутировал, сам построил свой собственный музей, а потом отвалил в сторону Тихого океана и поселился то ли в Австралии, то ли в Новой Зеландии. А так, те же точки, закорючки, полосы и блямбы. Но Хундертвассер в одиночку сделал свое дело, как супермен. Незабвенная же Пэгги Гуггенхайм просто собрала в одну кучу то, что другие супермены от искусства — Кандинский, Миро, Малевич, Поллак растеряли по всему миру по пьянке или по нищете. Так кто же круче?

Никита на всякий случай начал готовить спич о Дали и Пикассо, изо всех сил вытаскивая из подсознания ночные кошмары этих двух великих испанцев. Но лучше молчать. Они все равно знают больше. Славик присел рядом, дал стакан, в котором было водки на два пальца и лед:

— Дружище, выпьем лучше, чем слушать этот бред.

Никита решил играть от обороны, временно контратакуя:

— А девушки? Хочешь в их глазах выглядеть дураком? Включайся в дискуссию!

Славик тут же полез в кучу с криком:

— Ты Пэгги не трогай!!!

Даша прыснула смехом, как апельсин соком. Махнула рукой и удалилась в сторону кухни. Никита слушал с интересом и больше всего боялся, что начнут расспрашивать про войну, но, к счастью, искусствоведческая тема не менялась. Он больше грел стакан, держа его обеими руками, чем пил. Вид же состроил соответствующий, как просила Даша. Девицы с пониманием бросали на него незаметные оценивающие взгляды. Никита улыбнулся непроизвольно доброй, застенчивой, давно забытой улыбкой, девицы начали бросать на него взгляды с удвоенной скоростью. Надо дать понять им, ради кого Никита здесь. Он поставил стакан с виски и вышел на кухню. Даша уже намастерила огромное количество бутербродов с ветчиной, сыром и зеленью. Он подошел и сзади обнял ее за плечи. Она тут же резко повернулась и прильнула к нему. Немного отстранившись, посмотрела ему в глаза.

— Понимаешь, пока тебя не было, случилось кое-что. Я встретила человека, хорошего человека. Еще не разобралась, как к нему отношусь. Тебя не было, и все шло само собой. Цветы. Свидания. Теперь ты здесь и я не знаю, что делать.

Никита еле сдержал гримасу отвращения. Как банально. И все же лицо его выдало. Даша все поняла, но продолжала обнимать его.

— Ведь ты никогда не говорил мне, что любишь меня. Я думала, мы просто встречаемся. Ты любишь меня?

Никита помолчал секунду и ответил:

— Оставь меня ночевать, и я подумаю. Кстати, его нет среди гостей? А то напьюсь, и выйдет конфуз.

Его голос был спокоен, ровен и неприкрыто злобен. Даша повернулась к кухонному столику, снова занялась бутербродами и ответила, не поворачиваясь:

— Он и не может тут быть. Это вечеринка друзей, он бы меня смущал. Он хочет устроить мою жизнь, а я думаю, позволить это ему или нет. А ты сказал пошлость, но я сама хочу, чтобы ты остался. Это я решила сразу, как только ты позвонил. Сейчас, пожалуйста, иди к гостям.

Никита отпустил ее и вышел. Через две минуты ко всем присоединилась и Даша. Они сели рядом. Славик все время пытался объяснить компании и, прежде всего, Никите, преимущества домашних кинотеатров. Никита плохо представлял, что это такое, но подтверждающе кивал.

— Мы все еще в хвосте мировой цивилизации. Не ДВД домой покупать надо, а полный комплект искусственной реальности, — басил Славик, тыкая большим пальцем в лицо своему другу, компьютерщику по имени Боря, который размахивал насаженным на вилку соленым огурцом и как дирижер управлял речью Славика, в особо удачных пассажах делая ответный выпад вилкой прямо в физиономию друга. Девушки спорили о телевидении. Крыли последними словами какое-то новое телешоу, всех телеведущих до одного, особенно тех, кто читает новости, и с трепетным придыханием произносили аббревиатуру НТВ. Никита иногда смотрел телевизор в Чечне и немного понимал суть дискуссии. Тема постепенно менялась. Девушки переключились на горячие точки. И вот заветный вопрос:

— А вы, Никита, что думаете о чеченской теме на нашем телевидении? Как ребята, кто там воюет, относятся к новостям и телепрограммы о себе?

— Давайте проще, девчонки, — отшутился Никита. — Без обид. Никакую войну нельзя показать по телевидению во всей красе. Командование не допустит. Поэтому и обсуждать нечего.

И чтобы девочки не обиделись на жесткие слова «сурового воина», Никита перешел на курьезы боевых будней. А ведь бывали, действительно, невероятные происшествия.

Во время следования колонны по горной дороге, с пролетавшей мимо «вертушки» выпала пустая банка «Пепси» и попала прямиком по каске капитана Познякова. Батальон уходил в горы на месяц. Но капитан Позняков был молод и горяч. Он запомнил бортовой номер вертолета и подобрал эту банку. Через месяц он вернулся с гор, полный желания засунуть эту жесть тому, кому надо, туда, куда надо, и как можно скорее. На аэродроме в Ханкале капитан нашел эту вертушку, нашел ее командира, держа банку наготове… И что же? Командиром оказался его школьный друг. Они не виделись двенадцать лет. Вот это была встреча. Полк и эскадрилья гудели. С тех пор Позняков утверждал, что его друг очень меток и специально попал этой банкой ему по голове. Чтобы привлечь его внимание.

Таких историй много и не все они правдивы, не все интересны, иногда не смешны, но Никита давно заметил, что военные байки и анекдоты всегда популярнее, чем истории о смерти, которых он помнил намного больше, но не хотел рассказывать никогда.

Потом Никита станцевал безо всякого желания подряд не менее пяти медленных танцев. Девушки авансов не выдавали, но периодически смотрели прямо в глаза. Как Даша на кухне. На нее все это время Никита старался не глядеть.

И, кажется, компьютерщик Боря понял, что что-то не так, первым начал прощаться, потянув за собой уже совершенно невменяемого Славика, который не желал уходить ни под каким видом и бессвязно славил домашние кинотеатры. Когда, наконец, гости ушли, он и она не знали, что делать. Молчали.

Он очищал стол от бутылок и тарелок. Она наполняла посудомойку. Это было как-то по-домашнему, словно они давным-давно настоящая семейная пара и понимают друг друга с полуслова. А ведь это одна из картинок будущей счастливой жизни, которые представлял себе Никита там, в горах. Да только картинка оказалась в картонной рамке, непрочной. Его вина — он эту картинку представил, а Даше о ней не рассказал.

Никита никак не мог решиться войти в спальню. Даша крикнула:

— Смелее, сержант! Ссориться завтра будем!

Утром он ушел, когда она еще спала.

* * *

Подходя к своему подъезду, Никита увидел на лавочке своего единственного соседа среди обитателей дома, которого он знал в лицо и по имени, — Филиппа Арсеньевича. Вернее, по ногам. У него нет то ли одной ноги, то ли обеих, Никита никогда не присматривался. Сидит он целыми днями на лавочке, смотрит с тоской на тюремную бутырскую стену и философствует. Арсеньевич еще при Сталине служил в органах, но никогда не признавался, где точно и чем занимался. Современная жизнь его раздражала.

— Вот скажи мне, Никита, — спрашивал обычно он, — что есть жизнь человеческая?

— Суета и маразм, Филипп Арсеньич.

— Мал ты еще. Жизнь есть духовная субстанция, помещенная внутрь физической.

— Это в нас, что ли?

— В вас…

После этого Филипп Арсеньевич переходил обычно на глагольный посконно русский стиль с многочисленными предлогами «в» и «на». Никита любил его слушать. Он — единственный объективный критик нашей непростой эпохи, хотя какие эпохи простые. Вместе с Никитой Филиппа Арсеньевича слушают местные кошки и коты. Он за это угощает их часто валерьянкой. Его бабка пить ему не разрешает, а с собой на лавочку дает всегда пузырек с настойкой. Для успокоения его философских буйств. Но Арсеньевич валерьянку отдает котам, а за бутылкой посылает кого-нибудь из соседей. И сидят Арсеньевич с котами до позднего вечера, соображают и ведут умные беседы.

— Никита! Вернулся, сосед?! — Арсеньевич даже попытался приподняться. Он был действительно рад.

— Вернулся.

— Это хорошо. Мы победили?

— Смотри телевизор, Филипп Арсеньич. Там все объяснят.

В голосе Никиты не было ни тени злорадства, и Арсеньевич это понял:

— Правильно, не наше это с тобой дело — политика. Живой — это главное. А настроение? — понимающе прищурился Арсеньевич.

— Честно скажу, не разобрался.

— Ну, солдат, ты иди, поспи, а вечерком подходи, потолкуем. Хотя тебе сейчас не до стариковских разговоров.

Никита пообещал прийти, если сможет.

К одиннадцати утра к подъезду подъехал черный «Мерседес-320». Никита вышел, сел в него и помахал Арсеньевичу. Тот уважительно сделал костылем «под ружье». Никита благосклонно склонил голову.

Синяя форменная фуражка на голове шофера заставила Никиту сделать уважительный медленный кивок, шофер, сам чувствующий себя «шофером миссис Дейзи», самодовольно ухмыльнулся, но на всякий случай заметил:

— Выдали. Что мы, хуже других?

Митин офис на Сивцевов Вражике. Когда они подъезжали, Никита увидел человека на ступенях офиса, который ему очень не понравился. Что-то среднее между чернорабочим и министром путей сообщений. Кажется, не успеешь уследить, как он возьмет лопату и кирку и начнет укладывать Байкало-Амурскую магистраль, и при этом будет командовать самим собой. Целеустремленный, как памятник Юрию Гагарину. Руки вытянуты назад, как у лейб-гвардейского офицера. Широкое, но чуть вытянутое лицо. Волосы русые, уже с небольшой проседью на висках, зачесаны назад. Никита вдруг понял, что это Митя. Как сильно он изменился в сторону вечности. А ведь ему всего двадцать шесть.

Не изменились глаза. Крупные, проницательные, но посаженные чересчур близко к носу, они, как всегда, портили общее впечатление. В целом Митя выглядел как большой босс.

На ступенях офисного здания они встретились, обнялись и пошли беседовать. Дмитрий пребывал в отличном расположении духа:

— Ну что. Никита, много народу убил, удовлетворил свое собственное эго?

— Ого. Каким языком ты заговорил. — Никита искренне удивился.

— Люди меняются. Мир меняется. Ты намерен меняться?

Именно такой разговор Никита и представлял:

— Намерен. Мне нужна работа и хорошие деньги. Кто, кроме тебя, Мить, даст мне и то и другое одновременно?

— Никита, ты не юродствуй и запомни: я — начальник, ты — подчиненный с перспективами.

— Согласен. Но имей в виду. Если перспективы мне покажутся оскорбительными, я тебя пошлю так далеко, что ты сам удивишься.

Мите это настолько не понравилось, что он хотел махнуть по инерции своим телохранителям. За матовым стеклом входной двери маячили Томми Ли Джонс и Уилл Смит — черные костюмы, черные очки, черные галстуки, белые рубашки.

— Да, нервы ты себе там основательно расшатал, но на будущее старайся держать себя в руках и не хамить старшим по званию. — Митя оставался спокойным. — Помни, здесь твои военные заслуги признаю только я, на остальных они впечатления не произведут. И сейчас я один раз, всего один раз, попрошу, заметь, попрошу дать мне слово не пререкаться со мной ни при людях, ни без людей, и не показывать всем своим видом, что мы друзья. Когда надо будет, я сам это покажу. Давить на тебя не буду. Даешь слово?

— Даю. Что я должен буду делать? Я в строительстве ни бельмеса не понимаю. Так, покрасить чего-нибудь или поштукатурить, хотя второе у меня хуже получается.

Митя нахмурился и постучал себя по виску:

— Видишь, седею, криминала в нашем бизнесе сейчас много. И нам угрожают, и мы иной раз… Я тебе доверяю, и ты вернулся с войны с дубленой кожей. Вот твои козыри. Все остальное ерунда. Начнешь с общего ознакомления, будешь контролировать наши объекты строительства, входить в курс дела. Но старайся все это делать с умным видом. Должность назовем незамысловато — советник по вопросам безопасности. Платить буду хорошо. При случае дашь совет или поможешь в какой-нибудь щепетильной ситуации. Ну, как тебе расклад?

Никита поморщился, но тут же улыбнулся:

— В целом неплохой расклад. Не очень нравится понятие «щепетильная ситуация». Но в наше время они случаются сплошь и рядом, так что будем пытаться их решать. Деньги нужны. Я тебе благодарен.

Митя удовлетворенно хмыкнул и потер руки:

— Здравый смысл и здоровый цинизм тебе не отстрелили. Рассуждаешь верно. Итак… — Он посмотрел на часы. — Мне пора. Сегодня пятница. У тебя почти три дня на разграбление города. Так что в понедельник жду тебя здесь же в девять утра. Машину не пришлю. Извини, свои могут неправильно понять.

Они встали, пожали руки. Затем Митя сел снова в свое кресло, а Никита пошел к двери.

— Когда-нибудь расскажешь, как там было? — спросил осторожно новый начальник в спину. Никита, не ответив ни слова, вышел. Он намеренно оставил между ними небольшую дистанцию. Дмитрий остался хорошим другом, это он понял, но без этой небольшой дистанции он может начать зарываться.

Выйдя на улицу, Никита решил напиться. Напиться основательно, потому что с понедельника он намерен пить, только подчиняясь обстоятельствам. И с понедельника — новая жизнь, в черном костюме и белой рубашке.

Начал Никита с текилы. Но ее пришлось отставить и перейти на пиво «Корона». Текила как и водка требует быстрых рывков и быстрых глотков. С пивом есть время подумать и рассудить правильно. Но, перемешав текилу с пивом, Никита вообще временно утратил способность мыслить и не заметил, как оказался на улице. Быстро вдохнув на Тверской несколько бензиновых выхлопов и чуть-чуть свежего воздуха, Никита немного пришел в себя. Он решил немного пройтись и успокоиться. Свернул в Газетный переулок и пошел какими-то дворами, не разбирая дороги, по направлению к Новому Арбату.

По пути попалась детская площадка. Захотелось покачаться на качелях. Никита удобно расположился в сидушке, взялся руками за холодные железные поручни и оттолкнулся ногами от земли. Москва бодро закачалась. Кремлевские звезды то падали вниз, то взлетали вверх. В полете качались деревья и дома, а через несколько минут к ним присоединились несколько темных фигур. Они стояли, перекосившись в разные стороны, как раскачанные ветром столбы, и беззастенчиво глазели на Никитины взлеты и падения. Пришлось остановиться и спросить, что им, собственно, надо.

— Слышь, Карандыч, — сказала одна фигура другой, — По-моему, ты не прав, у этого парня с настроением все нормально.

— Заткнись, — ответила другая фигура, — я меланхолию за километр чую. Что, парень, прав я или нет?

На фоне деревьев и полуослепшего фонаря виднелись еще два персонажа, но они безмолвствовали, пытаясь удержаться на ногах. Итого четверо.

— Не прав. У меня не меланхолия, а временная депрессия, вызванная алкоголем и одиночеством. И я ее сейчас разгоняю.

— Одна хреновня, — констатировала главная фигура и спросила: — Мож, нальешь от щедрот душевных, раз сам мучаешься?

— А вы кто?

— А мы — павшие дальше некуда и всеми презираемые.

— За такое изложение просьбы вы заслуживаете удовле — творения ваших чаяний. — Никита спрыгнул с качелей, подошел к боязливо отпрянувшим фигурам и протянул главному деньги. — Только, чур, уговор. Пить будем вместе и не на улице. Вы здесь все знаете, ищите двор или подвал. Расскажете, как жизнь московская протекала без меня.

— Идет. — Главный бомж с достоинством принял деньги и передал их своей шестерке:

— Тырич, ждем здесь. На все бери, и закуски не забудь человеческой, денег, чай, дали нормально. Не одни употреблять будем, с уважительным человеком. И хоть рубль попробуй затырить, тут я тебе твою кличку не прощу.

— Обижаешь, Карандыч, что я, без понятий совсем, что ли. Ждите ровно пять секунд.

Невысокий, похожий на разжалованного товароведа Тырич снял порванный твидовый пиджак, остался в довольно приличной синей джинсовой рубашке, достал из кармана аккуратно сложенный пластиковый пакет, стряхнул слишком заметную нищету и принял вид среднестатистического покупателя.

Никита в слабом фонарном свете попробовал рассмотреть бомжовского атамана. Ростом выше среднего, не старый еще, на удивление, относительно чисто выбритый. Мутные глаза хитро блестят из-под натянутой ниже бровей бейсболки с надписью CNN international. Атаман тоже рассматривал Никиту, потом спросил:

— Где ж ты, парень, время проводил? На казенных харчах?

— Промахнулся.

— О! Понял! Ветеран! Был на той стороне добра и зла. Воевал и горд собой!

Никита взял главного за шкирку:

— Закрой свой рот и делай, что обещал, а не то я разозлюсь.

Атаман присмирел и сказал рассудительно, четко и красиво выговаривая слова:

— Вы, молодой человек, меня неправильно поняли, я вовсе не хотел вас обидеть. Необходимость по ряду обстоятельств общаться с людьми низкого положения испортила мои манеры совершенно непростительнейшим образом. Когда-то я был совсем другим человеком, многие из нас были другими.

Он многозначительно поднял палец к темному небу. Никита и раньше общался с подобной публикой, и сейчас ему как раз захотелось послушать псевдоумные сермяжные разговоры этих опустившихся, вечно пьяных и немытых философов. К тому же, вдруг отчаянно захотелось позвонить Даше.

— Нет, — почти крикнул Никита.

— Что нет? — Карандыч и его соплеменники отпрянули от неожиданности.

— Ничего, это я про себя, случайное воспоминание. — Никита ткнул пальцем мимо Карандыча. — Ага! Вон, Пырич ваш бежит, спотыкается, увешанный добычей.

— Не Пырич, а Тырич, — осторожно поправил Карандыч, — Ты уж имена не путай. Он свое имя заслужил. Даже из Елисеевского выносить умудряется. Нужный в нашем кругу человек. И сейчас, поди, прихватил чего-нибудь сверх твоих денег.

Тырич тяжело и радостно дышал, подергивая объемистыми пластиковыми пакетами в руках и притоптывая, как сноровистый конь, в предвкушении предстоящей выпивки.

— Ну, друзья мои, пойдемте вкусить этих даров с нашим новым другом, забыл спросить, как тебя зовут… — оборвал себя на полуслове Карандыч.

— Никита Корнилов.

— С нашим новым другом Никитой, который только что прибыл с боевых действий и не желает об этом вспоминать. А мы настаивать и не будем. Посидим, поболтаем, выпьем, закусим. Ну что, братва, ко мне двинем или подальше? В моих апартаментах, я думаю, менты беспокоить сегодня не будут.

Соратники ответили согласным мычанием, и вся компания двинулась. Никита чувствовал, что пьян, и в то же время ощущал удивительную ясность ума и был готов к диспутам.

Шли совсем недолго. Пару кварталов. Апартаментами Карандыча оказался четырехэтажный дом дореволюционной постройки, выселенный и готовый то ли под реконструкцию, то ли под снос. Карандыч называл его своим не только потому, что часто ночевал здесь. История намного причудливее. Карандыч рассказывал ее Никите по пути. Еще четыре года назад он жил в этом доме, в своей собственной двухкомнатной квартире. И супруга была. Оба учительствовали. Был сын. Он погиб. Его пырнули ножом какие-то подонки в день, когда он получил университетский диплом и шел домой после студенческой попойки. Это случилось недалеко, на Новом Арбате. Вскоре жена умерла. Сгорела за год. Карандыч запил и пьет до сих пор. Как-то случайно пропил квартиру, в пьяном угаре подписал какие-то бумаги каким-то хорошим людям и не заметил, как оказался на улице. Когда дом выселили, он решил ночевать и принимать гостей в своей бывшей квартире.

— Нет, бог на свете есть, что ни говорите, и он справедлив. Ведь я вернулся все-таки туда, где прожил счастливо больше тридцати лет, — говорил он, поднимаясь на второй этаж и ласково похлопывая по грязным перилам.

Никита же старался не задеть плечом стену или батарею ногой, чтобы не измазаться. Цементная пыль, потеки грязи, опилки, полузастывшие пятна олифы… В квартире было холодно, со стен свисали рваные обои, но пол был достаточно чистый. Окна законопачены и заклеены черной бумагой, чтобы свет не просачивался и не привлекал стражей порядка. Стол на кухне, застеленный свежими газетами, три табурета.

— Напоминаю, удобства на улице или, если уж невтерпеж, в квартирах этажом ниже, — сказал Карандыч, обращаясь больше к соратникам, нежели к Никите.

Быстро накрыли стол, нарезали колбасу, ветчину, сыр и хлеб, открыли банки с маринованными огурцами, кабачковой и баклажанной икрой. Почистили пару больших селедок. Ты-рич с гордостью лично вскрыл три банки шпрот, украденные сверх данных денег Карандыч подмигнул Никите. Сели и разлили водку по чистым стаканам. Чтобы их помыть, Тырич специально украл маленькую бутылочку минеральной воды без газа. Хозяин предложил Никите сказать первый тост и тот, неожиданно для себя, согласился. Он сказал просто:

— За то, чтобы всем нам было куда вернуться. И неважно, когда.

Общество оценило и выпило, не закусывая. Потом следовал тост за тостом. За победу советской власти, за одновременное исчезновение всех покрышек на всех милицейских колесах, за один час пропавших продавцов и охранников во всех продуктовых магазинах. Тырич так прямо и сказал:

— Да. Я думаю, что мы всего за один час обеспечили бы себя жратвой и выпивкой и после никого бы не беспокоили, и проблема бездомных в Москве была бы решена на один год точно.

Карандыч заметил, что Тырич утопист. И Тырич ответил, что учителю рисования, конечно, виднее. Поймав Никитин взгляд, Карандыч пояснил:

— Был учителем геометрии и, по совместительству, рисования. Потому и кличка Карандыч, от слова карандаш. Ты, Никита, не удивляйся нашим нравам. Вот смотри, Викторыч, — он указал на одного из не обозначенных ранее, — бывший прапорщик Советской армии, тоже жизнь скрутила, вертану-ла и обрушила. Тебя-то тоже не пожалела. Сам-то среди нас не боишься оказаться? Убогих и сирых?

Никита утвердительно и пьяно мотнул головой:

— Боюсь.

— Так ты не бойся. Ты не окажешься, не тот ты человек. Ты волк, только книжек много ненужных прочитал, потому и мучаешься. Ты и на войну поперся, чтобы доказать не кому — нибудь что-нибудь, а себе одному, без свидетелей, весь смысл жизни без остатка. Найти и доказать. Нашел?

Никита честно признался, что так все и было, но ни смысла, ни правды он там не нашел. И себе ничего не доказал, что всего обиднее.

Про последнего члена компании Карандыч рассказал, что он такой бомж, что на него пробы ставить некуда, и вообще, пошел он к черту. Ни биографии у него, ни желания жить. Козел пролетарский.

— Карандыч, х-х-х-хороший ты человек, но скучно мне с вами, пойду я, — изрядно выпивший Никита привстал, с трудом опираясь на стол.

— А ты постой. Правильный ты парень, таких теперь редко встретишь. Тебе с нами не интересно, и это хорошо. Но за то, что ты по-человечески с нами повел себя сегодня, за то тебе большое человеческое спасибо. И хочу, Никита, за простоту и человечность твою подарить тебе одну штуку из прошлого, которая пролежала в этом доме в деревянных перекрытиях гораздо дольше, чем я здесь жил.

Карандыч с ловкостью обезьяны залез на табурет и начал рыться на антресолях. Спустился вниз с чем-то, обернутым в ветхозаветные материи. Спустился и вручил Никите.

— Вот, бери. Это дневник одного стоящего человека. Он погиб давным-давно. Я читал эту тетрадку и понял, что для того, у которого сил хватит и на приключения, и на путешествия, она в самый раз. Вручаю ее тебе и рекомендую прочитать внимательно. Очень внимательно. Потому что твоя фамилия Корнилов.

Никита развернул тряпье, похожее на застиранные фланелевые портянки, и увидел средней толщины тетрадь в плотной синей кожаной обложке. Он открыл ее. Строчки хорошо читались, но он не мог разобрать ни одной. Пьяные глаза разбегались в разные стороны. Буквы прыгали, наталкиваясь одна на другую, и пытались бежать. Никита закрыл тетрадь:

— Зачем мне это барахло? Какие приключения? О чем ты говоришь? С меня хватит приключений с путешествиями!

Карандыч качнулся, пьяно вдохнул-выдохнул и попытался сформулировать:

— А ты почитай ее, почитай…

Никита уже был сильно пьян, но сверток взял. Промычал что-то неопределенное и вышел. Еле спустился вниз по лестнице, качаясь во все стороны, задевая все и вся и мараясь обо все, что можно. Сначала не понял, где находится, и долго стоял, пытаясь прислониться к тонкой гнущейся рябине, и в забытьи терял равновесие, потом сориентировался и пошел по направлению к дому.

Никита проснулся рано утром на полу в своей прихожей в полном обмундировании. От холода он укрылся половиком. На груди лежала тетрадь в кожаной синей обложке. Прошлая ночь мгновенно восстановилась в оперативной памяти мозга, но картинки слегка дергались. Не вставая с коврика в прихожей, Никита снял с вешалки кожаную куртку, подложил ее себе под голову и открыл тетрадь. Выцветшие строчки больше не прыгали.

30 сентября 1919 года. Курск. Несколько месяцев я не был на фронте, лежал в госпитале в Екатерино-даре, где был потерян мой прежний дневник. Потом был в отпуску в Ольгинской. Сейчас снова в строю и готов драться.

Полк мой — Третий Марковский — собран из вернувшихся после излечения офицеров, таких, как я, и молодых необстрелянных юношей. Собрали нас на основе 9-й роты Первого офицерского генерала Маркова полка. Еще находясь в госпитале, я узнал о формировании Второго Марковского, а возвращаясь из отпуска на передовую, получил назначение в Третий Марковский.

Старики-добровольцы встретили приветливо.

Не было ни одного, кого бы я не знал и кто бы не знал меня. Среди них — мой старый друг Дима Бочкарев. Еще в Великую войну на дуэль из-за одной медсестры друг друга вызывали. Тогда нас разняли, а после австрийцы пошли в наступление, наши ударили в ответ. После захлебнувшейся атаки меня, контуженного, прапорщик Бочкарев полтора часа на себе тащил под огнем, да и то не в ту сторону. Попали мы с ним в болото, едва не захлебнулись. Это он мне потом рассказал. Я в сознание пришел только в госпитале. С тех пор и подружились. В Марковском полку мы вместе служили в той самой девятой роте.

— Господа, разрешите представить вам моего дражайшего друга, которого вы все хорошо знаете, поручика Корнилова Ивана Павловича, коего, тем не менее, я два раза пытался убить. Первый раз — сознательно, второй — из самых лучших побуждений, — с этими словами Дима Бочкарев приветствовал меня на первой за много месяцев офицерской попойке. Не дав открыть мне рта, Дима без тени иронии добавил, — Незабвенному командующему нашему Лавру Георгиевичу Ваня не родственник ни по какой линии.

«Корнилов»! — отодвинул Никита дневник. Вот почему Карандыч отдал ему эту тетрадку.

Командир полка полковник Наумов Антон Семенович предложил мне временно командование взводом.

— Всего на пару недель или меньше. Я точно знаю, что приказ о вашем повышении уже подписан и в ближайшее время я его получу. И после, друг мой, дам вам роту, — прибавил он.

Это меня даже обрадовало. Очень не хотелось отвечать за бесконечные смерти, которые начнутся, как только мы вступим в бой. Как рассказали старики, полк сколотили быстро, боевой подготовкой почти не занимались за отсутствием времени. Командование полка само по себе, батальоны сами по себе. Все, что делали, это укрепляли боевой дух — убежденно объясняли, зачем мы воюем и с кем мы воюем. В сентябре полк смотрел генерал Кутепов, оценил внешний вид полка как блестящий. А старики ворчат, что в ротах сплошной необстрелянный молодняк, нет команды разведчиков, пулеметы в двуколках вместо тачанок. По их мнению, просто сколотили нечто, и пусть это нечто отправляется затыкать дыры на фронте. Вот мы и едем. Скоро будем на месте. Ординарец мой, ефрейтор Семечкин Федор, сказал знаменательную фразу:

— Истинный крест, Иван Павлович, за Москву они горло нам раздерут.

Они — это большевики. И он прав. Им, как и нам, отступать некуда. Федор со мной с Великой войны. Как случилась революция и все запуталось окончательно, мы были на Румынском фронте. Я предложил Семечкину присоединиться к бушующей солдатне:

— Иди, Федор Терентьич, они тебе измены не простят.

Он собрался, суетясь, выправился во фрунт, отдал честь и вышел из хаты, где я квартировался. Я уже решил, что отправлюсь на Дон к генералу Корнилову. У солдат шел буйный митинг. Мое исчезновение из полка было совершенно не замечено. Я забрал санитарную двуколку и ехал, не торопясь, по мягкому молдавскому тракту, когда через три версты верхом догнал меня Семечкин. Поравнялся с двуколкой и сказал:

— Нет, Иван Павлович, как хотите, но боле я в энтот вертеп не ходок. Лучшее с вами неизвестно куда.

Но не удалось нам сразу добраться до своих. Впрочем, о моих с Семечкиным похождениях по большевицким тылам нужно написать отдельный дневник. Слишком много чего случилось. Попали мы к красным. И чтобы не расстреляли, записались в армию красного командарма Муравьева. Сражались с румынами, причем Семеч-кин был командиром роты, а я его подчиненным. Когда Муравьев разбил румын под Рыбницей на Днестре, я решил, что надо уходить. К апрелю 18-го года, наконец, добрались мы до Новочеркасска. В мае один-единственный раз видел я нашего командира генерала Маркова. Энергичный, живой, сильный. Он зашел в казарму и поздоровался. Сказал какую-то шутку, которой я уже не помню. Через месяц, командуя кубанцами и донцами, он был убит под Шаблиевкой, а весь наш полк в полном неведении так и стоял в Новочеркасске. Второй раз я видел генерала Маркова в домовой церкви при Епархиальном училище. Он лежал в гробу. Церковь была полна. Я подошел и отдал честь.

Постепенно, читая дневник, Никита приходил в себя. Столько лет лежала эта тетрадь в деревянных перекрытиях старого дома. Интересно, кто ее спрятал туда? И как вообще тетрадь добралась до Москвы? Логично было бы, если бы она всплыла где-нибудь в Париже, Берлине или Нью-Йорке. Наверное, автор погиб, и дневник взял красный командир на память. Тогда зачем прятать так далеко?

1 октября 1919 года. Происходит что-то серьезное. Похоже, наше наступление захлебывается. Мы высадились на станции Становой Колодезь, что в 20 верстах от Орла по железной дороге, и сразу двинулись на запад. За нами прибудет и 3-й батальон. Здесь — штаб Корниловской дивизии. Теперь будем действовать вместе с ними. Причина проста. С западного направления Латышская дивизия красных вклинилась между Дроздовской и Корниловской дивизиями, захватив маленький городок Кромы. Корниловцы в Орле оказались под угрозой окружения. Будем вместе с ними вышибать латышей из Кром, спасать фронт.

2 октября 1919 года. Наш второй батальон наконец-то столкнулся с латышами. Это был встречный бой. Латыши успели переправиться через Оку южнее Орла. Мы наткнулись друг на друга без особого желания. Латыши явно хотели обойти всех и вся, но столкнулись с нами. Я шел со своим взводом в цепи на правом фланге роты и первым красных не увидел. В небольшом леске началась мощная стрельба залпами. Наши бежали оттуда, отстреливаясь. Командир роты приказал нашим остановиться, несмотря на протесты. Необстрелянная молодежь заволновалась:

— Там наших убивают, господин поручик!

— Заткнуться, господа, — рявкнул я. — И слушать меня, иначе все вы умрете. Хотите?!

Все замолчали.

— Сейчас кавалерия с нашего фланга попытается обойти батальон, мы — его единственное спасение. Приготовиться к отражению кавалерийской атаки!!!

Марковцы собрались кучками, ощетинившись штыками. Вперед выдвинули единственный «Максим». Конная атака не заставила себя ждать. Они вылетели из леска без крика, без визга. Латыши — не наши казаки. Отчаянно застрочил пулемет. Я слышал откуда-то издалека только свой голос:

— Господа. Стоять, бить по лошадям, не отходить. Стоять, бить по лошадям, не отходить.

К счастью, кавалеристов оказалось немного — человек сорок. Кого-то мы сбили первыми залпами. Остальные начали нас рубить. На меня налетел здоровенный латыш на кауром жеребце. Белесые глаза его сверкнули беззлобно, но сосредоточенно и напряженно. Он думал, как меня порубить по всем правилам. В этот момент я поскользнулся в чертовой октябрьской грязи и, рухнув спиной на землю, случайно воткнул штык своей трехлинейки прямо в пузо каурого. Жалобно заржав, конь завалился на бок, а латыш, проявив удивительную сноровку, прыгнул на меня и хотел вцепиться в горло. Какая глупость. В другой руке я держал револьвер. Я просто приставил его к виску нападавшего и выстрелил. Его отбросило в сторону, и полузалепленными его кровью глазами я сумел рассмотреть, как красная конница бежит. Молодняк с воплями гнался за уходящей рысью конницей и стреляли вслед.

— Назад, — заорал я из последних сил, — Держаться позиций.

Через несколько секунд подлетел конный вестовой и крикнул, что батальон весь отходит. Собирать убитых времени нет. Вот тебе и удержали позиции. Я быстро осмотрелся и крикнул проверить раненных. Семь молодых марковцев мертвы. Несколько легко раненых, а тяжело раненых вообще нет. Все пошли своим ходом. «Молодцы», — сказал я про себя, но вида не подал. Боюсь, впереди у нас бои похуже. Семечкин вернулся назад и снял с красного кавалериста отличный цейсовский бинокль и принес мне. Я взял, но строго пожурил:

— Федор Терентьич, я тебе всегда говорил, снимай с покойников лишь тогда, когда эти вещи тебе безусловно нужны. У меня же есть бинокль.

Хитрый Семечкин ловко отбился:

— Так и поступлено согласно вашему приказу, Бинокля не сапог, нынче она важнее. Эта лучшее. А вашу послабее на табак обменяю. Ваша бинокля будет сильнее, смотреть вы будете дальше — мы все будем живее.

Отступив, мы подсчитали потери. 125 убитых и раненых — четверть батальона. У красных потери несомненно выше, но разве это что-то решает. Они каждый день подвозят новые войска, а мы только отправляем в тыл раненых и гробы.

3 октября 1919 года. На следующий день мы вернулись на этот берег Оки и посчитались с латышами. Выбили их за реку. Я только бежал, стрелял, кричал. Взвод бежал за мной, пытаясь делать примерно то же самое. И только когда наша атака закончилась, мы стали собирать тела погибших вчера товарищей. Их было слишком много. Я не смог на это смотреть. Сидел на берегу Оки и наблюдал за тем, как какие-то красные кавалеристы готовят ужин. Потом они тоже расселись по бережку и стали рассматривать меня. Быть центром внимания мне тут же расхотелось. Я встал, выбил пыльную фуражку об колено и расправил плечи. И мне показалось, что кто-то из них помахал мне с того берега рукой. Абсурд!

Вечером сказали, что теперь наш батальон переходит в подчинение 2-го полка Корниловской дивизии. Временно мы больше не марковцы, хотя какая разница.

5 октября 1919 года. Корниловцы оставили Орел. Пока это, конечно, ничего не значит в стратегическом плане. В этой войне и мы, и красные по стольку раз занимали и оставляли города и станицы, и снова занимали. Однако знак плохой. Мы выдыхаемся. Выравниваем фронт. Наверное, сейчас Кутепов требует у Май-Маевского подкреплений, а его превосходительство бомбардирует, в свою очередь, Деникина. А тот в ответ разводит руками.

Весь вчерашний день вяло перестреливались с латышами. Приходили в себя после недавней бойни на берегу Оки. Командир нашего батальона капитан Стрелин Александр Викторович старался подбодрить молодых. Он ходил из взвода в взвод и говорил с ними об обстановке на фронте, о том, что положение тяжелое, о том, что они показали себя отменными бойцами и поддержали марковские боевые традиции. Мне поначалу показалось все это смешным, ненужным, неуместным. Стрелину самому от силы двадцать пять, и пять из них он ничего, кроме войны, не видел.

Пропасть между ним, мной, другими стариками и этими мальчишками пока велика. Но еще месяц таких боев, и те из них, кто останется в живых, станут такими же бесконечно усталыми настоящими солдатами.

Когда Стрелин пришел в мою роту и в мой взвод, старые добровольцы ушли, чтобы не смущать его. Я остался по долгу службы, стоял позади комбата, вместе с другими взводными и ротным, и наблюдал за их лицами. Слушали с огромным вниманием. На похвалы радостно улыбались, те, что из бывших гимназистов и реалистов, даже смущались. Особенно интересно было наблюдать за двумя братьями Евтюховыми. Старшему двадцать, младшему семнадцать. Крестьяне Орловской губернии. Военного опыта, кроме вчерашнего боя, никакого. Пришли в полк сами. Причины того, почему решили присоединиться к белым, объяснили просто:

— Продразверстка поперек горла встала. Подчистую все гребут комиссары. Вот и порешили мы к вам податься. Оно, конечно, в бандиты можно было бы. Да не душегубы мы, чтоб разбоем кормиться.

Все моменты речи командира батальона отражались на простодушных евтюховских физиономиях.

Вечером зашел в хату, где расквартировался поручик Бочкарев, и рассказал ему о своих мыслях. Дима усмехнулся:

— А ты, Ваня, еще и думаешь, размышляешь, травишь себя рассуждизмами, физионогмистикой занимаешься. Смотри, не застрелись случайно. Давайте лучше выпьем, господин поручик. У хозяина моей гостиницы отменнейший самогон. Чистая слеза. Если не придираться к вкусу, запаху и цвету, то с натяжкой можно представить, что пьешь кальвадос.

В огромной бутыли, которую он достал из-под стола, плескалась вязкая мутная желтоватая жижа. Но на вкус, действительно, нечто похожее на кальвадос. Подошли поручик Казначеев и капитан фон Лангер. Казначеев — взводный в Бочкаревской роте. Фон Лангер — помощник командира батальона. Фон Лангер вручил мне предписание — немедленно отбыть на станцию Дьячье и взять под командование роту в третьем батальоне. Быстро полковник Наумов выполнил свое обещание.

— А это вам, господин капитан, ваши новые погоны. Теперь вы больше не поручик, Разрешите вас с этим поздравить. Извините, что в боевой обстановке… — с этими словами он отдал мне «построенные» в тайне от меня капитанские погоны.

Выпили за мое новое назначение и звание. Потом они сообщили, что завтра на станцию Дьячье прибывает первый батальон полка, там соединяется с уже заскучавшим третьим батальоном и вновь становится полноценным 3-м Офицерским генерала Маркова полком. Затем выдвигается на позиции.

— А это неспроста! Помяните мое слово, господа. Орел сдан, но это не конец наступления на Москву. Через несколько дней снова пойдем вперед, и на этот раз сломаем красным хребет. И так сломаем, что никакой большевицкий хирург не соберет, — выпив, заявил фон Лангер и раскатисто рассмеялся. Капитан фон Лангер всегда был редким оптимистом и, кроме того, считал, что у него отличное чувство юмора. Мы его никогда не разубеждали в этом. Человек, в сущности, он был неплохой, к тому же он всегда первым узнавал последние новости. Насчет наступления он, скорее всего, прав.

Я почувствовал, что захмелел после одного стакана. Такое со мной редко случается. Видимо, сильно устал за эти дни. Разговор не клеился. У всех было разное настроение. Бочкарев, впав в меланхолию, молчал и пьяно улыбался. Капитан и поручик болтали без умолку, не перебивая друг друга. Замолкал один, тут же начинал говорить второй. Вспоминали, как они веселились месяц назад в Таганроге. Барышни, пиво, шампанское, вечеринки, синематограф. Казначеев начал пересказывать последнюю фильму Веры Холодной. Это было уже слишком. Я поддерживал разговор недолго, и, сославшись на необходимость завтра рано отъезжать, пожелал всем скорой победы, обнял поручика Бочкарева.

Пока шел до своей избы, прислушивался к звукам, которые были слишком невоенными. Где-то перекрикивались часовые. Залаяла собака. Ни пушечной канонады, ни отдаленного таканья пулемета, ни одного выстрела. Это я называю тишиной. А тишину за последние годы я совершенно разлюбил. Она стала слишком непривычной.

7 октября 1919 года. Перед отъездом построил свой взвод, сказал, что должен ехать, что они были молодцами в последнем бою, и что я верю в них, и что сожалею, что у нас не было времени узнать друг друга. Но добавил, что не исключено, что они вновь могут оказаться под моим командованием. Пути гражданской войны неисповедимы.

Станция Дьячье. Полк собрался как боевая единица. Два батальона — 1-й и 3-й. Славно. И артиллерия теперь своя есть. Настроение даже у меня улучшилось. Наша новая задача — занять оборону на широком фронте между Окой и правым флангом Дроздовской дивизии. Сегодня писать что-то не хочется. Пришел в 3-й батальон, он был расквартирован в теплушках, и принял свою роту у поручика Иванова. Его переводили в запасной батальон. Тяжелая форма чахотки. Мы перебросились всего несколькими незначительными словами.

Ничего не меняется, в этой роте тоже одни мальчишки-студенты и крестьяне, с десяток пленных красноармейцев. На 120 человек всего 10 старых добровольцев. Унтер-офицеры и фронтовики Великой войны. Некоторые знакомы мне. Фельдфебель Сидоров Семен, георгиевский кавалер, удовлетворенно погладил нафабренный ус, увидев меня, и заметил:

— Ваше благородие, Иван Павлович, помните меня под Кагальницкой? Ловко вы тогда краснюка прикололи, что мне в спину целился. Разрешите сказать, что рад служить под вашим началом.

— Помню, Семен Аркадьевич. Надеюсь на твою помощь с молодыми.

— Да вы не сумлевайтесь, парнишки толковые.

Запомнился на станции один дед. Такой бородатый и древний, что, наверное, видел нашествие Наполеона. Стоял в стеганом рваном полушубке и валенках, с надетыми от грязи лаптями, среди всей этой железнодорожно-солдатской суеты и продавал папиросы. Утверждал, что табак Асмолов № 7. Я поверил и купил у него россыпью три десятка и спросил:

— Как дела, дедушка?

— Дела как у всех, ваше благородие, ждем, — шамкнул дед в бороду.

— Чего ждете?

— Когда вам убивать друг дружку надоест.

— Смело говоришь. Мы же за правое дело бьемся. За освобождение России. Неужели ты, мудрый старый человек, этого не видишь?

— Я много чего вижу, — прищурился дедок, — Да тока то ж самое мне один красный командир говорил, зараз, за денек до вашего прихода. Моя вера мертвая, мне все равно скоро помирать. Одно скажу, господин офицер. Вы святого креста не сняли, и в том, может, ваша правда. Сражайтесь, покуда сил хватит, если мириться никак нельзя.

— Нельзя.

— Не повезло вам, — дед безнадежно махнул рукой побрел, хромая, в сторону прибывающего нового эшелона.

8 октября 1919 года. Получен приказ — перейти в настоящее наступление на Кромы. Во фланг обходящей собравшихся под Орлом корниловцев красной ударной группе. Сейчас мы знаем, что кроме латышей, в этой группе червонная кавалерийская бригада и бригада Павлова. Хороший офицер, знал его еще по Великой войне. Капитан лейб-гвардии Волынского полка. И я капитан. Смешно. У него бригада, и он теперь красный генерал, а у меня рота.

Латышской дивизией командует генерал Мартусевич, Южным фронтом красных — полковник Егоров. Бывшие. Ничего не понимаю.

Нет, когда все начиналось, в конце 17-го, многие устали от войны, многие не могли понять, что происходит, метались, многих силой заставили идти служить в Красную армию. Но сейчас конец 19-го. Все точки над «i» расставлены. Бывшим офицерам большевики никогда не будут верить полностью.

10 октября 1919 года. Вчерашним морозным утром наши колонны выступили на Кромы. Колонны шли образцовым порядком, но в нехорошем молчании, без песен, без шуток. Мы понимали, что нас ждет большая кровь. Перед выступлением я разговаривал с ротой о нашем долге и наших целях. Должен признаться, что получилось так же казенно, как у капитана Стрелина несколько дней назад во втором батальоне.

Шедшие впереди дозоры завязали бой. Батальоны развернулись в боевой порядок и начали наступать на села, прикрывающие Кромы, — Спасское и Добрыня. Навстречу моей, развернутой в цепь, роте из Спасского вылетела цыганская кибитка. Как она там оказалась? Возница бешено хлестал четверку коней и что-то кричал. Два желтых облачка шрапнели рванули прямо над кибиткой. Стальная очередь накрыла ее. Щепки полетели в воздух. Повозка перевернулась. С земли никто не поднялся. Лошадей переранило, но они не упали, а раздернулись в разные стороны и рванули вперед. Постромки лопнули. Четверка понеслась прямо на нас. Мы пропустили ее, расступившись, и не сбавили очень быстрого шага. Заговорили наши трехдюймовки. Разрывы были видны за селом. Наши били гранатами. Рота приободрилась.

— Скорее шаг, господа, — прикрикнул я.

Весь батальон стремительно наступал. Пулеметы не успевали за нами. Пулеметчики тащили их на лямках и выдохлись до последней степени при выходе на позиции. Мы взяли Спасское на штык. Латыши без паники отступали, умело огрызаясь. Третья рота, шедшая справа, отличилась, потеряла всех офицеров. Ее довел до штыкового удара унтер Матвеев.

Моя рота, слава богу, добежала вместе со мной. Пулеметный огонь красных был кинжальный. Убитых было много. Я видел, как они падали и справа, и слева. Мальчуган Павленко, гимназист лет шестнадцати, полз на коленях, блюя кровью, и премерзко матерился. Я перескочил через него на бегу, крича «Санитары…», не оглянулся и побежал дальше.

На околице села схватились в штыковую. Узкое пространство между двумя избами. Покосившийся забор справа почти перекрыл проход. Я ворвался туда первым. Латышей человек десять. Бегут на меня. Рослые, в добротных шинелях. Штыки наперевес. Я оглянулся, за мной никого. Пора умирать. Упал на колено и выстрелом в пах первого сбил. Вдруг справа и слева горохом посыпался мой молодняк. Кто-то даже через меня перескочил. Никакого уважения. Догнали меня за доли секунд. Надо бегать медленнее. Целее буду. Они перекололи латышей в два счета, но это был только авангард. Целая рота тут же нас контратаковала.

— В штыки! В штыки! — бешено орал я.

Фельдфебель Сидоров разом бросил на узкой улочке две ручные гранаты. Задело и своих, и чужих. Мои мальчишки вопили что-то несусветное, что-то школьное или гимназическое, как будто лупили циркулями ненавистных учителей иностранных языков. Латыши кричали на своем языке. Старые добровольцы молча работали штыками, стараясь прикрыть меня. Это продолжалось секунды. Красные ринулись бежать в обратную сторону. Преследовать сил не было.

— Отставить преследовать, — вопил я. Мальчуганы сделали в тот момент столько, что я не хотел терять ни одного из них. Пусть насладятся победой. Унтер-офицеров в моей роте трое, все георгиевские кавалеры. Молодняк на их попечении. Комвзода прапорщик Лавочкин восторженно отдал мне честь:

— Вот это атака, господин капитан, вот это атака!

Купеческий сын Аркадий Лавочкин вполне соответствовал своей фамилии и своим практицизмом и суетой за сутки сумел раздражить меня. Он умел все достать и ничего не потерять. Через два часа после моего прибытия в роту уговорил меня сфотографироваться вместе с командирами взводов. Я был удивлен, но на станции Дьячье он каким-то образом нашел заезжего фотографа. Внутренне окрестил его «обозной душой». Но в этой атаке я лично видел двух заколотых им врагов.

Тяжело встав, я проковылял вдоль, прижавшейся к деревянным деревенским заборам, роты и сказал:

— Не увлекаться. Но за мной!

Мы гнали латышей еще какое-то время, но остановились в двух верстах от Кром. Опять фланги оказались открытыми. Нас могли обойти. Будь у нас чуть больше сил, мы могли бы прикрыть фронт плотнее. Дыры, дыры, кругом дыры по фронту, которые мы заткнуть не можем. Кстати, потери обоих батальонов достигли четверти состава. Пиррова победа.

На следующий день мы атаковали хутора вокруг городка. Тактика нашего командира полковника Наумова продолжает меня изумлять. Два батальона и разрыв в три версты между ними при наступлении. Мы что, играем с красными в поддавки? Городок мы не взяли, и слава богу. Я бы потерял всю свою роту. Пора понять, что красные тоже уже научились бить в лоб. Только мы делаем это молча, а они под пение «Интернационала». Нужен маневр. Ночью латыши ударили, и Офицерская рота бежала в полном составе. Вот это да! Офицерская рота! И потеряли весь обоз.

* * *

Наступил понедельник. Без десяти девять утра Никита Корнилов прибыл на работу. Приехал на такси. В черном костюме, в черном галстуке и белой рубашке. Он еще поднимался по ступеням, когда Митя сам вылетел навстречу в сопровождении охраны.

— Никита, отлично, что приехал раньше. Двинули на объект. Нам его вчера передали под контроль, а вчера, если ты помнишь, было воскресенье. Это многого стоит. Долго за него бились. Хочу, чтобы ты его увидел. Он будет в твоем ведении. Важный дом.

Когда кортеж выехал на Большую Никитскую, а потом свернул во дворы, Никиту окатили неприятные предчувствия. Ему были знакомы эти места. Дом Карандыча в дневном свете казался еще меньше. Четырехэтажный, аккуратный, маленький, желтый. Вокруг него уже был огорожен сетчатый забор. Никита огляделся, отыскивая взглядом Карандыча или хотя бы кого-нибудь из его воинства. Разбитое войско попряталось.

Они прошлись по этажам. Митя отдавал приказания. С перекрытиями осторожнее, чердак не трогать до особого распоряжения, охрана круглосуточная, бомжатину разогнать. И главное, со стороны конкурентов могут быть какие-нибудь акции, например, поджоги. Перекрытия-то деревянные. Прямо в подъезде Дмитрий сказал небольшую речь:

— С сегодняшнего дня за безопасность объектов отвечает вместе с Романом Евгеньевичем еще и Никита Иванович. В вопросах безопасности он имеет право действовать самостоятельно. Прошу любить и жаловать. — Митя царственным жестом указал на Никиту. Но все столпились в лестничном проходе и потому даже головы не повернули.

— Все. Никита, иди домой. Сегодня ты больше не нужен. Свою миссию ты исполнил.

— Пока, — ответил Никита и вышел, не прощаясь. Он присел в детской песочнице. Победители старых стен уехали. Пора ждать появления Карандыча и остальных. Они не преминули себя обнаружить. Карандыч вышел из-за угла. На него было больно смотреть. Разгромленное воинство Карандыча столпилось сзади. Сегодня их было больше. Не трое, шестеро. Ради этого зрелища Карандыч привел весь бомонд. Тырич плакал, немытым кулаком вытирая глаза, и толкал атамана в бок. В руке его была грязная бутылка с фальшивой этикеткой.

— Выпей, друг, — повторял он, как заведенный.

Но атаман, не отрываясь, смотрел на огороженное ажурной металлической сеткой родное пепелище.

— Карандыч, куда пойдешь теперь? — спросил Никита с виноватым видом.

Не ответив, тот махнул рукой, развернулся прочь. Тырич, все еще хлюпая носом, развел руками перед Никитой: «Мол, извини ты нас, и мы тебя прощаем». Они ушли, и Никите сразу стало легче. Он сидел в песочнице, чертил на сыром песке что-то похожее на скандинавские руны и смотрел на желтый куб дома. Офицерский дневник лежал во внутреннем кармане. Никита достал его и открыл на недочитанной странице.

11 октября 1919. Кромы. Переправы и городок Кромы мы взяли сегодня быстро и почти без потерь. Слева помогли дивизионы Черноморского конного полка. Моя рота даже ног не замочила. Латыши как-то легко ушли. Может, ловушка? Штаб расположился в трех верстах к югу. Мой комбат капитан Павлов сказал откровенно:

— Это ловушка, господа. У нас за спиной река.

Весь наш фронт за ней. Мы на выступе, который противник захочет сегодня же ночью срезать.

Он и комбат-1 звонили в штаб и говорили, что удержать пятиверстовый фронт и городок со множеством маленьких улочек невозможно, если будет ночная атака. Они требовали, чтобы командир полка приехал и сам проверил обстановку. Но Наумов требовал одно:

— Город удержать любой ценой.

День. Кромы в наших руках. Я решил немного пройтись по главной улице. Кромы больше похожи на большое село, чем на город, который, как я недавно узнал, старше Москвы. Фельдфебель Сидоров и его земляк и приятель, рядовой Авдюхин Матвей, крестьянин сорока двух лет, были в моем сопровождении. Авдюхин был командиром отделения в красном полку и убежденным сторонником большевиков. В бою под Армавиром Сидоров и Авдюхин столкнулись в лобовой штыковой атаке. Наши сломили красных и погнали их. Сидоров бежал за Авдюхиным с криком:

— Стой, сволочь. Ты что, меня не узнаешь, свояк? Я ж твой сосед, Семен Сидоров.

Авдюхин остановился, повернулся, воткнул штык в землю и сказал:

— Не узнаю, но сдаюсь. Давай поговорим.

Не знаю, что такого красивого рассказал Сидоров про белую армию, но Авдюхин бесповоротно перешел на нашу сторону. Они мне эту историю вместе пересказывали еще после боев под Армавиром.

Кромские обыватели осторожно выглядывали из-за своих заборов. Они понимали, что город нам не удержать, и решили не высовываться на всякий случай. Только в колокольне церкви на холме возле речки били благовест. Священникам нечего терять. Артиллерия увлеченно грохотала где-то справа. По улочкам мелькали серые и черные марковские шинели. Посреди Никитской улицы, что за Дворянским собранием, огромная гоголевская лужа. В ее еще не замерзшей грязной воде плескались серо-белые гуси. Удивительно, что их еще до сих пор не съели.

12 октября 1919 года. Когда вчера днем я писал свои заметки, увидел бегущего ко мне Сидорова. Он кричал:

— Господин капитан, бежите сюда, ей-богу, скорее бежите сюда, что мы нашли…

Шестидюймовый снаряд с мерзким свистом прилетел прямо с неба и ударил по бегущему ко мне Сидорову. Я сразу спрятался под лафет орудия, на котором только что сидел. Дама в синем габардиновом пальто ровняла граблями недавно наметенный неглубокий снежок, с интересом разглядывая меня. Взрывы прогремели один за другим. На месте дамы дымилась воронка в полроста. Грабли пролетели со свистом надо мной, а за ними забор этой дамы, крашеный в розовый цвет.

Отряхиваясь, я поднялся с земли и побежал к воронке, оставшейся от Сидорова. Мне было не до дамы в синем габардине. От фельдфебеля осталась лишь нога в отличном яловом сапоге. Все остальное разлетелось кусочками по обывательским дворам. По-моему, я потерял всякое уважение к смерти. Стараясь догадаться, что он пытался мне крикнуть, я огляделся. Авдюхин лежал ничком у скошенной взрывом калитки. Я перевернул его. Мертвые глаза его невидяще смотрели на меня. Рядом с Авдюхиным валялся небольшой кожаный саквояж. Такие земские доктора носили в чеховских рассказах. Я присел на корточки, открыл саквояж и задумался. Вот это находка!

Ко мне уже бежали. Прапорщик Данилов, командир моего второго взвода, и прапорщик Лавочкин с солдатами.

— Живы, капитан, слава богу, — сказал Данилов, помогая мне встать, — Нам со стороны показалось, что город стал дыбом. Что на этих красных нашло?! Средь бела дня по мирному обывателю. Озверели, всенепременнейше атакуют сегодня ночью. А это что? — Он указал стеком на саквояж.

— Это необходимо доставить в штаб полка, господин прапорщик, — ответил я сухо и обратился к Лавочкину: Он тяжелый, прапорщик, пошлите за двуколкой. Срочно. Вы, господин Данилов, оставьте мне одного солдата и пройдите вдоль улицы, посмотрите, не нужна ли кому помощь. Думаю, раненых много. Обывателям помогите по мере возможности.

— Есть, — он отрывисто козырнул и отправился с солдатами исполнять приказание. Видно было, что Данилов недоволен тем, что саквояж при нем не открыли. Мне тоже было несколько неловко.

Сначала мы положили в подъехавшую двуколку тело Авдюхина. Я закрыл ему глаза и накрыл лицо фуражкой. Честный, хороший воин. Он ведь хотел отдать этот саквояж мне, не спрятал его. И Сидоров тоже. Забираясь в двуколку, я решил, что упустил одну важную деталь. Не обыскал дом, из которого вышли мои погибшие солдаты. Мы стояли прямо перед ним. Дом добротный, большой, с пристройками и флигелем. Высокое крыльцо. Скорее всего, купеческий. Приказал Лавочкину ждать, спрыгнул наземь, положил винтовку, снял шинель и достал револьвер из кобуры. Прапорщик удивленно наблюдал за моими манипуляциями.

— Проверю дом, а вы с возницей будьте начеку, оружие держите наготове. Здесь, — я постучал по саквояжу, — очень важные документы, брошенные красными. Я лично вручу их полковнику Наумову, а вы поможете их довезти.

Глаза Лавочкина из удивленных сразу превратились в сосредоточенные. Важность возложенной на него миссии преобразила его.

Я отбросил ногой разбитую взрывом калитку, прошел через двор и хотел постучаться. Но дверь оказалась открытой. На мой вопрос: «Есть ли кто дома?» — молчание. По всему было видно, что хозяева бежали неделю назад, не меньше. Ни икон, ни настенных часов в гостиной. На вешалках в прихожей — никакой одежды. Легкий слой пыли лежал на том, что осталось в доме. Но кое-где пыль была стерта. Значит, саквояж был взят отсюда, и до того стоял на видном месте. Ведь им понадобилось не больше десяти минут, чтобы найти его. Значит, кто-то бросил этот саквояж, увидев приближающихся к дому солдат. Я похолодел и сразу вспотел. Значит, этот кто-то сейчас в доме. Он прячется. Это враг! Красные! Я развернулся и замер. В дверях гостиной стоял огромный детина и целился в меня из маузера.

— Стой смирно, офицер, — прохрипел он сиплым прокуренным голосом, — положи пистолет, отступи назад и подними руки.

— Так стоять смирно или отойти? — переспросил я, внутренне матеря себя последними словами.

— Ты еще повыкобенивайся, сука золотопогонная.

Пришлось подчиниться. Из-за его спины вышел еще один. Маленький Малыш подхватил мой револьвер, наставил его на меня, и, шмыгнув носом, спросил у здоровяка:

— Товарищ Попков, что делать с ним будем?

Товарищ Попков опустил маузер и потер затылок:

— Ладно, Губельман. Пусть зовет своих вместе с саквояжем, там разберемся. Что скажешь, офицер?

— Ну, все, гнида белогвардейская, пошел к окну, — малыш уже был сбоку и пнул меня неумело под колено. Я был готов к чему-то подобному, сгреб этого мерзавца за шиворот, выставил его перед собой как щит и побежал на здоровяка. Все происходило очень быстро. С бешеным криком малыша: «Попко-о-о-о-в!!!» мы оба врезались в эту тушу. Чекист успел выстрелить. Мы все упали на пол большим бутербродом. Малыш, зажатый между мной и Попковым, только слабо квакнул и обмяк. Свой попал в своего. Я уже слышал дробот сапогов по ступеням крыльца и наотмашь бил по толстой морде чекиста Попкова. Грохот в дверь и полудетский визг Лавочкина:

— Господин капитан, дверь заперта!!!

Попков выпростал руку с маузером из-под маленького Губельмана, но я успел перехватить ее. Еще один выстрел в потолок. Лавочкин за дверью уже орал благим матом:

— Иван Павлович, бросаю гранату, отойдите от двери.

Попков ударил второй свободной рукой меня так, что я подумал, что Лавочкин бросил гранату. В голове туго бумкнул колокол. Я откатился в сторону и упал спиной прямо на свой собственный револьвер. Схватил его, и мы с чекистом выстрелили одновременно друг в друга. Это было, как удар кнута. Его пуля сорвала кусок гимнастерки вместе с кожей на моем правом плече. Моя попала ему точно в лоб. Он упал, так и оставаясь придавленным Губельманом. Тут же прогремел взрыв. Это прапорщик наконец-то решил бросить гранату. Входная дверь вылетела. Лавочкин в дыму кричал:

— Господин капитан, Иван Павлович, вы живы?

Я рявкнул строевым голосом, чтобы его успокоить:

— Жив, а прочие мертвы.

Он и возница помогли мне встать.

— Что случилось, господи? Кто эти люди? — причитал прапорщик.

— Черт, вы что, не видите, прапорщик! Это те, кто «мы наш, мы новый мир построим…» Городок надо прочесать серьезно.

В этот момент на втором этаже что-то хлопнуло, мы все бросились наверх. Там были две спальни, и я заглянул под все кровати. Никого. Одно окно распахнуто настежь.

Солдаты обыскали все углы на всякий случай, пока я бинтовал руку. Но ничего не нашли. Пора было отправляться в штаб. Смеркалось. Но не судьба была нам добраться до штаба. Уже совсем стемнело, когда далеко за городом нагнал нас на конфискованной подводе Семечкин, вопя:

— Господин капитан, Иван Палыч, господа офицера скорее просют вернуться. Латыши со всех сторон прут. Мы пленных взяли. Два пулеметчика и пулемет. Они говорят, что у них приказ выбить нас из города.

— Молчи, дурак, — несправедливо оборвал я его, — Лавочкин, разворачиваемся в расположение роты. Не до штаба сейчас.

Мы выехали на северо-западную окраину города. Семечкин оврагами повел меня к роте. Лавочкину я приказал возвращаться и сдать саквояж в обоз под охрану начальнику службы тыла третьего батальона под расписку.

Зарядил мелкий холодный дождь. В овраге поскользнулся и съехал на спине на самое дно. Верный Семечкин прыгнул вслед и тут же начал меня поднимать. Выцукал его матом. На шинель сзади налипло немало грязи. Я пошел по дну оврага, чтобы не терять время, Семечкин, семеня сзади, рукой обивал прилипшие к моей шинели комья грязи, приговаривая:

— Да что же это такое. Летом вот воевали люди как люди. По травке пожухлой друг на друга в атаку ходили, и пыряли и стреляли, любо дело. Солнышко светило. Благодать божья. А ноне мы, как землепашцы. По самые ноздри в землице родимой.

— Заткнись ты, в самом деле, Федор Терентьич, — зарычал я на него.

Цепи моей роты лежали в кустарнике. Отстреливались. Не видно было ни зги. Только вспышки частые выстрелов с красной стороны. Их становилось все больше.

— Это капитан Корнилов, офицеров ко мне, передай по цепи, — прошипел я близлежащему солдату.

На правом фланге вовсю строчили наши пулеметы. На левом, где занимал позиции первый батальон, глухо слышалась стрельба. И мне не нравился ее характер. Палили пачками, такое впечатление, что противники лупят друг в друга в упор.

Командиры взводов быстро собрались на дне оврага. Их доклад был одинаков. Сдержать наступательный порыв красных невозможно. Они прощупали позиции и скоро нанесут правильный удар. Переправу через речку Недну, которую прикрывает наш батальон, удержать не трудно. Но как долго — вот вопрос. Связь с первым батальоном потеряна.

— Отлично, все не так плохо, — мрачно пошутил я.

Тут же примчался вестовой от командира батальона. Приказ — отослать один взвод на охрану переправы. Я так и сделал. Дождь усилился. На мне промокло все, от шинели до нижнего белья. Зубы отбивали дробь.

Струи дождя превратились в тугие канаты. Осветительные ракеты взлетали над позициями первого батальона. Их было очень плохо видно в дождевом мареве. Я все понял. Красные ударят туда, по первому батальону. Не я командовал третьим батальоном, но, будь я на месте капитана Павлова, что я мог бы сделать. Ночь. Дождь. Обреченность. Неверие.

Двуколки с солдатами из первого батальона прискакали на нашу переправу с криком, что красные взяли переправу, которую они прикрывали, и что их батальон отходит в полном составе неизвестно куда. Тем временем, за темнотой и пеленой дождя, красные пулеметные команды подобрались совсем близко и накрыли нас. Их стрелковые цепи без крика приближались. Командир батальона, видя все это, приказал отступать. Морально к отходу были готовы все. Паники не было. Я шел в арьергарде с третьим взводом, прикрывая отступление. Раненая рука нещадно саднила. Холода не чувствовал, мокрая шинель мешала быстро двигаться. Все мы стреляли наугад. Не противник, а какие-то мечущиеся тени на фоне бесконечных вспышек и пулевого свиста. Я кричал:

— Не бежать, не сметь бежать! На огонь отвечать огнем! Организованный отход!

Должен отметить, что не только моя рота, но весь батальон действовал умело.

Подошли к переправе.

Латыши рассуждали правильно — на переправе мы будем беззащитны. Одна хорошая штыковая атака, и нам был бы конец. Но они не успевали с нами.

Молодец капитан Павлов. Расставил пулеметные расчеты по периметру и прикрыл отступление. Мы быстро ушли за мост. Латышей, которые бросились за нами через мост, перестреляла Офицерская рота.

Командир батальона приказал следовать на За-кромский Хутор. Нервы на последнем пределе. В тот момент, когда мы двигались общей колонной на Хутор, небо осветилось ракетами, и мы увидели бегущую к нам толпу с винтовками наперевес. Кто-то в колонне заорал истошно:

— Красные! Обошли!

Солдаты в панике бросились с дороги. Побежала и Офицерская рота. Мои туда же.

— Куда?! Рота, стой! Перестреляю! — крикнул я, ударил с силой рукояткой револьвера по первой же бегущей мимо меня спине и выстрелил в воздух. Семечкин рядом со мной молча колотил побежавших было прикладом. Такого отборного мата от офицеров я давно не слышал. В офицерской роте, как я узнал позже, вовсе случился конфуз. Часть офицеров тоже ударилась в панику. Тем, кто не дрогнул, пришлось, мягко говоря, применить физические средства к бежавшим офицерам.

Но это была еще не паника, до настоящей паники оставались секунды. Это была краткая вспышка безотчетного страха. Ее легко можно подавить. Если действовать крутыми мерами. Старые добровольцы, и офицеры и солдаты, знали, что это такое и как с этим бороться.

В итоге, разобрались. Бесформенная толпа, мчавшаяся на нас, оказалась первым батальоном, разбегающимся в разные стороны. Смущение было всеобщим. Сражение закончилось. Не в нашу пользу.

12 октября 1919 года (продолжение). Кромы мы потеряли. Первый батальон потерял пятьдесят человек, наш третий — трех легко раненых. Ничтожные потери, учитывая, что нас вышибали со стратегически важной позиции. Но как оценивать моральное поражение? Они нас не разбили. Но доказали, что отныне мы будем лишь отступать. О наступлении на Москву можно забыть.

Спать я не ложился. Просто зашел в избу, выбранную для нас Семечкиным, снял шинель, сел на лавку в полном обмундировании и заснул. Через час встал с лавки и вызвал всех командиров взводов. Первый взвод отправил на позиции, остальные в резерве. Потом нашел обоз, забрал, безо всякого удовольствия, свою находку. Заглянул внутрь, все было на месте. Не ошибся я в Лавочкине. Либо он внутрь и не смотрел, либо я только себя считаю человеком чести.

С саквояжем я отправился к командиру батальона. Рядом с его избой возились связисты. Тянули провод.

Павлов устало приветствовал:

— Капитан Корнилов, благодарю Вас за вчерашнее спокойствие вашей роты. Хотите чаю?

Я не отказался. Принесли настоящий, душистый чай и блюдечко с мелко поколотым кусковым сахаром. Это от души. После вчерашней беготни лучшее вознаграждение из всех возможных.

Вошел прапорщик, начальник команды связистов, и доложил, что связь со штабом полка установлена. Павлов посмотрел на меня:

— Вы хотели мне о чем-то доложить. Давайте, пока не позвонили…

Тут же запищал аппарат. Командир полка Наумова интересовался, как настроение в батальоне.

— Начиная с меня, у всех скверное, — ответил честно капитан Павлов. Я подтверждающе закрыл глаза.

Он положил трубку. И я рассказал ему всю историю о саквояже от начала до конца.

— Этого только нам не хватало, — заключил Павлов, выслушав меня до конца. — Что прикажете с этим делать?

Я развел руками.

— Послушайте, капитан, при всей своей ценности, для нас этот баул ничто. Его надо увезти в Ставку. И сделаете это вы. Честно говоря, больше некому это поручить. Вы нашли, вы ее и увозите.

Я согласился со всем, кроме одного:

— А моя рота, господин капитан? Я должен буду ее оставить? Сначала я принял взвод во втором батальоне, затем роту в третьем. Теперь вы мне вы приказываете исчезнуть из полка. Значит, так, я поеду в Ставку, когда ситуация станет немного стабильнее. Моя рота без меня, конечно, не погибнет, но где вы сейчас найдете для нее командира.

— Хорошо, что вы предлагаете? — устало отмахнулся Павлов.

— Не знаю, мне кажется, лучше всего выкинуть все это в Недну и забыть, от греха подальше.

— Тогда зачем вы мне рассказали обо всем этом?

На фоне того, что происходит с полком, с первым армейским корпусом, с фронтом, с Добровольческой армией, наш разговор казался смешным. Отдавал бульварным романом. Наступление на Москву, в которое мы так верили, провалилось, какие уж тут сокровища. Лишняя головная боль, да и только.

— Я доложил вам, как командиру третьего батальона, согласно субординации. Не прятать же мне свою находку. Или вы думаете, что я на такое способен?

— Не обижайтесь, ради бога, голубчик. — Павлов подлил чаю в мой стакан. — Нервы. Нервы, сейчас у всех нервы. Думаю, вы правы. Вы прекрасный офицер, человек чести и не оставите батальон в такое трудное время. Сделаем так. Вы его не выкидывайте в речку. Пользы от этого пока никакой. Закопайте где-нибудь или спрячьте в каком-нибудь доме. Как в авантюрном романе. Сейчас мы в неопределенном положении. То отступаем, то наступаем, — он поморщился, как от кислого. — Но я все еще надеюсь, что обстановка выправится и наступление возобновиться. Тогда и разберемся с вашей находкой, и пользу от нее получим. Вы же будете знать, как ее найти. Ну, а обернется дело против нас, и вышибут красные наш корпус за Дон и дальше, или вы будете убиты в бою, так, по крайней мере, большевикам она не достанется. Как вам мой план?

Я помедлил с ответом.

— Детство вспомнил. Стивенсон, Буссенар, Мэр-риэт, Жаколио. Мальчишкой бредил дальними странами, зачитывался этими их книгами. Коралловые острова, злобные пираты, благородные искатели приключений. Никогда не думал, что буду закапывать настоящий клад.

Я встал, надел фуражку, приложил руку к козырьку:

— Разрешите исполнять.

Павлов поднялся, пожал мне руку и тут же склонился над картой:

— Да, и побыстрее. И сразу в роту, голубчик. Будьте готовы к любым действиям.

13 октября 1919 года. Ночь прошла спокойно. С небольшой перестрелкой прошел и день. Оба батальона отвели к станции Дьячье. Шесть рот оставили перед станцией для прикрытия, в том числе и мою, в деревне Зиновьево. Усталость такая, что даже офицеры ее не скрывают, что уж про солдат говорить. Неохотно выходят в боевое охранение. Послал двух рядовых в разведку, Мальцева и Плотицына. Оба бойцы со стажем. Присоединились к нам год назад. Были в Красной армии, под Армавиром сами перешли к нам, даже в плен не попадали. Смелые были люди. А что сейчас? Стоят, с ноги на ногу переминаются, глаза прячут и твердят, что видели красных, и все. Для таких сообщений и в разведку ходить не надо. О том, что случилось два дня назад, я больше решил не вспоминать.

И уложил все, что связано с закладкой тайника, в полстраницьп, чтобы, в случае, если меня тяжело ранят или мы попадем в окружение, вырвать этот листок и уничтожить до того, как он попадет в руки красных.

Бывший мой второй батальон, который я оставил с корниловцами, расквартировался рядом в селе Караськово. Хотел навестить поручика Бочкарева, а заодно проведать свой бывший взвод. Но не мог оставить роту, не покидало ощущение, что красные опять ударят.

Стоп. Никита словно налетел на невидимую стену. Он перегнул тетрадь пополам, как подзорную трубу, направил ее на солнце и внимательно осмотрел корешок между страницами. Так и есть. Еле заметный след. На ярком солнце кусочки оторванной страницы были хорошо видны. Капитан Корнилов вел дневник слишком подробно, чтобы опустить увлекательные детали про спрятанные сокровища, если, конечно, это сокровища. Хотя что же конкретно его солдаты нашли в Кромах, он нигде на страницах дневника не упомянул. Значит, все было на той заветной страничке, которую капитан Корнилов все-таки вырвал.

* * *

Прошло несколько дней. Никита ничего не сказал Мите про дневник. Никак не мог понять, как к этой тетради относиться. Он ездил по объектам. Появлялся неожиданно, согласно инструкциям начальника, проверял, ударно ли трудятся строители новой жизни. Пришлось признать, что работали они на редкость добросовестно. Фирма платила стабильно и неплохо. Боясь потерять работу, каменщики, маляры, штукатуры вкалывали, как стахановцы.

С шефом долгих разговоров не было. Митин отец, Сергей Борисович, вернулся из заграничного санатория, где лечил свои расшатанные нервы, и теперь его сын тоже превратился в стахановца. Несмотря на дружбу, Никита никогда не бывал у Мити дома и о его грозном отце знал лишь только рассказам сына, по большей части саркастическим.

Сергей Борисович был похож на типичного бандита из комиксов. Мощный затылок, высокий лоб, огромные кулаки, квадратная челюсть, широченная спина, тяжелое дыхание, настороженные глаза.

Он провел короткое собеседование. Папа спросил сына при Никите:

— Ты ему доверяешь полностью?

Митя кивнул твердо и уверенно. Папа благословляющим жестом послал Никиту на работу.

С Дашей они помирились, и никто не вспоминал тот злополучный вечер ее откровений и Никитиной злобы. Вечера проводили вместе, а когда Даша мирно засыпала рядом, Никита читал при свете ночника мемуары красных и белых команди — ров об Орловской битве. Их было немало. Все это захватывало и все больше затягивало. Затем Даша уехала к родственникам в Санкт-Петербург, а оттуда в командировку в Псков.

На вокзале коротко и весело простились, о разлуке, пусть даже и недолгой, думать никто не хотел. Поезд тронулся. Никита помахал еще раз рукой на прощание и пошел «ловить тачку». Весь в этих мыслях о Даше, Никита незаметно для себя оказался на дороге и поднял руку. Темно-синяя «копейка» притормозила мгновенно.

— Лесная. Сотня.

— Ну, мужик, давай уж за сто пятьдесят. Центр все-таки.

— А ты блатные песни слушаешь?

— Нет, — ответил водитель неуверенно.

«Слушает, подлец!» — подумал Никита и сказал:

— Тогда поехали.

Они быстро проскочили перекресток, добрались до Садового кольца, свернули налево. Вдруг Никита понял, что что-то не так. Водитель пах «Хьюго Боссом». «Бомбящие» на жизнь «Боссом» не брызгаются. Хорошо замаскировался. На вид вроде типичный неудачник и нытик, жалующийся постоянно на жадность пассажиров. Заношенная ветровка крокодилового цвета, на торпеде пачка «LM», дешевые часы. Небрит и почему-то застегнут на все пуговицы.

Никита решил проверить свою догадку, когда они проезжали Сухаревскую площадь.

— Сворачивай на Щепкина, — приказал он перед Самотечной эстакадой.

— Зачем?

— Потом через Трифоновскую быстрее доедем, и к тому же мне приспичило, а улица эта тихая, со множеством дворов.

— Ты что, офонарел?

— Еще пятьдесят.

У него не было выхода, надо было доводить игру до конца — изображать живейший шкурный интерес.

— Ладно, только я сдам чуть вперед, а то еще повяжут вместе с тобой.

— Жди, — ответил Никита и полез в какие-то кусты, удобно посаженные у дороги. За кустами был дом с аркой. Никита решил просто уйти. Он не хотел снова участвовать в боевых действиях. Но он недооценил своего нового знакомого. Тот шел за ним метрах в тридцати.

— Ты что, тоже за компанию? — крикнул Никита.

Шофер ничего не ответил, просто шел, засунув руки в карманы своей турецкой куртки. Если бы Никита побежал, он бы знал, что делать. Ты убегаешь, я догоняю. Но Никита не двинулся с места. Шофер подошел вплотную. Но растерянность свою никак не выдал. Карман его куртки был настроен вражески. Топорщился, как зачехленный ствол главного калибра линкора «Миссури».

— Предлагаю перед битвой обсудить правила. Лучше всего на двадцати шагах через платок.

— Слушай ты, падла… — наконец выдавил он из себя и шагнул вперед.

Вторая ошибка. Никита шагнул навстречу и в сторону и оказался с другого боку от главного калибра. Противник вне зоны вашей видимости, господин канонир. Мертвая зона. Теперь абордаж. Тыльная сторона Никитиной ладони коротко, но емко припечатала его нижнюю челюсть к верхней. Зубы клацнули, как медвежий капкан. И последний убийственный выстрел 24-фунтовой карронады. Прямо в пороховой погреб. Этой же рукой по кадыку. Оглушительный взрыв. Пиратская шхуна пошла ко дну. Водитель, захрипев, повалился на землю. Никита наклонился и достал у него из кармана его главный аргумент короткого спора — коротконосый пистолет «Макаров». Победитель получает все.

А ведь рядом детская площадка. И, несмотря на вечер, она не была пуста. Трое двухлетних карапузов, бросив свои совочки, с интересом наблюдали за драчунами. Вдруг один из них радостно взвизгнул и повалил своего маленького соседа. Они покатились в песок. Третий с гиканьем шлепнулся на них сверху. Сидевшая невдалеке на лавочке мамаша, видимо, в оцепенении наблюдавшая за короткой баталией, очнувшись, бросилась их разнимать, а затем в ужасе потащила их прочь, приговаривая: «Это плохие дяди, очень плохие дяди…»

Склонившись над поверженным пиратом, Никита сказал:

— Ну что, плохой дядя, распугал ты местное население. Сейчас, похоже, милиция набежит. Может, ты меня кончать не собирался, может, попугать хотел? Так ты напугал. Времени у нас с тобой поговорить нет, а тем, кто тебя послал, скажи, я хоть и злой, но слушать умею, и потому не надо меня сразу танками давить. Телефон вы мой, конечно, знаете. Я у вас как на ладони. Так что позвоните и назначьте официальную встречу, желательно в людном месте, где много пьют и много закусывают.

А пистолет придется мне себе оставить, извини. Ты себе другой найдешь. Ну, а я, уж так и быть, им про твой прокол тоже ничего не скажу. Скажу, что сделал все как надо. Это в том случае, если валить меня тебе не приказывали. Не приказывали?

Нападавший уже дышал ровнее:

— Не приказывали. Велели сделать, как ты и сказал.

— Так что просили передать или спросить?

— Насчет тетради, ты знаешь, какой?

— Ах, тетради, в клеточку или в линеечку?

— Не знаю. Просили передать, чтобы ты ее отдал. — Он попытался встать, но со стоном повалился назад.

— Ну, вот и отлично. Я пошел. А ты полежи, тебе сейчас покой нужен. И милицию не зови.

— Сука, — выдохнул поверженный противник вслед Никите.

До дома он добрался без приключений. Их на сегодня было достаточно. У подъезда встретил Филиппа Арсеньевича.

— Приходили сегодня за тобой, — Арсеньевич с сожалением посмотрел на Никиту, — не успел вернуться, и уже допрыгался.

— Откуда знаешь, что за мной? — поинтересовался Никита.

— А за кем еще. Я с ними столкнулся, когда из лифта выходил. Два таких приличных амбала. Косая сажень в плечах. В костюмах идиотских. Еле в кабину поместились. Вежливые. Глаза в пол уперли. Лифт на твоем этаже остановился. Посуди сам. На твоем этаже старуха глухая, отставной водопроводчик Михалыч и пустая квартира на продажу — не дай бог, кавказцам продадут. К тебе они шли.

— Это мои друзья.

— Друзья?! Друзья с маузерами под мышками в гости не ходят, а с бутылками.

— Сейчас, Арсеньич, другие времена и гости другие. Но спасибо, что предупредил.

Дома Никита прикинул диспозицию. Эта тетрадка не так проста. Некто за нее готов убить, хотя пока это были угрозы, к тому же Никита напал первым. Убивать его нельзя до того, как этот некто получит заветный приз. Значит, некто пойдет на переговоры. Никита решил ждать звонка и сел перед телевизором.

Через час зазвонил телефон. Голос был скрипучим, приторно вкрадчивым и в то же время не терпящим возражений:

— Ты просил позвонить. Без околичностей готов приступить к переговорам. Тебе незачем заниматься этой тетрадью. Ты ничего не сможешь понять. Есть более компетентный человек, которому она намного нужнее.

Никита прикрыл трубку рукой, подумал, не придумал ничего оригинального и ответил:

— Что за человек?

— Разве это важно? — проскрипел голос, — Просто отдай тетрадь и отступись. Вернулся с войны живым. Вот и устраивай сохраненную жизнь. А то ведь в Москве ее потерять так же легко, как и в Чечне. Понимаешь? Мы знаем, где ты работаешь, где живешь. В каких кабаках пьешь, по каким дорогам ходишь.

«Вот нельзя давить на мою нежную ранимую натуру», — подумал про себя Никита. Тут же хочется ввязаться в драку. Сколько наглецов на этом погорело.

— Я одного не понимаю, — беззаботно ответил Никита.

— Чего?

— Того, как, перестав гонять по Северному Кавказу одних плохих парней, я тут же наткнулся на других плохих парней в Москве. Я открыт для переговоров. Но терпеть не могу, ко — гда до начала переговоров в мою квартиру, которую я очень люблю, в отсутствие хозяина присылается с дружественным визитом небольшое подразделение отряда «Дельта» с приборами ночного видения на мордах. Хорошо все обыскали, надеюсь, повторного визита не будет?

Повисло тягостное молчание. Потом его прервала телефонная трубка своим омерзительным занудством.

Но замолчал он неслучайно, рассуждал Никита. Одно из двух. Либо его грозного собеседника поставил в тупик последний пассаж, либо те, кто приходил, не его люди. Противник смущен, временно отступил для перегруппировки. В любом случае, партия складывается не в пользу Никиты. Этот некто, похоже, отлично экипирован. У него есть и деньги, и люди. Они видят Никиту, а он их нет. Как актер на сцене под софитами перед темным залом. От ощущения беззащитности мерзко потянуло желудок. Очень знакомое чувство. Снайпер затаился где-то там, но надо идти вперед. Одно, действительно, хорошо. Даши нет в Москве.

Никита открыл холодильник, достал бутылку водки, посмотрел на нее, вздохнул и поставил назад. Нет. Сейчас это будет лишь мешать. Воинственный пыл его несколько поостыл, и он решил, что правильнее всего будет подождать еще одного звонка от враждебно настроенных незнакомцев. Ведь от переговоров он не отказался. Но если тон парламентера опять будет такой же хамский, придется его послать твердо и окончательно и все рассказать Мите. Вместе они отобьются. Тем более, что тетрадка пахнет золотом, и ни Митя, ни его папа от своего интереса не откажутся. С этими мыслями Никита снова взял в руки дневник.

14 октября 1919 года. Да что же это такое?! По приказу Кутепова, на станции Дьячье 2-й Корниловский полк соединился с 3-м Марковским. Общий командир теперь — полковник Пешня — помощник начальника Корниловской дивизии. Отряду дан участок от Оки вдоль ее притока до большой дороги из Фатежа на Орел включительно. Холодно. Уже выпал настоящий не тающий снег. Холод — наш враг. Из-за своей малочисленности мы должны постоянно маневрировать, затыкая одновременно огромное количество дыр по фронту. При теплой погоде мы маневрируем хорошо. При плохой погоде наше движение замедляется, и мы становимся мишенью.

15 октября 1919 года. Латыши перешли в наступление на деревню Зиновьево и село Караськово и заняли их. У Зиновьево шел бой целый день. Люди устали, проголодались, вымотались. Через речку отходили неширокую, в аршин глубиной и три шириной, и не делали бы этого, если бы мост не оказался под обстрелом.

Комбат распорядился, чтобы в ближайшие дома выслали по взводу. Я послал взвод Данилова. Все равно красные атаковать уже не будут, это было понятно. Павлова вызвали к командиру полка. Я поехал с ним. Полковник Наумов сказал:

— Явитесь к начальнику отряда, полковнику Пешня. — Он указал на другую группу офицеров. Это были корниловцы. Маленькая фигурка Пешни почти не была видна в темноте. Она приказала слабым, но не терпящим возражений голосом:

— Возьмите деревню Зиновьево обратно. Достаточно ваших четырех рот. Даю на подготовку два часа. О выступлении донесите, — и добавил: — В деревне батальон обсушится, отдохнет и будет сыт. Идите.

Мы вернулись к командиру полка Наумову, капитан Павлов хотел доложить, а в ответ услышал только:

— Я не верю в успех атаки.

Мы вернулись в расположение батальона молча. Павлов собрал всех командиров рот и объяснил обстановку.

— Придется атаковать Зиновьево, приказ командования, — сказал он тяжело.

Все командиры, и я в том числе, заверили его — деревню отобьем. Что еще можно было сказать. И разошлись по ротам. Долго не могли разобраться с артиллерийской поддержкой. Поэтому подготовка к атаке растянулась на три часа. Однако артиллерия не пригодилась.

Цепи залегли перед деревней и ждали сигнала. Павлов приказал мне вести роту в обход для флангового удара. Я отметил, что солдаты шли с охотой, молча и сосредоточенно. Мы заняли позиции правее остального батальона. Сигнала все не было. Нервное ожидание и холод мешали сосредоточиться.

Наконец батальонные цепи поднялись и пошли вперед.

— В атаку, — скомандовал я. Рота пошла быстрым шагом и сразу же по моему приказу перешла на бег. Деревня молчала. Ни выстрела. Красные, похоже, не ждали этого удара. Мы бежали вперед в оглушающем безмолвии. Серые хаты приближались и оставались немыми.

— Засада, — мелькнуло у меня в голове. Но тут же из домов на околице запоздало застрочили пулеметы, как бы признавая, что захвачены врасплох. Началась беспорядочная стрельба. Мы уже были у красных в тылу. Рота рассыпалась меж хат.

— Прекратить огонь, — крикнул я. Меня никто не слушал. Пальба продолжалась. Солдаты стреляли по окнам на всякий случай. Никто на наш огонь не отвечал. Латыши успели организованно отойти. Деревня довольно большая. На другом конце ее, где наступали остальные роты батальона, отчетливо слышалась отчаянная пальба.

— Иван Палыч, справа, — закричал Семечкин, который следовал за мной неотступно. Я увидел группу красноармейцев, бегущих наперерез нам.

— Огонь!

Несколько из них упало. Другие воткнули штыки в землю и подняли руки. Мои подчиненные тут же окружили их и начали разоружать. Семечкин командовал:

— Руки держать в гору и бегом за спину господина капитана, — показывал он в мою сторону. Для

Семечкина всегда линия фронта проходила через меня. Таким я его и запомню. Моего верного оруженосца. Прошлась по нему пулеметная очередь. Даже не знаю, белая или красная. Он выпрямился от неожиданности, покачнулся, попробовал опереться на винтовку и упал почти прямо на бок. Пленные красноармейцы, подняв руки, ошарашенно смотрели то на него, то на меня. Я подбежал и схватил Семечкина за руки:

— Федор Терентьич, что с тобой? Ранен, голубчик?

— Кончаюсь, ва… — это были его последние слова. Грязная лужа, в которой он лежал, становилась все краснее и краснее. Он лежал, вытянувшись во весь рост, сжимая винтовку. Бой тут же затих для меня. Рота сражалась в соседних дворах, а на этом небольшом пространстве помещались только я, мой мертвый ординарец, пленные и трое солдат, оставшихся для конвоя. Я все еще держал Семечкина за руку, стоя на коленях в луже.

— Давайте, мы его возьмем. Куда его нести? — не выдержал один из пленных, крепкий полуседой мужик в добротной шинели, накинутой на нательное белье.

— Туда, — махнул я рукой в сторону наших позиций за деревней и с коленей свалился на бок. Двое подхватили тело Семечкина и понесли. Остальные пленные пошли следом. Я провожал их взглядом, даже не думая подняться из этой грязи. Я разучился плакать на этой проклятой войне. Через пару минут понял, что один, и огляделся. Никого вокруг. И снова неожиданно услышал редкую стрельбу. Несколько человек из офицерской роты шли ко мне. Незнакомый мне поручик крикнул:

— Господин капитан, что с вами? Вы ранены?

— Что? — Я пришел в себя и начал вставать, — Нет, нет. Это ничего, господа. Это так. Я немного ногу подвернул.

— Прекрасно, мы пойдем дальше.

Они прошли мимо очень быстро. Я очнулся и пошел искать свою рассеявшуюся по селу роту. Никогда не унывающий Лавочкин встретился первым. Он был несказанно рад.

— Разрешите доложить, господин капитан. Зиновьево наше. Вовремя поспели. Довольствия разного красные побросали огромное количество. Я лично подряд две хаты проверил. В каждой готовый ужин на столе. И первое, и второе. И даже сало и самогон. Вот, несколько пар отличных сапог добыл. Солдатам раздам. У меня во взводе половина в обмотках ходит. Очень, очень удачно атаковали, честное слово. — Он довольно потряс сапожной связкой.

— Потери? — прервал я его.

— У меня один раненый, да и то по глупости. Не разобрались в горячке боя, кто за кого, схватились с офицерской ротой. Это они виноваты. Выскочили из-за церквушки и на нас в полном молчании. Ни погон, ни черта не видать. Я не растерялся и кричу: «В штыки!» И побежали мы навстречу. Я смотрю, прапорщик Мелентьев, старый мой знакомец, впереди. Я остановился как вкопанный, а приказ отдать и не подумал. Ну и получил вольноопределяющийся Никишин штыком в плечо от своих же. Ничего, выживет.

Отправил Лавочкина со взводом как квартирьеров, чтобы хаты для личного состава подыскали с готовыми ужинами. Он на сей счет везучий.

На деревенской площади нашел командира батальона. Сюда собрали пленных. Их было немного, пара десятков. Захваченные подводы со снаряжением и патронными ящиками, три пулемета. Небогатые трофеи.

Тем не менее, Павлов в приподнятом настроении выслушал мой доклад. От недавней подавленности и неуверенности не осталось и следа. Спросил о потерях. Один убитый, один раненый. Он изумился:

— Получается, капитан, потери только в вашей роте. В других ротах даже легко раненых нет. Сегодня мы хорошо отделались. Удар вашей роты во фланг был решающим. Сбил их с толку, и они бросили деревню, имея все шансы расстрелять наши цепи еще на околице. Спасибо! Кстати, кто убит?

— Мой ординарец Федор Семечкин.

— Давно он с вами?

— С шестнадцатого года.

— Сочувствую, но это война. Можете идти. Пришлите через час людей в боевое охранение.

Лавочкин был уже рядом. Доложил, что рота устроена как нельзя лучше, и спросил, что делать с пленными. Я приказал присоединить к остальным для отправки в тыл. Лавочкин сказал, что несколько из тех, что взял в плен Семечкин, хотят присоединиться к нам, и добавил:

— Я знаю, что Семечкин погиб.

— Хорошо, проведите меня к ним.

Они сидели немного поодаль от других пленных. Нетрудно было понять, в чем дело. Остальные были латыши, а эти русские. Как выяснилось из опроса, из учебной роты Отдельной стрелковой бригады товарища Павлова. Вот тебе и пролетарский интернационализм! Даже в плену латыши сами по себе, русские сами по себе. Пленные рассказали, что Зиновьево удерживали латышский батальон и их рота — всего примерно семьсот человек. Они проморгали нашу атаку.

После ухода Корниловской дивизии из Орла красное командование объявило о разгроме нашего Первого армейского корпуса, полной победе и повсеместном преследовании белых. Поэтому и бдительность ослабла.

Всех, кто хотел стать добровольцем, я записал. Пять человек. Один меня сильно смутил. Очень уж он четко излагал свою просьбу. Взгляд колючий, но честный, лицо суровое, хотя чуть нагловатое. Сказал, что зовут Семен Бабков. Из Санкт-Петербурга, до 16-го года работал мастером на Руссо-Балте, после этого ввязался в стачку, слишком много митинговал и был за то отправлен на фронт. После развала фронта вернулся домой и болтался без дела в бывшей столице, кустарничал от случая к случаю, безуспешно пытался выжить, а три месяца назад добровольно попал под призыв. Сначала дрался с белыми убежденно, но, по его словам, быстро разобрался, что к чему, и при первом же удобном случае решил перейти на другую сторону.

Хотел было я отправить его с латышами на дальнейшее рассмотрение в тыл, но передумал. Хорошо знаю, чем кончается это дальнейшее рассмотрение. Побоялся ошибиться, хотя ни одному слову этого солдата не поверил.

Подошел поручик Киреев, командир десятой роты, поздоровался, предложил закурить. Мы покурили, помолчали, пуская дым. Он спросил, отобрал ли я из пленных всех, кто мне нужен. Я ответил утвердительно. Без лишних разговоров он забрал оставшихся русских пленных, не трогая латышей. Ничего у них не спрашивал. В его роте потери в предыдущих боях были самыми большими в батальоне.

Приказал Лавочкину раздать пленных по взводам, чтобы не держались вместе, и распорядиться насчет похорон моего ординарца. И приказал также выделить трех человек в похоронную команду и пять для почетного караула. Потом передумал и оставил только похоронную команду. Почетный караул для солдата будет неправильно понят. Тем более сегодня, когда убили его одного. Только его одного.

Они отнесли Семечкина на местный погост. Я шел следом. Один в почетном карауле. Выломал по пути из забора две доски почище. Кладбище небольшое, аккуратное, ухоженное и нетронутое войной. Ни воронок от взрывов, ни окопов. Мирное смиренное кладбище. Пока копали могилу, сидел на земле рядом и ковырял перочинным ножом на доске надпись: «Семечкин Ф.Т. 1919. Солдат. Погиб за Родину». Поскольку не знал, когда он родился, нацарапал только дату смерти, но без числа, чтобы красных не раздражать. Когда положили Семечкина в могилу, бросил горсть земли, отдал доски одному из солдат и попросил закрепить их поровнее. С тем и ушел.

Поздно вечером, когда писал эти строки, сидел в хате у окна, прислушивался к тишине. Пришли вызванные мной командиры взводов. Доложили, что, как стемнело, в деревне из разных щелей по домам вылезают непонятные люди и убегают в темноту. То ли красные, то ли испуганные крестьяне. Суета нескончаемая.

16 октября 1919 года. Отлично выспался впервые за последние десять дней. Ночь была на удивление спокойной. Утром собрался послать Семечкина за командирами взводов, но потом вспомнил, что он погиб, и я его похоронил. Трудно отказаться от многолетних привычек. Лавочкин прислал одного из своих солдат на место Семечкина. Я слышал, как он гремел посудой где-то там, на кухне.

Странно, даже сутки не прошли, а тот, кто был единственным близким человеком за четыре года беспрерывной войны, уже стерся, замазался, исчез. Он погиб, не зная, победили мы или проиграли. Пусть лучше это произойдет и со мной. Погибнуть во время полного разгрома — самое страшное, что я могу представить.

Всегда надо помнить о том, что могут убить тебя самого. Я знаю это чувство. Водишь химическим карандашом по бумаге, записываешь только что произошедшие события, упоминаешь в этих событиях себя и таким образом накапливаешь уверенность в том, что не погибнешь. Все это ерунда. Сколько бы ты ни записывал себя в бессмертные, ты обязан идти впереди цепи, и отступить не имеешь права. Я в Добровольческой армии с апреля восемнадцатого года. И то, что не убит, — это скорее чудо, но никак не закономерность. Сколько нам осталось, одному Богу известно, и то, что меня убьют, даже не подлежит обсуждению. Мне и так было отпущено сверх меры.

Я сам был таким когда-то, пока не убил своего первого врага. Это был австриец, молодой, здоровый, наверное, веселый парень, жизнерадостный парень. Тогда мне так показалось. В атаке я прибил его штыком к окопному брустверу и с ужасом смотрел, как он умирал, дергаясь, словно бабочка на булавке. Семеч-кин — простая душа — подошел, вырвал винтовку из его тела, отдал ее мне и сказал, что негоже командиру взвода глазеть на труп, когда его взвод в полном составе бежит в атаку без командира. Австриец мешком упал на дно окопа, лицом вниз в жидкое месиво грязи, я оторвался от его глаз, и наваждение прошло. Я был снова готов убивать и убиваю с тех пор регулярно.

Сегодня мы опять наступали. Противник бежал. Прошло два часа. Нам приказали отступить, и красные без боя заняли наши позиции. Я перестаю понимать, что происходит. Мы топчемся на месте.

* * *

Еще даже не рассвело, но уже снова зазвонил телефон. Он звонил непереносимо зубодробительно. Надо вставать. Никита никак не мог разлепить глаза. Ночь выдалась нелегкая. Ему снилась гражданская война. Он был белым и красным, Буденным и Деникиным, батькой Махно и Котовским одновременно. Образы из старых черно-белых советских кинофильмов всю ночь скакали через весь экран Никитиного мозга и рубили друг друга в капусту.

В окно хлестко ударил порыв ветра. Стекла задрожали. Хуже нет, когда свинцовое озлобленное небо давит на стекло, как будто хочет продавить его внутрь. Тяжелая серость воздуха и необходимость вставать, выбираться из постели, для того чтобы взять трубку, действовали удручающе. Обиженно запела автосигнализация за окном. Заунывный звук слился с дребезжанием телефона.

Никита открыл один глаз и посмотрел на часы. Шесть утра. «Это последняя капля. Весь мир против меня, — решил Никита. — Он хочет, чтобы я сгруппировался, собрался, сконцентрировался, сжался, как пружина, и выпрямился, став сильным и спокойным». Он стал таким и взял трубку. Голос был не тот, что вчера. Не скрипучий, а уверенный в себе, не терпящий возражений и с легким акцентом, возможно, американским:

— Господин Корнилов, если вы не заняты сегодня вечером никаким делом, то я хотел бы с вами встретиться и обсудить неожиданно возникшую меж нами проблему.

— Проблему? — переспросил Никита, пытаясь разогнать остатки сна. — Вы имеете в виду вчерашний обыск моих апартаментов, нападение и телефонное хулиганство с угрозами?

— А вы шутник. Вы ничего на свете не боитесь?

Выбираясь из постели, Никита признался в трубку, что боится, но не шутить не может. Уж таким родился. На что голос заметил, что это не страшно, что бывает и хуже, но если он не настроен на то, чтобы выслушать суть дела, то они расстанутся, соответственно обстоятельствам, врагами, а хорошие деньги, которые мог бы заработать он, заработает кто-нибудь другой. Логичный голос с оттенком остроумия. Ответ Никиты последовал незамедлительно:

— Судя по всему, вы тоже весельчак, и потому я весь внимание.

Секундная пауза. Клиент собирался с мыслями. Никита, тем временем, искал джинсы.

— Значит, вы готовы к сотрудничеству?

— Э, нет, — поправил Никита, — готов встретиться, но не сотрудничать. Назначайте встречу. Бегать я не намерен, набегался на предыдущей работе.

Трубка, деликатно кашлянув, добродушно рассмеялась:

— Набегался на предыдущей работе — необычный образ. Точно сказано. Я знаю, где вы работали последний год. Отлично. Жду вас в девять часов вечера, в мексиканском кафе в начале Тверской. Знаете его?

Никита уже успел найти джинсы и влезть в них, а заодно и в носки. Теперь очередь за рубашкой. Ограниченный в движении, он старался найти ее взглядом. Телефон уже начал раздражать. Ухо, плотно прижатое к мембране, немного устало. Пора заканчивать переговоры.

— Популярное место. Много людей. Значит, мы оба будем чувствовать себя в безопасности, хотя уверен, вы, для подстраховки, будете не один.

— Это точно.

— И подойдете сами, потому что узнаете по фотографии.

Собеседник повесил трубку.

Шеф в этот день приказал находиться в офисе. Формально Никита подчинялся Роману Евгеньевичу Петракову, одному из заместителей Мити и его отца. Заместитель по каким делам, Никита не мог разобраться. Вся фирма, вообще, подразделялась на папу, Митю с заместителями и остальных. Петраков — опытный строитель советских времен, доросший до перестройки до начальника главка. Шестьдесят лет, не меньше, тем не менее держится бодрячком — детдомовская закалка. Высокого роста, почти лысый, всегда чисто выбрит. Он один из тех, кто умеет дружить сразу со всеми и одновременно держать дистанцию с ними же. За день обязательно рассказывает два-три анекдота, и не всегда «бородатые». Как будто так надо каждый день. Два-три анекдота. Часть имиджа. Неважно какие — лишь бы рассказать. Никиту он работой сильно не загружает, помня о его дружбе с сыном босса, но и старается проявить время от времени начальственную жилку. Не заискивает, не панибратствует, всегда приветлив и деловит. Когда он не рассказывает анекдоты, с ним и чаю попить приятно.

Костоватый Антон Павлович — второй и последний заместитель, одновременно начальник охраны, с которым Никита по долгу службы тоже должен был советоваться. Веселый малый лет сорока или чуть меньше, с брюшком средней величины и здоровенной безвкусной печаткой на пальце. Бывший спортсмен. Занимался борьбой, подавал надежды, но большой карьеры не сделал. Вовремя сообразил, когда уйти, и успел окончить строительный институт. Потом как раз подоспела перестройка и время для таких, как он. Значок мастера спорта плюс диплом. Знания, а главное, сила. В противоположность своему коллеге Петракову, он обладал роскошной шевелюрой и почти гусарскими усами. В глазах Никиты у Костоватого было еще одно преимущество — он почти не появлялся в кабинете, где они сидели все втроем. Петраков же выходил из-за стола только в туалет.

Настало время для встречи с таинственным иностранцем.

Текила. Исключительно эту даму Никита сегодня вечером танцует. В баре было уютно, как на вокзале. Никто никого не знает и едет по своим делам, некоторые «уехали» уже далеко. Барная стойка — билетная касса. Маленькие белые чеки — посадочные талоны на одну короткую поездку. Каждый отмеряет свой отрезок пути от ненужного сознания к умопомрачению. Один едет несколько станций, другой до упора. Никита всегда любил пить у стойки. Она широкая, надежная, ее дерево хранит тепло того, кто был на твоем месте пять минут назад. К тому же у стойки всегда есть с кем поболтать.

Бармен посмотрел на него, как на старого приятеля.

— Текилу?

— Угадал. Экстрасенс?

— Нет, всего лишь хороший специалист своего дела.

— Сильно сказано. Это вас на курсах каких-нибудь учат так изысканно выражаться?

Бармен наклонился и заговорщицки прошептал:

— Просто мой менеджер стоит справа от вас. Он меня сегодня уже достал. Не знаю, чем его умаслить. Говорят, ему жена изменила.

Никита взглянул вправо. Лицо этого полного скорее парня, чем мужчины было одновременно и злым и несчастным. Он в бешенстве хлопнул ладонью по кассе, достал сигарету и закурил, накрепко сложив руки на груди. Да, имей после этого подчиненных. Никита посмотрел вдоль стойки и понял, что бармен рассказал эту историю не ему одному. Взгляды, обращенные на толстяка, были пьяно-сочувственно-снисходительными. Разговор на тему, что все «бабы — суки», уже висел в воздухе. Минут через пятнадцать кто-то скажет первое слово.

— Ну что ж, молодец, — сказал Никита намеренно громко. — Мой второй тост — за профессионалов своего дела.

— Приятного вечера, — ответил бармен и с чувством выполненного долга перевел внимание на нового потенциального слушателя.

— Господин Корнилов, — раздался знакомый голос за спиной.

Никита обернулся. Перед ним стоял типичный натовский генерал. Узкое, орлиное лицо, с глубокими складками. Высокий лоб, уставная стрижка в американском стиле с выбритыми висками. Глаза серые, пытливые, но, в целом, взгляд мягкий, такой политкорректный. Все в нем было какое-то неместное, в том числе и одежда. Белая дорогая водолазка, серый пиджак в крупную синюю клетку, голубые джинсы. Никита подумал, что одет так же, только все предметы черного цвета.

— К вашим услугам. Господин..? — Никита улыбнулся в ответ как можно шире.

— Балашофф Майкл.

— С двумя ф?

— Совершенно верно.

— Тогда я удивлен, — искренне признался Никита, — что занесло вас в наши дикие, не знающие суда присяжных края? Да еще с какими-то подозрительными намерениями.

— Вы не против пересесть за отдельный столик? — ушел от ответа мистер Балашофф.

Они перешли в ресторан и сделали заказ. Никита — еще одну серебряную текилу и минеральную воду, Майкл Балашофф — сто грамм столичной водки и салат. Никита заметил:

— Ностальгия?

— Нет, что вы. Просто в нашей семье всегда пьют и пили только русскую водку. Традиция

— Понимаю, — кивнул Никита и сделал вопрошающий жест. — Итак?

— Итак, — повторил вслед за ним иностранец. — Суть дела такова. Я был с самого начал против того, чтобы вас пугать. Сержант-разведчик вернулся с войны и постоянно рефлексирует. Наезжать, кажется, так у вас говорят, на такого человека — это то же самое, что проверять раскаленный докрасна утюг голой рукой, теплый он или нет. Ожог гарантирован. Тетрадь, которая у вас в руках, много значит для моей семьи.

— В каком смысле? — перебил Никита.

— Простите? — осекся Балашофф.

— Понимаете, это дневник капитана Корнилова, который вы называете тетрадью. Подчеркиваю, Корнилова. Моя фамилия такая же. Это, конечно, ни о чем не говорит, но ни одного Балашова без приобретенных позже «ф» в дневнике я не нашел.

— С вами сложно вести переговоры. Вы все время шутите. Хорошо. Не вижу причин для околичностей. Все равно поймаете на несоответствиях. Вот честная краткая предыстория моего появления здесь. Хотите послушать?

— Я весь внимание, — кивнул Никита.

— Тетрадь, простите, дневник, который вы упорно не хотите отдавать, написан не моим родственником. Но, — он многозначительно поднял палец, — он принадлежал моему прадеду — красному комиссару батальона в Отдельной стрелковой бригаде Павлова. Это трофей, захваченный на поле боя.

— У белого офицера по фамилии Корнилов, — добавил Никита.

— Не понял вас, — еще раз осекся Балашофф.

— Я вырос в Сибири. А знаете почему? Потому что в гражданскую войну большинство моих родственников воевало на стороне белых. Часть из них погибла, часть эмигрировала. Оставшихся на родине, среди них моего деда, еще маленького совсем, сослали за Урал. В конце тридцатых сталинские репрессии добили остатки клана Корниловых. Дед один выжил. Может, еще кто-то. Но они перестали писать друг другу и потерялись. Дедушка давно умер. Но я прекрасно помню, как он уворачивался до самого своего смертного часа от моих вопросов о наших корнях. Ведь советская власть тогда была еще крепка. Мама пересказала мне позже обрывки скупых воспоминаний прабабушки. Так не может ли капитан Добровольческой армии Иван Корнилов быть родственником бывшего сержанта федеральных сил Никиты Корнилова? А? Как вам такая версия?

— Ну и что? — недоумевал Балашофф.

— Как что. Для вашей семьи этот дневник реликвия, а для моей, значит, нет? Почему я должен его отдать? Это ваш трофей, отлично, но я отбил его назад. Я не шучу. — Никита не скрывал своего раздражения.

Майкл Балашофф совершенно был сбит с толку искренней эскападой Никиты, но парировал:

— Это ваши домыслы. А вот моя история. Мой дед был, как я уже сказал, в Красной армии комиссаром батальона. Он честно воевал. Получил орден Боевого Красного Знамени. После гражданской войны был на партийной работе в Орловской губернии, потом перевелся в Москву и поселился в том самом доме, где вы недавно получили в подарок от бомжей боевой трофей моего прадеда. Вы тут говорили о репрессиях. Нашей семьи они тоже коснулись. Деда и бабушку расстреляли. Но остались два сына — Виктор и Евгений. Перед тем как их забрали, дед рассказал о дневнике своим сыновьям. В 42-м они оба ушли на фронт. Евгений погиб в Сталинграде, а Виктор, мой отец, под Харьковом попал в плен, после победы вернуться домой не решился и подался в США. Балашофф — это девичья фамилия бабушки. Я думаю, вы знаете, что фамилии в английском языке рода не имеют.

Остальное, думаю, вам понятно. В итоге появился я. Я вырос в Калифорнии, но в доме все всегда было по-русски. Потому я даже говорю как вы, лишь с небольшим акцентом.

Балашофф замолчал. Никита размешивал задумчиво пузырьки в стакане с минералкой:

— Душещипательная история. Что вы все ходите вокруг да около. При чем здесь реликвии? Вы хотите найти то, о чем упоминается в дневнике. А ваша семейная легенда гласит о том, что в дневнике недостает страниц?

Балашофф утвердительно кивнул.

— Эти страницы у вас?

Балашофф отрицательно мотнул головой.

— Тогда зачем вам все это? Как вы собираетесь вести поиски без главного элемента мозаики?

— Что-нибудь придумаем. Тем более, что с российскими партнерами у нас давно налажены крепкие связи. — Он кивком указал на двух своих охранников, которые совершенно измаялись за барной стойкой. Видно было, что их окончательно достал апельсиновый сок, и за порцию виски они готовы достать пистолеты.

— Ладно, решим так, — подвел итог Никита, — тетрадь я вам не отдам. Но можем разработать эту жилу вместе, мне почему-то жалко вас. К тому же, мне кажется, что вы все-таки что-то скрываете. И если я буду стоять на своем, рано или поздно расколетесь.

Стальные глаза Балашоффа превратились в щелочки:

— Я предлагаю вам пять тысяч долларов наличными.

Никита встал:

— Я свое слово сказал. Тетрадь я вам не отдам, но помочь найти клад готов. С вознаграждением будем решать после этого. Я буду решать. Тетрадь вам не найти, она в надежном месте. Поэтому не обыскивайте больше квартиру и не нападайте на меня в темноте из-за угла. Потеряете свою заветную тетрадку навсегда. Лучше поищите вырванный листок.

Балашофф встал тоже:

— Это неприемлемая сделка.

Охранники тут же напряглись, отставив в сторону ненавистный апельсиновый сок.

— Передумаете, знаете, где меня найти, — все, что пришло Никите в голову. После этой фразы он вышел. Немая сцена.

Желания идти пешком не было. Никита поймал тачку. Сидя на переднем сиденье рядом с водителем, думал, чтобы отвлечься, как же иначе и правильнее назвать этот самый популярный ныне вид транспорта для ленивых людей, имеющих деньги, но не желающих тратить их на покупку личного автомобиля, на поездки в общественном транспорте и на безумно дорогое такси. Короче, с комфортом, и дешевле, чем в такси. Таксисты данный вид транспорта ненавидят. Он дешевле, попадается на улицах гораздо чаще такси и, самое главное, намного сговорчивее, чем таксомоторный парк.

Среднестатистически — это «Жигули» с пятой по седьмую модели или «Москвич-2141». Это явление называется тачка. Почему не телега или пролетка? А в тачке водитель, называемый водила или бомбила. Почему не извозчик или кучер?

Как космополитично изложить на бумаге фразу: «Я ехал в тачке»? Например, чтобы при переводе ее поняли норвежцы или малагасийцы. «Я ехал не в такси, но платил деньги как за такси, хоть и меньшие». Или. «Я ехал в квази-такси с квази-водителем внутри, а он неожиданно попросил денег». Или «псевдо-такси с псевдо-водителем». В любом случае, деньги реальные.

Шофер печально смотрел вдаль и канючил:

— Тридцать рублей. Смешно. Вот был я таксистом в советские времена, у меня клиент до конца дороги боялся, что я его высажу. А сейчас дадут две копейки и думают, что короли. Бляха-муха, мне шестьдесят, а должен всяких козлов возить, которые денег жалеют.

Никита отвлекся от мыслей о своем и спросил:

— А ты, дядя, сколько хотел бы?

— Чего? — выпал он из своей обличительной прострации.

— Хотел бы ты сколько?

— За что?

— За то, что ты за мои деньги сидишь тут на попе ровно, ехать тебе три минуты, а ты крутишь баранку и ноешь, как Егор Гайдар перед Государственной думой.

— Умные все стали, деньги вам легко достаются, вот и измываетесь над простыми людьми. Знаешь, каким потом и кровью денежки-то достаются? Не знаешь.

Бешенство почти захлестнуло Никиту. Он хотел сказать пару слов о поте и крови, но промолчал и отвернулся к окну. Таксист, не слыша возражений, увлеченно бубнил:

— А знаешь, каково на трассе рано утром? Спать охота, есть охота, работать неохота. А деньги нужны.

В арку родного двора он решил не заезжать. Попросил остановиться на Лесной улице перед домом и вышел.

— А деньги?! — испуганно крикнул дорожный борец за справедливость.

— Деньги? Какие деньги? — Никита обернулся и наклонился к окошку. — Мне кажется, за то нытье, которое я выслушал, ты мне должен. Ну? Что скажешь, поборник справедливости? Можешь позвать на помощь милицию. Вон она на перекрестке стоит.

— Да я так, чушь всякую нес. Извини, друг

— Вот неси ее и дальше. Друг. И запомни, сравнительно низкие цены за проезд на твоей развалюхе не стоят твоей политической платформы. Читай ее коровам совхоза, который недалеко от твоей убогой дачи. Есть дача? — почти рявкнул Никита.

— Есть. — Шофер чуть не выпал из машины.

— Великолепно. Вот твои деньги.

Никита выпустил пар, и ему сразу стало легче. Он шел медленно, наслаждаясь густым ночным воздухом, чуть разбавленным светом звезд. Они накрыли сетью главную достопримечательность внутреннего двора Никитиного дома — Бутырскую тюрьму. Бутырка медленно плыла мимо, когда он шел к своему подъезду. В огромных зарешеченных, но совсем не тюремных окнах ее старого корпуса горел свет. Когда-то, наверное, Феликс Эдмундович Дзержинский, сидя на очередном допросе, с тоской смотрел мимо старорежимного следователя в одно из этих окон и думал о мировой революции. Дома этого тогда не было, но Лесная улица была, и он мог видеть свободную уличную жизнь. Никита попытался представить, какой она была тогда. Мальчишки-разносчики, толстые городовые с огромными бляхами на груди и шашками на боку, экипажи со скучающими дамами в роскошных туалетах и усатыми господами в цилиндрах и с моноклями и, непременно, рабочие с лицами, одухотворенными после прочтения социал-демократической листовки. Да, именно в такой последовательности. В детстве Никита смотрел слишком много историко-революционных фильмов. Других все равно не было.

А теперь нынешний заключенный на допросе видит этот дом и его по-своему уютный двор с деревьями, детским городком, гаражами и мусорными контейнерами. И ему еще тоскливее, чем Феликсу Эдмундовичу. Гаражи закрывают часть тюремной стены, образуя почти замкнутое пространство. Оно очень удобно для желающих «покричать», то есть пообщаться с арестантами через стену. Поскольку «кричащих» за гаражами не видно, жильцов, в том числе и Никиту, это не раздражает. Вот и сейчас, ночью, кто-то почти жалобно звал за гаражами: «Коля, Коля, Коля…» Не двор, а паноптикум. Никита остановился послушать эти звуки ночи и с наслаждением втянул носом воздух. Он пах безмятежностью, свободой и сиренью. «Откуда сирень в этом дворе? Ее здесь никогда не было. Наверное, подсознание работает», — подумал Никита.

Запах из детства, из сада бабушки, который окружал высокий выкрашенный зеленой краской забор, и внешний, враждебный мир не мог дотянуться до него своими грязными лапами. Ему было шесть лет, когда он, после многочасовых стараний, все же оседлал этот забор верхом и увидел ЖИЗНЬ. Она камешком прилетела ему прямо в лоб из рогатки соседского пацана. Это был первый жизненный опыт. Никита свалился с забора, рыдая в полный голос, и погнался за ним. Потом они долго дрались, с остервенением, насколько это возможно для малышей, выдирая друг другу волосы, царапаясь и кусаясь. Побоище остановила мама. Никитин оппонент получил увесистый шлепок по заднице. А Никита, обрадовавшись неожиданной подмоге, успел только крикнуть восторженно: «Мама!» — и тут же отлетел в другую сторону, получив от нее по затылку. Это был второй урок в тот день — урок справедливости. С тех пор цветочки в саду и запах сирени его больше не интересовали. ЖИЗНЬ крепко схватила за горло, силой влюбила в себя, он стал ее поклонником и исследователем. Но иногда запах сирени возвращается.

— О чем задумался, Никита? — Голос Арсеньевича вернул его к действительности. Он сидел на своей неизменной лавочке с огромным букетом сирени. В старом, но хорошо отглаженном синем костюме довоенного пошива. А Никита-то расчувствовался. Метафизический аромат ощутил, вместо того, чтобы по сторонам посмотреть.

— Ты, Филипп Арсеньевич, случайно не с парада?

— Бери выше. На слете ветеранов был. Порадовали стариков. Прямо как до революции. — Арсеньевич достал из внутреннего кармана почтовый конверт. — Видал? В нем и подарок.

— Понял. А ты какую революцию имеешь в виду?

— Да 91-го года, чтоб ей пусто было.

— А ветеран ты чего? Какой войны или какого труда?

— Не твоего ума дело. Я ветеран, чего надо ветеран. — Арсеньевич вдруг занервничал и стал абсолютно беззащитным. Глаза заблестели. Он готов был расплакаться. Никита никогда не видел его таким.

— Ну, ладно, я пошутил. Не обижайся. А сирень тоже там вручили?

— Нет, это я по пути наломал. Сегодня можно. Очень мне, понимаешь, старику, хотелось сегодня закон нарушить по случаю торжества. Я ведь его всю жизнь охранял и защищал. А сегодня захотелось, просто сил нет. Как бабу лет тридцать назад, вот и наломал в школьном дворе недалеко отсюда. Думал, если заберут, честно за этот веник пятнадцать суток отсижу, но старухе своей его принесу. Так ведь плевать всем, ты понимаешь. Идут мимо и смеются, а милицию не зовут.

— Не переживай, Арсеньич. В следующий раз зови меня. Я тебя лично повяжу и в милицию сдам.

— Добрый ты человек. Друзья твои толстомордые, что давеча приходили, отстали от тебя или как?

— Пока не пойму, Арсеньич. Но если что, надеюсь на твою помощь.

— Договорились, — заговорщицки прищурил глаз Арсеньевич и щелкнул пальцами.

Дома Никита вновь взялся за дневник.

17 октября 1919 года. В моей роте прибавилось вчерашних пленных. Теперь их человек двадцать. Других путей восполнения личного состава нет. Военнопленный Семен Бабков, к которому я относился с подозрением, похоже, чувствует это. И изо всех сил пытается доказать свою лояльность. Сегодня он меня удивил.

Мы опять сегодня наступали, зная, что потом отступим. Теперь наши бои чем-то похожи на маятник.

Рано утром пошел навестить прикрывающий нас взвод легкой батареи трехдюймовых орудий. Но не дошел. Навстречу выбежал фельдфебель с криком: «Господин капитан, вертайте назад, к роте. Красные наступают», — и сунул мне бинокль. В него я увидел, как густые цепи красных шли на нас. Охранение в ту же секунду увидело их, и началась отчаянная стрельба.

Я бросился назад. Вся рота уже сбегалась к моей избе. Прибежал ординарец поручика Семенюшкина, одиннадцатая рота. По приказу комбата Павлова наши роты должны вместе нанести контрудар, поскольку в боевом охранении взвода от наших рот. 9-я и 10-я роты батальона обеспечивают левый фланг.

Я немедленно развернул роту в цепь и повел вперед. Замерзшая земля пружинила под ногами. Одиннадцатая рота разворачивалась в цепь в сотне шагов слева. Семенюшкин помахал мне рукой, я махнул в ответ. До красных было полторы версты. Очень густая цепь. Не меньше батальона. Не собьем их, нам конец. Быстрым шагом мы и красные сближались. Широкое мощное «Ура!» разлилось над их быстро приближающимися фигурками. Молодые солдаты справа и слева от меня сжались от напряжения и безотчетного страха. Я крикнул как можно громче:

— Что так не весело идем, братцы?! А ну-ка за Родину! Ура!

Бойцы с желанием подхватили мой крик. Он покатился над цепью, нарастая, как снежный ком. Мы побежали. Сто пятьдесят шагов, сто, пятьдесят. Уже хорошо видны белки глаз. Они полны страха и ненависти. Мы не сбавляли шаг. Не хватило «товарищам» духу для штыкового удара. Те, что бежали прямо на меня, остановились и дали залп. Пуля свистнула над ухом, или мне показалось. Ефрейтор Тренев сложился пополам и рухнул на бегу. Упало еще несколько человек. Но мы не сбавляли шаг. Часть «товарищей» в центре цепи начали осаживать, подавать назад. Остальные встретили нас в штыки. Мгновенно все смешалось. Я сшибся с немолодым красноармейцем, который не очень понимал, как управляться с винтовкой. Он сделал неуверенный выпад, который я легко отбил и тут же ударил ему в живот штыком. Он схватился за мою винтовку обеими руками и всем весом повалился на нее. Я выпустил ее из рук и остался безоружным. Не было времени вытаскивать ее из-под конвульсирующего тела. Из суматохи рукопашной схватки выскочил еще один красный стрелок с намерением насадить меня на штык. Я никак не мог расстегнуть кобуру и достать револьвер, завороженно уставившись на быстро приближающуюся холодную сталь. Это длилось доли секунды. Красноармеец кубарем отлетел в сторону. Семен Бабков сшиб его плечом, развернулся и воткнул в него штык с оттягом, на выдохе. Я наконец вытащил револьвер из кобуры, но тут же сунул его обратно и начал выковыривать винтовку из-под убитого большевика.

Бабков с силой втянул воздух, радостно кивнул мне, развернулся и ринулся в центр схватки.

Красные побежали, не выдержав нашего натиска. Началось беспощадное преследование. Их били штыками в спины, патронов почти не тратили. Но с флангов ударили пулеметы, и нам пришлось залечь. Одиннадцатая рота отстала, и мы оказались зажатыми между двух красных пулеметных батарей. Продольный огонь не позволял поднять головы. Я собрался отдать приказ на отход. Грохот конных упряжек в тылу роты изменил мои намерения. Артиллерийский взвод мчался нам на подмогу. Батарейцы лихо пронеслись через вжимающуюся в землю цепь под пулеметным огнем, снялись с передков. Одна лошадь завалилась на бок раненая. Пули зазвенели по орудийному железу.

— Прицел двенадцать, беглый огонь, — совершенно спокойно скомандовал командир батареи поручик Алексеев. Гранаты с визгом понеслись в сторону врага. Упало два артиллериста. Раненые. Остальные не обращали на них никакого внимания. Красные пулеметы с правого фланга замолчали. Батарейцы вручную разворачивали орудия налево. Красные закинули пулеметы в двуколки намного быстрее. Поручик Алексеев в бешенстве пнул по колесу пушки и опять скомандовал:

— Ушли, сволочи. Шрапнелью. Прицел двенадцать. По пехоте беглый огонь.

Над залегшей в шестистах шагах от нас красной пехотой начали рваться желто-белые облачка. Я всегда удивлялся потрясающему хладнокровию артиллеристов. Алексеев сунул в ухо раненой лошади пистолет и как-то обыденно выстрелил. Она перестала биться. Раненых бойцов погрузили в двуколку. Совершенно спокойно взялись на передки и уехали в тыл. Будто их и не было, и только лошадиный труп напоминал об их недавнем присутствии.

Я встал. Рота без всякой команды поднялась вслед за мной. Мы опять пошли вперед. И тут случилось то, чего я меньше всего ожидал. Броневики. Не думал я, что в этом районе большевики будут их использовать. Хотя я не прав. Земля замерзла, и теперь по этому суглинку с черноземом пополам, где еще неделю назад нога тонула по колено, пройдет все, что угодно.

На наше счастье мы, в погоне за отступающими красными, дошли до небольшого леска. Два броневика заработали всеми пулеметами, но мы успели укрыться за кустами и деревцами. Однако они снова прижали нас. Я надеялся на батарею. Но у них не было шансов выйти на прямую наводку. И снова я ошибся. Вокруг броневиков начали подниматься фонтаны грязи. Снаряды рвались убедительно.

Поручик Алексеев, выпускник Михайловского артиллерийского училища, знал свое дело от и до и прекрасно понимал, как бить с закрытых позиций. Ориентируясь на указания влезшего на дерево наблюдателя, он бил на звук мотора. И бил точно. Броневики отошли.

Я отослал солдата с просьбой прекратить огонь. До деревушки, куда ушли броневики, было рукой подать. Их надо было добить.

Мы ворвались в селение, где, как мне показалось, не было никаких жителей. Со мной взвод прапорщика Семенова. Правее, за соседним домом, маячил неутомимый Лавочкин. Он пытался что-то показать знаками. Прижал два кулака к лицу и изобразил яростную стрельбу из пулемета. Я понял — за соседним домом красные броневики. Осторожно выглянул из-за угла. На грязной, покрытой воронками главной улице стоял броневик, я успел рассмотреть его название — «Борец за свободу всего мирового пролетариата товарищ Троцкий» — и стрелял вдоль улицы в ту сторону, где должна была быть рота Семенюшкина. Сзади накапливалась пехота. Снова будут контратаковать. Мы оказались несколько с боку. А в броневике, похоже, не было бокового наблюдателя. Они не могли нас видеть. Прижавшись к бревенчатой стене, я приказал:

— Всем заткнуться и вести себя прилично, вперед не рвать. Там броневик. Гранаты к бою.

Вдруг один за другим ударили два взрыва. Я снова выглянул из-за угла и не поверил своим глазам. Бабков и еще трое добровольцев подобрались по канаве к броневику как можно ближе и бросают в него гранаты. Водитель в панике дал задний ход, сломал забор и угодил задними колесами в какую-то яму. Наверное, хозяин погреб копал или колодец, да война помешала закончить, собственно говоря, это не важно. Важно то, что «Товарищ Троцкий» сел в эту ловушку намертво. Мотор броневика рычал отчаянно. Машина делала рывок за рывком, но не могла сдвинуться с места. Бесполезные теперь пулеметы смотрели в серое, затянутое тучами небо. Бабков встал во весь рост и метнул еще две гранаты.

Красноармейцы бросились было на помощь. Попытались выбраться из-за хат, но без особого желания. Это было видно. Но мы тут же открыли шквальный огонь. Они отошли.

Экипаж понял, что все кончено. Боковая дверца броневика открылась, и из железных внутренностей вывалился бритый здоровенный детина в кожаной куртке. Куртка его была вся в крови. Он замахал куском белой материи, перемазанной машинным маслом и кровью, крича:

— Не стреляйте, сдаемся! Сдаемся мы!

Он полез назад в броневик и вытащил за ноги своего раненого товарища. Бабков с добровольцами, пригибаясь, перебежали к машине. Я тоже бросился к ним. Красный здоровяк поднял вверх одну руку, второй он поддерживал раненого. И вдруг, когда добровольцы добежали до машины, он выхватил из-под куртки револьвер. Выстрел. Рядовой Птицын упал. Совсем молодой парнишка, недоучившийся гимназист. Бабков тут же вскинул винтовку и на бегу выстрелил в ответ. Красный упал на спину. Раненый упал на него. Бабков подбежал, перезарядил трехлинейку и вторым выстрелом разнес раненому голову. Я подбежал с криком:

— Отставить! Что ж ты делаешь, сволочь, научился в Красной армии раненых добивать!

Его лицо было белее только что отштукатуренной стены.

— Испугался я, ваше благородие, сильно испугался. Чуть в штаны не наделал. Не думал я, что комиссар стрелять начнет. Вот с испугу я их обоих и прибил. У второго тоже мог револьвер оказаться.

— Хорошо. Убедил. — Я успокоился и ободряюще похлопал его плечу, — Ничего, дружок. Будем считать, что ты не виноват. Тем более, что вел ты себя героически. За красных так же воевал?

— Всяко бывало. — Он посмотрел на меня с откровенной ненавистью.

— Молодец, что не соврал. Так, броневик обыскать и вытащить из ямы.

Бабков козырнул и побежал исполнять приказание. Деревня была нашей. Стрельба прекратилась полностью.

Когда рота собралась вся, приказал построиться и перед строем объявил благодарность рядовым Семену Бабкову, Петру Носову и Алексею Птицыну за захват вражеского боевика. Птицыну посмертно. Меньше месяца провоевал мальчишка. Бабков как-то странно отреагировал. Его передернуло, будто ему не благодарность объявили, а приговор зачитали. Списал такое поведение на убийство раненого красноармейца.

Подошла 11-я рота. Поручик Семенюшкин горячо поздравил с захватом броневика, но заметил, что получен приказ отходить назад. Фланги оголены, как обычно. Нас легко могут отрезать. Боже, до чего надоели эти качели.

Я ответил, что моя рота отойдет после того, как будет отбуксирована захваченная добыча. Семенюшкин пообещал прислать конскую упряжку от артиллеристов.

Пока мы говорили, солдаты вручную вытолкнули машину из ямы. Перед этим они ее обыскали. Вытащили мертвого пулеметчика и положили к остальным. Ничего особенного не нашли. Ни карт, ни документов. На трупах нашли бумаги, из которых стало ясно, что весь экипаж состоял из моряков. Крепкий мужественный народ. Отличные, абсолютно непримиримые бойцы.

Вездесущий Лавочкин вытащил из броневика двадцать не расстрелянных пулеметных лент и десяток гранат. Вот это, действительно, настоящая добыча.

Примерно час мы ждали артиллерийскую упряжку. Рота заняла позиции на окраине деревушки на всякий случай. Но красные не подавали никаких признаков активности. Неожиданная тишина накрыла нас. Медленно падал снег. Крупные новогодние хлопья. Ни ветерка, ни звука. Мне показалось, что время остановилось.

Приехали артиллеристы, подцепили броневик и потащили в тыл. Поручик Алексеев уселся верхом на башню и отсалютовал нам, проезжая мимо, сохраняя при этом каменное спокойствие.

Построив роту в походную колонну, я двинулся следом. Тишина, мягкий пушистый снег, засыпающий устало бредущую роту и полураздетые трупы красных бойцов, разбросанные повсюду, абсолютно мертвая деревня. Все это я уже видел много раз, но никогда так отчаянно не хотелось застрелиться. Именно сегодня, шагая в голове колонны из только что лихо захваченной деревушки на основные позиции, я понял всю тщетность наших усилий. Завтра я опять с боем возьму эту точку, которой нет ни на одной карте, и завтра же опять отдам ее без боя. Я гоню от себя мысль о нашем поражении, но она преследует меня все неотступнее. Мы измотались, выдохлись и, что хуже всего, не понимаем, в чем смысл этой бесконечной череды наступлений и отступлений последних дней. Уверен, многие думают так же, но вслух еще не говорят. Если офицеры начнут обсуждать действия командования, тогда конец дисциплине и конец всему вообще.

Вернулись в расположение, выставили охранение. Солдаты разошлись по хатам отдыхать. Меня ждала неприятная новость от комбата Павлова. Через час я собрал всех офицеров роты — командиров взводов и начальника пулеметной команды, поблагодарил за великолепно проведенную атаку и объявил им, что отныне наш батальон будет действовать вразбивку вместе с корниловскими ротами.

Это произошло потому, что после нашей неудачи под Кромами полковник Наумов был отстранен от командования Третьим генерала Маркова полком командиром нашего сводного отряда полковником Пешней. В этот сводный отряд входят наш полк, Черноморский конный полк, корниловские части. Временно командование принял поручик-корниловец Левитов Михаил Николаевич, правая рука Пешни, до недавнего времени командир первого батальона 2-го полка Корниловской дивизии. Герой орловского штурма.

Пока я говорил все это, на лицах офицеров читалось недоумение. Что за бред? Корниловцы, конечно, отличные бойцы, но марковцы не хуже. Что это за тактическая находка — мешать меж собой части даже не из разных полков, а из разных дивизий? Мы хоть и бьемся за одно дело, но в бою важнее всего внутренняя спаянность частей. Каким образом комбат будет руководить в бою батальоном, в котором две роты марковские, а две корниловские? Я заранее знал все эти вопросы, которые они хотели бы мне задать. Но офицеры молчали, ожидая моего сколько-нибудь удобоваримого объяснения. У меня его не было.

— Господа офицеры, не ждите от меня каких-то дополнительных слов и объяснений. Наша задача — выполнять поставленные задачи. Я бы хотел, чтобы вы спокойно восприняли предстоящее распыление полка. Уверен, это ненадолго. Помните, мы вместе делаем одно дело. Никаких обид, господа. Внутренняя распря — идиотизм в нынешних условиях.

В этот момент распахнулась дверь, вошел поручик Семенюшкин, отряхивая с себя снег и чертыхаясь. Он посмотрел на наше сборище, сразу все понял, улыбнулся и признался:

— Я как раз к вам, господин капитан, по тому же вопросу. Хотел узнать ваше мнение. Но вижу, вы уже все обсудили. Мои офицеры высказываются крайне нелицеприятно по этому поводу. А ваши?

Короткая пауза. Первым расхохотался прапорщик Данилов. Затем засмеялись все остальные. Всеобщий хохот, мне показалось, качнул хату. У Лавочкина брызнули слезы, он бил себя по коленкам, давясь от смеха.

— Тихо, тихо, — перекрыл я уже гаснущий смех командным голосом. Откровенный разговор закончился. Офицеры встали, надели шинели, откозыряли и ушли.

Семенюшкин устало присел за стол, не раздеваясь, положил рядом фуражку и варежки, он терпеть не мог перчатки. Он был измотан до последней степени, как и я. Так же, как и я, он был раздражен всей этой непонятной суетой вокруг ненужной перестановки войск. Поручик был зол, хотя из последних сил пытался скрыть это:

— Послушайте, Иван Павлович. Дело обстоит так. Завтра прибудут две корниловских роты на поддержку и укрепление. А рано утром послезавтра, в пять часов, если обстановка не изменится, намечается общее наступление нашим отрядом. Надо сбить латышскую бригаду, которая нависает у нас на правом фланге. Наши фланги будут прикрыты кавалерией, что стало непозволительной роскошью в последнее время.

— Это точно, — согласился я. — Людей на конях верхом и с шашками в руках в последнее время я вижу только с красной стороны. Они горят желанием порубить наш полк, и в особенности мою роту, на очень мелкие кусочки.

Семенюшкин долго распространялся на счет нынешних совершенно непонятных обстоятельств. Я послал нового ординарца, рядового Бабкова, с запиской к прапорщику Лавочкину насчет самогону. Лавочкин прибыл сам с четвертью. Нет, мне понятно, что самогон для него добыть — пара пустяков, но где он взял эту великолепную огромную бутылку?! Я посмотрел с ужасом на этот стеклянный замок, а Семенюшкин с восхищением подтвердил мои мысли:

— Прапорщик, ваши способности отнюдь не военные, но совершенно необыкновенные. Слух уже по всему полку идет. Не знал бы ваши военные заслуги, подтвержденные господином капитаном, не поверил бы, что такое возможно.

Лавочкин в смущении потупил глаза. Потом поставил бутыль на стол и достал из вещмешка увесистый кусок сала, полбуханки ржаного хлеба, четыре вареных картофелины и соль в тряпочке. Поймав мой удивленный взгляд, смущенно ответил:

— Отец у меня пил редко, но всегда до потери сознания, а мамаша всегда говорила: «Закусывай, дольше проживешь».

— Прожить долго, — это надо суметь в нынешних обстоятельствах. Но ваш оптимизм, прапорщик, великолепен. Наливайте, да пойду я назад, — сказал Семенюшкин, аппетитно потирая руки.

Лавочкин разлил самогон по нашим жестяным кружкам.

Я вдруг подумал: а пил ли я когда-нибудь спиртное из полагаемой ему посуды — из хрусталя или хотя бы из стекла? Мне было восемнадцать, когда я попал на Великую войну. Великая война незаметно превратилась для меня в гражданскую. Там, в окопах, я пил из жести, из железа, из чугуна. Здесь я пил тоже из чего попало. Я помню, как отец подымал бокал с шампанским на Новый год, как мама чокалась с ним, помню, как сослуживцы отца пили водку маленькими рюмками, как мой двоюродный брат, который старше меня на семь лет, пил коньяк с ними, как дядя и тетя, которые не пили коньяк, пили вино в нашем доме большими фужерами… Все это я помню, но себя я помню только с оловянной кружкой в руках, в которую налита водка, спирт или самогон.

Самогон Лавочкина оказался вовсе недурен на вкус. Выпив по одной, мы все трое переглянулись, и поручик Семенюшкин опять сказал:

— Ну, давайте еще по одной, да я пойду.

Лавочкин с готовностью разлил по кругу. После этой порции он немного осмелел и решился вставить слово. Прокашлялся и сказал задумчиво и чуть мечтательно:

— Хорошо, как будто и никакой войны нет. Как будто в атаку мы сегодня не ходили.

Я подумал в этот момент, что воюю бок о бок с этими людьми всего-то дней десять, не больше, но кажется, как-будто десять лет. Я почти ничего о них не знаю, кроме имен и званий, но уже привык к ним. Так было не раз. С весны 18-го года, с того момента, как я вступил в Добрармию, точно такая же мысль посещала меня множество раз. Я думал так же о других людях, что они близки мне, они мои товарищи по оружию, но это все, что я о них знаю. Потом их убивали, они пропадали без вести, их ранили, переводили в другие части, меня переводили в другую часть, снова вокруг меня были новые люди, снова я к ним привыкал и снова их терял. Ни прошлого, ни настоящего. Сплошное кровавое сегодня.

— Расскажите о себе, прапорщик, — попросил я Лавочкина.

— А что рассказывать, господин капитан. Я как все. Родился, крестился, жениться не успел, родители купеческого роду, богатую лавку держали в Саратове. Убили их красные, магазин разграбили. Вот я в Добровольческой армии и оказался. В Великую войну повоевать не пришлось. В конце 17-го я еще юнкером был на ускоренных курсах в Александровском военном училище. В Москве участвовал в октябрьских боях, потом добрался до Дона, вступил в Добрармию. За отличия в боях произведен в прапорщики два месяца назад. Сестра у меня есть, Алевтина, так ее, слава Богу, родители, пока живы были, отправили учиться в Париж. Назад, как вы понимаете, она уже не вернулась. И хорошо, мне спокойней. Разыщу ее, может быть, когда-нибудь, когда красных разобьем. Вот и вся моя короткая жизнь. Больше рассказывать нечего.

— Это точно, — заметил Семенюшкин. — За последние два года никто из нас не видел ничего такого, чего не видел бы другой. А ведь до войны я столько анекдотов знал. Теперь все забыл. А те, что помню, кажутся глупыми и несмешными.

— Да, да, — подхватил Лавочкин. — Вот меня спроси, что я помню, — только войну и помню, и ничего больше. А она так надоела, что еще и разговаривать о ней ну никакого желания нет. И все-таки, как вы думаете, господин капитан, победим мы или нет?

— Победим, — солгал я.

— Ну, Бог троицу любит, — намекнул поручик Семенюшкин, — да я пойду.

Мы выпили по третьей, и на этот раз он действительно встал и откланялся. Лавочкина я тоже отправил к себе — мы все очень устали за этот день. Он хотел оставить бутылку, но я отказался:

— Признаюсь вам честно, прапорщик, алкоголь на меня наводит меланхолию, а нам сейчас в отчаяние впадать ну никак нельзя. И вы тоже не увлекайтесь. Да, в общем, зачем я вам это говорю. Вы и сами все знаете.

Я вышел его проводить. Во дворе стоял Бабков и курил. Увидев нас, бросил козью ножку в снег и вытянулся по стойке смирно.

— Вот что, прапорщик, налейте-ка вы этому бравому солдату, он сегодня это заслужил. Рядовой Бабков, вы самогон пьете?

— Что ж я, не солдат, что ли? — бодро ответил тот.

Лавочкин налил ему стакан до краев. Бабков аккуратно с достоинством принял его, поднес ко рту, понюхал, оценивающе качнул головой и выпил в два глотка, не уронив ни капли. Умелец.

18 октября 1919 года. Бабков хороший солдат. Дисциплинированный, упредительный, даже, можно сказать, веселый. Но что-то в нем не так. То ли он не может понять, где находится, то ли не может с этим смириться, то ли, наоборот, пытается примириться с этим. Но в любом случае, он мучается, и это видно. И это мне не нравится. Если бы он не спас мне жизнь, я бы давно отдал его в контрразведку. Но контрразведка неизвестно где, в отличие от большевицкой ЧК, которая действует прямо в прифронтовой полосе. Я подумал: вот если бы я попал к красным и решил скрыть свое имя и звание, чтобы меня не расстреляли, и присоединился бы к красным, чтобы выжить, как бы действовал я? Стрелял бы я в своих? Нет, никогда. Поэтому не могу подумать, что Бабков стреляет в бывших своих, не отказавшись от них полностью. Либо я прожил слишком мало, либо размеры сундука, в который вмещается человеческая подлость, настолько огромны, что мне трудно их представить. Не могу я понять, почему я не верю своему новому ординарцу. В нем точно что-то не так. Попробую поймать его на этом. Лучше будет, если я поймаю его, хуже будет, если вся рота попадется благодаря ему.

На этом дневник капитана Корнилова обрывался, больше записей не было, хотя чистые страницы оставались. Никита долго сидел перед раскрытой тетрадью, пытаясь примириться с действительностью. Искренность капитана Корнилова не оставила ему выхода. Капитан Корнилов дошел до конца и не отступил. Сержант Корнилов поступит так же. Но капитан Корнилов сражался не в одиночку — с ним была его рота, его полк, его дивизия. Никите нужны союзники. Он взял телефонную трубку и набрал номер Митиного мобильного.

* * *

— Слушай, Никита, я тебя нанял для чего? Чтобы ты мне помогал в особых случаях. Этот случай еще не наступил, а ты первый приходишь за помощью. — Митя ходил из угла в угол своего кабинета, нервно потирая руки.

Никита сидел в кресле и водил взглядом за его перемещениями:

— Я к тебе не за помощью пришел. Я твой друг Ты много раз говорил об этом. И я тебе предлагаю совместное предприятие. Дело для людей, которые доверяют друг другу.

— Ты предлагаешь неприятности. Судя по тому, что ты рассказал, ты перешел дорогу серьезным людям, — Митя перестал перемещаться и присел на край своего стола, — Я должен посоветоваться с папой. Такие вопросы просто не решаются. Послушай, а мы что, с лопатами будем где-то что-то копать? Это смешно.

Никита, не желая терять союзника, политкорректно заметил:

— Смейся сколько угодно, ты участвуешь в деле или нет?

— Да, — Митя поднял руки, сдаваясь на милость победителя, — Исключительно для того, чтобы посмотреть, как ты будешь с лихорадочным блеском в глазах бегать по неизвестной тебе территории и взрыхлять ее. А я с бутылкой пива в руках буду хохотать над тобой. Потом мы вернемся в Москву и снова будем монотонно ломать и строить.

Они вместе рассмеялись. Никита похлопал своего друга по плечу и пошел к двери. На полпути обернулся и напомнил:

— Ты слово дал. Помни об этом.

— Договорились. Ты, главное, не забывай на работу выходить вовремя, искатель приключений, — мстительно кинул вслед Митя.

Как только Никита зашел в свой кабинет, зазвонил телефон. Никита поморщился. Лучше бы было, если бы трубку взял Петраков, а то ему с недавнего времени телефонные звонки приносят только несчастье. Телефон не обращал внимания на его мысли и продолжал трезвонить. Никита взял трубку. Это была Даша.

— Я вернулась и требую, чтобы ты уделил мне время. У меня родилась идея. Хочу, чтобы ты помог ее осмыслить. — Дашин голос просто звенел. Она рвалась к свершениям.

Вот оно, очарование коротких командировок куда бы то ни было. Движение туда, движение сюда. Взрыв впечатлений и отчаянный стук по клавиатуре. Никита долго был там, где каждый день — сюжет для небольшого рассказа, но не смог бы сейчас написать и двух строк о своей службе. Не потому, что он не умел писать, а потому, что у него не было времени научиться безучастно писать о чем угодно. Все, что произошло, случилось, стояло перед глазами, но разве можно этим делиться с посторонними. Патрули, зачистки, засады, стычки, перестрелки, сражения, гибель друзей и врагов — все слилось в нечто единое, из чего не знаешь, что вычленить. От описания открытия консервной банки штык-ножом до описания рукопашной схватки. Все важно. Нужно прожить лет пять вдали от всего этого, чтобы потом написать об этом относительно честно. Но у журналистов и писателей времени на это нет. Вот поэтому они пишут, а Никита не может. Остается только подчиниться любимой писательнице:

— Прибуду, когда назначите, моя несравненная создательница несравненных литературных образов.

— Корнилов, если бы я тебя не любила, мне пришлось бы сказать, что это пошлость. Не издевайся над тем, чем я занимаюсь. Я — не феминистка, но если будешь держать меня за дуру, самым высоким каблуком от Vicini мне не трудно заехать тебе в любое место, которое меня злит. — Даша запуталась в своих непритязательных образах.

— Даша, ты пьяна?

— Наконец-то ты понял, разведчик. Может, приедешь прямо сейчас? Овладеешь мной без сопротивления.

— Должен заметить, что теперь пошлишь ты. Но я еду. Жди. — Никита решил временно отложить свои предсказуемые приключения ради непредсказуемой, но почти обожаемой женщины.

Даша открыла дверь с бокалом вина в руках. Никита поморщился. Он терпеть не мог, когда кто-то пьет в одиночку, тем более женщина, тем более любимая. Или не любимая? Он уже не знал точно.

— Рада тебя видеть. Действительно рада.

Она нежно обняла его и положила голову ему на плечо.

— Ты хотела рассказать о новой сногсшибательной идее.

— А да! — Даша оттолкнулась от него, как будто очнувшись, и радостно хлопнула в ладоши, — Конечно! Знаешь, когда я была в Питере, мне пришла в голову чудесная мысль. Пойдем в комнату.

На столе в гостиной стояла бутылка французского вина и тарелка с нарезанным сыром. Даша называет это «набором для активизации мозговой деятельности». Вокруг «набора» разбросаны листы белой бумаги с пометками и рисунками. Муки творчества. Даша пишет всегда на компьютере, но начинает на бумаге. Потому что на старте она ужасно злится и психует, рвет и комкает исписанные листы, бросает их с ненавистью в корзину. Никита никогда не присутствовал при подобной сцене, но Даша сама призналась и добавила, что если бы начинала писать новую вещь на компьютере, то разбила бы его в первый же день. Импульсивная девушка.

Даша налила вина в уже приготовленный второй бокал, подала Никите. Они сели на диван.

— Ну, так вот, — продолжила Даша, — Я решила сменить жанр…

Она произнесла эту фразу так, словно после нее весь мир должен обрушиться или, по крайней мере, Никита должен рухнуть с дивана, икая от изумления. Ничего такого не произошло. Никита вопрошающе пожал плечами:

— И..?

— Что значит и..? — вскинулась Даша, — Ты что, не понимаешь? Я решила сменить жанр, — повторила она по слогам и обиженно надула губки. Сложила руки на груди и картинно отвернулась.

— Хорошо, хорошо. Я пошутил. Ты меня просто сразила, и я впал во временный ступор, — пошел на попятный Никита.

— Да? Ну слушай, — Даша тут же забыла про свои обиды, — Мои истории о любви продаются неплохо. Но тиражи небольшие, слава тоже небольшая. И самое главное, издательство забирает любую халтуру, лишь бы она была про любовь. Последнее время я пишу откровенную чушь, а этого никто не хочет замечать. Лишь бы вовремя сдавала нужный объем слез, соплей, измен, расставаний и хеппи-эндов. Восемь авторских листов, и точка. Но бесконечно изобретать любовные линии невозможно. Поэтому мне нужно нечто новое, и я знаю что.

— Что?

— Детектив. Настоящий классический детектив с небольшой долей иронии, — торжествующе объявила Даша.

— Не хочу обидеть, но, по-моему, на книжных лотках этой продукции через край, — осторожно заметил Никита.

— Да, правильно. И вся эта продукция приносит авторам отличный доход и, главное, их имена у всех на слуху. А имена-то все женские. Шляпки, юбки и бюстгальтеры правят бал. Мужиков давным-давно загнали на задворки жанра издатели. Посмотри на статистику — вас, по сравнению с нами, очень мало, и к тому же вас убивают в геометрической прогрессии. Получается, что мы, женщины, определяем запросы издательского рынка. А издателю все равно — книга должна продаваться. И в этом ее главное назначение.

Любовные романы читают только женщины, а детективы читают и мужчины и женщины. Улавливаешь разницу?

— Улавливаю. Хочешь настоящей славы. Это справедливо. У тебя есть сюжет? — Никита подумал, не рассказать ли Даше историю с дневником капитана Корнилова, но не решился.

— Сюжет есть. Представь. Хороший интеллигентный парень с высшим образованием ушел на войну и вернулся другим человеком. Он стал крутым. Хладнокровный и справедливый, он точно знает, чего хочет. Он хочет справедливости для всех. Он становится частным детективом. Берет в напарники крутую независимую девицу, и они вместе творят суперкрутые дела. Ну, как?

— Звучит неплохо. — Никита точно решил не рассказывать про дневник. Даша явно закусила удила. И если ей рассказать хоть что-нибудь, она вытянет остальное, распишет в лучшем виде и подставит и себя и его.

— Моя помощь нужна?

— Еще бы! Ты объяснишь мне все те моменты, которые для моего понимания недоступны в силу обстоятельств. Будешь моим главным героем. Согласен?

— То есть меня не будут убивать в самом начале?

— Это точно. Будешь жить из романа в роман.

— Я согласен. — Польщенный Никита глотнул вина.

— Тогда рассказывай.

— Хорошо. Только переместимся в спальню, я очень устал, — признался Никита.

Даша посмотрела на него через вино в бокале:

— Корнилов, сколько бы я ни пыжилась, ты меня все равно переиграешь. Ты хитрый вояка и обыграешь кого угодно, только близко подпусти. Давай телепортироваться в спальню.

Никита так ничего и не смог рассказать, а Даше этого и не нужно было. Он ушел утром, когда она спала. Когда выходил из подъезда, зазвонил мобильный. Митя приглашал на рандеву с папой. Похоже, они решили внести свой пай в создание акционерного общества по поиску сокровищ.

В конторе было еще малолюдно. Восемь утра. Рабочий день начинается в девять. Но начальство было уже на месте. Полусонная Ниночка на вахте услужливо проверещала:

— Никита Иваныч, шеф ждет вас как можно скорее.

— Бегу.

Толстый лысый папа сидел за своим столом, нахохлившийся и невыспавшийся. Митя, в полузабытьи, подперев рукой голову, сидел с краю стола. Он откровенно спал.

Никита встал посередине комнаты, не зная, что делать. Папа смотрел в упор и молчал. Митя продолжал спать. Затем глава фирмы изрек:

— А тетрадь при тебе?

Никита предъявил дневник капитана Корнилова. Сергей Борисович пролистал его, потер пальцем пожелтевшие строчки и вернул Никите.

— Вроде не подстава. Итак, молодой человек. Мой сын мне все рассказал. История мне нравится, а самое главное, он тебе верит. Я не захотел ждать и вызвал всех. Скажи, что мы можем сделать?

— Искать клад — дело непростое. Нужны кирки, лопаты, веревочные лестницы, масляные фонари, мушкеты, кортики, солонина в бочках и, наконец, шхуна, на которой мы повезем сокровище. И самое главное, нужна карта.

— Понимаю. Нужно время и люди. — Позднеев-старший не обратил внимания на красочную эскападу Никиты.

— Совершенно верно.

— Ты это получишь. — Папа ударил сына по руке. Митя вскинулся, как неопытный солдат, и тут же снова уснул.

— Договоримся на охране за мой счет и полном обеспечении, согласен?

— Безусловно. А как быть с иностранной державой? Ведь Митя дал вам полный расклад? Мистер Балашофф тоже очень заинтересованная сторона. Его сбрасываете со счетов?

Позднеев-старший неприятно поводил челюстями, как будто прикусил что-то несъедобное:

— Нет. Как можно. С мистером Балашоффым объяснишься ты. Это наша страна, Никита. Здесь мы диктуем условия, а не какие-то иностранцы, пусть и советского происхождения. Я уже знаю, что у него охрана из местного ЧОПа набрана на время. Пусть за нее держится и свои заморские руки не распускает на наши богатства. Да, и вот еще что. Дома больше не ночуй. Вот тебе адрес. — Он быстро написал его на своей визитке, затем вынул из кармана связку ключей и подбросил на руке. — И ключи. Вечером приедут люди. Будут охранять тебя. Они чеченцы, ты не против? Не боишься?

Он прищурился, внимательно следя за реакцией Никиты.

— Чеченцы такие же люди. Есть хорошие, есть плохие. Хороших больше, чем плохих, могу свидетельствовать, — ответил Никита, глядя прямо в глаза начальнику.

— Отлично. Значит, непонимания не будет?

— Не будет.

* * *

Квартира была на Беговой улице. В пятиэтажной хрущовке, спрятанной далеко во дворах. Типичное бандитское логово — что-то среднее между пыточной и спортзалом. В гостиной маты, турник, две штанги, гантели. Никита для активизации мозговой деятельности повисел вниз головой на турнике. Потом нашел одну-единственную книгу. Руководство по рукопашному бою. Начал читать.

В дверь позвонили. Никита никогда не реагировал на дверные звонки. Он всегда был твердо уверен, что открытие двери на звонок сродни входу в отделение милиции. Вроде бы ничего экстраординарного, а сердце щемит. Может, паспорт поменяют, а может, пятнадцать суток дадут. Внешний враждебный мир ждет любого за этой перегородкой, называемой дверь. Особенно если эта дверь бронированная. Она вызывает наибольшую озлобленность у находящегося извне. У киллера, водопроводчика, газовщика, милиционера, курьера. И только у киллера есть его святое право садануть через дверной глазок, если ответа из-за двери нет, а сопение раздается. Опоздает на секунду, заряд прилетит изнутри. Но звонок долго не унимался. Он знает, что внутри кто-то есть. Если это свои, Никита их достаточно промариновал. Пора было задать банальный вопрос: «Свои?»

— Свои, — в ответе чувствовался кавказский акцент.

— Ну, раз свои, заходи, — ответил Никита в тон.

Замок железно чиркнул, и в прихожую зашел молодой чеченец такого победоносного вида, что Никита невольно улыбнулся.

— Ты чего дразнишься, крутой, что ли?

— Нет, парень. Это ты крутой. А я тебе только двери открываю. Как зовут?

— Таус. — Он немного растерялся.

— Привет тебе, Таус.

— Руслан сейчас приедет.

Никита повернулся и устало пошел на кухню. Через несколько секунд они встретились у холодильника. Никита спросил:

— Выпьем?

— Давай

И тут пришел Руслан. Высокий рост, рукопожатие горца, настороженные, но в меру, глаза. Поздоровался с Никитой, сказал, что в курсе проблемы и находится в его полном распоряжении. В сумке у него была закуска и два автомата Калашникова. Они сели втроем вокруг кожаного мата в гостиной. Никита налил немного виски. Руслан с Таусом поставили между собой черную литровую «Смирновскую». Между замкообразных бутылок стояли зелено-красные тарелки с огурцами, помидорами и холодным мясом. Рюмки — форты, стаканы — равелины. Налили.

— За что пьем? — спросил Руслан.

— За всеобщее понимание, — ответил Никита.

— Правильно сказал.

Выпили. Захрустели зеленью. Говорили только Руслан и Никита, Таус молчал как самый младший. Но разговор не клеился, ведь хозяева этого убежища знали, кто такой Никита. Неловкость момента звенела в воздухе, и Никита взял слово:

— Слушайте, мужики. Мы не знаем друг друга. Но я хочу, чтобы вы поняли: был я на вашей родине и служил честно. Это я затем говорю, чтобы потом не было неожиданностей.

— Да знаю я, — ответил Руслан, сразу смягчившись, — Здесь это не имеет значения. Не беспокойся.

Таус сверкнул зрачками. Руслан что-то резко сказал по-чеченски. Таус начал смотреть в пол. Они снова все выпили и даже чокнулись перед этим. Таус быстро перебрал градус, по-настоящему захмелел. Резко толкнув Руслана, быстро заговорил на чеченском. Руслан ответил на русском неестественно громко, тыча в Никиту пальцем.

— Воевал и воевал. Это его дело. Я же воевал. Поймал бы его тогда, убил бы. А ты, что сделал бы, если я тебе в руки попал? — обратился он к Никите.

— То же самое. — Никита сжал пустую бутылку из-под виски, как гранату.

— Честный солдат. Для кавказца у меня очень спокойный характер, но иногда я злюсь, — смешно, но в руке Руслана тоже была зажата водочная бутылка.

Они замолчали. Бутылки были пусты. Пора было ложиться спать.

Никита отполз на ближайший мат и сразу начал видеть сны. Ему снилось, что он раскрыл дело и с большой спортивной сумкой, набитой золотом, возвращается в домой. На сумке написано «Каждый получает то, что заслуживает». Дома почему-то сидят за накрытым столом Сергей Борисыч, Митя, Петраков и Костоватый.

— За удачный исход предприятия! — провозглашает тост Позднеев-старший. Хлопает шампанское, и мир взрывается.

Автоматная очередь обсыпала штукатурку прямо над головой Никиты. Одна пуля с мерзким звоном отрикошетила от турника и ударила в подстилку. Никита инстинктивно откатился назад, накрывшись матрасом.

Что-то, похожее на входную дверь, пролетело вдоль прихожей. Ослепительные вспышки автоматных очередей чертили в темноте вибрирующие молнии. Таус, спавший у самого входа в гостиную, похоже, был мертв. У него не было головы, сплошное месиво. Справа лежал «калашников». Никита бросился к автомату и нажал курок до упора. Искры заметались в прихожей. Один из нападавших силуэтов упал. В замешательстве они отступили в кухню и ванную.

— Руслан!!! — заорал Никита, ничего другое в голову не приходило.

— Уходи… — Крик погас в стрельбе. Придя в себя, незваные гости вновь пошли в атаку, открыв ураганный огонь по дальней комнате, откуда короткими очередями стрелял Руслан. Он яростно кричал по-чеченски. Что-то подобное Никита слышал, когда боевики атаковали комендатуру в Старых Промыслах в Грозном, где он ночевал.

Никита бил со своей стороны одиночными, укрывшись за штангой. Пули нападавших, звеня, как медные пятаки, рикошетили от нее во все стороны.

Кто-то закричал:

— Хрен с ними! Время! Бросайте гранаты!

Никита понял, что против тяжелой артиллерии им не устоять. Он перекатился к балконной двери и, уже не рассчитывая остаться в живых, приподнялся и рывком перетянул себя через порог. Тут же перемахнул через балконные перила. Раньше, когда он подходил к дому обратил внимание на ветвистые деревья с кронами минимум до третьего этажа. Никита не ошибся, ветки пружинисто приняли его. И в тот же момент в квартире полыхнуло два взрыва подряд. Посыпались оконные стекла и обиженно завыли автосигнализации. Бой окончен.

Зацепившись за ветку на доли секунды, Никита тут же прыгнул вниз. Ему казалось, что он побежал, едва коснувшись газона. Вслед никто не стрелял. Пройдя дворами, он вышел на автостраду, которая шла под соединяющий Беговую и Ваганьковское кладбище мост. На лавке троллейбусной остановки сидел старик без определенных занятий, в черной кепке, потертой фуфайке и с железными протезами во рту. Он был в компании бутылки водки с подозрительно потертой этикеткой и пластикового стаканчика. Никита присел рядом.

— Отец. Ты взрыв слышал?

— Слышал что-то такое.

— Может, милицию вызовешь?

— А на хрена это мне?!

— Правильно, отец, ты не вызывай. Тебе ведь все равно. Тем более, что милиция приедет туда, где уже убит мой друг, который другом мне никогда не был. Ну что, папаша, выпьем за упокой наших мятежных душ.

Тот без возражений достал из бокового кармана второй пластиковый стаканчик, плеснул в него жидкости и протянул Никите. Затем наполнил свой.

— Хорошие люди были?

— Точно не знаю. Но, наверное, хорошие. Не успел познакомиться близко. Пей смело.

Они выпили, даже не крякнув. Водка была паленая, на вкус — как плохо прожеванная пластмасса.

— Далеко ли тебе ехать?

— Какая разница? — Никита с отвращением стряхнул остатки пластмассового спирта из пластмассового стаканчика.

— Ты, пацан, героя из себя не строй. Пострелял пару раз и думаешь, хамить можешь? А еще водку мою пил! Героями мы были, когда землю жрали под Сталинградом, но не отступили.

— Это под каким Сталинградом, мужик? Тебе же чуть больше пятидесяти на вид, не больше.

— Сохранился хорошо, потому что воду сырую не пью. Езжай, не тебе мою правду судить.

«Он прав, — подумал Никита, садясь в пойманный “Мо — сквич”, — Сейчас умерли два человека. Бессмысленно. Но смерть есть смерть. Лучше уж беззаветно врать о том, что видел ее, как этот старик, и быть живым, чем всю жизнь помнить, что кто-то умер просто так рядом с тобой, а ты не помог и незаслуженно выжил».

— Куда едем? — спросил неожиданно шофер. Он словно вынырнул из пустоты. Никого не было, и вдруг человек с рулем в руках. Никита нервно дернулся и пришел в себя. Он несколько минут сидел рядом с водителем и молчал, глядя в одну точку в темноте перед собой.

— Куда едем, парень? С тобой все нормально? — Шофер начал беспокоиться.

— Да, все нормально. Теперь нормально. Поехали медленно вперед, я пока подумаю, куда точно мне надо ехать, — ответил Никита и посмотрел на часы. Пять часов утра. Ехать некуда. К Даше дорогу придется забыть. Домой точно соваться не стоит. Есть только одно место. Контора.

По пути он пытался дозвониться до своего друга. Мобильный Мити женским металлическим голосом отвечал, что абонент недоступен или находится вне зоны действия сети.

Охранник на вахте в офисе был из новеньких. Никиту не знал и потому сначала испуганно проверил паспорт и только после пропустил внутрь. В кабинете было еще неуютнее, чем днем. Главный босс всегда приезжает в восемь утра. Ждать осталось недолго. Никита сел за стол, положил на него руки по-школьному, на руки положил голову и заснул почти мгновенно.

Ему опять приснился сон. Второй за эту беспокойную ночь. О том, что органы правопорядка рьяно взялись за расследование этой перестрелки на Беговой, вычислили его и присылают одну за другой повестки с требованием явиться на допрос, а он все не приходит. Тогда за ним посылают, но дверь закрыта, на звонки нет ответа. Что делать? Вскрыть дверь. Может, главного свидетеля уже заставили замолчать навеки. Они получают санкцию, ломают замок — и тут сюрприз. Парочка усталых киллеров, поджидающих Никиту уже который день. Немая сцена. Затем жаркий спор с применением подручных огнестрельных средств. Побеждает сильнейший, то есть органы правопорядка. Во всяком случае, Никита за них. Соседи в ужасе набирают «02». Киллеров, если среди них будут живые, долго допрашивают. Они сдают всех и вся, только никак не могут ответить, где Никита. А Никита мирно спит за столом в своем кабинете. Арсеньевич хитро посмеивается вместе со своими кошками вслед увозящему киллеров-неудачников милицейскому «уазику».

* * *

Невообразимый грохот опять разбудил его. Дверь едва не слетела с петель. Дежавю. Никита не сразу продрал глаза. Комната в мгновение заполнилась людьми. Все молчали. Зажегся свет. Перед ним стоял шеф, за спиной телохранители, заместители и Митя.

— Что случилось? — тут же заорал папа в полный голос в лицо Никите: — Что, б…, е… твою мать, случилось? Кто это был? Почему ты жив?

Он грохнул своими огромными ладонями по столу и затопал ногами.

— Что там, б..., произошло? Двое моих людей убиты. Кто это сделал? Кого мочить?

Никита молчал, ожидая своей очереди и медленно просыпаясь. Только сейчас он понял, насколько смертельно устал.

— Ну, что молчишь? Придумай что-нибудь, успокой меня, скажи, что знаешь, кто это был, и знаешь, где их найти. И мы сейчас же поедем и отомстим.

Он замолчал, тяжело и недружелюбно дыша. Митя делал за его спиной знаки. Мол, говори что-нибудь, не зли папу, иначе он все тут разнесет и всех уволит.

— А откуда вы знаете, что произошло на Беговой? Ведь это случилось, — Никита посмотрел на часы, — меньше трех часов назад, и я не мог дозвониться до вашего сына, по совместительству вашего первого заместителя. Вам звонить не решился. Тем более, что номер телефона не знаю. Так откуда вы знаете всю эту печальную историю? Я сидел тут, готовился ее рассказать в красках и подробностях, а вы появились, уже зная все от начала до конца. И потом… Что это за вопрос, — «почему ты жив»? Вы считаете меня в чем-то виноватым?

Шеф молчал, видимо, немного ошалев от такой наглости. За него ответил как всегда находчивый Петраков:

— Успокойся, Никита. Никто тебя ни в чем не обвиняет. Ты должен понять. Погибли два человека. Руслан давно работал с нами, Сергей Борисович ему доверял, как себе. Это очень большая потеря. — Невыспавшийся Костоватый поддерживающе размахивал руками за спиной Петракова, приседая на ударениях.

— Мне тоже понравились эти парни. Руслан помог мне уйти. Он человек чести. И потому мне тем более хочется выяснить, кто нас предал. Я считал, что об этом схроне знают, кроме его обитателей Руслана и Тауса, только вы, Сергей Борисович, и я. Оказывается, это не так, — поставил Позднеева-старшего перед фактом Никита.

Сергей Борисович согнал из-за соседнего стола Петракова и сел на его место. Затем скомандовал:

— Все вышли! Быстро!

Подчиненные тут же бросились исполнять приказание, сбивая друг друга с ног. Митя не вышел, остался на часах у дверей.

— И ты тоже, сынок.

— Я?!

— Да, ты. Выходи. Так будет лучше. Не обижайся. Мы поговорим с глазу на глаз. Твой друг, кажется, считает, что среди нас крыса, а мне это совсем не нравиться. Нам просто необходимо поговорить по душам без свидетелей.

Митя всем своим видом показал, что смертельно обиделся, как Ленский на Онегина. По лицу заходили желваки, губы сжались в тонкую полоску. Он вышел, хлопнув дверью с такой силой, что обсыпавшаяся штукатурка пролетела через всю комнату до противоположной стены. Никита даже пригнул голову.

Сергей Борисович задумчиво протянул:

— Итак, ты думаешь, что среди нас крыса.

От его бешенства не осталось и следа. Бизнесмен трезвого расчета прикидывал варианты. Но теперь закипать начал невыспавшийся Никита Корнилов:

— Сколько можно об этом говорить. Давайте лучше делать выводы.

— Давай.

— О том, что о квартире на Беговой знал ограниченный круг лиц, уже говорилось.

— Так.

— Мишенью был я. Это тоже понятно.

— Ну, так.

— Мишенью я стал после того, как получил офицерскую тетрадь.

— Верно.

— Вывод — напали те, кому нужна эта тетрадь. Причем нужна настолько, что они готовы развернуть настоящую войну. Вывод второй — у них есть деньги на эту войну. И эти деньги дает им очень богатый человек. А я пока знаю только двух — вас, — Никита упер указательный палец в шефа, — и американца с русской фамилией Балашофф. Хотя не исключен и третий человек или корпорация. Отбрасываем вас. Остается Балашофф. Если он прислал стрелков, значит, у него в вашей конторе имеется крот.

— Не буду спорить. Но ведь я никому ничего не говорил. Даже если крыса существует, откуда она узнала? Впрочем, это неважно. Стрелков послал Балашофф, больше некому. Захватим этого американца, и дело с концом. Он нам все выложит в лучшем виде. И крысу сдаст, — Сергей Борисович удовлетворенно потер руки.

Никита возразил:

— Нет. Вы хотите развязать войну, не зная реальных сил противника. У него есть чем ответить. И потом, что-то тут не так. Во-первых, у американца была возможность разобраться со мной и до этого и гораздо меньшей кровью. Во-вторых, он сам позвонил мне, встретился, попытался договориться. Вел он себя, надо сказать, достаточно миролюбиво. Нет, что-то тут не так. Может, у Руслана были проблемы, о которых вы не знали, и этой ночью мишенью был он, а не я?

Сергей Борисович нахмурился.

— Такой вариант тоже отбрасывать нельзя. Этот бывший боевик нажил кучу врагов. Но слишком уж много совпадений. Что ты предлагаешь?

— Для начала встречусь с мистером Балашоффым еще раз. И напрямую спрошу о его причастности к ночному нападению. Посмотрю на его реакцию.

Позднеев-старший встал и снова хлопнул по столу обеими руками, подводя итог разговору:

— Решили. Встреться с американцем, потолкуй с ним поплотнее. Дело беру под личный контроль. К тебе приставляю охрану. Два человека постоянно будут при тебе. Не думай, что ты такой ценный сотрудник. Просто первая кровь пролилась, а за ней другой не долго. Я понимаю, что меня втянули в совершенно ненужное мне дерьмо, но оставить это так нельзя. Теперь на тебе и расследование убийства. Ну а я помогу, чем смогу. Все. Поговорили. Сиди здесь. Пришлю тебе твоих конвоиров. И смени sim-карту в мобильном, если ты уже под колпаком.

Позднеев-старший, восхищенный своим логическим раскладом, встал и вышел. В кабинет тут же ворвался его сын. Митя рвал и метал:

— Ты что наделал! Ты нашу фирму подставил! Приперся тут со своими идеалами не убиенными. А из-за тебя погибли люди. Ты это понимаешь?

За год войны он разучился сдерживать свои естественные порывы и привык, слыша высказывания, которые ему казались оскорбительными, бить по морде, особенно по наглой сытой морде. Митина морда в этот момент показалась ему если не сытой, то, по крайней мере, наглой. Или наоборот. Но он сдержался с огромным трудом:

— Митя, вали отсюда по-хорошему. Все равно, твой папа будет все решать. Встретимся позже и простим друг другу взаимные оскорбительные наезды. Поверь, я как твой друг говорю. Если хочешь, расскажу неизвестные тебе подробности.

— Ты мне проще скажи. Этот дневник еще не продал, или ты нам всем морочишь голову? — Митя опасливо все еще стоял у дверей, оценивая реакцию Никиты на его слишком смелую речь.

Никита вместо ответа достал из кармана ключ:

— Посмотри внимательно, Митя, на этот золотой ключик. Он запирает ячейку на железнодорожном вокзале, в которой спрятан дневник капитана Корнилова. С некоторых пор я не могу носить этот дневник с собой, поскольку все те, кто хотят его прочитать, одновременно хотят меня убить. Я не могу никому его показывать, не могу хранить его у себя дома, поскольку дома у меня уже нет. Ключик постоянно со мной. Единственный человек, кроме меня, кто об этом знает, это ты. Не хочу тебе ничего доказывать, Митя, у тебя только один выход — поверить мне.

Никита понял, что потерял одного из немногих друзей, но приобрел союзника по необходимости. Митя ушел. Только штукатурка после очередного хлопка дверью продолжала осыпаться. Сегодня, явно, не день этой двери.

Если сейчас позвонит Даша и скажет, что выходит замуж, и предложит вечную дружбу, он сразу потеряет и любимую. Это будет логично. Никита посмотрел на телефонный аппарат, но тот молчал.

Никита пожалел, что не взял во время встречи на всякий случай координаты мистера Балашоффа. Впрочем, выяснить это будет не трудно, если ночное нападение не его рук дело. Если же он к нему причастен, наверняка постарается временно затаиться где-нибудь у московских друзей. А если нет, тогда его будет легко найти в шикарном отеле. Но лучше проверить все отели вплоть до общежитий. Если дела у

Балашоффа в Америке не блестящи, он может выбрать любой отель.

Размышления Никиты прервала уже в который раз открывшаяся дверь. Прибыли два помощника — телохранителя от Позднеева-старшего. Встали, не сказав ни слова, напротив и сложили руки в замок пониже пояса в ожидании приказаний. Коротко стриженые, крупнолицые, ростом чуть выше среднего, плечи буграми, кулаки величиной с кокосовый орех. Выражение на лицах непонятное, то ли недружелюбное, то ли глупое, то ли безразличное. Но точно агрессивное. Оба по-боксерски раскачивались на носках в одинаковом еле заметном ритме.

— Вы что, братья? — оглядев своих помощников с ног до головы, спросил Никита.

— Почему братья? Мы из одного города. В одну школу ходили, — пробасил тот, что, показался Никите наиболее смышленым.

— Понятно. Зовут как?

— Меня Леха, его Петруха, — подал голос второй. Изложение этой информации было ему доступно, но с небольшим усилием. Он немного морщился, однако старался изо всех сил.

— Отлично, Леха с Петрухой, меня вы уже знаете. Уверен, шеф вам сказал. Вот и познакомились.

— Ага, — весело подтвердил смышленый Петруха. — Что надо делать, начальник?

— Слушать меня.

— Понял, базаров нет.

— И стараться говорить на классическом русском языке без новомодных примесей.

— А? — они напряглись.

— Бакланьте по-цивильному, а не по-пацански.

— А-а-а, — понимающе протянул Леха.

Никита велел им для начала поручить информационно-аналитическому отделу компании найти временное место жительства американца. Земляки-одноклассники столкнулись в дверном проеме, ринувшись исполнять указание. Похвальное рвение. Петруха пропустил, недружелюбно сопя, Леху вперед. «Он точно более смышленый и чуть менее конфликтный, — заключил Никита. — А в целом, парни нормальные, могло быть и хуже. Видимо, Сергей Борисович постарался подобрать лучших».

После раздачи ценных указаний он решил еще раз попытаться заснуть хотя бы минут на тридцать. Снова сложил руки на столе, на них положил голову, закрыл глаза, подождал минуту, не войдет ли кто, и с наслаждением заснул. В армии он научился спать в любом положении, на любой подстилке, при любой погоде, под любую музыку. Под орудийную канонаду, под пулеметную стрельбу, под вертолетный стрекот, под грохот танков, под мат вышестоящего начальства, под оглушающую и пугающую тишину.

Когда Никита проснулся, два его верных оруженосца уже сидели напротив на двух венских стульях. Стулья были не из кабинета. Догадались принести. Торжествующий Петруха с трудом сдерживался, ему хотелось высказаться. Он весь сиял. Леха тоже был чрезвычайно доволен.

— Излагайте, друзья. Вижу, вы нашли нечто интересное и вам не терпится поделиться этой бесценной информацией со мной. Отсекайте лишнее, нужна правда и только правда, как в американском суде после дачи смертельной клятвы в присутствии двенадцати разгневанных присяжных, — Никита с таким трудом продирал глаза, пытаясь при этом сохранить начальственный вид, что ему хватило времени понять, насколько глупо он выглядит.

Он выпрямился жестко и начальственно:

— Ну, что, пацаны, случилось?

— Никита Иваныч, все узнали. Живет эта сволочь в «Гол — ден Пэлас». В триста двенадцатом номере. Теперь он наш, — активист Петруха радостно потирал руки. — Поедем и возьмем его тепленьким. Еще утро, он точно спит.

— Нет, — огорчил обнадеженных гангстеров полупроснувшийся Никита,

— Идите назад к телефону. Звоните и настойчиво договаривайтесь о встрече. И бросьте эту привычку, не разобравшись в ситуации, предъявлять кому-то претензии. Может, в вашей конторе это обычное дело, но в работе со мной придется кардинально сменить приоритеты. Так что, не дай вам бог наехать на клиента, пока я не скажу. Когда скажу, рвите его на куски желтыми прокуренными зубами, бейте тренированными ногами в кованых сапогах по наиболее болезненным местам, прессуйте сбитыми кулаками, публикуйте в желтой прессе разоблачающие статьи, фотографии, эпиграммы и фотомонтажи, словом, применяйте все доступные методы. Но делайте это только после того, когда я разрешу. Когда пройдет время, и вы получите другой приказ, или мне вы станете не нужны раньше времени, вам придется смириться.

Леха с Петрухой полностью перестали понимать велеречивый спич Никиты. Но Никита проснулся окончательно и подвел итог:

— Пацаны, добакланьтесь четко. Чтобы лох не соскочил по непонятке. Лады?

— Лады, — ответил Леха, — Но ты, Иваныч, по фене бо-таешь, как лох последний. Давай уж лучше мы на твоем языке будем говорить, чем ты на нашем. Мужик ты геройский, нам это и без тебя объяснили. Так что мы на твоей стороне.

— Я сейчас пойду выпью кофе в ближайшее заведение и вернусь через двадцать минут. За это время вы должны договориться о встрече, учитывая все вышеназванные мной нюансы. Хочу сказать вам, друзья мои, что наше первое знакомство убедило меня в том, что у вас неплохой потенциал. У вас еще есть шанс развиться в нормальных, почти интеллектуальных членов общества.

Никита говорил это совершенно свободно, потому что знал, что его никто не поймет. Петруха сказал:

— Иваныч, ты сказал, мы сделали. Ты не сказал, мы не сделали. Но если ты сказал, и мы поняли неправильно, мы сделали неправильно. И тогда ты пострадаешь, Иваныч, а не мы.

Никита подумал: «Черт, а ведь правильно излагает. Я над ними издеваюсь, а они пытаются держать удар. Даже пусть это по приказу папы, но терпимости у них больше, чем у меня».

Он вышел на крыльцо и огляделся. Уже была та часть утра, когда на московских улицах остаются только беспечно фланирующие бездельники или приезжие. Все москвичи, кто хочет и может что-то делать, были уже на работе.

— Господин Корнилов, а я вас ищу, — Никита оглянулся. По ступеням поднимался мистер Балашофф. — Я вас ищу с тем, чтобы вы не искали меня. Москва — маленький город, такой же маленький, как Нью-Йорк. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. Я уже знаю о том, что произошло на Беговой, о том, что при этом погибли люди, о том, что вы остались живы, и о том, что вы думаете, что я во всем этом виноват. Я здесь, чтобы развеять ваши сомнения по поводу моей персоны. Сижу в машине уже час. Спать хочу, как черт. Давайте поговорим, и вы меня отпустите. Я поеду в гостиницу, которую, конечно, вы уже вычислили, и лягу спокойно в постель. И не истязайте своих людей, чтобы они выяснили, как я об этом узнал. Ваша перестрелка с бомбометанием на Беговой — уже общее достояние Москвы, но и кроме того, мои люди следили за вами с самого начала. И они видели, как вы выпрыгнули с пятого этажа. Надо сказать, что они оценили ваш прыжок. Это было круто, как они говорят.

— А почему они не помогли, эти ваши люди? Почему они не накидали мягких матрасов или не растянули пожарный батут? Почему не поднялись и не атаковали противника с тылу? Посреди Москвы идет бойня, а они сидят себе, как в открытом кинотеатре, и наслаждаются. Это американский способ ведения дел? — Никита был близок к тому, чтобы заехать господину Балашоффу кулаком в лицо.

— Я вас понимаю, но и вы должны меня понять. Они звонили мне в этот момент и спрашивали, что делать. Я в ужасе бегал по своему номеру и страшно переживал за вас. Поверьте. Но, а когда я узнал, что вы живы, первое, что сделал — достал из бара маленькую бутылочку виски и выпил за ваше здоровье. Предлагаю мир. — Он протянул руку. — Ведь вы же теперь сами понимаете, что есть еще кто-то третий, кому выгодно столкнуть нас лбами.

Никита посмотрел на протянутую белую холеную американскую руку с перстнем на безымянном пальце, потом посмотрел на свою руку и демонстративно засунул ее в карман джинсов.

— Руку я жать вам не буду, потому что я вам не верю, но поговорить все равно надо. Пойдемте в офис, а то стоим мы с вами, как две мишени в тире, если вы говорите, что есть третий, то у него сейчас наилучшая возможность остаться в единственном числе.

— Э, нет, — мистер Балашофф спрятал руки за спиной, — это ваша территория. Не хотите мириться — ваши проблемы. Я вам все сказал. И если вы не дурак, а мне показалось, что вы не дурак, вы сейчас пойдете в офис один, посидите там, подумаете, посоветуетесь с вышестоящим руководством, а потом позвоните мне. Я сегодня буду целый день в номере — в Большом театре, мавзолее Ленина, Третьяковской галерее и Грановитой палате я уже был, слава Богу. Приходите часов в девять вечера. И поскольку моя туристическая программа исчерпана, я, от греха подальше, лучше спрячусь в отеле. Там вы меня и найдете, и всю мою охрану.

Как Никита ни злился на него, но чувство юмора американца он оценил, и не смог сдержать улыбку. Американец осклабился в ответ киношной улыбкой, в которой не хватало нескольких процентов, чтобы дотянуть до стопроцентной американской. Раскачиваясь, как Джон Уэйн, пошел по ступенькам вниз к черному джипу «Шевроле».

Никита вернулся в офис, вошел в свой кабинет, сел за стол и с чувством выполненного долга уснул уже в третий раз. Теперь он мог поспать подольше, потому что, и не советуясь с вышестоящим начальством, он знал, что вечером встретится с Балашоффым. Когда он засыпал, краем глаза заметил сунувшегося было в кабинет на свое законное место Петракова. Но потом голова все поняла и тут же исчезла. Петраков, хоть и бывший боксер, но край как не любит влезать в какие-либо неприятности. Ему не нужны ненужные подробности, которые сделают его соучастником. Если бы он мог, он бы уехал в отпуск до тех пор, пока Никиту не убьют или он не убьет тех, кто хочет его убить. Трудно его осуждать за это. Насчет Лехи с Петрухой Никита уже все понял. Пока он будет спать, они придут, аккуратно поставят стулья перед столом, сядут на них и будут терпеливо ждать, когда командир проснется.

Когда Никита открыл глаз, все было именно так, как ему и представлялось. Леха с Петрухой — нет, Алексей и Петр, — сидели напротив и смотрели прямо перед собой.

— Привет, который час? — зевая, протянул Никита.

— Три часа сидим, — ответили бойцы одновременно. В их голосах чувствовалась обида.

— Поди, есть хотите?

— Вот это точно, Никита Иваныч, — ответил смышленый Петруха, — чисто так жрать хочется, что чисто я бы Леху съел.

— Че ты гонишь, — толкнул в плечо Леха Петруху. — Это мы еще посмотрим, кто кого еще съест. В семь секунд обглодаю так, что мама не чешись.

— Да ладно, ладно, — пошел на попятный Петруха. — Это я так чисто пошутил, братан, да ты че.

— Че, да вот тебе и че. Не сбивай своим гнилым базаром шефа с мысли. — Леха повернулся к Никите за поддержкой.

Никита посмотрел на них с сомнением. Может, он ошибся, назначив Петруху на роль смышленого. Может, Леха сообразительнее?

— Каюсь, джентльмены, — Никита примирительно поднял руки. — Действительно, пора поесть. Поедем на Тверскую.

— Почему на Тверскую? — спросил Леха.

— Потому что я так сказал.

— Да я чисто так спросил, шеф. Чисто из любопытства.

— Да я чисто понял.

Машину Сергей Борисович выделил хорошую — черный джип «Гранд — Чероки». За руль по-хозяйски, деловито, со знанием дела сел Петруха, вставил и повернул ключ. Машина мягко заурчала.

Леха напрягся:

— Ты че, чисто я хотел…

— Хватит, — оборвал его Никита, — Хватит препираться. Ждете приставки «чисто»? Не дождетесь. Вы говорите на каком хотите языке. Я на нем говорить не буду. Все, поехали.

Петруха радостно показал Лехе средний палец. Тот обиженно отвернулся к окну. Через двадцать минут они были на месте. Ирландский паб в конце Тверского променада. Никита выбрал это место не случайно. Отель «Голден Пэлас» — почти напротив. Но, самое главное, всего в трех кварталах — родной любимый дом на Лесной, в который он пока не может вернуться. Приятно, когда в детективной истории все близко.

Леха с Петрухой сели за стол с намерением плотно подкрепиться. Никита пошел к стойке. Там ему лучше мыслилось. Леха с Петрухой недоуменно посмотрели на него, но Никита объяснил:

— Ребята, я тут буду рисовать стрелки и графики, но не хочу, чтобы вы их видели. Так что можете кушать спокойно.

— Поняли, шеф, — ответили они хором и склонились над меню.

Никита приступил к анализу ситуации. Взял из специально захваченной папки с фирменным вензелем чистый лист бумаги и начал рисовать кружки и стрелки. Он видел такое в кино сто раз и наконец решил сам попробовать. Кружок в центре белого поля с двумя крестами — ночное нападение. Он главный персонаж. Справа маленькая тетрадка — дневник капитана Корнилова. Слева — маленький американский флаг, обозначающий мистера Балашоффа. Чуть пониже, прямо под кружком ночного нападения, — холмик с пиратским «Веселым Роджером», обозначающий клад. Слева от холмика — полуразрушенный домик на Большой Никитской. Никита для красоты нарисовал вокруг него цветочную поляну. Между холмиком и домиком — бегущие в штыковую атаку белые ударники и в панике отступающие большевики. Под ними — один большой вопрос: почему и как дедушка Балашоффа все-таки получил дневник, но почему без нескольких страниц. Второй вопрос еще больше — где те недостающие страницы.

Отдельно от этой конфигурации, в самом низу, еще два кружка — Никита и предположительные враги. Никита их изобразил так — вопросительные знаки с руками и ногами. Никита несется в позе спринтера, а вопросы со множеством ног и рук, в каждой из которых по пистолету и кинжалу, гонятся за ним во весь опор. Задумавшись, Никита обводил свои кружки и вопросы уже по четвертому разу. Потом добавил домики — они символизировали урбанистический пейзаж, на фоне которого разворачивается эта трагикомедия. Пририсовал дороги с автомобилями, в которых сидели улыбающиеся водители. Светофор с милиционером. И последний штрих — Кремль со звездами. Знак географической привязки. Хотел еще президента пририсовать, но передумал. Он-то в этом деле ни при чем.

С удовлетворением оглядев эту картину в стиле школьного притивизма, Никита сделал большой глоток темного густого «Мерфис» и почувствовал спиной, что его обошли с тыла. Реагировать было поздно. Он просто медленно повернулся. Одна из барменш с большим подносом подмышкой разглядывала его каракули.

— Здравствуйте, — сказал Никита.

— Здравствуйте. Это смешно, — ответила она.

— Вы даже не представляете насколько. Еще пива, пожалуйста.

— Секунду.

Больше ей в голову ничего не пришло, и она, громыхнув подносом, пошла за барную стойку. Никита аккуратно сложил свои логическо-метафорические изыски и убрал во внутренний карман.

От этого бара до его дома рукой подать. Дворами до Лесной. Ему вдруг так захотелось зайти в свою квартиру, что он чуть не заплакал. Как будто дом — на другом континенте, а у него нет денег на авиабилет и он вкалывает грузчиком в грязных доках со своими друзьями Питером и Алексом, чтобы заработать. Но каждый раз, набрав достаточную сумму для возвращения домой, они слетают с рельсов и пропивают все до копейки в ирландском пабе. И самолеты на Москву улетают без них.

Странное чувство — ощущение тоски по родине посреди почти родного города.

Неожиданно забарабанивший по стеклу дождь усугубил эмигрантское настроение Никиты. День тут же превратился в вечер. Крупные капли погнали пешеходов вдоль по улице. Кое-кто забежал к ирландцам на огонек. Паб стал наполняться народом и вскоре загудел, задымил, начал ронять посуду. Медоточивый Синатра запел из угла о двух влюбленных незнакомцах в ночи. Никита оглянулся на своих сотоварищей. Нет, все-таки они не похожи друг на друга, как показалось с первого взгляда. Петруха заказал два первых и одно второе, а Леха заказал одно первое, но два вторых. Но что немного не понравилось Никите, они оба заказали салат оливье, который Никита терпеть не мог. «Что это за паб, — подумал Никита, — где подают русский салат?» Их стол был полностью уставлен тарелками. Никита разглядел еще и рыбное ассорти. Да, здоровы они поесть.

Никите захотелось еще пива. Придется господину Бала-шоффу подождать. В конце концов, это не такая большая плата за то, что его помощники вели себя прошлой ночью как последние мерзавцы. Он снова улыбнулся барменше и постучал пальцем по пустой кружке. Она понимающе кивнула.

В приподнятом настроении, Никита записал телефон милой хозяйки этой придорожной таверны. Сказал, что это на всякий случай, и что обязательно вернется еще до закрытия и, если немного опоздает, пусть ждет.

Сигаретный дым превратил ирландский паб в туманный Альбион, в котором потерялись Никитины телохранители. Ирландская республиканская армия не может этого допустить. Ее боевики с типично русскими физиономиями, уже набрав нужный градус, готовились отомстить за Ольстер проклятым британским томми. Назревал социальный взрыв. Трезвые Петруха с Лехой отказались присоединиться к восстанию. Нет, напиться им хотелось, но они не решались спросить разрешения у Никиты.

Какой-то верзила в черной, закатанной по локоть водолазке, грохнул кулаком по столу и с криком: «Ты меня достал!!!» — заехал своему собеседнику слева в ухо. Честные ирландки завизжали. Петруха с Лехой с надеждой посмотрели на Никиту. Как благородные сыны ирландских кланов, они хотели выпить и подраться. Ведь это право каждого истинного ирландца. Никита с некоторым сожалением показал на выход. Леха с Пет-рухой вздохнули, положили деньги на стол и пошли за ним.

— Шеф, ждем за дверью, — пробурчал Петруха.

Леха пихнул его в бок и прошипел:

— Попробуй только сядь за руль, падла.

— Вы еще вернетесь? — устало-ненастаивающе вздохнула барменша.

— Обязательно, — ответил Никита, вышел под дождь и вспомнил про Дашу. «Да, дорогая, — подумал он, — я вернусь нескоро, а скорее всего, не вернусь никогда».

Он и два его верных оруженосца пошли к подземному переходу на противоположную сторону, что выводит к «Голден Пэлас».

Они вошли в холл, Никита объяснил, к кому они пришли. Услужливый портье, правильно оценив намерения вошедшей троицы, честно попытался защитить своего клиента. Он спросил, изо всех сил храбрясь:

— Вы что-то хотите передать мистеру Балашоффу? Если да, скажите мне, и я тотчас передам ему всю информацию.

Никита перегнулся через стойку и потрогал красный шелковый галстук портье:

— Хороший цвет. Я бы даже сказал, изысканный. И цвет лица у вас здоровый. Желаете его потерять?

За его спиной довольно рассмеялись Леха с Петрухой. Портье отклонил Никитину руку и абсолютно спокойно нажал на кнопку. Двое здоровых молодцов, все, как один, похожие на Фредди Крюгера, спустились для продолжения разговора.

— Не, ты понял, — толкнул Петруха Леху, — эти козлы думают, типа, что нас остановят.

— Не, Петруха, это чисто нереально, — ответил Петрухе Леха.

Портье понял, что не сможет ничего доказать, и, примирительно подняв телефонную трубку к уху, сказал:

— Слушайте, мы же вам ничего не сделали. Если хотите, позвоню. Главное, успокойтесь.

— Что вы, мой друг, — ответил Никита, — мы абсолютно спокойны. Я вам даже больше скажу — мы настроены настолько дружелюбно, что вы даже не можете представить.

Леха с Петрухой, весело улыбаясь, подтверждающе терли кулаки.

Зуммер звенел до тех пор, пока портье не надавил на рычаг. Он положил трубку и вздохнул с таким облегчением, что Никита даже ему посочувствовал. По сути, этот парень выиграл бой. Он сумел развести две непримиримые группировки. Леха с Петрухой были настроены очень серьезно. И вдруг произошло приятное событие. Один из охранников крикнул: «Леха, это ты?!» Леха немного осадил, прищурившись посмотрел на человека в черном костюме и белой рубашке, потом посмотрел на Петруху задумчиво и ответил:

— Да, Серега. Это я.

Никита с портье наблюдали умильную картину. Серега представил своего напарника:

— Валерий

А Леха своего:

— Петр, вернее, Петруха.

— Ну ты даешь, — сказал Серега. — Мы вас чуть не положили.

— Кого чуть не положили?! — тут же обиделся Леха. — Да я вас чисто в семь секунд бы положил, если бы Никита

Иваныч разрешил. — В этот момент все четверо посмотрели на Никиту. Никита сказал:

— Да, так бы и было.

— Ну ты, Леха, всегда был крутой пацан, — заметил черно-белый.

Никита понял, что может оставить своих телохранителей на попечение гостиничной охраны.

— Я поднимаюсь, — сказал он портье.

— Господи, как можно скорее и быстрее. Мне уже все равно, что вас там никто не ждет. Лишь бы вы и ваши друзья оставили меня в покое.

— Ухожу. — Никита зашел в лифт.

Леха с Петрухой ринулись следом.

— Нет уж, пацаны, — упреждающе выставил руку перед собой Никита. — Раз уж вы заключили этот мир, давайте подписывайте его дальше. Поболтайте, посидите, выпейте чего-нибудь тонизирующего. Главное, не мешайте мне и не пугайте портье. Он уже и так готов застрелиться.

— Все, шеф. Все понял. — Леха сделал под козырек, а Петруха за его спиной покрутил у виска.

Никита нажал нужную кнопку, поднялся, вышел в коридор и пошел по направлению к номеру. Дверь в него была приоткрыта. Он зашел и огляделся вокруг. Просторно, чисто и безопасно. Но хозяина нет. Дверь на балкон открыта. Нехорошее подозрение тут же охватило Никиту. Нужно только открыть дверь в туалет. И там, по закону жанра, должен лежать труп хозяина номера. Никита толкнул дверь в туалет, заранее готовый к тому, что дверь поддастся с трудом. Ее будет подпирать труп. Нет, дверь подалась легко. Никита заглянул за полиэтиленовую шторку в ванне — там окровавленного трупа тоже не было. Номер был пуст. Это было странно, потому что тапочки стояли нетронутыми, но, с другой стороны, в пепельнице были три окурка от сигарет «Мальборо», непри-кусанные, такие полные и никак не свидетельствующие о том, что куривший их нервничал.

Никита с тоской огляделся. Он хотел разгадать всего одну загадку — а теперь получил еще одну в нагрузку. Он поднял подушки на постели, валики на диване, пульты от телевизора и магнитофона, и вообще все, что можно было поднять в этом номере, с надеждой найти записку о захвате американца. Это модно и вполне понятно. Никаких записок не было.

Никита вышел из номера, спустился вниз и молча махнул рукой. Они вышли все втроем и спустились в переход.

Стемнело. Город готовился к развлечениям, дрожа от нетерпения. Воздух стал меняться. Днем он был немного влажным, чуть удушливым, в те моменты, когда выглядывало солнце, с бензиновым запахом и пыльным привкусом. А сейчас потянуло настоящей прохладой. Аромат дешевых женских духов и откупоренных пивных бутылок мешался с запахом паленой дорогой резины лихо тормозящих иномарок.

Никите стало это все надоедать. Он понимал, что история только началась и что роль его в ней ему самому неясна. Что уж говорить о том, что происходит с другими. Например, с гражданином США Балашоффым. Теперь стало абсолютно непонятно, что делать дальше. Никита оказался в роли следователя, сам того не желая. Но все его знания в области криминалистики ограничивались Эдгаром По, Конан Дойлем и Рэймондом Чандлером. Потрясающая метаморфоза. Год назад студент стал солдатом, потом вернулся и превратился в частного сыщика. Как будто уже все давно в жизни Никиты происходит помимо его желания. Постоянное стечение обстоятельств делает выбор за него.

— Никита Иваныч, — веселый голос Лехи прервал его раздумья, — что дальше делать-то будем? Поесть мы уже поели, куда дальше?

Никита не знал, что ему ответить.

— Ты вот что, Алексей, постойте пока с Петром, покурите на улице. Я должен подумать. Запуталось все окончательно.

— Да я не курю, — заметил Леха осторожно. Петруха ничего не сказал. Они оставили Никиту в машине одного. Он хотел было достать листочки со своими заметками в виде треугольников, стрелок, черточек и бегающих вопросительных знаков, но в этот момент зазвонил мобильный.

— Господин Корнилов, это Балашофф, — голос звучал чуть натянуто, однако паники в нем не чувствовалось, — простите, что не встретил вас в своем номере. Так получилось.

— Да, такое часто случается, господин Балашофф. Даешь человеку обещание или даже слово, человек выбирает для тебя время или даже деньги, приезжает к тебе, а ты обещание нарушаешь. Так что не переживайте, я не обиделся.

Легкий сарказм хорошо помогает от испуга. А Балашофф, похоже, был очень сильно напуган.

— Послушайте, оставьте свою идиотскую манеру разговора. Сейчас не время для шуток. Поймите, за двадцать минут до вашего прихода в номер позвонил некто и сказал, что если я с вами встречусь, то после вашего ухода умру. — Говоря слишком быстро, Балашофф переключился на почти варварский акцент.

— Да, видимо, этот некто приехал издалека. Он не знает, что мы можем с вами просто поговорить по телефону. К чему все эти сложности? Что происходит? Что за Альфред Хичкок, экранизирующий Стивена Кинга? У меня такое ощущение, что мы с вами не в Москве, а в Лондоне времен Джека Потрошителя и Чарльза Диккенса. Может, нас разыграли?

Балашофф перестал говорить торопливо. Никита понял, что на той стороне трубки собеседник задумался. Действительно, слишком много театральности в том, что происходит.

— Хорошо. Может быть, ваша интуиция вас не обманывает. В конце концов, остались же вы живы в самой несуразной из войн современности. Я вижу ваш джип с тонированными стеклами. Вижу двух ваших соглядатаев. Вообще-то они довольно беспечны, учитывая обстоятельства. Я стою в кустах за домом в пятидесяти метрах от вас вверх по улице Александра Невского и не решаюсь подойти. Что вы посоветуете?

Никита посмотрел вверх по улице. Она была враждебна и пустынна:

— Ну зачем вам подходить? Давайте мы лучше к вам подъедем.

— Логично, — согласился Балашофф и отключился.

Преторианцы заняли свои места. Руль, после недолгих препирательств, снова захватил Леха.

— Пятьдесят метров вперед вверх по улице до перекрестка, — скомандовал ему Никита. Они тронулись очень медленно. Остановились там, где указал Никита. Он открыл дверь и приказал:

— Петр, идешь со мной. Алексей, бдишь за рулем. Мотор не глуши.

Он хорошо знал эти места и прекрасно понимал, о каких кустах говорил Балашофф. Они слева, прямо за театральным общежитием. Место это даже в час пик немноголюдное. А сейчас тут не было ни души. Балашоффские кусты были частью большого двора, в котором кроме высоких густых деревьев и одной узенькой асфальтовой дорожки, ведущей к подъезду большого дома, больше ничего не было. Темень была здесь непроглядная. Никита не собирался играть в прятки с американским бизнесменом. Он просто негромко позвал:

— Мистер Балашофф, выходите, мы здесь. Надеюсь, вы нас хорошо видите?

— У! — грозя кустам и поддерживая Никиту, ухнул по-совиному Петруха за его спиной. Он достал из-за пояса ствол, поднял его вверх и демонстративно передернул затвор. Никита обернулся и заметил:

— Да, парень, эти кусты ты точно напугал. Но вообще-то ты правильно поступил. А то у меня при себе ничего нет. Ладно, пойдем.

Они пересекли дорогу, вошли во дворик по узенькой асфальтовой тропинке. Никого. Никита нажал на кнопку вызова на своем мобильном и посмотрел последний входящий номер. Высветился номер Балашоффа. Он еще раз нажал на кнопку вызова. Длинные гудки. Трубку никто не брал. Никита опустил трубку от уха:

— Петр, ты ничего не слышишь?

— Ничего, Никита Иваныч. Машины слышу, едут. Деревья шумят. Мотор у нашего джипа работает. Нет, вот… — Он поднял указательный палец в воздух. — Вот, слышу, в доме кто-то телевизор смотрит. Гонки «Формулы-1». Вот вещь, Никита Иваныч, чисто пацанская. Хотел сегодня посмотреть, да дела не дали. — Он с сожалением вздохнул.

— Да я тебя не об этом спрашиваю, во дворе ничего не слышишь? — Никита после контузии давно не доверял своему собственному слуху. Он уже не раз подводил его. Иногда Никита слышал то, чего не было, иногда — слышал то, чего не слышала целая рота, затаившая дыхание в лесу в засаде, а иногда не слышал, как шумит улица или как забивают сваи. Он еще раз поднял трубку к уху. Телефон продолжал гудеть.

— Так, ты налево, я направо, — скомандовал Никита. — Иди шагом и слушай. Если он где-то здесь, под кустом, пьяный, мертвый или умерший от страха, зуммер должен играть и ты его услышишь. Если что, кричи.

Петруха рысью побежал вдоль дома налево, а Никита пошел направо, обходя дом с угла. Здесь был небольшой проход, выводящий прямо к памятнику Фадееву на Миусской площади. Нет, все равно никого. По улице шла женщина пенсионного возраста с двумя большими авоськами в руках, с трудом перебирая ногами. Увидев Никиту, она перешла на другую сторону улицы и сменила скорость, забыв мгновенно о тяжести своих сумок.

Никита на всякий случай заглянул в мусорные контейнеры — они были плотно набиты доверху. Вряд ли кто-то мог успеть спрятаться в них или сумел бы кого-то запихать туда в течение одной минуты.

Никита пошел назад во двор и, уже не сдерживаясь, во весь голос крикнул:

— Ну что, Петр, как там, нашел что-нибудь?

— Не-е-е. Ничего-о-о.

Никита проверил последний раз трубку. Теперь она молчала. Он непонимающе посмотрел в темную пустоту перед собой, откуда раздался голос Петрухи, и в то же мгновенье БАХ-БАХ-БАХ — три выстрела, сливаясь друг с другом, полыхнули в этой темноте. Никита видел вспышки. Били из-за деревьев на заднем конце двора, ближе к дороге. И тут же от дома два ответных всполоха. Это стрелял Петруха. Еще одна в ответ. И душераздирающий мат Петрухи:

— Ну все, б…, е… мать, п… тебе!

И еще два выстрела в подтверждение угрозы. Никита перескочил через ограждение, пробежал между деревьев и выскочил на дорогу. Стрелявший в Петруху был прямо перед ним в пятнадцати метрах. У Никиты не было пистолета, но он зашел противнику в тыл. Из кустов в сторону Петрухи полыхнул еще один выстрел. Никита понял, что нельзя терять время. Скинул пиджак и побежал на стреляющие кусты. Это заняло доли секунды. Проскочив в несколько прыжков эти пятнадцать метров, он снова перепрыгнул через ограждение и рухнул прямо на стрелявшего. Тот лежал, вытянувшись во весь рост, между двумя кустами сирени, и, сжав пистолет обеими руками, посылал пулю за пулей в глубину двора, откуда неслись ядреные п… е… и б…, подкрепляемые выстрелами. Никита с ходу ударил Петрухиного оппонента кулаком в висок, но не сильно, стараясь не убить. Тот сразу уткнулся лицом в землю и выпустил из рук пистолет. Все, схватка закончилась. Но Петруха опять проревел что-то невообразимое и послал еще одну пулю — теперь уже в Никиту. Она ударила в землю в полуметре от сидящего верхом на поверженном стрелке Никиты. Ему не оставалось ничего, как закричать:

— Что ж ты делаешь, кретин?! В своих стреляешь! Это же я, Корнилов!

И присовокупил все понятные Петрухе выражения, чтобы он быстрее остыл.

— Иди сюда, не бойся.

Прошло десять секунд, может быть, двадцать. Потерявший сознание стрелок был все еще без движения, а Никита все так же сидел на его спине, воткнув захваченный ствол ему в затылок. Наконец из кустов появился еще один пистолет. За ним появился Петр. Он держал пушку прямо перед собой, видимо, насмотрелся полицейских боевиков.

— Все, все. — Никита поднял одну руку. — Бой закончен, победа за нами, фельдмаршал. Должен вам сказать, ваш лобовой удар в сегодняшнем сражении сыграл решающую роль. Мне оставалось только зайти увлеченному вами противнику в тыл, и дело сделано.

— А? — Петруха все еще не понимал, что произошло. — Никита Иваныч, ты, что ли? — сказал он обрадованно и наставил пушку прямо Никите в лоб.

— Да я, я! Опусти ствол! Ты всех уже сегодня победил. Давай лучше посмотрим, кто тебе пытался примерить деревянный макинтош.

Никита встал и отошел в сторону. Он все-таки начальник, не ему переворачивать поверженных. Петруха, так и не придя в себя, сделал жест, чем-то похожий на пионерский, и наклонился над пленным. Было видно, что он не понимал, что именно этот человек стрелял именно в него. Он взял его за плечо и рывком перевернул на спину.

— Вот это да, — все, что смог сказать Никита. Перед ними, перемазанный грязью, но все же узнаваемый, лежал господин Балашофф.

* * *

Никита потер висок и посмотрел на Петруху. Тот быстро моргал, не понимая, что происходит:

Кто это, Никита Иваныч... — Больше он не знал, что сказать.Вот это да, — повторил Никита. — Это же наш американец. Ладно, берем его, несем в машину, а то он простынет.

Они подхватили Балашоффа под руки и под ноги и понесли к джипу. Очень близко и очень мощно где-то недалеко завыла милицейская сирена. Похоже, на параллельной улице.

Петруха, рвем когти и все, что можно, — прошипел Никита. Через дорогу напротив шла веселая пьяная компания. Человек восемь-десять — в темноте было трудно сосчитать. Они остановились и заинтересованно смотрели на то, что происходит на противоположной стороне дороги. Вой сирены промчался мимо.

— Эй, мужики, не поможете? У нас здесь неприятность, — крикнул им Никита.

Разухабистая компания, оглашая воплями восторга окрестности, тут же бросилась через дорогу. Наилучший способ усыпить бдительность свидетелей — это позвать их на помощь.

— Вот отлично, мужики, что вы здесь гуляли сегодня. А то нам вдвоем с Петром Васильевичем никак не справиться. Коллега наш малость перепил. Пьян мертвецки. А мертвецов, сами знаете, как таскать.

— Еще бы, у нас тут ниже докторов медицинских наук никого нет. — Ватага радостно заржала. Тот, кто был похож у них на главного — среднего роста, лет пятидесяти, с длинными волосами и в роговых очках, приказал:

— Антон Валерьевич и Владимир Владимирович, давайте, это ваш профиль.

— Без проблем, Дмитрий Валентинович.

Двое самых крепких, по виду — хирурги — отделились от группы пьяных профессоров и помогли дотащить Никите и Петрухе их груз до машины. Балашоффа сложили на заднее сиденье. Антон Валерьевич посоветовал:

— Вы его лучше все-таки прямо посадите, а то если будет лежать на спине, при большой тряске это может вызвать неконтролируемую тошноту, и пациент может захлебнуться, а вы и не заметите.

Никита пожал руки подвыпившим ученым. Скорее всего, они шли с какого-нибудь мероприятия из Менделеевского университета, что за Миусской площадью. Странно, что стрельбу они не слышали. А впрочем, этот город одновременно издает столько непонятных звуков, и каждый третий из этих звуков похож на выстрел.

Петруха сел рядом с Лехой и мстительно прохрипел:

— Ты что ж думаешь, гнида, тебе это так с рук сойдет?! Ты где был, когда нас ломтями кромсали?! Ты почему на помощь не пришел?

— Я там был, где мне было указано. Я ваш тыл обеспечивал. Правильно, Никита Иваныч?

Леха обернулся за поддержкой к Никите, сидящему на заднем сидении. Никита положил голову Балашоффа, теперь абсолютно бесценную, себе на колени. Без него в этой путанице уже точно нельзя разобраться:

— Правильно, Леша, правильно. Все ты правильно сделал. И вообще, весь день сегодня все просто молодцы. Вот только бы матерились поменьше. Поехали, пока нас не накрыли с этим чудом заморским.

— А я тебе говорил! — Леха толкнул Петруху в бок. Машина тронулась в сторону Белорусского вокзала.

— Че ты мне говорил? Там пули свистели. Не сдержался я, — огрызнулся Петруха.

— Ладно, стрелки, нашего американского друга, или врага, теперь уже не знаю, как его назвать, в гостиницу сдавать нельзя. Мне дома появляться тоже нельзя. Какие предложения?

— Добить его и забыть обо всем, — высказался Петр.

— Дельно, но рано, — ответил Никита. — Он нам еще нужен.

— Да какой там нужен?! Он же в меня стрелял! — Петру — ха перегнулся через сиденье и ткнул пистолетом в Балашоф-фа. Тот только что-то промычал в ответ.

— Что ж ты, боец, его не взял? — глядя в окно, как бы нехотя заметил Никита.

— Ладно, ладно, умолкаю. Банкуйте, Никита Иваныч.

— Оооо, — простонал Балашофф. Он очнулся и попытался приподняться. Никита аккуратно прихватил его за горло и положил назад, чуть-чуть надавив на кадык.

— Что вы делаете? — просипел Балашофф.

— Защищаюсь, — ответил Никита.

— Дайте его мне, он же в меня стрелял, — опять попытался перелезть через сиденье, одновременно вытаскивая пистолет, разъяренный Петруха, но стукнулся головой о крышу и повалился назад.

— Спокойно, — сказал Никита, — я его держу. Итак, стрелок-неудачник, объясните нам, наконец, что случилось. Что это вам вздумалось стрелять?

— Сначала отпустите горло, — прохрипел с натугой американец. — И давайте остановимся там, где полюднее.

— Хорошо. — Никита ослабил хватку, а потом и вовсе убрал руку. Балашофф поднялся с трудом, сел и взялся обеими руками за затылок.

— От вас вовсе никто не требует вести себя, как военнопленный, — заметил Никита, — можете сесть нормально.

— Вы что, подумали, что я таким образом сдаюсь? Знаете, когда человека в течение пяти минут два раза бьют по голове — один раз по затылку, а другой раз — в висок, неудивительно, что он потом хватается обеими руками за голову.

Алексей вывел дворами машину на площадь Тверской заставы, поехал по кругу и через тоннель выехал прямо к Белорусскому вокзалу. Здесь они остановились.

— Объяснитесь, что вы имеете в виду, — спросил Никита, — А вы, мужики, пока подышите воздухом.

Петр, выбравшись из машины, сунул руку за пояс, достал ствол и перепрятал его в наплечную кобуру. Вопросительно посмотрел на Алексея. Тот ответил:

— А я свой и не доставал.

— Ну, ты гад.

Они встали спереди и мирно беседовали, словно для того, чтобы показать Никите, что они — одна команда и не намерены ссориться из-за того, что у одного из них сегодня слегка сдали нервы.

Балашофф опустил руки на колени, но потом опять схватился за голову. Его, похоже, тошнило, но он сдерживался, как мог:

— Да, да. Теперь по порядку. Когда я в панике выбежал из отеля, портье куда-то отошел, а ключ я не сдал. Просто в тот момент забыл о нем.

— Ну а почему вы решили убегать? У вас же есть охранники, люди, один из которых, кстати, напал на меня не так давно. Почему вы так испугались? — недоуменно пожал плечами Никита.

— Охрана не всегда со мной, я не такой богатый человек. Да, один из моих московских друзей, который имеет дела в Америке, помогает мне, но если я ему расскажу всю суть ситуации, для того чтобы получить круглосуточную охрану, он потребует долю. Поэтому я лавировал, как мог. Я тут же позвонил ему и рассказал, что мне угрожают. Он меня успокоил и заверил, что через полчаса приедут его люди и будут охранять меня всю ночь. С руководством отеля они договорятся. И он посоветовал не торчать в номере эти полчаса, а идти в бар. Я пошел в бар, но там никого не было. Скажу честно, у меня нервы сдали, и я вышел на улицу. Я смотрел и читал много детективов, и там герои часто стараются спрятаться в тень. Вот я и попытался это сделать. Я перешел на ту сторону дороги и стал ждать приезда секьюрити, тем более, что я их всех знаю в лицо. И случайно посмотрел на номер вашей машины. Тогда я не знал, что она ваша, но джип сразу привлекает внимание. У меня математическая память. Я видел эту машину, когда мы разговаривали с вами перед вашим офисом. И тогда я понял, что буду еще в большей безопасности, если спрячусь в тех кустах и буду наблюдать за вашей машиной. Сначала вы пойдете в мою комнату, там меня не застанете, а на часах как раз было назначенное время, и в недоумении выйдете и вернетесь к своей машине. Все произошло, как я и планировал. Вы появились, и я вам позвонил.

Это был очень длинный спич и очень убедительный. Психологически верная и интересная история про испуганного иностранца посреди большой и бандитской Москвы.

— Хорошо, — сказал Никита, — пусть все было так, как вы рассказали. Почему вы стали стрелять?

— Сначала дослушайте. Мы с вами поговорили, я увидел, как вы тронулись в мою сторону, и перешел в противоположный угол дворика, опять же, на всякий случай.

— Вы чертовски предусмотрительны, — заметил Никита.

— Да, потому что я чертовски напуган, — парировал Ба-лашофф. — Вдруг я обознался, и это была не ваша машина.

— Ну, и…

— Ну и все. Я отошел подальше, в глубь дворика, занял, как мне показалось, удобную позицию. Потом ничего не помню, короткая вспышка и далее сплошная темнота. Наверное, чем-то тяжелым ударили меня сзади, и я отключился.

— Но стреляли вы?

— Ну конечно, я. Меня вырубили буквально на несколько секунд. Я очнулся от пипиканья мобильного, это звонили вы?

— Как вы догадливы.

— Спасибо. — Балашофф по-американски воспринял иронию всерьез. — А когда очнулся, увидел за деревьями силуэт человека с пистолетом. Он хорошо выделялся на фоне светящихся окон. И, видимо, автоматически выстрелил в него. А тот выстрелил в ответ. Ну, а дальше вы все знаете.

— Представляю вам силуэт с пистолетом. — Никита показал на маячивших за стеклом своих напарников.

— Который из..?

— Да, в общем-то, какая разница. Любой из них мог оказаться сегодня на месте другого. Вы лучше скажите, откуда у вас пистолет?

— Оттуда же, откуда и охрана.

— Да, вы полностью застраховались. — Никита открыл окно. — Знаете, у меня нет оснований вам верить, но, даже если бы я вам верил, я бы все равно не увидел никаких оснований для нашего дальнейшего сотрудничества. Вы — одна сплошная проблема. Скажите мне, почему я должен с вами общаться? Я вас не боюсь, а вы боитесь своей собственной тени. Дневник у меня, а у вас нет ничего, что могло бы меня убедить в необходимости партнерства с вами. Все, что у вас есть в активе, — это родственная связь с человеком, который всю жизнь хранил дневник, написанный другим человеком. Говорите честно, есть у вас вырванные страницы дневника или нет?

Никита старался правильно сыграть праведный гнев. Внутренне ему было все равно, что ответит Балашофф. Просто Никите показалось, что некая театральность сейчас не помешает.

— Нет. Говорю вам честно, нет. Честное благородное слово. Нет у меня этих страниц. — Балашофф смотрел в лобовое стекло и как будто доказывал свою правоту не Никите, а стрелявшему недавно в него Петрухе. Он еще не отошел от шока.

— Тогда я не знаю, зачем нам продолжать с вами так и не начатое сотрудничество. У вас нет ничего, и вас интересуют поиски клада. А меня в данный момент интересует, кто предыдущей ночью пытался убить меня и убил двух человек. Этого вы тоже не знаете.

— Нет, и этого я не знаю, — развел бессильно руками Ба-лашофф.

Никите было искренне жаль Балашоффа. Он слишком много на себя взял, слишком много пообещал третьим людям, но, по сути, американец вне проблемы. Он завтра может уехать и забыть об этом всем.

— Вы знаете, я решил уехать, — вторя Никитиным мыслям, примирительно сказал Майкл Балашофф. — Ничего у меня не получилось, а может, и не существует никакого клада. На самом деле мне так страшно, что вам этого не понять.

— Где уж мне, — подтвердил Никита.

— Нет, я не то имею в виду. Понимаете, я хоть и русский, но воспитан в Америке и не могу мыслить такими простыми категориями, как вы, — смерть, убийство, разборка, подстава, угроза. Я мыслю, скорее, другими категориями — адвокат, кредитная карточка, банкротство, апелляция, и уж после этого всего — угроза. Здесь у вас между угрозой и ее исполнением — очень короткое расстояние. Я так не могу. Я бы хотел, но не могу. Там, дома, я думал, что смогу, но не получилось. Извините, что втянул вас во все это. Я умываю руки.

Никита подумал, что в этом, наверное, и есть американская сермяжная правда. И он не вправе винить за это Балашоффа. У каждого человека в жизни бывает момент, когда он пытается убедить себя, что он способен на большее, чем может на самом деле. Когда-нибудь и у Никиты настанет такой момент. На войне он видел трусость и храбрость пополам. Сам не трусил, но трусость и не осуждал. Осуждал ее только тогда, когда она была подлостью. Балашофф честно во всем признался, даже в том, что боится. Слабость есть слабость. Это не плохо, и не хорошо. Надо просто отпустить его. Если только он не играет в труса. Но даже если он играет, все равно пусть уходит.

— Давайте сделаем так. Вы звоните своим друзьям, они присылают сюда машину, забирают вас, укрывают в надежном месте, покупают билет на самолет, и вы с чувством выполненного долга улетаете домой к бизнесу, семье и американской демократии. Как вам такой план?

Балашофф набрал номер, прокашлялся и совершенно спокойным начальственным голосом приказал некоему Виталию перебросить его ребят из гостиницы к Белорусскому вокзалу, встать под часами и ждать, пока он подойдет.

Никита посмотрел на Балашоффа и одобряюще заметил:

— Вот видите, когда хотите, можете держать себя в руках.

Балашофф тяжело вздохнул и заметил, что некоторые советские и русские идиомы не понимает до сих пор. И добавил:

— Но пока за мной не приехали, хочу вам сказать еще кое-что. Вы дочитали дневник до конца?

Никита ответил утвердительно.

— Тогда вы уже знаете, что он обрывается на полуслове. А я знаю, со слов своего отца, все, что было потом, и в качестве жеста доброй воли хочу объяснить отсутствие фамилии Балашов в дневнике. — Балашофф уже успел забыть о своих злоключениях и снова выглядел, как преуспевающая акула с Уолл-Стрит.

— Ваш дедушка имел фамилию Бабков? — как бы невзначай вставил Никита.

Балашофф поперхнулся своей собственной самодовольностью.

— Как вы догадались?! Вы умный человек и достойный противник. Хорошо, что между нами разногласий так и не возникло. Да, Семен Бабков был моим дедушкой, и именно он пытался отнять у капитана Корнилова его находку, которая капитану Корнилову в общем-то не была нужна. Но это очень длинная история.

— Из того, что я прочитал, я понял одно: ваш дедушка был посмелее вас. Скажу честно, мне хочется знать, какова дальнейшая судьба капитана Корнилова. Этот человек многих стоит. Он не врал, когда вел свои записи. И кстати, вашего дедушку-предателя прочувствовал полностью, и даже в дневник занес.

Подъехал черный «шевроле».

— За вами пришли. — Никита указал на машину, — Я хочу знать всю историю от начала до конца. А вы, пожалуйста, решите, чем вы действительно можете мне помочь. Если не улетите домой.

— Я улечу, — заверил Балашофф.

— Идите. Вы сами не знаете, чего хотите. Не думал, что в Америке нерешительность в ходу.

Балашофф пожал Никите руку и потом вытянул ее вперед.

— Что?

— Мой пистолет.

— Ах, извините, забыл. — Никита не без удовольствия взвесил на руке отличный «Вальтер ПИК», редкое для Москвы оружие, и со вздохом сожаления вернул его американцу.

Балашофф вышел из машины и, качаясь, направился к «шевроле». Ему было трудно продвигаться сквозь автомобильный поток. Он еще не пришел в себя после Никитиного удара. Алексей и Петр тут же забрались в машину и повернулись к Никите, ожидая приказаний. Спать вторую ночь на стуле в своем кабинете у него уже не было сил. Ехать еще на одну явочную квартиру Сергея Борисовича тоже казалось не лучшей идеей. Не хотелось бы пережить второй такой налет в течение одних суток. Домой идти однозначно нельзя. Засады, может быть, там и нет, но наблюдение у подъезда точно выставлено. Наверное, сегодня весь день спортивного вида молодой человек сидел на лавочке рядом с Арсеньевичем и вел ничего не значащий разговор, густо пересыпанный наводящими вопросами. А Арсеньевич, старый чекист, простодушно водил его за нос. И упивался своей собственной значимостью. Он не предаст, потому что у него нет возможности предать, и потому что «игра в шпионов» — его любимая игра. Внутреннее «я» Арсеньевича не позволит ему ответить честно хотя бы на один вопрос. Нет, на философские вопросы он отвечает откровенно и очень охотно — рассуждает о политике, о президенте, о правительстве, о международной обстановке. Но стоит спросить у него: «Арсеньевич, а сколько комнат в твоей квартире?» — и на такой определенный вопрос последует очень неопределенный ответ: «Ну, это как считать. Если с кухней, то две, а если с ванной, то одна». На самом деле у него четырехкомнатная квартира, как и положено ветерану невидимого фронта.

Оруженосцы ждали решения. Никита сказал:

— Все, ребята, на ближайшие несколько часов антракт. Клоунаду продолжим с рассветом. Везите меня к Курскому вокзалу.

* * *

Никита выбрал Дашу. От Курского вокзала, где легко затеряться среди огромных толп, бегущих навстречу друг другу, до ее дома было примерно три квартала. Старая Басманная улица.

К тому же, все так прекрасно совпадает. Она пишет детектив и наполовину в панике, а наполовину в бешенстве от того, что не знает, как это делается.

И все-таки Никита никак не мог решиться набрать Дашин номер. С одной стороны — ему не хотелось втягивать ее в эту историю, с другой стороны, он очень хотел ее увидеть и хорошо понимал, что даже если он решит скрывать от Даши свои приключения, то ему это долго не удастся. Плохо ли, хорошо ли пишет Даша, но того, что она умеет копаться в душе, у нее не отнять. Психологически она его расколет очень быстро. Тем более, что Никита не умеет сопротивляться ее натиску. Дилемма. Поехать к любимой женщине — привести с собой неприятности, не поехать — исчезнуть для нее на долгое время. А она начнет искать, звонить, потом решит, что он ее бросил, обидится, наделает глупостей.

— Что передать Сергею Борисовичу, Никита Иванович? — бросил Леха вдогонку, когда Никита уже почти смешался с толпой.

— Расскажи правду. И пусть меня не теряет. Буду вовремя и поделюсь скорбными мыслями. Так и передай по буквам — скорбными.

Никита не знал точно, правильно ли он поступает. Он не знал, как вообще следует себя вести человеку, который волей обстоятельств стал частным сыщиком. Никита пробивался сквозь толпы людей, бегущих от поездов к метро и от метро к поездам, беспечно фланирующих среди привокзальных киосков, идущих на посадку в коммерческие автобусы. Строители сооружали что-то невообразимое прямо перед вокзалом — их тоже было очень много, и они поднимали в этом людском потоке свои отдельные завихрения и водовороты. В этой безразличной толпе кто угодно мог оказаться шпионом. Поток шел на поток. Безликие безразличные лица мешались меж собой. Единственное, что его успокаивало, это то, что филер, пусть более профессиональный, находится в таком же положении, как и он. Пройдя по курскому тоннелю и потом вдоль длинного ряда ларьков, Никита оказался в почти пустом пространстве огромного количества разбегающихся друг от друга маленьких улочек. Теперь у него преимущество. Он быстро пошел вперед, свернул в переулок, переждал, не услышал следом бегущих шагов. Это решило все. Скорее всего, никто за ним не гонится, никто его не выслеживает.

Постояв какое-то время в подворотне очень старого и очень красивого московского дома, Никита решил поверить самому себе. Ему казалось, что за ним никто не идет. Он вышел из подворотни и пошел вверх по улице. За спиной никого не было, но ощущение, что, может быть, кто-то следит через спутник или очень быстро бежит по соседним крышам, не оставляло. В конце концов Никита вышел к Дашиному дому. Он всегда подъезжал к нему на такси, но теперь, когда он вышел к этому дому походным порядком, он не смог его узнать. Это был тот же самый дом — старый, дореволюционный, с атлантами и кариатидами, но выглядел он как-то по-другому. Никита долго стоял в переулке, не решаясь перейти большую дорогу. Никита глубоко втянул воздух, поднял руки, потом прижал их к плечам и сказал:

— У рояля Сосновский.

Сосновский был фантомом детства. Почему он запомнил эту фамилию, трудно сказать. Наверное, потому что детская память очень цепка. В детстве каждое утро, когда мама будила его в школу, а он не хотел вставать, чтобы разбудить его, она включала телевизор. По телевизору в это время показывали одно и то же — детскую утреннюю гимнастику. И безразличный голос объявлял: «У рояля Сосновский». Никита так никогда и не увидел этого Сосновского, потому что полностью просыпался только тогда, когда зарядка заканчивалась. В итоге эта фраза стала его личной, и никто вокруг не мог понять, что же он имеет в виду.

Никита присел, выпрямился и пошел через дорогу. Дойдя до подъезда, он еще раз оглянулся. И опять не заметил ничего подозрительного. Набрал Дашин код на домофоне. Два раза там что-то щелкнуло, и Даша обрадованно спросила:

— Корнилов, ты опять без звонка?

— Прости, Даш, как-то времени не было.

Зуммер домофона дружелюбно загудел, Никита повернул ручку, и дверь открылась. Выйдя из лифта, Никита остановился на лестничной клетке, рассуждая, как наиболее удобоваримо объяснить Даше, что она попала в крупные проблемы. Ни одна толковая мысль в голову не пришла. Он нажал на звонок, и вышла Даша с криком:

— А, Корнилов, наконец-то ты появился. Ты, наверное, решил, что тебя тут разлюбили? Так вот, тебе не повезло. Тебя здесь все еще любят. Если ты немедленно покаешься в своих грехах, то тебя тут полюбят еще больше.

Никита осторожно прикрыл рукой ей рот:

— Тише, дорогая. Сдаюсь. У тебя есть выпить?

Даша понимающе моргнула и показала глазами на дверь. Никита прошел в комнату. А она отправилась на кухню. Он включил телевизор и попытался сосредоточиться на новостях. Но ничего не получалось. Никита вообще не мог смотреть теленовости, потому что если не первым, то вторым или третьим номером в любой информационной программе на любом канале стояла Чечня. И это раздражало. Не потому, что он недавно вернулся оттуда. А потому, что журналистский рассказ о подрыве федеральной колонны, о бандитском налете на районную администрацию или блокпост, о перестрелках в горах всегда был сух и короток, и редко картинка в нем была боевая. Всегда можно было увидеть лишь последствия того, что произошло, а не само живое событие. Понятно, чтобы попасть на событие, журналисту нужно время и куча разрешений от военных властей. И все же Никита не мог смириться с внутренним ощущением фальши. Журналист говорит: «Убито столько-то, ранено столько-то», — и зритель ничего не чувствует. А Никита чувствует, — и выключает телевизор.

Он выключил его и сейчас. Из кухни вышла Даша с подносом, уставленным различной снедью, в середине стояла початая бутылка «Кампари» и нераспечатанный пакет апельсинового сока. Никита слегка поморщился. Кампари с соком. Даша всегда пыталась приучить его к этому столь любимому большинством московских женщин напитку. Он много где бывал и кроме Северного Кавказа, но такую неизменную любовь к кампари с соком отмечал только среди москвичек.

— Даша, я хочу выпить. Когда говорят, что хотят выпить, то имеют в виду крепкие напитки, а не компот.

Даша слышала эту фразу уже много раз и потому не обратила на нее никакого внимания. Она поставила поднос на стол, села на диван напротив и сделала руками приглашающий жест. Никита начал есть. Совсем неплохо. Даша всегда готовила отлично, но делала это слишком редко. Но в этот раз она, похоже, его ждала, и поэтому постаралась. Настоящий венгерский то-кань с майораном. Дилетант назвал бы это гуляшом с макаронами, но Никита под влиянием Даши начал понимать толк в хорошей кухне и изысканной сервировке. Он поднял большой палец, не поднимая головы от тарелки, и продолжал усиленно работать вилкой. Даша взяла стаканы и начала разливать кам-пари с соком. На один палец кампари, остальное — сок. Никита прикрыл свой стакан рукой. Даша со вздохом отступила.

— Ладно, уговорил. Тебе — наоборот, как всегда. Пьяница.

— Даша, ты не права, — возразил Никита, — никакой я не пьяница. Я вообще почти не пью, и, как ты знаешь, даже не курю. Но понять этот способ пития прекрасного алкогольного напитка тоже не могу. Если я захочу выпить сока, я попрошу сока, и не попрошу добавить туда каплю кампари. Но сменим тему. Как твои успехи? Создание криминальной истории продвигается?

Даша безнадежно махнула рукой.

— Лучше не спрашивай. Я придумала все — как сыщик будет одет, что он будет курить, что он будет пить, что он будет есть, с кем он будет спать, как он отделает свою квартиру и где будет эта квартира, какая у него будет машина, сколько примерно он будет тратить денег в день и какой у него будет гонорар за его услуги. Я придумала для него три четкие любовные линии, пересекающиеся друг с другом, и еще одну потенциальную, отработала маршрут его путешествий по Европе — Венеция, Вена, Париж, Марсель, придумала, в каких банках в этих городах могут злоумышленники прятать деньги. Я придумала все, кроме одного. Как все это связать и в чем, собственно, состоит детектив.

Никита отодвинул пустую тарелку и откинулся назад. Задумчиво глядя в потолок, он пригубил кампари, удовлетворенно отметил про себя, что пропорция как раз такая, какую он хотел, и сказал:

— Все просто. У тебя же там один мужик и три женщины, плюс еще одна потенциальная. Я правильно понял, именно так? То есть я имею в виду, твой сыщик ориентирован в сексуальном плане классически, или нет?

— Классически. За кого ты меня принимаешь? — возмутилась Даша.

— Ну а раз так, пусть убийцей у тебя будет одна из этих баб, а трупом — сыщик.

— Интересно, а кто же будет расследовать это убийство? — Даша засмеялась.

— Да, ты права, я об этом как-то не подумал. — Никита почесал затылок и хитро улыбнулся.

— Ты можешь хоть когда-нибудь не шутить?

— Ты первая начала. Впрочем, у меня для тебя есть настоящая детективная история. Правда, без сыщика, без начала и без конца. Есть только трупы и хорошо сохранившая старая тетрадь. И я тебе ее расскажу, если ты хочешь. Но предупреждаю, что тогда ты впутаешься в крупные, очень крупные неприятности. Правда, вместе со мной, если тебя это утешит. И даже если ты сейчас не станешь ее слушать, я все равно попрошу тебя уехать из города на некоторое время, потому что я тебя люблю и не могу исключать, что тебя не попытаются использовать против меня. — Никита сказал это слово «люблю», которого он постоянно избегал, так обыденно, незаметно и просто, что его тут же прошиб холодный пот. Он признался Даше в любви и даже не заметил, как это сделал.

— Что значит использовать? — Даша села рядом с ним. — Ты уже не шутишь, ты говоришь это серьезно? Тебе угрожают? Нам угрожают?

— Мне не угрожают, в меня стреляют уже целые сутки. И я не шучу. — Никита вдруг стал таким, каким он был, когда вернулся из Чечни, — усталым, настороженным солдатом. Наверное, по-настоящему чувствовать опасность начинаешь только тогда, когда с тобой рядом любимая женщина. И когда ты отвечаешь не только за свою, но и за ее жизнь. Ведь все, что происходило в течение последних сорока восьми часов, его ничуть не напугало, ему казалось, что он опять на войне и опять в него стреляют, не более того. А вот сейчас он понял, что он в большом безразличном городе и почти не способен защитить тех, кого любит. А это страшнее любой войны.

Дашино игривое настроение тоже полностью пропало. Она ждала, что еще скажет Никита. Однако он еще раз спросил:

— Вне зависимости от того, скажешь ты «да» или «нет», ты все равно должна будешь уехать. Ты готова к этому?

— Но я не могу уехать. У меня работа, у меня контракт, я должна писать. Я думала, ты мне поможешь в этом. И даже если я уеду, я буду там мучаться от того, что я могла тебя спросить, что происходит, и не спросила.

Ее хорошенький носик сморщился, в глазах появились слезы. Она пыталась их сдержать, чтобы не размазать тушь. Она крепилась из последних сил, чтобы не разрыдаться, но сил не хватило. Слез стало слишком много, и Даша начала всхлипывать:

— Я тебе верю, но если ты меня разыгрываешь, пользуясь моей впечатлительностью, я тебя убью.

Да, даже испуганная Даша все равно остается писательницей и просчитывает в уме варианты. Она действительно может оказаться полезной.

— Я тебя не разыгрываю. Все это правда. Так что решай, я жду. — Никита снова принялся за кампари. Теперь уже без сока.

Даша прижала кулачок к губам, прикусила его, крепко задумавшись. Потом встала и начала ходить по комнате взад и вперед, мыча вполголоса:

— Что делать, что делать, что делать… Ладно. — Она остановилась. — Я решила. Ты мне все рассказываешь, а я уезжаю.

— Хорошо, Даша. Это компромисс, устраивающий всех. Как он мне в голову не пришел.

И Никита рассказал обо всем. О том, как, разозлившись на нее, напился, пошел, пьяный, искать приключений, познакомился с Карандычем и Тыричем, и как Карандыч подарил ему заветную тетрадь. О кладоискателе-американце русского происхождения, о Позднеевых — отце и сыне, о Лехе и Петрухе, о том, как погибли Руслан и Таус, о суете вокруг отеля «Голден-Пэлас», обо всем… Даша слушала завороженно. Ей, создающей образы на бумаге, это казалось чем-то невообразимым. Здесь, рядом, на соседней улице идет настоящая жизнь. Люди стреляют друг в друга, ищут сокровища, находят старинные дневники. А она пытается вымучить правдоподобную авантюру, и ей ничего не удается. Это обидно и несправедливо.

Все еще хлюпая носом, во время всей Никитиной тирады Даша только качала головой. Потом встала, пошла в коридор и принесла ключи:

— Вот, ты прав. Все именно так и сделаем. Но только при одном условии — если ты пообещаешь держать меня в курсе всех дел. Договоримся так: ты будешь мне звонить каждый раз вечером, после десяти. Я поеду к маме в Подольск и оставлю тебе ее номер телефона. А сейчас пойдем спать. Я так устала.

— Постой, — удержал ее Никита за руку. — Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

— Хочу, — тихо ответила Даша. — Наконец-то ты спросил. Как только ты вернулся, я передумала устраивать свою жизнь.

Богатый воздыхатель получил отставку. Попробую устроить свою жизнь с тобой. Хотя думаю, вряд ли это получится.

Утром за завтраком Даша долго объясняла Никите, что соседи не любят громкого шума, что телефон лучше не брать, потому что ей звонит очень много самых разных людей из московского бомонда и нет никакой необходимости, чтобы Никита объяснялся с ними.

— Вот это правильно, — заметил Никита и выдернул телефонный провод из розетки. — Связь по мобильному.

Затем Даша долго объясняла преимущества ее микроволновки, показывала режимы включения разогрева, гриля и конвекции, объяснила, как пользоваться посудомойкой, вытащила на середину зала пылесос, похожий на робота R-2 из «Звездных войн», и показала, на какие кнопки ему давить, чтобы он был послушным и трудолюбивым. После всего этого она взяла пульт от телевизора и уже было приготовилась показать, как включать и выключать и его, но тут Никита прервал ее инструктаж:

— Обещаю тебе телевизор не включать, и компьютер тоже. А если все-таки понадобится по необходимости, то обязательно тебе позвоню и проконсультируюсь. Будь спокойна. Все. Прощаться не будем. Я ухожу. Ключи у меня. Когда доедешь до мамы, перезвони мне.

Даша проводила его до дверей и напоследок сказала:

— Ты выглядишь слишком уверенным. Смотри, это погубило много хороших людей. Я не буду говорить тебе, чтобы ты был осторожен, но постарайся, по крайней мере, не взорвать квартиру.

Никита пообещал этого не делать и вошел в лифт. Спустившись на первый этаж, он остановился перед входной дверью, глубоко вдохнул спертый подъездный воздух, задержал дыхание и выдохнул. Вчера он ведь так и не понял, следили за ним или нет. Никита перекрестился и вышел наружу. ХВОСТА ВРОДЕ НЕ БЫЛО. Вот фраза, которую он ненавидел. Сразу чувствуешь себя кретином из кретинского фильма про шпионов-кретинов. А с другой стороны, точнее не скажешь. Но с третьей стороны, так мог сказать и бульдог, если бы обнаружил, что его душа переселилась в колли…

Он не пошел к Курскому вокзалу, туда, где высадили его вчера телохранители, а вышел по Старобасманной на Садовое кольцо и направился в противоположную сторону. Это показалось ему хорошей идеей для того, чтобы у Алексея с Петром было меньше возможностей вычислить, где он провел ночь. Он вроде бы им доверял, но обилие таинственных происшествий, случившихся с ним за последнее время, говорило только об одном: никому нельзя верить полностью.

Неспешным шагом, наслаждаясь утренней прохладой и еще не пропитанным автомобильными выхлопами воздухом, Никита дошел до Лермонтовской площади и только тогда включил мобильный. Он думал, что тут же немедленно раздастся звонок, но телефон молчал. Значит, ничего плохого за последнюю ночь не произошло. Это уже кое-что. Никита сел на скамейку рядом с памятником, растягивая приятные спокойные несколько минут. Прохожих на тротуарах и машин на дорогах было мало. Это состояние Никита называл городской тишиной. То есть это не совсем тишина, но это настолько тихо по сравнению с тем оглушающим, каждодневным скрежещущим и топочащим грохотом, который Москва обрушивает каждый день на москвичей и приезжих, что порой воспринимаешь ее даже не как тишину, а как полное безмолвие, в которое лишь изредка врывается автомобильный клаксон или детский крик из маленькой коляски. Майский день был по-настоящему прекрасен. Тонкая дымка закрывала солнце. И пропускала на землю чистый адреналин, без примеси ультрафиолета.

Никите очень не хотелось звонить своим телохранителям, но пора работать. Впрочем, им еще понадобится время, чтобы доехать сюда. Он набрал номер Алексея.

— Никита Иваныч, ну, наконец-то. Мы уже заждались.

— Послушай, Леша, сейчас всего лишь восемь часов утра, рабочий день начинается в девять. Почему это вы меня заждались?

— Чего вы от нас хотите? Ушли ночью неизвестно куда и хотите, чтобы мы не беспокоились после вчерашнего? Я вам в течение часа уже шесть раз звонил, а телефон был отключен.

— Я был занят. Подъезжайте к Красным воротам, — ответил Никита. — Через сколько будете?

— Через полчаса.

— Я так и думал, — удовлетворенно заметил Никита и с наслаждением потянул спину. Нужно признать, что в частном расследовании есть свои прелести. Пока он получил две — машину с шофером и телохранителем, ненормированный рабочий день и мобильный телефон с неограниченным кредитом.

Черный «Чероки» прибыл, как было и обещано, ровно через полчаса. Они подъехали снизу, со стороны Новобасманной. Никита встал и пошел навстречу. Из машины вышел Петр, озираясь вокруг, как снайпер, но, увидев Никиту, решил, что все нормально, бояться нечего, и радостно помахал рукой.

В офисе первым делом Никита зашел к себе в кабинет. Там Петраков и Костоватый держали совет. Петраков сидел за столом, а Костоватый привалился плечом к стене возле окна.

— Никита Иваныч, — Костоватый резко откинулся от окна, даже немного вспугнув своего собеседника и раскинув руки, словно увидел давным-давно потерянного друга или родственника. — Проходите, проходите, разворошили вы наш осиный улей, и теперь здесь все жужжит. Признаюсь вам, это здорово. Вы тут без году неделя, а фирму лихорадит, как во время дефолта. Ни о чем вас не спрашиваю, но все оба желаем вам удачи. — Петраков согласно кивнул.

— Вот и славно, — ответил Никита, сел за свой стол и выжидающе посмотрел на них.

Петраков многозначительно прочистил горло:

— Гм-м-м… Антон Павлович, я думаю, нам нужно оставить Никиту Иваныча в одиночестве, чтобы он собрался с мыслями.

Когда они ушли, Никита победоносно огляделся и с удовлетворением отметил, что эта территория теперь принадлежит только ему. Ну, может быть, еще хитро запрятанным микрофонам. Никита вошел в Интернет и набрал в поисковой системе всего одно: «город Орел».

* * *

Официальный рабочий день заканчивался, когда Никита нажал кнопку вызова охраны и спросил:

— Два моих друга у вас?

— У нас, Никита Иваныч, — подтвердил интерком.

— Скажите им, пора выдвигаться.

Никита уже придумал, с чего надо начать. Надо ехать на Пушкинскую площадь. Нужно поговорить с Карандычем и Тыричем. У них, безусловно, можно найти зацепку. Каран-дыч отдал Никите тетрадь, поэтому он обязан показать место, где ее нашел. От него и начнем плясать.

Их встреча произошла рядом с Большой Никитской. Каждый уважающий себя бомж имеет центр притяжения в своем районе. Для этого района центр притяжения «труба» — подземный переход на Пушкинской площади. И Карандыч со своей бандой все равно там появится, если, конечно, их не перестреляли в связи с последними событиями.

При желании Никита мог бы дойти туда пешком, но он уже больше не хотел пугать своих телохранителей. Они выехали на Бульварное кольцо и в районе Тверского бульвара намертво встали. Пробка была безнадежной. Петр, в этот раз сидевший за рулем, сильно нервничал. Они продвинулись на двадцать метров, потом — на тридцать метров, но за это время прошло двадцать минут. Никита с сомнением покачал головой и вышел из машины:

— Значит, так, ребята. Вы тут пока медленно двигайтесь, а я пешком быстрее дойду. Подберете меня у «Пушкинского».

— Засада, — с искренней ненавистью ответил Петр и стукнул по рулю.

Никита шел по Тверскому бульвару, еще четко не зная, что он хочет найти в пушкинской «трубе» — подземным переходе на площади. Карандыча с Тыричем там, скорее всего, нет. Нужно потратить сутки, чтобы их найти, если они живы или не уехали. Но то, что их там знают, — это точно. Еще три года назад нищие, хиппи, наркоманы и остальные примкнувшие к ним были очень заметны в «трубе». Они правили бал. В «трубе» начала девяностых бренчали гитары и звенели мелочью потертые кепки. Теперь ларьки встали вдоль стен, и на помощь ларькам в переход спустилась милиция. Раньше она ходила только поверху. Но бомжи-неудачники и просто неудачники никуда не исчезли. Толпа лишь разбавила их, и теперь они стали почти незаметны. Но многие из них так и стоят с протянутой рукой, только прячут ее, когда мимо проходит милицейский патруль.

Никита спустился в «трубу». Навстречу двигался праздный народ. Он не заметил ни одного работающего в поте лица нищего. Он прошелся по длинному переходу, ища глазами что-нибудь знакомое. Ничего и никого. Поднялся на поверхность. Тоже ничего. Спустился вниз и пошел тем же маршрутом назад. Он уже дошел почти до конца тоннеля, как что-то его вдруг стукнуло. Что-то знакомое он все-таки видел. То ли лицо, то ли ужимки. Никита еще раз развернулся и пошел назад. В цветочном ларьке с чрезвычайно веселым лицом, наполовину закрытым цветами, сидел Тырич и увлеченно болтал с продавщицей. Никита подошел к ларьку и громко спросил:

— Хозяйка, розы почем?

Толстозадая цветочница, не поворачивая лица, ответила:

— Полтинник за штуку. Дешево отдаю.

— А вот того садового гнома за сколько отдашь?

Хозяйка повернула лицо:

— Какого гнома?

— Того, небритого и немытого, что сидит у тебя в углу, а ты с такой любовью на него смотришь.

Пышнотелая цветочница с искренним недоумением посмотрела на Никиту, потом перевела взгляд на Тырича. Тот привстал, развел руками и полушепотом сказал:

— Это шутка, Элеонора. Это мой друг, он так шутит. Он хороший.

— Это точно, я хороший, — заметил Никита из-за горшков с цветами. — Но я могу и разозлиться, если этот небритый колобок сию же минуту не выкатится наружу.

Тырич, полуприседая и извиняясь под пристальным взглядом Элеоноры, протиснулся между ней и витриной и, нащупывая дверную ручку, продолжал повторять:

— Элеонора, душа моя, это на редкость невыносимый, но по-своему хороший человек. Поэтому с ним лучше не спорить. Подчиняясь обстоятельствам, я вынужден пойти с ним, чтобы объясниться. Хотя честно скажу тебе, я не думал, что он еще раз появится и заслонит небосклон нашего счастья.

С этими словами Тырич выкатился наружу. Никита смотрел на него с уважением:

— Тырич, я восхищен твоим философским успехом у женщин, но я пришел за другим. Хотя кое-чему мне бы стоило у тебя поучиться. Ну, так вот. Мне нужен Карандыч.

— А его с тех пор никто не видел.

Никитины плечи недоуменно поднялись. Тырич понял вопрос и ответил:

— Ну не видели, и все. Что я еще могу сказать.

Никита посмотрел на полуприсевшего в страхе Тырича, потом на любопытствующую из-за цветов Элеонору и нахмурился:

— Тырич, Карандыч слишком заметный в вашей среде человек, чтобы он так просто взял и исчез. Либо ты сейчас мне объяснишь, что с ним случилось, либо я, как санитарный инспектор данного района, закрою ларек твоей возлюбленной Элеоноры. А ты будешь смотреть и горько плакать.

— Нет, не надо, я все скажу. — Тырич схватил Никиту за рукав и потянул к выходу. Они поднялись к памятнику Пушкину. Никита не хотел настаивать на чем-либо. Тырич утомлял своей суетливостью, хотя и нравился ему. Просто, когда бомжи начинают играть в шпионов, это уже не смешно. Тырич, по-кроличьи поджав лапки, привстал на носках, чтобы достать Никите до уха, и прошептал:

— Карандыч прячется. Ему угрожают. И он жалеет о том, что пил с тобой.

От Тырича невыносимо несло овчиной, густо политой тройным одеколоном. Никита стойко выслушал все, что сказал Тырич, и потом отпрянул:

— Передай Карандычу, если он хочет жить, пусть ждет меня завтра не здесь, как он привык, а у памятника Маяковскому, что рядом с одноименным метро.

Тырич отступил на шаг и пристально посмотрел на Никитины ботинки. Видно было, что он хотел на что-то решиться. Потом хлопнул себя по ляжкам и сказал:

— Зачем завтра? Давай сегодня. Он сам хотел тебя видеть, да думал, что ты больше никогда не придешь. Он так прямо и сказал: если кто из нас тебя увидит, пусть расскажет все, как есть. Да только я тебе не верю. Карандыч мой друг и наш вождь. А ты, ну кто ты такой? Я когда тебя в первый раз увидел, сразу понял, что от тебя одни неприятности будут. А может, не надо вам встречаться, а?

Тырич с надеждой посмотрел на Никиту

— Поверь мне, Тырич, надо. Просто-таки необходимо. Карандычу это намного нужнее, чем мне.

— Хорошо. Где ты хотел его видеть завтра?

— У памятника Маяковскому.

— Отправляйся сейчас туда, хочешь пешком, хочешь на метро, и жди. Если Карандыч захочет, то придет туда, но не раньше, чем через час.

— Договорились. — Никита дружески похлопал Тырича по плечу и пошел вверх по Тверской. Потом обернулся и поманил Тырича пальцем. Тот с готовностью подбежал:

— Чего?

— Слушай, у меня нет гарантий, что за мной не следят, поэтому будь максимально осторожен. И помни: я тебе доверяю.

Тырич медленно и гордо расправил плечи. Тусклые глаза его засветились. Он понял, что на него возложена миссия, он понял, что в его жизни теперь есть смысл. В последние годы, похоже, с Тыричем не происходило ничего особенно — ни хорошего, ни плохого. Повернись судьба по-другому, возможно, он стал бы приличным среднестатистическим гражданином и даже сделал бы карьеру. Но, став никому не нужным когда-то, он махнул на себя рукой. И вот почти незнакомый и опасный, по его мнению, человек сказал, что доверяет ему. Никите показалось, что в эту секунду у Тырича началась новая жизнь.

— Все сделаю в лучшем виде, не сомневай…тесь. — Ты — рич снова перешел с враждебного «ты» на уважительное «вы». А после как-то быстро исчез.

Никита решил, что прогуляться сейчас — самое время. Тверская максимально запружена народом, а следовательно, безопасна. Он шел очень медленно, с удовольствием разглядывая незнакомые и кое-где знакомые витрины магазинов, салонов, банков и еще неизвестно чего. Дошел до Триумфальной площади. До возможной встречи с Карандычем оставалась еще уйма времени. Но он решил не заходить в какое-нибудь близлежащее кафе, а просто посидеть на бордюре. На самом деле выпить очень хотелось, но одна-две рюмки ничего не решат. Только головной боли добавят, а ее и так предостаточно.

— Закурить не найдется, начальник? — Никита обернулся. Из-за гранитной основы памятника выглядывал Карандыч. Он выглядел довольно живописно. В серых полувоенных тинейджеровских штанах, цветастой рубахе навыпуск, на ногах — солдатские берцы. Поверх рубашки — выцветшая рыболовная разгрузка.

— Бросил.

— Жаль. Значит, разговор у нас с тобой будет короткий. — Карандыч был настроен агрессивно. И хоть он стоял далеко, на Никиту все равно пахнуло паленой водкой.

— Зачем звал? — Карандыч вышел из-за памятника и присел рядом на бордюр.

Запах водки стал совсем невыносимым.

— А ты зачем прячешься?

— Да все по твоей милости. Я-то, дурак, думал, что помогу хорошему парню, дам ему тетрадку, которая бесхозно столько лет валялась, он сделает с ней то, что нужно. А на деле что получилось? — Карандыч недобро уставился на Никиту. — А на деле получилось, что был я человек неприметный, а теперь мне еще неприметней надо стать. Чтобы нехорошие люди меня не нашли.

— Что за люди? — переспросил Никита.

— Обыкновенные, — начал распаляться Карандыч. — По две руки, по две ноги, по одному туловищу и очень злые. На следующий день после того, как я тебя крайний раз видел, пришли они к нам, а мы как раз поминки по моему дому справляли. Взяли меня за грудки, ударили об стену и давай спрашивать, куда я дел то, что мне не принадлежит. Я их, главное, спрашиваю — вы про что говорите, — а они не объясняют. И опять — раз меня головой об стену. И опять: «Куда ты дел то, что тебе не принадлежит?» Я им говорю: «Да мне ничего не принадлежит, я бомж, че вам надо?» А они меня снова — хрясь головой об стену. «Куда ты дел то, что тебе не принадлежит?» И главное, понимаешь, на глазах моих людей. Оскорбительно. Я им говорю: «Вы че, про тетрадку что ли спрашиваете про офицерскую?» А они раз — и об стену меня не ударили. Вот я обрадовался, что наконец понял, что им надо. Они и говорят: «Ага». Ну а я говорю: «Отдал парню хорошему. Первый раз его видел».

Карандыч горестно махнул рукой:

— Черт меня дернул отдать тебе эту тетрадку. Лучше бы я ее вместо туалетной бумаги пустил. Короче говоря, сказал я им, как тебя зовут и как твоя фамилия. Давай, начинай обижаться.

— Поверь мне, Карандыч, они бы все равно к тебе пришли. — Никита покачал головой. — Тут все дело не во мне, а в том, что там написано.

— Ну а что там написано? Ну, белый офицер костерит вовсю красных. И правильно делает — они же его враги. Но я-то, к примеру, за красных, а не за белых. Я-то при красных хорошо жил. Пусть денег мало было, зато в завтрашний день, то я верил. А в девяносто первом ваши белые к власти пришли — и я на улице оказался. Ну, нашел он чего-то, так ведь куда он его дел, там тоже не написано. Я-то и надеялся, что ты умный парень, как-нибудь своим умом догадаешься, клад этот найдешь и со стариком потом поделишься.

Никита встал, отряхиваясь:

— Ты почти все правильно, Карандыч, сказал, кроме одного — никакие белые в девяносто первом году к власти не пришли. Это красные и остались, только масть сменили на зеленую — цвета бакса. И офицеров тех не тронь. Они Родину защищали. В общем, если тебе сказать больше нечего, давай пройдемся до твоего бывшего особняка. Ты меня туда на экскурсию сводишь, уже трезвого. Расскажешь, кто где жил, покажешь, где тетрадку эту нашел. Не знаю, поможет ли это мне, но если поможет, тогда и ты целее будешь.

Карандыч встал следом, посмотрел на часы — они у него занятные, командирские, без минутной стрелки. Поймав заинтересованный взгляд Никиты, Карандыч пояснил:

— Главное, знать, который час. А сколько минут, это неважно. Я готов. Пошли. Только там сидит сторож, и уже, скорее всего, ремонтники со штукатурщиками понаехали. Хотя, сколько дней прошло, как под охрану дом взяли, так один сторож и сидит. Никто не приезжает, ничего не делает.

Никита объяснил Карандычу, что дом находится в его юрисдикции, и они проникнут в него без всяких проблем. И смогут находиться там, сколько захотят. Такая перспектива несказанно обрадовала Карандыча. Он даже заправил свою гавайскую цветастую рубаху в штаны и стал выглядеть еще смешнее. Он весь проникся важностью момента. Вернуться в дом, в который его уже две недели не впускают, — ради этого приза стоит ввязаться в авантюру.

Никита поймал такси и посадил Карандыча на переднее сиденье. Тот приосанился, ну прямо как Тырич за два часа до этого — ребята из одной команды, — и деловито обратился к шоферу:

— Надеюсь, дорогой друг, что вы будете ехать достаточно быстро, чтобы заказанный мной шатобриан не остыл.

Никита хотел спросить у Карандыча, что такое шатобри-ан, — что-то ему подсказывало, хотя точно он этого не знал, что шатобриан не мог остыть, потому что был изначально холодным, но не решился разрушить созданный Карандычем образ богача-сумасброда. Карандыч еще больше распалился:

— А как вам кажется, дорогой друг, не слишком ли плотное движение на Тверской улице?

Водитель оценил высказывание Карандыча и разразился длиннейшей тирадой о московских пробках. Он крутил баранку одной рукой, а второй усиленно размахивал перед носом Ка-рандыча. Карандыч водил носом вслед за ней и приговаривал:

— Так не может больше продолжаться, мой дорогой друг, мы должны с этим что-то делать, как вам кажется?

И водитель отвечал ему:

— Мне кажется, что это плохо.

Карандыч нравоучительно тыкал большим пальцем назад в Никиту, не поворачивая при этом головы, и говорил:

— Вот видите, вот она, ваша революция.

Никита молчал, наслаждаясь спектаклем. Наконец они приехали. Карандыч с достоинством вышел из машины, и сунул пятерню в окошко.

— Позвольте, мой дорогой друг, пожать вам руку. Приятно увидеть еще одного такого же, как я, защитника человеческих ценностей в этом погрязшем в разврате и бесчинствах городе.

Водитель с не меньшим достоинством пожал протянутую ладонь и заметил:

— Да я вообще-то так… Но если надо, то я кого хошь… И вам спасибо.

Расцепив рукопожатие, Карандыч посмотрел на Никиту и строгим голосом сказал:

— Я надеюсь, мой друг, вы не обидите нашего прекрасного водителя. Мне кажется, он заслужил сегодня поощрения.

Никита, изо всех сил сдерживая смех, сделал большие глаза и ответил:

— Безусловно, всенепременнейшим образом оплачу все издержки нашего лихого извозчика и даже присовокуплю сверху.

Карандыч отпрянул, как от удара. Его переиграли. Он думал, что он один знает толк в изысканной речи в этом автомобиле, но короткий Никитин спич убедил его в обратном.

— Да-да, мой друг, — потерянно сказал Карандыч и пошел в глубь двора.

— Вот это мужик. Образован, а нас, шоферюг, понимает. Вот таких бы побольше, да в депутаты, а то в министры и в президенты. Вот тогда бы дело пошло. — Водитель с умилением смотрел вслед удаляющемуся Карандычу.

— Вы даже не знаете, насколько вы правы, — ответил Никита, захлопывая дверцу.

— Зря смеешься. Молод ты еще, чтобы смеяться, жизни ты не видел. А вот он ее повидал, поболее, чем ты. Много вас щас таких развелось… — со злобой сказал таксист и дал задний ход.

Тот самый дом был совсем рядом. За плетеной металлической сеткой сидел скучающий сторож и совершенно безразлично смотрел на приближающихся Карандыча с Никитой:

— Вы куда идете, мужики?

— Дом посмотреть, — ответил Никита.

— А разрешение у вас есть?

— Есть.

— Тогда заходите.

Сторож был не ветхозаветный старичок, а вполне нормальный современный парень около тридцати пяти лет, в кроссовках «Найк» и в кожаной куртке. Но спрашивал он «кто идет?» с таким безразличием, что его можно было принять за старика. Никита с Карандычем вошли в подъезд. Карандыч потрогал стену:

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что дал возможность еще раз коснуться этих стен. Ты знаешь, когда вы здесь все перестроите, я даже не представляю, как я буду жить. Ведь в моей жизни все исчезло, умерло, и только эти стены поддерживают меня. А вы сделаете здесь что-нибудь современное, и будете правы, это ваш поганый капитализм. Знаешь, даже когда я не могу войти в этот дом, но могу на него смотреть, мне этого достаточно. Но вы же сам дом уничтожите, оставите только фундамент.

— Мне нечего тебе возразить, — ответил Никита. — Сосредоточься на том, о чем я тебя просил. Объясни мне, где ты нашел тетрадку. Покажи мне именно ту дыру, или антресоль, или место под ванной — но я хочу, чтобы это было именно то место, и чтобы ты не врал. Если не помнишь, где ты ее взял, будем сидеть здесь сутки, и я буду ждать, когда ты вспомнишь.

Никита взял его за рукав цветастой рубахи, и они твердым шагом направились в бывшую квартиру Карандыча. Кухонный стол все так же стоял на своем месте. И даже две табуретки сохранились. Они сели. Карандыч рассматривал родные стены, как будто он десять лет был в плену. Он глядел на них, зная, что часа через два его отсюда выгонят, и пытался насладиться любой самой незначительной мелочью:

— А вот смотри, все вроде забрал отсюда, а вот об этом забыл.

Никита обернулся и посмотрел вслед за пальцем Карандыч. Кусок старых обоев с потускневшими золочеными розочками, и больше ничего.

— Хотел на память их оставить, эти обои, при которых мы с нашей женой жили, — пояснил Карандыч, — да все откладывал.

Никита оторвал отвисший кусок обоев и отдал Карандычу. Тот с большой скоростью и очень умело сложил его вчетверо и упрятал во внутренний карман. Удовлетворенно похлопал по карману и сказал:

— Тетрадку я твою нашел в соседней квартире на нашем этаже. Пойдем.

Они прошли через площадку в квартиру напротив. Около двери стоял маленький деревянный конь. Такой же был у Никиты когда-то. Он был ободранный, грязный и совершенно забытый. Никита осторожно отодвинул его ногой с дороги.

Карандыч сначала прошел в гостиную и осмотрел разукрашенный подтеками потолок. Потом направился на кухню, оттуда в спальню, затем в детскую. Никита все это время стоял в длинном коридоре. Карандыч вышел к нему и развел руками:

— Нет, не могу вспомнить. Помню, что здесь, а вот где, не помню.

— А чулан здесь есть? — спросил Никита.

— Точно, — Карандыч радостно хлопнул себя по лбу, — «темнушка» на кухне. У нее дверь оклеена обоями, потому-то я ее и забыл. Пошли туда, это точно было там.

Они вернулись на кухню, и Карандыч показал на еле заметную, прикрытую почти отклеившимися обоями дверную ручку.

— Я и в прошлый раз ее заметил только после того, как головой об нее ударился. — Карандыч приподнял обои и открыл дверь.

В темном чулане трудно было что-либо разглядеть. Никита достал пальчиковый фонарик и осветил полуобвалившийся потолок. Остатки полок, которые закрывали противоположную от двери стену от пола до потолка, свидетельствовали о том, что здесь в свое время была очень хорошая аккуратная кладовка.

— Ты можешь объяснить, что здесь произошло? — Никита показал фонарем на потолок, обращаясь к Карандычу.

— Конечно, могу. Это моя работа. Барыга здесь один жил до переезда, теперь этот барыга со всей его барыжьей семьей живет в высотке на Красных воротах. И зажиточный был барыга. А делиться не хотел. В общем, когда дом-то наш выселили, пришел я в эту квартиру и подумал — что бы тут разнести к чертовой матери в качестве мести. Но разносить-то было и нечего. Все он вывез, даже электрические розетки. И вот зашел я в квартиру, в которую мне двадцать лет вход был заказан, осмотрелся и объекта для мести не наметил. А когда открыл кладовочку эту, на верхней полке увидел пишущую машинку. Вещь, хочу тебе сказать, по тем временам была не то, что сейчас. У всех компьютеры, кому машинка нужна. Ну вот, полез я за ней, а полочки эти подо мной и обрушились. Я схватился рукой за перекрытие деревянное, и падая, полпо-толка-то и вырвал. Еще потом меня машинка эта сверху добила прямиком в темя. И самое поганое, знаешь, что было?

— Понятно что, — ответил Никита, — Машинка твоя не работала.

— Н-е-е-т. Не работала — полбеды, он же, гад, вынул все эти свинцовые штучки, которые буквы отпечатывают. Это не машинка была, а скелет бедного Йорика. Представляешь машинку, от которой одна каретка осталась? Я сидел, на нее смотрел и думал, как же он умудрился это сделать? И знаешь что?

— Что?

— Не оставляет мысль меня, что это он специально для меня придумал. И подловил меня, гад.

— Да, скорее всего так все и было, как ты говоришь, Ка-рандыч. Только знаешь, я не могу понять одного: ты говоришь — залез на полку, упал вместе с пишущей машинкой и вырвал часть потолка. И тетрадку, которую мне подарил, тогда же и нашел. Так все было?

— Вот точно, про тетрадку: то я и забыл с этой машинкой. Да что мне твоя тетрадка — ты прикинь, как мне по голове эта дура прилетела.

— Отлично. Но, Карандыч, ты же не мог вырвать весь потолок.

Карандыч почесал затылок и резонно заметил:

— Не мог. Нет, я точно помню, что когда упал, дырка средней величины была.

— Хорошо. А теперь посмотри, — Никита упер луч фонаря в потолок. Половины потолка не было вообще, — Не твоя работа, точно?

— Вот у меня дел больше не было, чтобы следить, чего и сколько я натворил. Ты начальство, ты и разбирайся. И во-обще-то пора уже выпить. Я устал.

— Сейчас, Карандыч, сейчас выпьем. Потерпи чуть-чуть.

Никита полез наверх по обломанным полкам. Они держались довольно крепко. Он добрался доверху и, сунув голову в дырку в потолке, осветил вкруговую все фонариком. Нет, все подсказывало, что виновник этого разрушения не один Каран-дыч. Сюда приходили и очень сильно крушили. Что-то искали. В прогнившей потолочной дранке было множество свежих ран. Такое впечатление, что ее рвали крюком, пытаясь обрушить. Он в последний раз осветил фонарем темноту и вдруг заметил какие-то буквы на деревянном брусе в дальнем углу.

— Карандыч, страхуй меня снизу, — крикнул Никита и начал втягивать тело в эту дыру.

— Не буду я тебя страховать. Мне уже раз оттуда прилетело. Лезь куда хочешь сам. А я на стульчике посижу.

— Сволочь, — крикнул Никита.

— Сам ты сволочь, — ответил Карандыч.

На толстом деревянном брусе крупно было написано химическим карандашом «1938», а под этой цифрой мелко, но читаемо: «Я ни в чем не виноват». И инициалы «С.Б.» И еще чуть ниже большими буквами: «Д. К. В.К.П. 1914».

Никита переписал все, что он увидел, и начал сдвигаться назад. На всякий случай крикнул:

— Карандыч, страхуй меня.

— Да хрен тебе, страхуйся сам. Вот навязался на мою голову.

Никита без приключений опустил ноги в полуразрушенную дыру в потолке. Дранка предательски заскрипела, но ничего не произошло. Он спрыгнул вниз и, отряхиваясь, спросил:

— Карандыч, тебе, наверное, слишком хорошо, чтобы беспокоиться о напарнике?

— Что ты, напарник, — послышался ответ. — Я живу полной жизнью.

Никита вышел, весь осыпанный известкой, штукатуркой и мелкими обрывками обоев из этой тесной конуры. Перед Карандычем стояла бутылка. Где он взял ее так быстро, Никита решил не выяснять.

— Присоединяйся, дружище. Перемазался-то как. Нашел чего-нибудь? — участливо спросил Карандыч.

— Да нет, ничего интересного. — Никита свирепо отряхивался, как бульдог после дождя, сбрасывая с себя налипший в потолочной дыре мусор.

— Это жаль. А то ведь я уже надеялся, что ты от меня отстанешь. — Пьяный Карандыч попытался полуразвалиться на стуле и чуть не упал на пол.

Никита, окончательно сбив с себя пыльные бумажные остатки, старался не рассмеяться:

— Уходим. Все, что мне было надо, я узнал. Кстати, где ты бутылку водки взял, пока я по верхотуре лазил?

— Ни фига себе! Это мой последний секрет. Думаешь, я его тебе расскажу? — Карандыч вылил остатки в стакан и немедленно выпил их. Затем приподнял правую бровь и подытожил:

— Все. Теперь я точно пьян и для использования малоприменим. Какое счастье. — Он встал, но тут же, качаясь, рухнул на табурет.

— Твои проблемы, Карандыч, я ухожу. И если учесть, что ты уже давно мишень, то заранее передаю тебе свои соболезнования.

Никита вышел из кухни, прошел через коридор, закрыл за собой входную дверь и немного подождал. Карандыч следом не двинулся. Значит, он сам выбрал свою судьбу. Никита стал спускаться вниз по лестнице. Приглушенный грохот рассыпался за его спиной. Никита уже был внизу, на выходе из подъезда, когда наверху тяжко распахнулась дверь и послышался примирительный возглас:

— Не хочу быть мишенью. Спать хочу. Как вы меня все достали.

Карандыч появился секунд через тридцать, переполненный эмоциями. Он сел на ступеньку, вынул из кармана почти выпитую бутылку, из второго кармана — почти свежую газету и огрызок краковской колбасы, разложил все это на ступеньке и развел руками:

— Ну, вот видишь, Никита, спасибо тебе. Ты меня еще раз в мой дом родной вернул. Я посижу здесь, пока архаровцы из твоей фирмы не приедут и меня взашей не выгонят. И пока не ушел, хочу тебе еще кое-что сказать. Пришли они и головой меня об стенку били ровно через день, когда ваша фирма дом этот взяла. Не знаю, поможет тебе это или нет, но знать ты это должен.

Вместо ответа Никита с усилием открыл тугую подъездную дверь, подмигнул Карандычу и вышел. Сторож в кроссовках спросил без затей:

— А ваш товарищ, он в доме останется для моей поддержки?

— Да нет, что вы. Он уже ушел.

— А как же я не заметил?

— Не заметили потому, что он специалист. Хороший специалист. Намного лучше, чем вы. Как вы его проморгали? Мне придется поставить вопрос перед руководством — каким образом вы оказались на столь ответственном посту?

— Так может, я пойду побегу его поищу? Я вам отвечаю, что я его найду. — Молодой сторож с готовностью потер кроссовку о кроссовку.

— Нет, не надо. Я просто проверил ваше отношение к мерам безопасности на наших объектах. Вижу, вы их воспринимаете с полной ответственностью.

— Понял. — Кроссовки радостно расслабились.

Когда Никита отошел метров на сто, он оглянулся. В окне второго этажа радостно маячил Карандыч. Он покрутил пустой бутылкой водки над головой и бросил ее за спину. После этого приложил два пальца к сонной артерии, показав, что хочет выпить еще. Никита в ответ показал ему средний палец. Карандыч подчиняясь развел руками и приложил обе руки под щеку, показывая, что готовится спать. Никита одобряюще показал большой палец.

Он вышел на Тверскую и позвонил американцу.

— Это вы, мой друг? Хотите поделиться со мной своим плохим настроением или у вас есть новости? Впрочем, меня уже ничего не волнует. Я же сказал вам, что собираюсь уезжать, — вежливо ответил Балашофф.

— До того как вы уедете, — Никита старался говорить как можно более дружелюбно, можно сказать, по-товарищески, — я бы попросил вас помочь мне разгадать одну шараду. Вам говорят что-нибудь следующие буквы — Д.К.В.К.П.?

— Если говорить о советских временах, может, это Дом культуры ВКП(б)? Помните, буковка «б» писалась в скобочках, маленькая?

Никита рассмеялся от души:

— Отличная версия. Мне она как-то в голову не приходила. А как вам мой вариант — Домашний кот в красных панталонах? Или дикий кактус в колорадской пустыне?

— Вариантов может быть очень много, — глубокомысленно заметил Балашофф и продолжил:

— А что это за аббревиатура, если не секрет? Она, как я понимаю, связана с нашим делом.

Никита секунду помедлил. Говорить или нет? Впрочем, зачем скрывать очевидные вещи. И ответил:

— Эти буквы написаны на деревянной балке в перекрытиях того самого дома, где жил ваш дедушка с вашим папой и с вашим дядей. Ну и с бабушкой, конечно. И еще одна маленькая деталь. Рядом с этими буковками была написана и цифра — очень показательная — 1914 — дата начала Первой мировой войны. Судя по всему, ее написал ваш дедушка.

— Почему вы так думаете?

— Там еще написано следующее — «Я не виноват. 1938. С.Б.». Как видите, эта дата тоже очень показательна. Как я понимаю, С.Б. — это ваш дедушка Семен Бабков, не так ли?

Теперь помедлил с ответом Балашофф:

— Вот странно, а мне даже в голову не пришло пошарить в перекрытиях. И большие эти буквы?

— Да нет, с мизинец лилипута. К тому же чернила, которыми они написаны, сильно потеряли цвет. Это что же, получается, что вы были в этой квартире? Посетили, так сказать, родное пепелище? Почему не рассказали?

— Не знаю, посчитал это ненужным. Я думал, вы и так догадаетесь, что первое место в Москве, которое я посещу, будет квартира дедушки.

Никита про себя признал, что американец прав — ему действительно стоило догадаться.

— Потолок вы разломали?

— Нет, не я. Я его тоже увидел уже разодранным в клочья. Наверное, его разломали какие-то хобос — я забыл, как вы в России называете бездомных. Такое смешное слово, похоже на слово «ежи».

— Бомжи? — предположил Никита.

— Да, да, точно. Как я понял, у них там было что-то вроде притона.

На всякий случай Никита решил прикрыть Карандыча.

— Что вы. Бомжи там редко появлялись. Сейчас дом под нашей охраной. Ладно, когда вы уезжаете?

— Я пока не решил, но из отеля уже съехал. Я там себя неуютно чувствую. Живу у друзей. Где, пока не скажу в целях безопасности.

— А я в целях своей безопасности и спрашивать не буду. Засим прощаюсь. Если что-нибудь вспомните, звоните.

Не успел Никита сунуть мобильный в карман, как он тут же зазвонил. Это был Митя.

— Где ты шляешься? Давай срочно на базу. Есть разговор.

* * *

Никита добрался до офиса на такси за пятнадцать минут. Два его верных преторианца стояли, опершись спинами о джип, с совершенно отсутствующим видом и щелкали семечки. Увидев Никиту, они оживились, но он им только махнул рукой и взбежал по ступенькам. Не успел он войти в кабинет Позднеева-старшего, как тот грохнул кулаком по столу, и приглушенно, почти не шевеля губами, прорычал:

— Я зачем тебе телохранителей дал? Для того, чтобы ты свое самолюбие потешил? Боссом себя почувствовал? Нет, я тебе их для того дал, чтоб ты пожил немного подольше. А знаешь, зачем мне нужно, чтоб ты пожил немного подольше?

Он замолчал и, склонив голову, вопросительно уставился на Никиту. Но не успел тот что-либо ответить, как он еще раз грохнул кулаком по столу и разъяснил свою мысль:

— Затем, что я тебе поручил дело это распутать. К тому же не я к тебе первым пришел, а ты ко мне. Ты нас в это дело втянул, так что не смей подыхать, пока я не скажу. Понял?

Никита почувствовал, как его кровь закипает. Он постарался ответить еще более тихим и еще более злобным голосом.

— У меня нет доверия, Сергей Борисович, к конторе, и поэтому дело я буду вести так, как посчитаю нужным. Погибли ваши люди. Но где у вас уверенность, что они погибли из-за меня? Может, это я из-за них чуть не погиб? Мы с вами пока не знаем точно, что происходит, но кое-какие догадки у меня есть. И еще добавлю: я каждую секунду помню, что вы мой начальник и вы платите мне деньги, но хочу предупредить, что я спустился с гор с очень сильно расшатанными нервами и хамство на меня действует примерно так же, как свинина на правоверного мусульманина.

Позднеев-старший переменил наклон головы. По его лицу пошли красные пятна, рука поднялась для третьего удара по столу, но замерла на полпути. Он сдержался:

— Смело говоришь. Думаешь, ты так смело высказался, и я сейчас извиняться перед тобой буду? Не дождешься. Но дерзость твою я тебе прощаю. Если действительно в конторе крот, то, может, ты и правильно себя ведешь. Ты что же, Лехе с Петрухой не доверяешь? Кстати, садись, а то мне надоело смотреть на тебя снизу вверх.

Никита сел.

— Почему же, я им доверяю. По-моему, парни неплохие, с определенной точки зрения. Но они живые люди — любят болтать, имеют любовниц, не курят, но выпивают. Мне хочется остаться в живых не меньше, чем вам, и поэтому я вынужден принимать меры предосторожности.

Шеф довольно умело начал отбивать пальцами по столешнице замысловатую дробь, похожую на марш лейб-гвардии Кексгольмского полка. Он откинулся на спинку кресла и подвел итог:

— Убедил. Действуй, как считаешь нужным, но тогда, по крайней мере, докладывай мне все, чего не могут доложить о тебе Леха с Петрухой. Я должен быть в курсе дела. Ты говорил о каких-то догадках. Давай, поделись.

Никита поудобнее устроился в кресле и начал считать. Первое, — он загнул мизинец, — у меня есть тетрадь, и эта тетрадь, как мы с вами считаем, путь к кладу. Второе, — он загнул безымянный палец, — существует некто, кто хочет отобрать у меня эту тетрадь, но не знает, где я ее храню, и поэтому, скорее всего, захочет захватить меня живьем. Третье, — он загнул средний палец, — существует американец, который сначала натравил на меня своих людей, но, попав вчера в историю, уже больше не хочет участвовать поисках клада. Я не знаю, лжет он или нет, может быть, он не уедет, а спрячется и будет следить за моими поисками из укрытия, но вчера его что-то явно сильно напугало. Четвертое, — Никита загнул указательный палец, — я нашел странную надпись, расшифровать которую пока не могу, и американец не смог помочь мне в этом, а может, и не захотел. Но, во всяком случае, эта надпись впрямую связана с нашим делом. Пятое, — он загнул большой палец, — в тетрадке отсутствует одна страница. Может быть, и больше, но по оставшимся корешкам вроде бы одна. Сам дневник указывает на то, что на этом листке описано точное место, где капитан Корнилов спрятал свою находку. Это наши исходные данные.

— И?.. — Увлеченный Позднеев-старший требовал продолжения. — Ты готов сделать уже какие-то выводы из этого? Только прошу тебя, не загибай пальцы на второй руке.

— Как я уже сказал, это только догадки, — поправил его Никита, — эти буквы, как мне кажется, указывают на то, где спрятан недостающий лист. Почему я так считаю? Потому что тетрадь была там, это я знаю наверняка. И, заметьте, уже без вырванной страницы. Значит, тот, кто ее туда положил, — а догадаться, кто это, нетрудно — в этих буквах зашифровал местонахождение недостающей страницы.

— Зачем все так сложно? — Позднеев-старший заинтересовался настолько, что начал нервничать. — Зачем вырывать страницу из дневника, куда-то ее перепрятывать и чертить какие-то непонятные надписи?

— Не скажите, Сергей Борисович. — Никита по-учительски поднял указательный палец, но, заметив неодобрительный взгляд шефа, убрал руку. — Этого человека — хозяина дневника, в тридцать восьмом году забрали органы НКВД. Его американский потомок Балашофф не смог объяснить мне доходчиво, почему его дедушка не выкопал сокровища, имея на руках дневник, но да дело не в этом. Почему он сделал эту надпись? Все очень просто. Он знал, что его заберут, и спрятал дневник в потолочных перекрытиях. Но, совершенно справедливо боясь, что чекисты проверят весь дом, он вырвал самую главную страницу с указанием места и примет клада и куда-то ее спрятал. И это куда-то зашифровано в пяти буквах — Д.К.В.К.П.

— Что-то насчет Дома культуры? — предположил Позд-неев-старший.

— Слушайте, Сергей Борисович, у вас совершенно американский образ мышления.

Позднеев гордо улыбнулся.

— Так вот, выяснив, что значат эти буковки, мы очень далеко продвинемся в нашем расследовании. Американец сказал мне, что он их не видел, но я ему почему-то не верю. Предположим, что это правда. Но тот, кто преследует и меня, и американца, эту надпись точно читал. И более того, скорее всего недостающая страница у него. Иначе почему бы он был так настойчив? Согласитесь, что если бы у вас не было бы ничего, связанного с этим делом, то вы бы и не затеяли опасную игру. Следовательно, у него что-то есть. А что это что-то? — Никита сделал многозначительную паузу. — Всего часть головоломки. Одна часть ее у меня, другая — у него. Я, конечно, могу ошибаться, и может быть, в этом деле нет вообще никакой логики, но, скорее всего, это не так. Преступления — это самая логичная вещь. Они всегда осмысленны, даже если их совершают безумцы. К тому же, мои рассуждения подтверждает вчерашняя история с американцем, о которой Алексей и Петр вам уже доложили.

— Доложили, это точно. И я ни черта в ней не понял, — подтвердил Позднеев-старший.

— И не вы один. Но это происшествие подтверждает только одно: против нас играет умный и коварный враг. И потому мы должны действовать нестандартно. У меня все. — Никита замолчал, ожидая реакции.

В комнате повисло молчание. Позднеев-старший задумчиво качал головой, переваривая все, что сообщил Никита. Он рассуждал про себя, совершенно забыв о присутствии Никиты в кабинете, как будто читал увлекательный детектив и не мог от него оторваться. Наверное, описанные Никитой картинки проносились сейчас у него перед глазами, и он сожалел, что в этих картинках нет его самого. А может быть, логически просчитывал целесообразность всего того, что заварил его не самый дисциплинированный подчиненный.

— А ты уверен, что побрякушки, закопанные тем офицером, уже кто-то не выкопал? — Таков был конец его безмолвных рассуждений.

— Нет, не уверен. Я читал «Двенадцать стульев». Случайность правит миром. Но, с другой стороны, ввязались бы вы в игру, если бы не хотели получить главный приз? В том, что клад еще не найден, меня убеждает чрезвычайная активность нашего таинственного соперника. Он его явно тоже не нашел. И потом, вы что больше хотите найти — клад или убийц вашего друга? — Последний вопрос, по мнению Никиты, должен был помочь выработать Позднееву-старшему точную линию поведения.

— На одно без другого я не согласен, — прямолинейно ответил Позднеев-старший.

Никита встал.

— Могу я уже откланяться?

Шеф молча кивнул. И уже когда Никита был в дверях, спросил его в спину:

— А кто же напал на американца-то?

— Не знаю, — ответил Никита и вышел.

Во всей этой истории пока только одни ничьи и ни одной подтвержденной победы. Невидимый враг совершил уже несколько выпадов, но так и остался невидимым. Слово за Никитой. Он все еще не мог ничего придумать. Разгадка казалось близкой, лежащей где-то рядом. У него в активе немало: дневник, надпись на балке, ночное нападение, из которого он сумел выбраться, и его начальник, который горит желанием ему помочь. Но в пассиве, к сожалению, намного больше. Получается, что до тех пор, пока он ничего не придумал, остается ждать, что враг сам выдаст себя… Или же спровоцировать его.

Леха и Петруха изобразили живейшую готовность к действию, но Никита их разочаровал:

— Нет, ребята, сегодня ничего. Езжайте домой, отдыхайте, а я буду думать.

Они довезли его до Курского вокзала. Дома Никита заглянул в холодильник, не надеясь, что найдет там что-нибудь интересное или хотя бы удобоваримое, открыл его и убедился, что был прав. В морозильнике лежало четыре упаковки свекольных котлет, четыре упаковки морковных котлет, замороженная цветная капуста, замороженная фасоль и замороженные ростки бамбука. Может быть, и не бамбука. Во всяком случае, Никите показалось, что это бамбук, потому что он не знал, как выглядят ростки бамбука. Полки холодильника были полны: йогурты на любой вкус, творожки, муссы, пять бутылочек кефира и апельсиновый сок. Полки на боковой дверце были уставлены косметическими бутылочками, баночками и тюбиками. Прекрасный ужин для настоящего мужчины. Лучше всего лечь спать, чтобы не расстроиться окончательно.

Никита удобно устроился в широкой постели, закрыл глаза и собрался уснуть. И в тот же момент зазвонил его мобильный. Это был Митя.

— Старик, не спишь? Есть разговор. Ты сейчас где?

— Да так, в одном месте. Собираюсь спать. Вообще, почти уже спал, ты меня разбудил.

— Извини. Не думал, что ты в пол-одиннадцатого ложишься спать.

— Ложусь, когда делать нечего.

— Вот и отлично, — радостно заметил Митя, — я хотел бы как раз занять тебя сегодня вечером. Сижу, скучаю в «Спортбаре» на Новом Арбате. Не присоединишься, дружище?

— Да ну, Мить. Я в пижаме, — ответил Никита, подтягивая трусы, — пытаюсь бороться со стрессом, занимаюсь ау — тотренингом, а ты звонишь мне среди ночи и требуешь, чтобы я собрался в сорок пять секунд, как солдат-первогодок, и летел на свидание с тобой.

— Ты что, издеваешься, что ли? — обиделся Митя.

— Конечно, издеваюсь, — признался Никита. — Сиди, жди. Скажу откровенно, скука мешает мне заснуть. Приеду. Только пижаму аккуратно сложу.

— Ну-ну. — Митя не нашелся больше, что сказать, и отключился.

Никита приехал в «Спорт-бар» меньше, чем через час. Митя сидел за стойкой в меланхолическом настроении. Перед ним стояли три рюмки из-под текилы. В этом баре, как и в любом другом, принято забирать у тебя рюмку сразу после того, как ты ее допил, значит, Митя заказывал по три рюмки за раз. Дольки лимона были не тронуты. Недобрый знак. Он сидит здесь с единственной целью — напиться.

Митя, заметив Никиту, радостно поднял руку. Никита дружески козырнул двумя пальцами.

— Ну что, старый друг, зачем звал? Чтобы я твою скуку развеял?

Митя был уже достаточно пьян, но еще не сломался. Если бы в данный момент он не выпил бы больше ни одной рюмки, то как раз достиг бы той самой веселой пьяной искрометной кондиции, которая так восхищает женщин. Но по глазам Мити было видно, что он хочет залить в себе последние остатки разума на сегодня.

— Что будешь пить, Никита? — Митя чуть растягивал слова, но говорил все осмысленно и достаточно четко. Никита понял это больше по артикуляции — музыка била по ушам слишком громко, и никаких четких звуков он не мог разобрать.

— Воду, дружище. — Никита сел на соседний крутящийся стул, привинченный к полу

— Две текилы, — крикнул в бар Митя. Никита в этом шуме другого и не ожидал.

— И воду, — добавил Никита.

— И сразу повторить, — перевел Митя подошедшему бармену.

— Ага, и горшочек меду, — добавил Никита.

— Какого меду, зачем тебе мед, Никита? Ты че несешь? — Митя обтер салфеткой осоловевшее лицо.

— А такого. Ты меня слышишь или нет? Или ты вызвал меня для того, чтобы я сопереживал твоему упадку чувств? Так ты же знаешь, солдаты декаданса не понимают, они его усугубляют.

Никита подмигнул танцующей невдалеке блондинке и сделал лицо большого человека. Так, для смеха. Блондинка отнеслась к его гримасе очень серьезно, и вместо обезьяньих танцев начала делать плавно-волнистые движения — рука налево — нога направо, нога налево — рука направо. И получалось у нее здорово. Никита засмотрелся.

— Послушай, Корнилов, я всегда страдал от того, что ты умнее меня. Но когда ты записался в контрактники, я подумал, что ты все-таки дурак. Зная твой характер, я был уверен, что тебя убьют. Но ты меня обманул. А сейчас отец к тебе сейчас прислушивается больше, чем ко мне. Ты как Буратино, веселый и находчивый оптимист-эгоист. Но только впутался ты не в то дело. Ты думаешь, что ты выжил там, и уверен, что выживешь здесь? Идиот. Я заказываю текилу. Ты присоединяешься?

Никита отвлекся от танцующей блондинки и прикрыл глаза в знак согласия. Слова Дмитрия его несколько насторожили, но он списал их на текилу и настроение его друга. Митя пьян, и он не виноват в этом. Никита трезв и не хочет напиваться. Никому эта пьянка сегодня не нужна.

— Пойду я в туалет, — Митя поднялся, тяжело опираясь на барную стойку.

— Вот это твое самое лучшее решение за весь вечер. И мы не будем ссориться.

У Мити уже не было сил сказать что-то в ответ. Горло его булькало и требовало немедленного освобождения.

Он ушел, а рядом присела запыхавшаяся от танца шатенка. Каре. Ямочка на щечке. Легкий загар из солярия. Никита поменял текилу на пиво и продолжал следить за ней, прикрываясь пивной кружкой. Вдруг она взглянула ему прямо в глаза. И не улыбнулась. Никита инстинктивно посмотрел на часы, пытаясь скрыть, что эта неулыбка его смутила. Митя все не возвращался. Надо спуститься в туалет. Лестница вела влево и вниз. Два пролета. На втором пролете она его догнала и пронеслась мимо.

Никита открыл дверцу с большой буквой «М» и за ней никого не обнаружил.

— Митя, хватит заниматься самоедством. Это слишком увлекательно.

Ответа не последовало. Никита повернулся, чтобы уйти, и увидел перед глазами газовый баллончик. Он видел его всего секунду, а может быть, полсекунды. Баллончик брызнул. Но баллончик не знал Никиту. Никита автоматически упал на спину, и струя пошла мимо него. У баллончика были ноги, одетые в черные джинсы. Все, что было выше ног, у Никиты не было времени рассмотреть. Ноги стояли очень неправильно, по-дилетантски — широко и чуть подогнуто, поэтому Никите ничего не стоило их повалить. Двойным ударом ногами — одна под коленку, другая — прямо по кости чуть выше ступни (очень больно) он сложил одну из этих черных джинсовых ног. Хозяин баллончика, матерясь во всю ивановскую, упал вперед прямо на Никитин кулак и с визгом отвалился в сторону, а Никита схватился за руку. Он получил зубами прямо по костяшке. Специалист знает, насколько это больно.

— Вот дурак, вот дурак-то. Больно же, — запричитал упавший сбоку нападавший.

Никита, опершись о него рукой и даже не пытаясь его разглядеть, тут же вскочил, готовый к бою. Человек, валявшийся на полу, был ему незнаком. Баллончик улетел в другой конец туалета. Никита выхватил «макарова» и наставил нападавшему в голову:

— Ну все, парень, наконец-то мне попался кто-то, кто мне все объяснит. У тебя сегодня счастливый день. Давай, признавайся, кто тебя послал? — Никита саданул ногой по двери, та захлопнулась, и он привалился к ней спиной. В таких барах туалет — очень посещаемое место, а Никите совершенно не были нужны свидетели, видевшие его пистолет.

Лежавший на полу мужчина лишь бессильно таращился прямо в ствол Никитиного пистолета и не произносил ни слова. Он даже перестал стонать. Лет тридцать, может быть, меньше — его старили очень большие залысины. Падая, он ударился лицом о кафельный пол и рассек бровь. Тонкая струйка крови уже стекла под подбородок, но он не утирал ее, завороженно глядя на пистолет.

— Говори…

Никита не успел договорить. Дверь нанесла ему сзади предательский удар страшной силы, сумев зацепить затылок. Кафельный туалетный мир на мгновенье взорвался на тысячу маленьких искрящихся керамических осколков. Никита перелетел через человека с залысинами, едва не выпустив «макарова» из рук, и, сам того не желая, нажал на курок. Грохнул оглушительный выстрел, и пуля, срикошетив о стену, врезалась в зеркало над умывальником. Зеркальная амальгама брызнула во все стороны.

Далее Никита осознал, что он лежит на спине, а глаза его собрались на мушке пистолета. В проеме двери маячили еще два незнакомых лица, видимо, это они выбили ее вместе с Никитой. К ним, матерясь и медленно поднимаясь, присоединялся первый нападавший. Лица их были крайне недружелюбны. У одного из них в руке была полицейская дубинка или обрезок трубы — сложно было рассмотреть. Никита, не задумываясь, нажал на курок еще раз. Грохот второго выстрела был похож на залп «катюши», спрессованный кафельными стенами. Пуля убедительно попала в дверной косяк. Где-то в районе мушки он успел заметить убегавших. Видимо, он их сильно удивил.

Времени самому удивляться у Никиты не было. Стрельба в баре в центре города — это ответы на вопросы до конца жизни в заведении, где вопросы — пустая формальность.

Никита попытался перевернуться со спины на бок, схватился рукой за умывальник, немного подтянулся — голова стала уже выше раковины. Это его ободрило. Он зацепился за раковину рукой с пистолетом и рывком выпрямился. Разбитое зеркало разложило его отражение на множество неузнаваемых частичек. В одном из осколков Никита увидел свой не в меру удивленный глаз. Он выскочил из туалета. Коридор был пуст. Побежал к лестнице и уже начал подниматься по ней, перепрыгивая пролеты, как тут же сбавил темп. Вниз с охранники с разъяренными лицами. Никита остановился, сделал испуганное лицо и показал пальцем вниз:

— Мужики, там стрельба, полный беспредел. Шмаляют друг в друга почем зря. Зеркало прострелили, прикидываете? Скорее всего, обкурились или обнюхались. Думал, не выберусь, да, спасибо, они ваш топот услышали и меня не заметили.

Охранники большими скачками пронеслись дальше по лестнице, а последний на бегу бросил:

— Ну че, дядя, обделался?!

— Есть маленько, — признал Никита, старательно пряча глаза, и этот уверенный в себе воин умчался за своими друзьями вниз. Когда Никита выбежал наверх, в зале продолжала греметь музыка. Два здоровенных охранника прикрывали тыл тех, которые промчались мимо Никиты. Никита изо всех сил изобразил испуг и начал задыхаться, показывая себе под мышку в сторону лестницы.

— Мужики, там полный атас. Громят все, особенно зеркала. Мужики, надо что-то делать. Не чаял, что выживу, спасибо вашим ребятам.

Тот, который был самым крупным, спросил за спину:

— Антон Семеныч, что будем делать?

Из-за его спины выглянул очень маленький и очень свирепый начальник охраны и хладнокровно спросил:

— Вы его проверили?

— Конечно. — Оба охранника запоздало бросились ощупывать Никиту. Никита нырнул под руку одного из них и бросился бежать. Здоровяки, пытаясь схватить его, облапили друг друга. Это дало выигрыш в две секунды.

Державший последнюю перед выходом линию обороны охранник тоже проявил бдительность и раскинул руки. Никита врезался лбом ему в подбородок и пробежался по нему, как по бревну, перекинутому через ручей, не споткнувшись. Дверь бара оглушительно хлопнула.

Выскочив на свежий воздух, он увидел три вещи: Джип «Чероки», около которого радостно махали руками Леха с Петрухой, двух беззаботно болтающих милиционеров с автоматами, Митю, понуро сидящего на бордюре открытого кафе. Никита сбежал вниз по ступенькам. У Мити было странное лицо. Но разбираться времени не было. Никита схватил его за руку и потащил его за собой. Они бежали к джипу. В приближающемся боковом стекле Никита увидел, как за спиной из дверей бара вывалилась толпа охранников во главе с маленьким лысым начальником. Они кричали на беспечных милиционеров, указывая на Никиту. Один из милиционеров сбросил автомат с плеча и собрался выстрелить им вслед. Но, упреждая его, из джипа в их сторону поверх голов тут же резанула длинная очередь из «калашникова». Весь рожок за раз. Тридцать пуль одна за другой с бешеной скоростью пронеслись в двух метрах слева от Никиты. У соседнего книжного магазина обвалился угол. Это дало им время. Через две секунды Никита и Митя были внутри джипа.

За рулем сидел Петр. Из автомата стрелял Алексей. Сизый пороховой дымок заполнил салон.

— Валим! — крикнул Петруха, и через мгновенье бар, милиционеры и охранники остались очень далеко позади.

— Вы откуда, ребята, взялись? — Митя затравленно водил взглядом по салону.

— Так Никита Иваныч же приказал приехать. А нам Сергей Борисович приказал, чтобы мы приказы Никиты Иваныча исполняли в точности. Он еще такое слово добавил, — Леха ткнул в плечо Петруху, — ну как там, самый умный, это говорится?

— Дословно, — сказал Петруха, глядя на дорогу. Они в полном молчании проехали метров триста или четыреста, и только потом он добавил: — В том смысле, что беспрекословно.

— Доедем до речки, Никита Иваныч? — спросил он.

— Зачем?

— Да от автомата надо избавиться. Не дай бог нас с ним сейчас возьмут в такой приметной машине.

— Мудрое решение, — согласился Никита. — Езжай к набережной.

Они доехали до Новоарбатского моста и свернули направо. Остановились примерно напротив Хаммеровского центра.

— Две минуты, Никита Иваныч, Дмитрий Сергеевич, ладно? — Петруха был весь как на иголках. — Вот точно, когда-нибудь меня привалят из-за тебя, психопат.

Леха, гремя железом, достал из-под ног «калашникова». Уловил Никитин наблюдающий взгляд и показательно передернул затвор.

— Не хило, да?

Никита показал большой палец.

— Давай выкидывай шарманку, хорошо, что ты гранатомет не взял. Спалишь нас когда-нибудь. — Петруха начал выталкивать Леху из машины.

Митя остался безучастным к этой перебранке. Алексей разочарованно достал пластиковый пакет с надписью «Седьмой континент», положил туда автомат, предварительно отстегнув магазин, забросил в пакет еще два полных рожка и гранату Ф-1 и пошел к реке.

— Ну и компашка у нас, — констатировал Никита, поудобнее устраиваясь на сиденье.

Леха выглядел очень смешно с большим пластиковым пакетом, из которого вызывающе торчал автоматный ствол. Он поднял его над гранитным бордюром, подержал, видимо, говоря какие-то заветные слова, потом разжал руки. Когда он повернулся, то поднес два кулака к челюсти и изобразил двойной удар.

— Кончайте эту байду. Я поеду домой на такси, — на заднем сиденье оживился Митя.

Петруха вопросительно посмотрел на Никиту. Тот согласно кивнул головой. Митя вышел и демонстративно хлопнул дверью.

Меньше чем через минуту их остановил милицейский патруль около Красной Пресни. Милиционеры действовали согласно разнарядке — им сообщили, что в районе Нового Арбата была перестрелка, значит, теперь они должны отлавливать подозрительные машины с удвоенной тщательностью, это было видно. Петруха пошел разбираться со стражами порядка, а Леха радостно разлегся на заднем сиденье и высказался.

— Ему-то теперь потруднее, чем мне на речке десять минут назад. Во-о-от, пусть помучается.

Но Петр быстро вернулся назад, чем заставил Алексея замолчать, после этого они доехали до Курского вокзала, Никита вышел и попрощался:

— Хотите что-нибудь спросить?

— Да что вы, Никита Иваныч, и так все понятно. Постреляли малость. Но мы-то все живы, и, слава Богу, никого не убили, а остальное нас не волнует.

Дома Никита решил первым делом сделать то, что он собирался сделать весь день. Дозвониться до Даши. Воткнул телефонную вилку в розетку и пошел в ванную умыться, но не успел дойти, как телефон возмущено взорвался. Он поднял трубку и услышал родной Дашин голос:

— Корнилов, ты самая мерзкая гадина из всех наимерзейших гадин, которых я знаю! Ты хуже, чем гадина. Я сижу, как дурра, на телефоне и целый день названиваю тебе. Ты трубку не берешь, и я уже начинаю сходить с ума. Домашний телефон ты еще при мне отключил — это я хорошо помню. Твой мобильный отвечает, что он заблокирован. Хорошо, я кладу свой мобильный рядом с маминым домашним телефоном и смотрю то на тот, то на другой и жду, какой же раньше позвонит. А потом вспоминаю, что забыла сказать тебе номер. Но на мобильный ты мог позвонить?! Его-то ты точно знаешь!

Даша так кричала, что Никите пришлось отставить трубку от уха. Потом, когда она запыхалась, он быстро вставил слово, пытаясь объяснить, что во всем виноват он, потому что забыл ей дать новый номер мобильного. Даша мгновенно успокоилась:

— Слава Богу, а то я уже не знала, что подумать. Ну, ты жив? То есть я хочу сказать, тебе ничего не отстрелили? И как вообще прошел твой день? Ты что-нибудь нашел?

Никита в отчаянии посмотрел на часы. Было уже почти пять утра. Алкоголь в крови давал о себе знать. — виски ломило, хотелось лечь, вытянуться и не раздеваться.

— Даша, дорогая моя, любимая, единственная, ты задаешь сразу столько вопросов, а у меня нет сил ответить даже на один. Ложись спать и дай поспать мне. Новостей никаких особых у меня нет. Сегодня был совершено скучный и совершенно обычный день.

— Жалко, — разочарованно протянула Даша, — может, зря ты живописал мне все эти опасности, сопряженные с твоим делом? Может, мне стоит вернуться?

Никита понял, что перегнул палку в своем старании оградить Дашу от волнений.

— Нет, нет, все еще только усложнилось. И опасность не исчезла. Все, я ложусь спать, обнимаю, — сказал он и отключил телефон.

* * *

Никита проснулся в семь ноль пять, как и планировал. Усталость прошлой ночи отступила, но небольшой похмельный синдром все-таки чувствовался. Сколько раз зарекался мешать текилу с мексиканским пивом, но никогда не мог устоять перед их неповторимым сочетанием. Он побрился, предварительно намылившись душистым французским мылом, посмотрел в зеркало и сказал своему отражению:

— Совсем не то, да? Не готовы мы с тобой к походной жизни. Ничего своего, кроме зубной щетки и бритвы. Надо что-то менять.

Отражение согласно кивнуло. От завтрака Никита и вовсе отказался — не хотелось с утра себе портить настроение, выбирая между морковными котлетами и клубничными йогуртами. Чаю у Даши отродясь не водилось, а кофе Никита терпеть не мог Ровно в восемь он был у Курского вокзала. Черный джип он заметил еще издалека. Заспанные бойцы не заметили, как он подошел. Никита несильно ударил кулаком в боковое стекло. Леха схватился за руль, Петруха за пистолет. Увидев Никиту, они расплылись в улыбках. Петр открыл дверь и с силой вдохнул утренний майский воздух:

— Никита Иваныч, что же вы делаете. Нельзя же так пугать. Я чуть Леху не пристрелил.

— Ты меня чуть не пристрелил, а я чуть по газам не вдарил. Щас бы въехали этому мерину в хвост, проблемы бы имели. — Леха возмущенно ткнул пальцем в стоящий впереди «Мерседес-600».

Приехав в контору, Никита не пошел сразу к Позднееву-старшему, а сначала завернул к младшему. Митя уже был на месте. Он сразу все понял, как только Никита зашел к нему в кабинет. Стараясь не подать виду, он внимательно смотрел в компьютер, делая что-то невообразимо важное, требующее пристального внимания. На приветствие Никиты сделал ручкой, не отрываясь от экрана дисплея. Никита зашел ему за спину. Митя сосредоточенно раскладывал пасьянс.

— Ну вот же, Мить, пиковый валет на червовую даму просится. Поговорим?

Митя в ответ кликнул мышкой. Плечи его нервно дергались. Никита вышел у него из-за спины.

— Не хочешь ничего мне рассказать про вчерашнее веселое приключение?

— А что я могу тебе рассказать, кроме того, что ты сам видел? — Митя не в силах был оторвать глаза от компьютера.

— Расскажи мне, — Никита подошел к столу и сбросил с него компьютер. Клавиатура хвостом взлетела вверх и зацепила Митю по челюсти. Он вскочил, опрокинув стул и прижался к стене. — Расскажи мне, как ты меня подставил, мой самый большой друг. Расскажи мне, как ты пригласил меня в бар, надеясь напоить. Но ты сильно нервничал, очень сильно, так сильно, что напился до того, как я приехал. Ты нервничал и комплексо — вал. Ты не знал, что делать. Но хотел ты одного — чтобы твои люди забрали ключ от ячейки, в которую я спрятал дневник. Только ты один знал об этом ключе. Только тебе я его показывал.

— Что ты мне показал? — Митя в страхе скреб ногтями обшитую деревом стену.

На столе больше ничего не осталось, кроме бронзового бюста Наполеона. Никита взял его и сунул Позднееву-младшему в лицо. Холодный наполеоновский нос воткнулся в Митин нос:

— Посмотри на своего кумира, Митя. Ты думал, что будешь править миром, как и он? Думал, можешь меня использовать? Но ты, Митя, слабак. Ты у Наполеона не смог бы быть даже рядовым. Недостаточно выбрать себе кумира. Нужно еще иметь и такие же яйца, как у него.

Никита с силой запустил наполеоновский бюст в ту же сторону, куда улетел компьютер, и взял Митю за горло, чуть-чуть приподняв его. Митины ноги заболтались в воздухе.

— Говори. Говори, пока я тебя не задушил, говори, сволочь. Говори, кто тобой руководил, кто тебя направлял? У тебя, подлец, у самого кишка тонка. Говори. — Никита, все еще держа Митю за горло, оттянул его на себя и изо всех сил ударил об стену. И еще раз. И еще раз. — Говори, скотина, задушу.

— Отпусти, — прохрипел он, — нечего мне сказать. Это в твоем воспаленном простреленном мозгу все родилось, и ты со страху прибежал ко мне, а теперь меня пытаешь.

Никита ослабил хватку.

— Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? — продолжал Митя, потирая горло. — Что вчера ночью я пригласил каких-то отморозков, чтобы они тебя не убили, а только усыпили?

— А откуда ты знаешь, что они пытались меня просто вырубить, а не застрелить? Ты их послал, потому что хотел добраться до дневника. И ты думал, что это будет легко. Но я тебя и твоих людей разочаровал.

Никита нижним крюком справа заехал Мите в живот. Тот сложился пополам и рухнул на пол. Извиваясь между креслом и столом, он выдохнул:

— Ты что, дурак, собираешься меня застрелить? Тогда тебе точно конец. Выстрел услышат нормальные люди, придут и отстрелят тебе твою ненормальную башку.

— О, нет, что ты. Я собираюсь забить тебя ногами, и этого никто не услышит. Кто войдет без разрешения к сыну самого главного босса? — Никита подкрепил свои слова увесистым пинком по ребрам. Второй замах ногой он несколько задержал, но, понимая, что этот удар может стать решающим, все-таки нанес его. Митя бессильно заскулил и попытался сжаться в комок. Никита сверху спросил:

— Ты не передумал?

— Передумал, передумал, остановись, блин, крезанутый ублюдок!

Никита отступил. Митя, плюясь кровью, поднялся, поднял свой опрокинутый стул и уселся на него верхом:

— Прав ты, кишка у меня тонка. Не хочу я больше сражаться. Этих отморозков в бар вчера я привел. Но только я хочу, чтоб ты знал, что я с самого начала сказал, что тебя убивать нельзя. Он только должны были тебя вырубить и забрать ключ, не более. Ты ведь мой друг Вокзалов в Москве, конечно, много, и камер хранения при них, но найти, к какой ячейке подходит ключ с номером, совсем нетрудно.

Митя снова сильно закашлялся:

— Хочешь знать, почему я это сделал? Да я и сам не заметил. Проигрался сильно. Отец ненавидит, когда я играю. А не играть не могу. Ну вот, проигрался я, и пришел ко мне тот, кому я проиграл, — Митя потрогал шатающийся зуб и недобро посмотрел на Никиту, — пришел этот человечек ко мне и сказал, что никаких претензий у него не будет, поскольку есть некто, кто готов заплатить мой долг, если я помогу в решении двух проблем. Первое — замочить тебя, второе — надуть папашу. Честно говорю тебе, от первого я сразу отказался.

— А от второго? — поинтересовался Никита.

— А от второго… Он мне не родной отец. Он мне отчим. Надеюсь, для тебя это достаточное объяснение?

— Достаточное. Говори имя.

— Слушай, откуда я могу знать имя? Мы с ним просто в покер играли. Человек как человек. Мелкий такой, с подлыми глазами. Фамилия — я ее точно помню — Антипов. Не босс, не голова, не шишка. Даже если выяснишь, кто он, а это будет нетрудно, все равно не выяснишь, кто за ним стоит.

— Допустим, я тебе верю. — Никита дал Мите носовой платок, чтобы он утерся. — Как мне найти этого Антипова?

— Работает этот парень в риэлтерской компании. Специалист по разборкам. Он мне сам рассказал, когда выигрыш сгребал. Сказал, мол, неприятно ему обыгрывать, что, мол, в его риэлтерской компании его бы, наверное, осудили, и что на улице, где находится его контора, прямо напротив нее — казино, а он в него ходить не может. И знаешь, добавил, что, мол, если денег не смогу я отработать, то если захочу квартиру продать, лучше всего прийти к нему. Он выгодно продаст, и процент невысокий возьмет. Ну не гнида?

— Да, примерно такая же, как ты. — Никита забрал у Мити окровавленный платок и выкинул его в мусорную корзину.

— Смотри, если обманул. И кстати, ты где играл?

— Никита, вот тут я точно не смертник. Если я тебе скажу, представь, сколько я людей впутаю в это?! Я и так тебе слишком много рассказал.

— Ты у меня на крючке, помни об этом, — сказал Никита и вышел. В аналитическом отделе он запросил, сколько существует мест в Москве, где риэлтерские конторы находятся прямо напротив казино.

Теперь появилась хорошая возможность наконец-то позвонить Даше и спокойно, без спешки поговорить с ней. Никита набрал номер ее мобильного, тот был занят, как обычно. Хотел было зайти к шефу, но наткнулся на него в вестибюле. Тот на бегу бросил:

— Занимайся, занимайся, а мне вообще-то и строить надо. Придешь ко мне, когда будут конкретные результаты. Я отдал общий приказ, что ты занимаешься делом первостепенной важности. Все, ничего больше для тебя сделать не могу. Надеюсь, не подведешь.

Никита пошел завтракать. За последние три дня ему представился первый шанс по-настоящему вволю поесть мяса.

С наслаждением воткнул вилку в бифштекс с кровью, отрезал кусок столовым ножом и отправил его в рот. Жизнь приобрела другой смысл. Две такие же голодные, как он, мухи кружили над салфетками, но не решались присесть. Никита благожелательно указал им рукой на маленькую тарелочку для костей и пожелал мухам приятного аппетита.

Никита всегда брал две кружки пива — не больше и не меньше, так как пил его редко, чтобы не терять форму. Но уж если пить пиво от души, то только две кружки подряд. Он ел очень быстро, не глядя отрезая кусочки мяса и отправляя их в рот и запивая их одновременно из двух кружек пивом. Все зависело от того, какая из них попала под руку.

Расплатившись, он выбрался на солнечный свет. Его собутыльники мухи остались в кафе, лениво ползая по столу, то и дело припадая к пивным разводам. Уходя, Никита дал официантке полтинник и показал на стол:

— Прошу вас в течение пяти минут не трогать моих друзей.

Пока официантка этот стол не протрет, у них попойка продолжается. Иногда в голову приходят странные мысли.

Когда Никита вернулся в контору, в аналитическом отделе ему на выбор предложили три варианта. Не слишком часто риэлтерские конторы и казино находятся друг напротив друга. Улица Правды, Большая Бронная и Шмитовский проезд. Никита попросил аналитический отдел поработать еще немного на предмет того, что хранится в компьютерных кишках этих риэлтерских контор. И поискать, нет ли там того самого дома на Большой Никитской и не числится ли там сотрудник по фамилии Антипов.

Никита сидел в своем кабинете и смотрел, ожидая новостей, на то, как Петраков, сняв ботинок, гоняется за одним надоедливым тараканом. Он лупил изо всех сил каблуком по полу и отчаянно матерился. Таракан был очень быстр и спрятался в отчаянии за ножку Никитиного стола.

— Извини, парень, тебе не повезло, — сказал Никита и опустил носок ботинка прямо таракану на голову. Петраков, стоя на коленях и с двумя ботинками в руках, с надеждой спросил:

— Прищучили гада?

— Прищучил, Роман Евгеньевич, не ушел он. Четко я его припечатал. Его тонкие ножки торчат из-под моего каблука. Вы довольны?

Роман Евгеньевич, кряхтя, поднялся и попытался засунуть ногу в ботинок. Ему это не удалось. Он сел на стул и путем нескольких манипуляций надел один ботинок на ногу. Второй не смог и поставил на стол.

— Видите, до чего меня нервы довели. Даже ноги распухли. И главное, понимаете, не могу понять одну вещь: когда за тараканом гонялся — легко ботинки снял, а теперь надеть их не могу. Ну не свинство?

— Свинство, Роман Евгеньевич. Мы с вами в чем-то похожи. Я только что за мух платил, чтобы они живыми остались на некоторое время, а теперь не успел заметить, как вы меня втянули в войну с тараканами.

Петраков торжествующе натянул на ногу второй ботинок и отметил:

— Вообще-то этот таракан мне ничего плохого не сделал. И может быть, это вообще другой таракан. Но кто-то из них, из этих тараканов, нагло выбежал час назад из ящика моего стола. А там, между прочим, лежат мои запасные контактные линзы. Он же мог их коснуться своей поганой лапкой. Нет, то есть они вообще-то в упаковке, но вы же понимаете, что стерильность никто не может гарантировать.

Никита посмотрел под каблук своей правой ноги — там никого не было.

— Роман Евгеньевич, я думал, что я его убил, а он ушел.

— Я же вам говорил, что это хитрая бестия. Но ему некуда скрыться. Я его все равно опылю.

Петраков показал Никите очень внушительный баллончик, на котором были нарисованы череп с костями. — Я ему голову оторву.

— Это правильно, Роман Евгеньевич. Хватайте за усы, — сказал Никита. Он вернулся в аналитический отдел, и компьютерщики удивили его. Оказалось, что тот самый дом, в котором, наверное, до сих пор спит Карандыч, был зарегистрирован в разряде перспективных примерно у пятнадцати фирм. Но только у одной из трех обозначенных он значился под грифом «Срочно». Эта контора под названием «Кварта» находилась на Большой Бронной. По ее документам проходил менеджер Антипов Василий Анатольевич.

Никите хотелось только одного — поскорее закончить это дело любым способом. Не обладая нужным опытом, вернее всего будет пойти по пути Винни-Пуха. Этот сказочный плюшевый медвежонок при всей своей кажущейся глупости хорошо умел видеть очевидные вещи: «Это з-з-з-з-з… неспроста. И зачем тебе жужжать, если ты не пчела?» Не стоит загромождать наметившуюся нить расследования множеством версий. Он велел свои преторианцам осторожно выяснить, на месте ли Василий Антипов — может, выходной у него или больничный взял, и когда у него рабочий день заканчивается, и снабдил их фото объекта с сайта компании «Кварта».

Сам же Никита пошел к тете Маше в офисную столовую. Тетя Маша — отменная повариха. И он заказал у нее литровый пакет борща и три хорошо отбитых стейка.

Тетя Маша больше была похожа на отставную учительницу, чем на преуспевающего начальника столовой преуспевающей строительной фирмы. Длинные волосы были сцеплены в пучок на затылке, толстые очки в старомодной роговой оправе указывали на ее консерватизм. Под игривым кружевным фартуком видна была дорогая блузка. В ушах висели безвкусные, но очень массивные золотые серьги.

— Ты без бабы или твоя баба уехала? — Тетя Маша внимательно посмотрела на него.

— Уехала, тетя Маша.

— Тогда я тебе шесть стейков сделаю, потому что ты опять завтра придешь. Может, и борща тебе два литра? Таких болезных, как ты, в нашей конторе — через одного. Все неженаты, а есть хотят, как женатые.

Никита заверил тетю Машу, что у него это временное явление и что очень скоро он будет питаться как любой нормальный человек, — дома, когда вернется его женщина, которую он временно отправил в ссылку.

— Шесть стейков… — заключила тетя Маша, улыбнулась и загремела поварешкой в кастрюле с борщом.

Никита, уходя, попросил все это оставить, но предупредил, что не знает, когда заберет заказ. Тетя Маша сказала поварихе Свете:

— Ему — лучшие условия. Опасный парень, хоть человек, как вижу, хороший.

— Да что вы, Мария Львовна, он вообще-то красивый. Мы между девочками уже давно это решили.

— Тем более, раз решили, значит, следите за ним, если придет.

Никита, невольно подслушал этот разговор. Он попытался применить логику и забыл об эмоциях. Наверное, лучше всего в любом русском расследовании опираться на эмоции, чем на логику. На нравится — не нравится. Вот Мите он больше не нравится, и Митя за это его предал.

В шесть часов вечера вся команда собралась около джипа. Преторианцы провели небольшую, но блистательную разведывательную операцию. Никита от них даже этого не ожидал. Алексей вошел в контору первым. Он огляделся вокруг, но нужного им человека не заметил. Вежливо кашлянув и поправив на носу черные очки, он поинтересовался, здесь ли продают и покупают квартиры. Ему ответили не менее вежливо, что здесь. Тогда Алексей сказал, что он хотел бы приобрести квартиру в районе Малой Бронной, большую, но недорогую. Ему ответили, что это сложно, вот небольшую, но дорогую — это проще, поскольку район чрезвычайно популярный. На что Алексей возразил, что его друг купил в этом районе хорошую квартиру за небольшую сумму, правда, через другое агентство. Всего двести тысяч долларов за шестьдесят квадратных метров. В конторе сразу смекнули, что такую квартиру он считает большой и что перед ними человек некомпетентный, а говоря простым языком — лох. Тотчас же начали предлагать ему различные варианты, он, вальяжно развалившись в кресле, минут десять поиграл в денежного мешка, а затем ткнул пальцем в самый дорогой вариант. Вся контора восторженно вздохнула. После этого Алексей достал мобильный и сказал:

— Мне нужно посоветоваться с братом.

Набрал номер Петра и крикнул в трубку радостно:

— Поздравь, Петруха, присмотрел себе квартирку там, где хотел, за небольшую цену. Всего триста тысяч, — и коротко обрисовал вариант.

Через пять минут в контору ворвался разъяренный Петру-ха с криком:

— Ты че, лох, не понял, что тебя здесь разводят?! — и схватил Алексея за шиворот. — Пойдем отсюда, кретин чертов. Деньги вместе зарабатываем, а тратишь ты больше, чем я, и все время на всякие глупости.

По дороге он сшиб охранника, который попытался его урезонить, поднялся невообразимый гвалт и визг, и, как и следовало ожидать, из своих кабинетов выбежали все, кто был сейчас в конторе — благо, она небольшая. Среди них был тот самый маленький хитроглазый. Как специалист по разборкам, он не мог не выбежать на крик. Таким образом преторианцы решили проблему быстро и со вкусом, избавив себя и Никиту от долгого наблюдения за конторской дверью.

— Браво, мужики, пять баллов, Ну а вдруг это был не он? — Никита решил их немного приспустить на землю.

— Да он, Никита Иваныч, зуб даю, что он, — Леха стукнул себя кулаком в грудь. Кричал нам, что только неинтеллигентные люди… — Леха состроил клоунское лицо и по-бабски запищал, — не хотят рассматривать варианты, а сразу начинают размахивать кулаками и бить морды. Поддеть нас пытался, думал, мы на неинтеллигентов обидимся. Одного я только не понял, Никита Иваныч, — зачем такие сложности. Не проще было войти, дать им всем по одному месту, вытащить этого Антипова на середину комнаты за шкирбан и спросить у него все, что надо?

— Не проще. Никто не должен знать, что мы хотим с ним поговорить. А то спугнем пока еще не знаю кого.

Примерно через тридцать минут они доехали до пересечения Малой и Большой Бронной и остановились у давно заколоченного кафе «Аист». Дальше пошли пешком. В семь часов официально рабочий день в этой фирме заканчивался. Антипов, конечно, мог и задержаться еще на работе, но, в любом случае, сегодня он из этой двери выйдет.

Не успел Никита даже пожалеть о том, что никто из их троицы не курит, и им придется стоять совершенно ничем не занятыми неизвестно сколько времени, как из конторы вышел маленький человек. Его походка была очень быстрой и чуть подпрыгивающей, словно он постоянно решал в голове какие-то сложные уравнения, тут же находил ответ и от радости подпрыгивал. Алексей сделал малозаметный жест в его сторону, продолжая играть в шпионов. Никита пошел вперед, сказав преторианцам оставаться на месте. Антипов двигался в противоположную от них сторону, скорее всего, где-то во дворе он поставил свою машину. Никита не окликнул его, но ускорил шаг, и когда поравнялся с Антиповым, негромко позвал:

— Василий Анатольевич…

Василий Анатольевич, не останавливаясь, на ходу повернулся — у него было приподнятое настроение, и спросил:

— Вы меня?.. — Улыбка мгновенно слетела с его лица, он отвернулся и тут же ускорил шаг.

— Василий Анатольевич.

Антипов побежал. Никита ринулся за ним. Он не ожидал от этого лилипута такой прыти. Антипов огромными прыжками удалялся от Никиты. Через секунду он скрылся в переулке. Хотя Никита автоматически побежал одновременно с Антиповым, он не сразу сообразил, что происходит, и потому дал Антипову небольшую фору. Он вбежал в тот же переулок и увидел удаляющуюся спину Антипова. В этот раз Никита разогнался уже по-настоящему и быстро начал настигать маленького спринтера. Тот оглянулся через плечо, увидел приближающегося Никиту и с криком кинул за спину свою папку, видимо, надеясь попасть ею в преследователя. Но папка улетела далеко в сторону. Бумаги, которые были в ней, закружились в воздухе, как листовки. Антипов сделал еще один поворот и опять исчез из поля зрения. Завернув за тот же угол, Никита не увидел его. Антипов исчез. Надеясь на удачу, Никита побежал в ближайшую арку. Двор был почти замкнутым. Дом буквой «П», концы которого соединялись низкой кирпичной стеной, полуприкрытой несколькими тополями. Детская площадка, машины около подъезда. Почти все подъезды — с домофонами. Никита растерянно огляделся. Куда Антипов мог побежать? За спиной послышался топот. Прибежали преторианцы:

— Никита Иваныч, не уйдет, сейчас мы его поймаем, вы пока отдышитесь. — Алексей побежал прямо, Петр — налево. Никита побежал по диагонали прямо к детской площадке. Бабушки, сидевшие на лавочках, в ужасе смотрели на то, что происходит. На железных качелях с сигаретой в зубах раскачивался, видимо, местный король — мальчишка лет пятнадцати. Его люльку мерно толкали двое пацанов лет десяти, и удавалось это им с трудом. В их глазах читалось, что они видели пробегавшего Антипова, и, поскольку Никита бежал прямо на них, в испуге одновременно показали большими пальцами назад, не говоря ни слова. Никита проскочил мимо, бросив на ходу «спасибо». Понятно. Антипов перескочил забор в заднем конце двора. Там были свалены какие-то железные балки, а кирпичная кладка наверху была сильно разрушена. Один прыжок — и Никита перелетел через стену. Приземлился он на Антипова. Тот лежал ничком, выбросив руки в стороны и раскинув ноги. Никита, упав на него, потерял равновесие, рухнул на бок, но, сразу перевернувшись, инстинктивно схватил Антипова за плечо и тут же отдернул руку. Она стала липкой от крови. Никита подскочил и отступил на пару шагов назад. За забором послышался железный грохот и отборный мат, и потом прямо над телом появились две головы — Леха и Петруха. Они посмотрели на Никиту, на Антипова. Больше не последовало ни слова. Никита достал носовой платок и насухо вытер руку.

— Никита Иваныч, вы ему пульс пощупайте, а то он и прикинуться может, — осторожно предложил Алексей.

Никита пришел уже в себя и согласно кивнул головой. Он подошел к лежащему ничком Антипову и перевернул его на спину. Горло бывшего риэлтора было перебито почти пополам. Голова держалась на позвоночнике. Из сонной артерии кровь бьет быстро, и поэтому под головой Антипова было огромное, все увеличивающееся красное пятно. Кровь толчками растекалась снаружи. Это даже не рана — это хирургическая операция с незашитым швом. Никита видел на войне вещи похуже, но он так хотел от них отвыкнуть. Он отошел в сторону и показал преторианцам на тело:

— Обыщите его, ребята, что-то я запыхался.

Петруха с Лехой проворно перепрыгнули через стену, не споткнувшись о тело, в отличие от Никиты, и быстро обыскали его. Нашли только паспорт на имя Антипова Василия Анатольевича.

— Ну, по крайней мере, мы не ошиблись, — подвел итог Никита, — уходим.

Блестяще задуманная операция провалилась. Они засветились. Возвращаться назад через двор, который они пробежали, уже нельзя. Никита огляделся: они были во дворе какого-то то ли заводика, то ли стройуправления, то ли еще чего-нибудь, связанного с техникой. Это хорошо. Отсюда они уйдут незамеченными. Они быстро прошли через пустынный механический двор, заполненный частями машин, механизмов и станков, выбрались на соседнюю улицу, которая была совершенно пуста. Сориентироваться, куда идти, было нетрудно. Через пять минут они добрались до машины и поехали в контору. Все подавленно молчали. Единственная ниточка, которая вела к какому-то призрачному выходу из тоннеля, оборвалась. Никите очень не хотелось еще раз бить головой об стену Митю. Во-первых, это будет непоследовательно, а во-вторых, крайне неприятно признаваться в проигрыше. Антипова убил тот, кто давил на Митю. Но Митя не знает, кто это. Никита вернулся почти туда же, откуда начал. Осознавать это было обидно вдвойне еще и потому, что Никита понимал: побеги он хотя бы на две секунды быстрее, возможно, ничего этого бы не произошло.

* * *

Они приехали в офис. Первое убийство, которого никто из них не совершал, но в котором они все были завязаны, придавило их. Никита ушел, ничего не объясняя — и так все было понятно. Ждать и молчать. Вахтер сразу остановил его:

Вас начальник срочно просит, так и сказал — дело, не терпящее отлагательств.А почему не позвонили? — переспросил Никита.Велено было вас не беспокоить до того, как сами не появитесь.

— Понятно, — бросил Никита и пошел к Позднееву-старшему. В кабинете шефа был и Митя. Никита больше не собирался играть в начальника и подчиненного. Дело зашло слишком далеко. Он встал в проходе, не переступая порог, ожидая реплики от Позднеевых — хоть от папы, хоть от сына. Оба безмолвно пилили его взглядами.

— Может быть, все-таки соизволишь войти, Никита Иванович? — выдавил из себя начальник.

— Вот это мило, уже с отчеством, а всего месяц проработал. Быстро я заработал ваше уважение, Сергей Борисович. Что случилось? Или вам ваш сын нажаловался на самого себя? Рассказал, какие подлости он делал, поведал о планах на будущие подлости, а вы его после этого сразу же простили — ну как же, он ваш сын, я опускаю слова, что приемный, потому что сам без отца рос.

Никита все-таки вошел в кабинет, предупредительно распахнув полы пиджака и показав заткнутый за пояс пистолет.

— В общем, я так решил. Митя — твой бывший друг и мой… — он осекся, — сын. Он покаялся, и мы должны его защитить. Я прошу тебя, чтобы ты это сделал. Отвезешь его в Шереметьево-2 завтра к пяти вечера и посадишь на самолет. Пусть улетает в Лондон, учит английский язык и думает над тем, что он натворил. Хочешь со мной поспорить, Кор — нилов? — Он предупредительно нажал на какую-то кнопку. В кабинет из боковой двери вышло трое молодцов независимого вида с походкой, выдающей их желание подраться.

— Вот что я вам скажу, Сергей Борисович. Не надо мне угрожать, это вас унижает. Ваш сын попал в неприятную историю, и до этой неприятной истории он был моим другом, Пусть его кто-нибудь другой в аэропорт везет, народу тут много.

— Мудак ты, Митя, — все, что смог сказать Сергей Борисович.

Никита вышел, не желая участвовать при окончании этого разговора. Он не хотел присутствовать при современном кон — фликте отцов и детей. У Тургенева сын верил в прогресс и презирал папу за то, что он в прогресс не верит, а ныне папы презирают сыновей за то, что те стали настолько прогрессивными, что перестали понимать, что значит слово «мужчина».

Никита дошел до машины, когда его поймал звонок Сергея Борисовича:

— Корнилов, если сам не хочешь ехать, то отправь с Дмитрием своих бойцов, предварительно проинструктировав. Да, и вот еще что. Звоню я тебе не за этим. В истории с чеченцами, как выяснилось, ты не виноват. Это была их личная разборка по их собственной вине. Повезло тебе, что ты под общий каток не попал.

— Ладно, поймали, Сергей Борисович. Завтра встретимся, но только после того, как я высплюсь. Вы даже не представляете, как мне нравится диктовать условия. Вы это, наверное, уже лет двадцать делаете, а я всего лишь две недели. — И Никита отключил телефон.

По дороге домой он вспомнил, что забыл забрать у тети Маши свой великолепный ужин, и чертыхнулся. Треволнения сегодняшнего дня давали о себе знать — желудок постепенно прилипал к позвоночнику. Он зашел в небольшой продуктовый магазинчик и равнодушно посмотрел на витрины, уставленные колбасами, ветчинами, сырами и йогуртами. Сразу представилась поварешка тети Маши, с хлюпаньем зачерпывавшая густой наваристый борщ и наливавшая его в пакет, шкворчащие на плите жирные сочные стейки, медленно покрывающиеся золотисто-коричневой корочкой. Нет, после таких мыслей покупать какие-нибудь полуфабрикаты просто невыносимо. Обиженный на самого себя, Никита развернулся и вышел, решив, что завтра он первым делом поест от души, а уж потом займется поисками негодяев, преступников и злоумышленников.

Когда он подходил к дому, что-то насторожило его. Окна были привычно темные, но ему показалось, что в гостиной что-то светилось. Это было почти незаметно — два коротких отблеска, а может, ему показалось. Такое впечатление, что кто-то зажег ночник. Никита подошел к двери квартиры и приложил к ней ухо. Нет, ничего расслышать не удалось — у Даши были двойные двери с хорошей звукоизоляцией. Никита достал пистолет, затем ключ. Посчитал про себя до десяти, сделал два быстрых поворота ключом в замке внешней двери, еще два — в замке внутренней двери и, щелкнув предохранителем, ворвался в коридор. Даша в халате шла с подносом из кухни в гостиную. У нее не было времени подумать, что происходит, но среагировала она совершенно правильно: все, что было на подносе, полетело в Никиту, а следом полетел и поднос. Бутылка красного вина, взлетев к потолку, зацепила лампу, и они вместе разбились, осколки стекла, потоки вина — все это обрушилось вниз. Вилка с ножом просвистели рядом с левым ухом Никиты, а тарелка с хорошо прожаренным бифштексом и картофельным пюре прилетела ему прямо в лицо. Затем Даша завизжала и бросилась бежать.

— Даша, Даша, это же я, — закричал Никита вслед, пытаясь освободить глаза от налипшего пюре. Как он не нажал на курок от неожиданности, Никита так и не понял. Из гостиной послышался страшный грохот — Даша с криком рухнула на пол. Видимо, наткнулась на журнальный столик. Все еще полуослепший, Никита вошел в гостиную и повторил:

— Даша, это я. Извини, что напугал тебя.

Даша сидела на полу и, попискивая, терла коленку.

— Это точно ты? — переспросила она.

— Я понимаю. За картофельной косметической маской трудно разглядеть мое лицо, но сейчас я умоюсь, и ты меня узнаешь. Успокойся.

Никита пошел в ванную, хрустя ногами по разбитому стеклу. Даша ошарашенно молчала. Хорошенько умывшись, через минуту он вернулся м тут же спросил в лоб:

— Скажи честно, это был единственный бифштекс?

— Бифштекс не единственный, бутылка вина была единственная, — все еще хныкала Даша. — Я приготовила ему роскошный ужин, мясной, заметь, чего я очень не люблю, — Даша сделала особое ударение на слове мясной, — бутылку прекрасного красного французского вина за страшные деньги купила, думала отпить всего лишь маленький глоточек, а потом, когда ты придешь, допить с тобой все остальное. Вот тебе и сюрприз. — Она обреченно вздохнула.

— Сюрприз здесь только один — ты. Я тебя зачем отсылал?! Чтобы ты мне развязала руки, а теперь ты меня делаешь уязвимым? Поверь мне, все слишком серьезно. — Никита многозначительно постучал пальцем по пистолету, заткнутому за пояс.

— И у меня все слишком серьезно. Мне завтра нужно быть в издательстве. Одна умная голова позвонила мне оттуда и заявила, что в моем детективе это издательство не нуждается, что они ждут от меня очередной любовный роман. Я уже настроилась и написала кое-что, по-моему, неплохо получается. Директор издательства — мямля и размазня, как большинство мужиков, а эта сволочь, которая против моего детектива, — озабоченная баба-неудачница и набитая дура. Она на него давит, но я надавлю посильнее, а понадобится, ей космы выдеру. Я буду бороться за свое творчество. — Даша горделиво расправила плечи.

— Ладно, давай, корми своего мужика, Жанна Д’Арк, — усмехнулся Никита, вынул пистолет из-за пояса, разрядил его, передернул затвор и сделал контрольный сухой щелчок. После этого сел.

— Рад тебя видеть, любимая. Надеялся, что посидишь у мамы хотя бы на два дня подольше. Теперь ты член моей боевой группы. Будешь держать оборону в квартире.

— Договорились.

Даша, вся счастливая оттого, что Никита ругал ее не так долго, с готовностью побежала на кухню, вдруг остановилась, повернулась и сказала, изо всех сил удерживая голос, чтобы не сорваться:

— Произошло ли что-нибудь новенькое, пока меня не было? — прокричала она оттуда, перекрывая грохот посуды.

— Да почти ничего. Одно неудавшееся покушение с применением отравляющих веществ, один предатель и один труп. Покушение я отбил, предатель завтра улетает в Лондон, поскольку ему необходимо отдохнуть, а труп закопать не успел — пришлось бежать.

Даша вынесла из кухни самое большое блюдо, которое было в сервизе. На нем лежали те самые заветные три великолепных стейка и огромная гора картофельного пюре. Рядом стояла тарелочка с зеленым салатом, тарелочка с нарезанным бородинским хлебом, тарелочка с солеными огурчиками и маринованными перчиками и маленький графинчик водки.

— Это спирт разведенный, — беззастенчиво прокомментировала Даша, — что-то хочется мне жестких напитков, да и тебе, я думаю, тоже. Не побежишь же ты сейчас за водкой. А спирт хороший, питьевой, я его в правильной пропорции развела, выпьем по чуть-чуть, а остальное выльем в унитаз.

— Это единственное твое глупое замечание за этот вечер. Я съем все и выпью все, можешь быть уверена. И вообще, знаешь, с того момента, как ты уехал, я ведь ни разу толком не поел, — сказал Никита, яростно работая ложкой и вилкой. Он даже не отреагировал, когда Даша нежно обняла его за плечи. Он продолжал резать и есть, резать и жевать. Даша налила в рюмки созданную ею жидкость, пригубила и скривилась так, как будто выпила жидкость для снятия лака:

— Дикая дрянь, пойду вылью.

Никита молча накрыл горлышко графина рукой:

— После такого количества приключений все, что мне нужно, это по-настоящему дикая дрянь.

Он сказал это несколько резко, Даша тут же отсела в дальний угол дивана, руки на коленках. В дом пришел настоящий мужчина, и это ей нравилось. Никита съел все, что было на этих больших и маленьких тарелочках, собрал посуду и понес в кухню.

— Ты куда отправился? — спросила Даша.

— Посуду помыть, — бесхитростно ответил Никита.

— Вот эти мужчины. Сначала совершат героический поступок, потом влюбят в себя женщину без памяти, потом приходят и наводят свои порядки, женщина, подняв лапки вверх, сдается на милость победителю, а он неожиданно идет мыть посуду. Если ты воин, будь воином до конца, и посуду в этом доме ты мыть не будешь. Хотя, впрочем, ты ее никогда и не мыл. Когда вы, мужики, в конце концов, поймете, что у любой нормальной женщины всего одна задача — найти крепкую спину с ранимой душой. И за такое сочетание любая из нас не то что лак с ногтей отдаст, а даже наденет макси-юбку и откажется от декольте. — Даша вырвала у Никиты стопку тарелок и вышла из комнаты.

Никита, осознав свое собственное определение, задумался и, решив, что в общем-то это справедливо, отправился спать. Даша еще долго намеренно гремела посудой на кухне, проверяя выносливость Никиты, но когда она пришла в спальню, он все-таки не спал… Когда она, пытаясь его не разбудить, пробиралась вдоль стенки, он неожиданно выбросил вперед руки, попытался найти какую-то красивую фразу, не смог и сказал просто:

— Иди ко мне.

Утром он проснулся от очень вкусного запаха. Похоже, Даша хочет создать семью. Никита в три минуты собрался, зашел в ванную, сделал все необходимые процедуры и пришел к Даше на кухню. Она шуровала там вовсю. Зная, что Никита не ест яйца ни в каком виде, она жарила отменные чешские шпикачки, резала сыр и делала салат с тунцом. Никита сел за стол в ожидании. Даша выставила тарелку за тарелкой от дальнего конца стола к ближнему. Каждая тарелка была наполнена красивой едой. Петрушка словно делала небольшое па, а сельдерей, почти падая, гордо отдавал честь. Отдаленно похожая на петрушку киндза гордо крутила усы, намекая вовсю на то, что она грузин. Базилик с тимьяном, отталкивая друг друга, пытались улечься поудобнее, а перчики-чили яростно рвались в атаку. Даша отлично понимала, как наклонить листочки овощей и зелени, как разложить их маринованных собратьев, чтобы создать впечатление. Она понимала это правильно с военной точки зрения.

— Ты мне так и не объяснил, что происходит, — Даша села напротив, приготовившись слушать.

И Никита подробно еще раз рассказал про газовый баллончик в баре, про предателя Митю и про труп Васи по фамилии Антипов.

— История близится к концу, — ответил на ходу Никита, — но я предоставляю тебе дописать развязку. В конце концов, все детективы похожи друг на друга. Когда разберешься со своим издателем, посиди, осмысли, и я уверен, выдашь четкую правильную и прямую как стрела идею, потому что она вертится где-то рядом. Мне кажется, что я уже нашел решение этого ребуса.

Даша была очень заинтригованна. Но Никита приложил палец к губам. Пора было отправляться на проводы бывшего друга.

* * *

Митин самолет вылетал в Лондон вечером, и Леха с Петрухой весь день, бия копытами, бродили перед офисом. Они маялись от безделья. Никита сидел в своем кабинете и обсуждал с Петраковым особенности охоты на российских тараканов.

— Нет против них лучше средства, чем большая толстая книга, — знающе заключил Петраков и добавил:

— Вот я вам скажу, ударил я таракана сборником детективных рассказов — не подействовало, он и его подельники разбежались. А вот толстый том Сервантеса в кожаном переплете подействовал просто убийственно. Не любят тараканы классику.

Наступило время отправлять Митю в аэропорт.

— Это будет боевая операция, — объявил Никита своим помощникам. — То, что Дмитрию Сергеевичу угрожают, ни для кого из вас не секрет. И при всей кажущейся простоте задачи дело очень серьезное. Чем больше самодеятельности, тем меньше у клиента шансов выжить. Смотрите в оба, дистанцию между машинами не нарушать, по приезде в аэропорт — максимальное внимание. Там устроить засаду будет легче всего. Алексей, персонально тебе — постоянная связь со мной.

Вышли отец и сын Позднеевы. Похоже, старик Позднеев решил еще раз показать сыну, что он наказан, заставив самого нести вещи. У Мити на плече висел туго набитый портплед, в руках — небольшой чемодан. Они оба не смотрели в сторону Никиты. Обнялись, попрощались. Митя сел в машину. Кортеж тронулся и через минуту исчез из виду.

Шеф проводил машины взглядом и, заметив Никиту, жестом подозвал его себе.

— Что теперь? Надо эту историю заканчивать. Придумал как? — без тени начальственной нотки спросил он.

Обсуждая с Петраковым тараканьи дела, Никита еще раз прокрутил в голове разработанный накануне план.

— Придумал, Сергей Борисович. Я поеду в тот самый городок Кромы, а вернее, в его окрестности, где восемьдесят лет назад началась вся эта эпопея. У вас я прошу сделать так, чтобы в фирме пошел об этом слушок. Пусть будет известен мой маршрут. Поеду завтра на поезде Москва-Орел, а там на автобусе до Кром. Те, кому надо, получат сигнал к действию. Иначе так и будем блуждать в потемках и могут появиться новые трупы.

— Сколько тебе нужно на это дней? — продолжил Позднеев.

— Точно не скажу, но не больше недели, как мне кажется.

— Алексея с Петром отправить с тобой?

— Нет, ни в коем случае. Три до зубов вооруженных стрелка спугнут кого угодно, к тому же сегодня они оба окончательно засветились и могут мне только помешать. Еще один козырь. Все думают, что после истории с сыном я больше не ваш фаворит и, значит, я беззащитен. Это самый лучший момент сыграть на самоуверенности противника.

— Добро. Не забудь получить суточные и на дополнительные расходы.

Дома Никита объявил о своем отъезде, когда Даша села работать над своим романом.

— Я завтра уезжаю. Эта поездка — единственный способ разгадать весь этот смертельно-исторический ребус. Если я туда не поеду, то тогда каждый день, когда я буду утром уходить на так называемую работу, ты будешь знать о том, что я могу не вернуться совсем.

Все время, пока он говорил, Даша продолжала печатать и не оборачивалась. Видно было только, как вздрагивают ее плечи. Когда Никита закончил свою непростую речь, она повернулась и сказала очень спокойно:

— Дай мне слово, что, когда ты вернешься, мы будем жить с тобой нормальной обывательской жизнью.

— Я даю тебе это слово. Помоги мне в одной вещи, может быть, она защитит меня. — Никита приложил ладони к щекам и похлопал по ним.

Затем карикатурно сымитировал подводку губ и крашение ресниц.

— Помоги мне загримироваться, хотя бы частично. Нужно, чтобы враг не сразу меня обнаружил, а только тогда, когда мне это будет надо.

Даша прикусила нижнюю губу от удивления:

— Загримироваться?! А что, это мысль. Только как я тебя загримирую? Переодену в женщину и сделаю полный макияж?! Но тогда тебе все рано нужно как минимум неделю, чтобы хоть как-то научиться ходить на каблуках.

— Женщина — это чересчур круто, — отмахнулся Никита, — У тебя парик есть?

— Парик есть — длинноволосая блондинка. Ты думаешь, тебе пойдет? Вообще-то мысль неплохая, — прикинула Даша, — серьгу в ухо, волосы собрать на затылке.

— Ага, — продолжил Никита, — Останется только грудь побрить и сделать глубокое декольте.

— Я серьезно, — Даша хлопнула Никиту по руке. Удар получился чувствительным.

— И я серьезно. — Никита потер ушибленную руку, — У меня мысль получше. Ты сможешь подстричь этот парик на мне, сделать обычную мужскую модельную стрижку?

— Слушай, Корнилов, я за этот парик двести пятьдесят долларов заплатила и ношу его только по праздникам, — и ты хочешь, чтобы я его испортила раз и навсегда?! — Даша возмущенно встала и, заложив руки за спину, стала мерить комнату шагами. Прямо настоящая писательница в поисках вдохновения.

— А если не испортить парик, тогда могут испортить меня, — резонно заметил Никита. — И потом, если дело выгорит, я куплю тебе десять новых париков на любой вкус.

— Хорошо, ты меня убедил. — Даша пошла в спальню и долго гремела выдвижными ящиками. Наконец, вернулась в роскошном белокуром парике с золотистым отливом, волосы ниже плеч. В руках — ножницы. Она приняла позу манекенщицы, сделала томный взгляд, подняла глаза к потолку, закинула руку за голову и спросила:

— Ну, как я тебе?

— Полный отпад. Но, честно говоря, я больше люблю коротко стриженных брюнеток. — признался Никита.

— Вот я всегда считала, Корнилов, что ты — нетипичный представитель мужского пола. Мужчины любят полногрудых длинноволосых блондинок, это аксиома, — сказала Даша, снимая парик и натягивая его на голову Никиты. Она выставила перед его лицом большое зеркало:

— Не ценишь блондинок, тогда оцени себя.

На Никиту из зеркала смотрело существо, чем-то похожее на американского рок-н-рольщика шестидесятых годов. Не хватает только пацифистского знака на груди или в ухе. Никита с отвращением отвернулся.

— Да, ты был прав, надо стричь. Длинные волосы тебе не идут. Ну что ж, возьми табуретку, постели перед зеркалом в коридоре газеты, садись и жди меня. А я намочу парик — как это принято делать в парикмахерских. — Она не смогла удер — жаться, и прыснула своим задорным, почти детским смехом, который так любил Никита. Он рассмеялся вместе с ней.

Даша пошла в ванную, а Никита отправился исполнять ее приказание. Он сидел перед зеркалом, рассматривая себя, уже целых пять минут, когда Даша вышла из ванной с влажным париком:

— Извини, что долго, я все думала, какую стрижку тебе сделать. Сам ты пострижен очень коротко, стричь мой парик под твою стрижку не имеет смысла — мне проще покрасить тебя в другой цвет. Я предлагаю тебе на выбор — блондин Аль Пачино, хорошенько обросший Бред Питт или Мел Гибсон в «Смертельном оружии».

— Ну не знаю. Они все парни крутые, — растерянно протянул Никита.

— А я из них люблю только Бреда Питта. Вот под него и буду стричь, — заключила Даша и деловито защелкала ножницами.

Через тридцать минут на голове у Никиты действительно образовалось что-то вроде прически Бреда Питта в «Интервью с вампиром» или «Собственности дьявола». Даша удовлетворенно щелкнула языком:

— Эх, какой талант пропадает. Когда станешь богатым, дашь мне денег, и я открою свою парикмахерскую.

Никите тоже понравилось то, что сделала Даша. Он примерил темные очки и стал абсолютно неузнаваемым. Врагов ждет неприятный сюрприз. Настроение немного повысилось.

Даша повертела его голову вправо, влево, наклонила вперед.

— А парик-то я после тебя не выкину. Такая прическа и мне пойдет, главное, правильно уложить. А завтра я пойду в издательство в другом парике и тоже в темных очках. Кто их знает, может быть, бандиты уже знают меня в лицо. Короче говоря, мы их с тобой завтра на пару надуем.

Еще недавнее понимание грозящей им обоим опасности отступило. Ничто так не помогает женщине прийти в себя, как дамские штучки. Даша с интересом посмотрела на косметический набор, который она принесла с собой, — видимо, прикидывая, что еще можно сделать и с Никитиным лицом. Она вошла во вкус. Но Никита предупреждающим жестом остановил ее визажистский порыв. Сняв парик, он встал и закрыл Дашины губы поцелуем, пока она не успела предложить новые варианты изменения его внешности.

— Все, закончили, отличная работа, завтра еще побреюсь и буду совершенно неузнаваем. Спасибо, любимая, ты мой настоящий ангел-хранитель.

Похвала успокоила Дашу, она решила не продолжать свои эксперименты, но заметила, что небритость Никите очень идет. Так что перед тем, как бриться, пусть он лучше хорошенько подумает. Потом они стали обсуждать, что Никита возьмет себе в дорогу. Странно, но подумать об этом ему до того даже не приходило в голову. Вот что значит практический женский ум.

— Ну, собственно говоря, что мне надо? — потер подбородок Никита. — Пистолет и несессер со всем необходимым, больше ничего.

— Отлично, — возмутилась Даша, — а рубашки, майки, носки и, извините, трусы — это тебе не нужно? Лекарства, опять же, вдруг у тебя там живот схватит или голова заболит, или простынешь — в аптеку у тебя там времени не будет бегать. И пластырь от мозолей — вещь очень необходимая. Так что аптечку я тебе сама соберу и напишу прямо на таблетках, что это и от какой болезни помогает. И несессер я тоже твой сама упакую, а то ты возьмешь одну бритву, зубную щетку и пасту, а надо бы еще шампунь, гель для душа — я думаю, в гостинице там хорошего нету. Там гостиница вообще-то есть?

— Вообще-то должна быть, хотя точно не знаю.

— Это хоть город или деревня?

— Примерно где-то посередине.

— Понятно, будешь действовать практически в полевых условиях. И ты хотел обойтись только пистолетом и несессером?! Хорошо, что я взяла дело в свои руки.

Никита был смущен. Он почувствовал себя, как в детстве, словно бабушка провожала его в пионерский лагерь. Осталось еще мешочек конфет, баночку варенья, пару пачек печенья, банку сгущенки и бутерброды в дорогу. На самом деле он был очень благодарен Даше за такую заботу. Он уже отвык от того, что кто-то о нем заботится, как о ребенке. Только мама — но мама далеко.

— Так, все, отправляйся смотреть телевизор, выпей вина и не мешай мне — я буду тебя собирать. — Даша указующим жестом отправила Никиту на диван. Тот с готовностью профессионального бездельника подчинился. Лучше никогда не мешать женщине проявлять свою любовь, в конце концов, если она соберет ему слишком много, он оставит лишнее в камере хранения вокзала.

— Только, Дашенька, я тебя прошу, не собирай слишком много. Небольшой спортивной сумки через плечо будет достаточно… — Увидев недовольный Дашин взгляд, Никита отправился прочь со словами «Удаляюсь, удаляюсь…»

Она собирала сумку не меньше часа. Потом поставила рядом с диваном гладильную доску, принесла утюг и начала гладить рубашки-поло и майки, напевая себе под нос вагнеровский «Полет валькирий». Никита смотрел телевизор и не говорил ни слова, всем своим видом давая понять, насколько он ценит Дашину заботу. Он видел, что Даша периодически посматривает на него, оценивая, переживает он или нет, что она не дает ему себе помочь. Наконец, ей надоело играть в эту увлекательную игру, она сложила поглаженное белье в сумку поверх кулька с лекарствами и несессера и устало вытерла лоб тыльной стороной руки.

— Уф, вот теперь ты готов, и я спокойна. Пистолет твой чистить не буду — сам почистишь.

Никита достал «макаров», вынул обойму и оттянул спусковую скобу вниз. Отсоединил затвор от рамки и снял со ствола возвратную пружину. В канале ствола были хорошо видны пороховые следы недавних выстрелов. Даша села рядом и с интересом наблюдала за нехитрыми манипуляциями. Никита попросил у Даши масленку для швейной машинки, стальную спицу и кусок ненужной сухой белой тряпки, соорудил мини-банник и прочистил ствол.

Поставив все части на место, он вставил обойму, защелкнул предохранитель, положил пистолет на стол и подвел итог этому вечеру сборов в дальнюю дорогу:

— Все, больше мы ничего сегодня сделать не сможем. Пойдем спать.

* * *

Утром, когда Никита проснулся, Даши уже не было. На столе лежала записка:

«До свидания, любимый, я пошла по делам. Этой ночью ты был просто великолепен, как будто это было у нас в последний раз. Но я уверена, что ты вернешься с победой, невредимый и счастливый, потому что опять увидишь меня. И каждая следующая наша ночь будет такой же. Очень люблю и уже скучаю.

P.S. Ты так и не сказал мне, во сколько ты уезжаешь. Хотела тебя разбудить, да пожалела. Больно сладко ты спал. Не забудь хорошенько подкрепиться перед дорогой».

Никита намеренно не сказал Даше, во сколько уезжает, хотя у него в кармане лежал билет на шестичасовую скоростную электричку до Орла. Тогда бы она обязательно осталась бы дома, и эти веселые суматошные проводы и последовавшая за ними восхитительная ночь превратились бы в тягостное ожидание, в конце которого они бы молча сидели на диване, взявшись за руки, и настроение у нее портилось бы с каждой секундой.

Сейчас же он мог просто расслабиться с книжкой в руках. Ниикта выбрался из постели, дошел до книжной полки и выбрал самую нелюбимую — Джером Клапка Джером «Трое в лодке, не считая собаки». Юмор этой книги ему всегда казался натянутым, искусственным, чересчур английским, но, с другой стороны, перед предстоящей ему дорогой это было самое правильное чтение о дорожных приключениях. Так, с этой книжкой и подносом с огромными бутербродами с ветчиной, маринованными огурчиками, помидорами и майонезом, кувшином кофе и маленькой бутылочкой виски он скоротал день. В четыре тридцать он встал, умылся, побрился, оделся, надел парик и темные очки, взял собранную Дашей сумку, оружие и вышел.

На Курском вокзале он не оглядывался по сторонам, его соглядатаи уже здесь, растворяются в толпе. Поезд «Москва-Орел» готовился к отправлению. Ехать, как уже знал Никита, всего четыре с половиной часа. Недолго и весело. Это он понял, войдя в свой вагон первого класса, понял, что и весело. Под потолком висели телевизоры, вдоль стен вагона шли столики, у каждого — две пары кресел друг напротив друга. Видимо, он был последним — все кресла были уже почти заняты, а в воздухе стоял четкий крепкий запах открытых пивных и водочных бутылок. Никита сел на свое место и закрылся газетой, которую специально для этого и купил. Преследователи должны быть в поезде.

Соседи Никите попались не в меру оживленные. Три человека. На вид — «купи-продай» коммерсанты средней руки, в очередной раз начинающие все сначала после очередного банкротства. Никита заметил, что его парик их насторожил — слишком вольная прическа. Они живо обсуждали какую-то Риту и ее подругу Анжелу, многозначительно недоговаривали, неумело подмигивали друг другу и оглушительно хохотали, не забывая при этом быстро разливать водку по кругу. Никита принял как можно более серьезный вид, чтобы отбить у них всякую охоту предложить ему выпить. Он хотел сохранить голову ясной, хотя отказываться впрямую тоже нельзя — это подозрительно. Но когда попутчики достали вторую бутылку «Юрия Долгорукого», им уже наскучили разговоры между собой и страшно захотелось поговорить с соседом. Разговор начал наиболее трезвый и, похоже, самый главный:

— Парень, выпьешь?

— Выпью, а чего не выпить, — ответил Никита и машинально хотел поправить парик, как каску, но вовремя одумался.

— Так, быстро стакан товарищу. Ты сам-то орловский? — он уверенным движением наполнил пластиковый стаканчик ровно наполовину.

— Да нет, московский. — Никита взял стаканчик. И в этот момент увидел их. Это точно были они. Двое. Возрастом один — лет двадцать пять, второй — старше сорока, а в целом как-то неопределенно. Для легкости наименования Никита сразу решил называть их старший и младший киллер. Они шли друг за другом большими шагами и очень сосредоточенно, старательно изображая, что идут в туалет. При этом внимательно смотрели по сторонам. Никита удовлетворенно отметил про себя, что на нем их взгляд не задержался. У того, что чуть постарше, — виски седые, подбородок волевой, нос немного скошен, почти незаметно — возможно, бывший боксер. Глаза неуловимые, почти бесцветные. У того, что помладше, лицо вытянутое, глаза широко расставленные, курносый нос — без видимых переломов, подпрыгивающая походка крутого пацана, плечи чуть откинуты назад, в уголке рта — еле заметная презрительная складка, наверное, он недавно стал постоянно носить оружие.

— Эй, слышь, парень, мы по следующей пошли. Ты чего тормозишь? — Орловский бизнесмен оторвал Никиту от размышлений и снова сунул ему в руку пластиковый стакан, наполовину наполненный водкой. — Ты извини, что я с тобой так, по-простецки, по-мужицки разговариваю, друзья мои, вишь, заснули.

Один его компаньон свесился за подлокотник, и голова его перегородила проход, сваливаясь все ниже и ниже. Он очнулся, втянул себя назад в кресло, но потом опять шлагбаумом выставил свою голову в проход и начал потихоньку съезжать. Второй занял более удобную позицию — очень высокий, он откинулся назад, удобно положив голову и широко открыв рот, но храпеть не стал, а лишь потихоньку сопел и чуть-чуть всхлипывал.

— Во, видал, друзья? Оптовую партию продукции мы по дешевке сегодня срубили, в Орле и окрестностях толкнем в два раза. То есть все конкретно, ты понял? Я бухать не хотел, в натуре. Вот как на духу. А Андрюха схватил за грудки, он у нас самый начитанный, — он указал на того, кто все время падал в проход, — ему попробуй откажи, и говорит: «Если не обмоем сегодня, не видать нам больше удачи». Я ему хотел сказать, что неделю назад все то же самое было — так же товар добыли, а потом напились, а потом больные этот товар толкали. В общем, слышь, как я с ними работать стал, все время одно и то же. Пьем, как по часам, все удачу боимся упустить. Скажи что-нибудь, московский.

— Значит, того зовут Андрюха, а того, что спит с открытым ртом, зовут как?

— Кирюха.

— А ты?

— Серега.

— Отлично. Так вот, Серега, давай выпьем с тобой и с твоими спящими друзьями за вашу и за мою удачу. Я свою, похоже, только что вычислил.

Никита поднял свой стаканчик.

— Вот это душевно, вот ты, парень, сказал. Прямо… — Серега сжал кулаки, вдохнул и с шумом выдохнул, — прямо… — он пытался помочь себе руками, чтобы объяснить, что там прямо, но не смог. — Ну, в общем, ты понял.

— Я понял. Еще по одной? — Никита видел, что его новый знакомый уже намерен присоединиться к своим спящим друзьям, и достаточно еще пятидесяти грамм, чтобы так и случилось.

— Мы завсегда. — Серега быстро налил себе, уже забыв про Никиту, выпил, сладко потянулся, широко зевнул и привалился к окну. — Ты извини, друг, я немного посплю. Ты тут сам за столом распоряжайся, а я все, в отрубе.

Остаток пути Никита должен был проделать, окруженный храпящими телами. Они были своего рода поясом безопасности, поскольку храпели так грозно, что вряд ли кто-нибудь рискнул бы подойти к их столику. Охотники за Никитой, проходя мимо, даже остановились, увидев это храпящее воинство. Никита тоже прикинулся спящим и негромко на всякий случай всхрапнул. Из-под полуприкрытых век он видел, как они подмигнули друг другу, затем тот, что помоложе, взял со столика бутылку и разлил оставшуюся в ней водку в два стаканчика. Они чокнулись, но пить у столика не стали, и так с наполненными стаканами и ушли. Великолепное самообладание.

Ничего интересного не должно было больше произойти, согласно сценарию. Никита смотрел на пробегающие мимо поля, деревушки и железнодорожные станции и пытался найти между ними различия. Потом и это ему надоело. На счастье, по телевизорам запустили «Иван Васильевич меняет профессию». Никита смеялся от души уже в сотый раз. Кирюха, Андрюха и Серега смеялись вместе с ним во сне, пуская пьяные пузыри.

Фильм закончился ровно во столько же, во сколько поезд прибыл на орловский перрон. Было уже темно. Десять тридцать вечера. Никита выбрался из-за своего пьяного оцепления, безуспешно попытался кого-нибудь разбудить, с трудом вырвал свою сумку из-под сиденья. На сегодня времени для приключений уже не осталось. Дорога была недальняя, но утомительная. И, кроме того, воевать впотьмах Никите очень не хотелось.

Когда он вышел из вагона, на перроне стояли трое «встречающих». Двоих он уже знал — те самые киллеры, что угостились с его стола, а третий показался ему знакомым еще по Москве. Никита был точно не уверен, но что-то неуловимо знакомое было в нем, хотя могло и показаться. Никита неузнанным браво прошествовал мимо, зашел в здание вокзала и спросил, где тут туалет. Туалет был наверху. Никита зашел туда, снял парик, засунул его в сумку и с наслаждением умылся.

Выйдя на привокзальную площадь, он осмотрелся, как бы подставляя себя под лучи прожекторов, чтобы тем, кто его встречает, было его легко узнать. Скорее всего, встречающие с его фотографиями в руках должны прятаться в самых укромных углах привокзальной площади — за елками небольшого сквера, что прямо через дорогу, за колоннами Дома культуры железнодорожника, что дальше, за длинной вереницей скучающих такси. А может быть, кое-кто из них — сами таксисты. Отметив оперативность своего невидимого врага, Никита был готов поверить, что у него уже не меньше сотни платных и добровольных помощников. Сейчас он уже был готов к тому, чтобы они его увидели и узнали. Это будет для них шоком — то, что они не смогли отследить его в поезде.

Из здания вокзала выходила встречавшая его троица. Они, узнав его, опешили и застыли, но буквально на секунду. Мгновенно взяв себя в руки, они разбежались в разные стороны, изображая заинтересованность привокзальными достопримечательностями. Старший быстрым шагом пошел налево, подошел к ларьку с надписью «Аудио-видео» и даже задал продавцу какой-то вопрос. Его длиннолицый напарник бросился вправо и принялся что-то спрашивать у милицейского старшины, мирно помахивавшего своей дубинкой. Тот, который показался Никите знакомым, пошел от безысходности прямо на него. Он был одет в камуфляжную куртку, голубые джинсы и солдатские ботинки. Он промаршировал мимо Никиты почти парадным шагом, изо всех сил изображая удивление и восхищение от столь прекрасного города, который он столь неожиданно увидел.

— Ехать надо? — Никиту отвлек таксист. Он сомневался, нужно Никите ехать или нет, поскольку у того в руках не было больших чемоданов, а только спортивная сумка средних размеров.

— Надо ехать. Гостиница «Русь». — Этот отель, как наиболее приемлемый в Орле, Никита вычислил по Интернету. Окончательно разочарованный в жизни таксист немедленно расцвел. Он не чаял под конец смены найти такого клиента. До гостиницы «Русь» по орловским меркам — VIP-тариф, по цене проезда через весь город. Боец в камуфляжной куртке и голубых джинсах с благодарностью склонил изо всех сил оттопыренное ухо.

Когда такси с Никитой на борту отъехало от привокзальной площади, за ним следом тронулись еще две машины. Они не ехали следом — ведь Никита сам раскрыл место своей ночевки. Дорога заняла чуть больше пяти минут. Когда Никита оформлялся на проживание, следом вошли три уже старых друга, неся паспорта в вытянутых руках.

— Господа, становитесь в очередь, видите, я еще не закончил, — вежливо обозначил полосу отчуждения Никита.

Они тут же стали пихаться между собой, стараясь выстроиться в одну линию. Их суету прервал водитель, который зашел с улицы и очень громко спросил:

— Ну так что, вы этого лоха поймали? Мне где селиться — здесь, или я к другу поеду?

Вся троица начала раскачиваться, как медведи гамми, в одном ритме и с ненавистью цыкать на шофера. Тот как-то быстро сник и почти ползком убежал за стеклянную дверь.

Наконец, оформившись, как положено, Никита отправился в свой номер. Чрезвычайная тройка проводила его пристальными взглядами. Никита ушел вверх по лестнице пешком и, остановившись в пролете, прислушался.

— Извините, пожалуйста, девушка, нам необходимо знать, в каком номере проживает только что поднявшийся наверх гражданин.

— А почему я должна вам говорить? — оскорбилась администраторша.

Пара секунд молчания и шуршание бумаг.

— Все поняла. Четыреста седьмой, одноместный, есть холодильник, телевизор цветной, у кровати в прошлом году постояльцы-гады ножку сломали, но мы ее полностью починили.

— Поселите нас на том же этаже.

Бумажное шуршание… Бормотание… Никита, узнав то, что ему надо, пошел к себе в номер. Когда враг рядом и думает, что инициатива в его руках, можно спать спокойно. Он взял в номер пару пива. Закрыл дверь, оставил ключ в дверях, повернув его на противоход, и пододвинул к двери тумбочку. На всякий случай. Никита и так знал, что его разделают и освежуют только после того, как он дойдет до последней точки. Но военные месяцы сказали свое слово. Баррикада — единственно правильная форма первичной обороны. Этот термин — первичная оборона — Никита придумал сам для себя и всегда заранее вкладывал его в схему, которую, как ему казалось, уже начертили его враги. Сначала сделай насыпь из камней, а потом кричи из-за нее угрозы.

* * *

Никита проснулся. Тумбочка у двери не сдвинулась ни на йоту. Сидя в постели и обняв подушку, уже минут двадцать он наблюдал за дворником, который безо всякого удовольствия исполнял свои профессиональные обязанности. Тот ходил по двору с метлой на плече и злобно пинал мусор, оставленный за ночь беспокойными постояльцами. Больше всего было пивных банок. Пищевая жесть, получив пинок, в бессильной злобе царапала асфальт, пытаясь гордо встать. Стеклянные бутылки, заботливо собранные, бесстыдно хохотали над ней, встав в один ряд на бордюре. Их судьба была уже предопределена. Реинкарнация — новое наполнение. Единственный вопрос — какое пиво зальют на этот раз. Два предпочтительных варианта. Самое плохое пиво — его купят не сразу и поживешь подольше с новой сущностью, но выпьет в итоге какой-нибудь неудачник, а потом еще и шарахнет тобой об асфальт. Самое лучшее, зальют элитное пиво — проживешь недолго, но зато выпьют приличные люди, а потом бабушке отдадут, чтоб сдала для новой реинкарнации. Самая страшная судьба — нальет в тебя воды какая-нибудь девочка-одуванчик и вставит цветочек, и будешь ты стоять на подоконнике среди презренных горшков с кактусами.

Дворник тем временем распинал все, что хотел, и собрал все, что хотел. Раза два ширкнул метлой по асфальту, потом посмотрел наверх, может быть, даже в окно Никиты, смачно плюнул, сунул бутылки в пакет и пошел к зданию городской администрации. Видимо, там — его второй заработок.

Площадь, расстилавшаяся прямо перед окном, была центральной и потому называлась Ленинской. Главным зданием на ней была не гостиница «Русь», а администрация Орловской области. Но Никиту заинтересовало больше другое сооружение — Орловский драматический театр. Когда он изучал хронику Орловско-Кромского сражения, он больше всего внимания уделял деталям. И узнал, что тогда на месте этого театра располагалось Дворянское собрание. Когда корниловцы взяли Орел, они разместили здесь штаб. Это было поздно вечером, а уже ближе к ночи нервический полковник Скоблин, начальник Корниловской дивизии, вышел подышать воздухом и заметил горящие фитили. Большевики, правильно рассудив, перед оставлением города заминировали именно Дворянское собрание, а фитили подожгли специально оставленные агенты. Скоблин, несмотря на свой чин, начал орать во весь голос. Полуголые офицеры повыпрыгивали из окон трехэтажного здания и все остались в живых, что удивительно, поскольку через полминуты Дворянское собрание взлетело на воздух и накрыло их всех градом осколков и волной огня.

Этот утренний осмотр площади напомнил Никите, что тетрадка гражданской войны, в которую он беспрекословно поверил, привела его сюда. Он будет вести свое сражение, в котором у него нет права проиграть. Битва началась.

Вчера в рядах противника произошло некоторое замешательство после столь эффектного появления Никиты на вокзале. Сегодня — вторая часть. Теперь задача — усугубить растерянность противника и окончательно запутать его. Для этого Никита решил хорошенько осмотреть город, побродить по улицам, посетить музеи и прежде всего, тот, в котором есть что-то о гражданской войне, посмотреть панораму Кур — ской битвы, пошататься по магазинам и при этом хорошенько помотать своих преследователей. Чем больше мест он посетит, тем больше вопросов у них возникнет. В итоге его похождения сложатся для них в такой невероятный ребус, что они начнут нервничать и, безусловно, совершат ошибку. Но Никите нужна не тактическая ошибка врага, поскольку за ним следят по его же собственной инициативе, а стратегическая. Не зная, что делать, злоумышленники обратятся за советом к боссу или, по крайней мере, к тому, кто знает абсолютно точно всю суть игры. Главный заказчик остался, конечно же, в Москве, и дергает оттуда за ниточки. Но здесь, в Орле, кто-то должен координировать действия этого бандформирования. Вычислить, кто это и где остановился в Орле, — вот основная задача второго этапа операции под кодовым названием «Красное и белое».

Противник очень силен и не ожидает нападения — в этом его слабость. Те, что ходят по пятам за Никитой — это, ко — нечно, простые пехотинцы, а ему нужен офицер. Только офицер ответит на давно приготовленные Никитой вопросы.

После утреннего туалета Никита, полный сил, вышел из гостиницы на центральную площадь имени Ленина и пошел прямо к пешеходной улице, что спускается к реке Орлик. Еще дома он немного изучил город по карте и Интернету и потому примерно представлял, что и где в Орле расположено. Позади, что-то с независимым видом насвистывая и изображая абсолютную безмятежность, вразвалку следовал один из новых знакомых. В утренней дымке город Никите очень понравился. Полупустой, по сравнению с Москвой, и невысокий, он все-таки не казался провинциальным. Израненный в двух войнах, этот непобежденный город-солдат был полон достоинства. На улице часть мостовой была каменной, наверное, это единственные оставшиеся в городе камни, кото — рые помнят и белых, и красных, и немцев, и советских солдат, которые именно отсюда пошли прямо на Берлин и больше уже не останавливались.

И дома здесь тоже старые, дореволюционные. В городе, когда-то полностью разрушенном войной и застроенном бездарными панельными коробками, они смотрелись так же дорого и достойно, как Парфенон посреди Афин или Колизей посреди Рима. После бесконечной московской толчеи улицы казались пустыми. Да, филерам придется постараться, чтобы целый день выглядеть незамеченными. Тем более, что Никита решил сегодня ходить только пешком.

Спустившись к реке, Никита через мост попал в правобережную часть города. По его предположениям, противник, скорее всего, ждет от него посещений мест, связанных с гражданской войной. Их, Никита точно знал в Орле, всего два: театр рядом с гостиницей и площадь Карла Маркса, которая в девятнадцатом году называлась Гостиная. Корниловская ударная дивизия вошла в город тринадцатого октября девятнадцатого года. Черные колонны шли через Орел по двум направлениям — с востока и юга, и соединились они именно на Гостиной площади. Там тогда стоял маленький гипсовый бюст Карла Маркса. Точно Никита не помнил, где он это прочитал, но один из очевидцев писал, что бюст был похож на маленькую уродливую нахохлившуюся птицу. Корниловцы начали с того, что разбили гипсового Маркса молотками, а потом устроили военный парад. Потом была история со взрывом Дворянского собрания, и штаб они перенесли на эту же площадь во дворец Скоропадских, где сейчас торговофинансовый техникум. Когда корниловцев выдавили из Орла, то в этом доме размещался штаб красной Эстонской дивизии. Через узкую улочку от дома Скоропадских — местный исторический музей. Никита отправился его осматривать. Филер зашел следом.

Зал Гражданской войны был самым бедным. В основном фотографии. Червонные казаки Примакова, латышские стрелки, эстонские стрелки. Белые генералы Деникин, Куте — пов, Скоблин. Корниловцы, марковцы, алексеевцы, дроздов-цы. Листовки, воззвания, приказы, мандаты, карты и настоящий пулемет Максима. Иссиня-черная сталь этой надежной боевой машины от времени потускнела, на щитке были видны следы пулевых попаданий. Старый боец с презрением смотрел на окружавшие его бумажные экспонаты — он единственный здесь был настоящим, его давно не стрелявший ствол все так же гордо задирал нос. Пулемет Никита рассматривал дольше всего. И еще одна вещь привлекла его внимание — копия единственного номера газеты «Орловский вестник», который успели выпустить корниловцы за ту неделю, что удерживали город. Там было написано что-то вроде: «Москва недалеко. Пусть тонкой офицерской цепочкой, но прорвемся…» Не прорвались.

Никита с наслаждением гулял по музейным залам, они все были посвящены Великой Отечественной войне, пристально вглядываясь в фотографии, тщательно рассматривая военные трофеи, и краем глаза наблюдал, как старательно копирует его тот, что следил за ним. Видимо, ему приказали не упускать ни одной детали, и он точно так же, как Никита, старательно нагибался, присматривался и даже оценивающе цокал языком.

Когда Никита вышел из музея, он понял, что в запасе у него не так много ходов. Наверное, теперь, когда все определенные места закончились, стоит перейти на неопределенные. Например, поехать на местное Троицкое кладбище. Скорее всего, там немало могил, связанных с гражданской войной.

Стоп! Вот и отгадка! Никита остановился и вдруг понял, что ему нужно. Он знает часть головоломки. Его враги знают вторую ее часть. Он знает, в каком населенном пункте капитан Корнилов спрятал саквояж с золотом. Его враги знают, скорее всего, точное место и приметы. Но если этот населенный пункт, будь то большой город или захолустная деревушка, что может быть там незыблемым, где можно спрятать нечто, чтобы даже через десять, двадцать, тридцать, сто лет вернуться и забрать это нечто? Что единственное не будут трогать красные там, откуда только что ушли белые? Ответ один. Кладбище. Вот где капитан Корнилов спрятал клад, если он вообще его прятал. И если у преследователей вторая часть головоломки — то есть вырванный из дневника листок, то на нем действительно, как и предполагал Никита, указано точное место. А преследователям нужен населенный пункт. Теперь Никита знал, где устроить засаду и где могут устроить засаду ему.

Запыхавшийся филер выскочил из дверей музея, на лице его было отчаяние. Он уже думал, что упустил объект, но Никита, не замечая его, сидел на ступеньках и размышлял. Облегченно вздохнув, соглядатай прошел вперед и на другой стороне улицы уселся на металлическое ограждение. Затем он кого-то увидел, встал и исчез за домом. Через минуту его место занял «младший киллер». Он ел мороженое и оценивающе рассматривал проходящих мимо девушек.

Придется все-таки сегодня взять такси. Кладбище — вот их главный ориентир. Следовательно, чтобы их окончательно запутать, нужно действительно побродить по Троицкому кладбищу. Никита встал, разогнав окруживших его ноги голубей, и пошел ловить такси. Понимание того, что он почти разгадал столько дней мучивший его ребус, давало ему право на первый настоящий выходной. Жалко, что ему не с кем его провести.

На кладбище он долго ходил меж могилами, рассматривал кресты, памятники, читал надписи, посидел на нескольких лавках. «Младший киллер» с тоской наблюдал за его передвижениями, беспрестанно смотрел на часы и постоянно названивал по мобильному. Он что-то требовал, но каждый раз получал отказ, корчил недовольную рожу и прятал трубку в задний карман. Никита понял, что он на верном пути — кладбище заставляет их нервничать. Он решил его долго не мучить — раз у него сегодня выходной, то и филерам надо его предоставить. Это будет справедливо.

На такси Никита вернулся на площадь имени Ленина и пошел в понравившийся ему утром подвальчик, чтобы отметить в одиночестве долгожданную разгадку. Гнавшийся за ним на другом такси «младший киллер» в бешенстве замотал головой и снова выхватил мобильный. Он что-то долго кричал в трубку, подкрепляя свои слова ударами кулака по воздуху — видимо, он устал и требовал смену. Через пару минут из гостиницы выбежал «старший киллер», и они начали, пританцовывая, фыркать друг на друга. Какие-то киллеры-склочники, а может быть, бездельники. В любом случае младший добился своего — демонстративно сунув руки в карманы, он пошел в гостиницу. Старший плюнул ему вслед и неторопливо направился в сторону Никиты. Убедившись, что все в порядке — хвост на месте и уверен в том, что до сих пор не обнаружен, Никита дошел до подвальчика и остаток вечера провел с бутылкой армянского коньяку и непритязательной, но здоровой на вкус закуской. Подвальчик был совсем крохотный — всего несколько столов и барная стойка, так что «старший киллер» чувствовал себя крайне неуютно — ему некуда было спрятаться. С тоской он пил разливное пиво из большого бокала и пытался сосредоточить на чем-нибудь взгляд. Но телевизора в баре не было, барменша была на редкость уродлива, меню он быстро изучил вдоль и поперек, поэтому его взгляд, помимо его воли, постоянно сползал на объект слежки. Догадался бы взять газету, что ли. К счастью, Никита сидел к нему спиной и видел его отражение в начищенной стальной салфетнице. Он намеренно сел именно так, спиной к входу, чтобы они случайно не столкнулись глазами. Никита и так уже играл на грани, и любое явное свидетельство того, что он понимает, что за ним идет слежка, обратится против него.

Плотно поев и допив коньяк, Никита с сожалением ощутил, что не пьян. Чуть шумело в голове и кровь побежала чуть быстрей, не более того. Добавить бы еще, но Никита и так уже нарушил данное однажды самому себе слово не пить в одиночестве. Тем не менее, изображая сильное подпитие, он заплетающимся языком позвал официантку и залихватски бросил деньги на стол со словами: «Сдачи не надо». Резко встал, опрокинув стул, и, шатаясь, как моряк на суше, проследовал мимо закрывшегося пивной кружкой шпиона. Лестницу, ведущую из подвальчика на улицу, действительно пришлось преодолеть с некоторым трудом — все-таки коньяк в крови дал о себе знать.

Небо над Орлом было почти черным и низким-низким. Никита никогда не мог понять этот феномен — почему, чем в городе дома ниже, тем ближе небо, и чем выше, тем дальше? Как будто московские высотки изо всех сил отталкивают от себя небеса. Почему на Кавказе, когда летней ночью он лежал на земле, он мог дотянуться до звезд рукой, а в городе он их совсем не может разглядеть?

У него пропало всякое желание водить и дальше преследователей за нос. Хотелось спать. Наутро необходимо иметь свежую голову. Завтра — генеральное сражение. Но перед тем, как вступить в это сражение, нужно сделать еще кое-что — подбросить простреленный планшет во вражеский окоп с подробным, но фальшивым планом будущей битвы.

Добравшись до своего этажа в гостинице, он долго ковырялся ключом в замке и не мог открыть дверь. Мешая опьянение с игрой, Никита не справился с замком, привалился к стене рядом с дверью и тут же съехал вдоль нее на пол. Осмотрелся по сторонам — в дальнем конце коридора стали выглядывать из номеров любопытные. Возможно, среди них и нужные ему люди. Усугубляя ситуацию, Никита, закрыв глаза и отбивая ритм кулаком по полу, в полный голос запел:

— По полю танки грохотали, солдаты шли в последний бой, а молодого командира несли с разбитой головой…

— Братан, — донеслось с верхнего этажа через лестничный пролет, и на самом деле пьяный, без всякого кривляния голос, грянул в поддержку,

— По танку грохнула болванка, погиб наш славный экипаж…

Потом послышался грохот, песня оборвалась и сменилась неясными всхлипами и криками. Видимо, певец кубарем летел вниз, считая ступеньки, чтобы успеть к последнему куплету. На импровизированной эстрадной площадке появилась консьержка — бесформенная женщина лет то ли тридцати, то ли пятидесяти, с красным то ли от ожирения, то ли от дешевого вина лицом и, всплескивая руками, начала картинно причитать:

— Ай, божечки, набрался, что в номер попасть не может. Ты думаешь, мне охота тут с тобой возиться? Вот наряд вызову, они тебя вмиг приструнят.

Никита, пьяно сдвинув брови и скривив рот, недоуменно спросил:

— Наряд? Я же ничего не сломал.

Консьержка немного осеклась. Действительно, ничего не сломал. Но заложенная годами схема поведения взяла свое:

— Не сломал, так сломаешь. Знаю я вас. — Она осторожно пихнула его носком туфли, видимо, изображая бурю возмущения.

— Мамаша!!! — Никита поднялся спиной вдоль стены и широким захватом приобнял консьержку. Та испуганно содрогнулась, но вырваться не решилась.

— Мамаша, я же ведь ничего не сломал, ничего плохого не сделал, а пью я потому, что настроение у меня хорошее. А знаешь, почему настроение у меня хорошее? — Никита чуть не ткнул консьержке указательным пальцем в глаз. Палец задержал свое движение, и глаза консьержки от испуга съехались в одну точку на кончике пальца.

— Потому что завтра я буду очень богатым. Понимаешь, не просто богатым, а очень, очень и очень богатым. Потому что я узнал кое-что важное, чего не знают другие, а очень хотят знать. И это настолько важно, что они, ну то есть те, кто хотят это узнать, даже не представляют, насколько это важно. Важнее всех важных!!! И когда завтра поздно вечером я вернусь, уже очень богатым, то я, мамаша, куплю тебе отдельную гостиницу, где у тебя не будет постояльцев, а только пылесосы и стиральные машины. И один робот-надзиратель Р-2. Все они будут тебе подчиняться, не будут бить стекла и не будут ломать двери. И гостиницу назовем «Мест нет», а бар при ней — «Пиво только для членов профсоюза».

Никита широко повел рукой, открывая перед консьержкой безграничные перспективы. Она сжалась окончательно, ожидая самого худшего — разгрома заветного шкафчика с «Кока-колой» и «Фантой», откуда она черпает свой дополнительный приработок.

С верхнего этажа наконец долетел бэк-вокал. Было видно, что это далось ему с трудом. Цепляясь за стену, вокалист встал на ноги и прошел, не разбирая дороги, мимо Никиты с консьержкой. Он их уже не узнавал.

— Во, мамаш, видала? А ты на меня нападаешь. Этот товарищ поопаснее-то будет. — Никита проводил взглядом уходящего в никуда несостоявшегося члена дуэта. Тот шел мимо выглядывавших из своих номеров знакомых лиц. Похоже, что его слова о будущем богатстве были услышаны.

— Прав ты, сынок, ох как прав. Уж его-то, голубчика, я точно прищучу.

Никита приподнял руку, отпуская плечо консьержки, и та немедленно ринулась в свою каморку к телефону. Она нашла своего врага на этот вечер, и он ответит ей за все. Никита уже уверенным движением вставил ключ в замок и открыл дверь.

Теперь он мог поспать по-настоящему. А у врагов сегодня — бессонная ночь. Они услышали о том, что Никита нашел некое осязаемое богатство. Другие слова не произвели бы должного впечатления — «нечто», «что-нибудь», «деньги», «клад» и даже «будущее»… «Богатство» — вот то сказочное слово, которое, произнесенное с должным убеждением, звучит как проповедь, как призыв к действию, как заклинание.

Теперь выход у них только один: ежесекундно отслеживать Никиту, выйти за ним на то место, где он изобразит живейший интерес, и перехватить его на этом самом месте. Дилемма. С одной стороны, еще сегодня утром Никита ставил себе более упрощенную задачу — просто захватить одного из главных в этой банде. Но теперь он понял, что можно подстрелить и второго зайца — найти клад, на который они друг друга выведут одновременно, это абсолютно очевидно. Инстинкт охотника взял верх. Загвоздка в одном — им известны приметы, которых не знает Никита, но они не знают место, известное только ему. И он знает, где это кладбище, а они — где именно на этом кладбище лежит то, что им всем нужно. Завтрашний день покажет, достигла ли сегодняшняя разведка боем Никиты своей цели.

За дверью вовсю гремела песня о расстрелянном советском танке. Милицейский наряд вязал пьяного певца. Парень, который так рвался допеть с Никитой эту песню, не сдавался. Его отчаянные крики граничили с самодовольством:

— Что, взяли, менты позорные?!. Да я сам вам сдался!.. Как я вообще на этом этаже оказался?.. Да руки не крутите-то козлы!.. Иду уже, иду… Вашу мамашу, кто-то же здесь пел!.. Ну все, иду, иду.

Никите очень хотелось выйти и спасти случайного бедолагу, который был совершенно не при чем. Но с другой стороны, как только этот певец придет в себя, он расплатится с милицией и те его отпустят. А если нет, то завтра вечером вытащит его Никита. В конце концов, сам того не желая, он ему сильно помог.

* * *

Никита проснулся из-за того, что солнце было прямо в окно. Подъем. Никита с наслаждением вытянулся в кровати. Номер был настолько лилипутским, что кровать примыкала прямо к окну. Никита выставил усталые ступни на подоконник и с удовольствием размял пальцы ног под утренним ветерком. Далее взял телефонную трубку и вызвал такси. Место, до которого он собрался ехать, не просто удивило диспетчера. Она посчитала своим долгом добавить:

— Так туда же никто никогда не ездил!

Закромский Хутор — в девятнадцатом году был одним из многих хуторов, окружавших Кромы, а теперь — скорее небольшая деревня километрах в пятидесяти от Орла по южному направлению, — вот какую точку назначения Никита определил таксисту. Эта географическая точка на карте станет конечной, если там есть кладбище.

Между Орлом и Закромским Хутором много населенных пунктов, но поселок городского типа Кромы — это не населенный пункт. Это бывшее поле боя. Никита столько раз читал про Кромы и представлял их каким-то литературным мемуарным местом, где закостенела гражданская война. Как будто там остановилась, не добежав до Москвы белая волна и, разбившись о всеобщее непонимание, отхлынула на Дон и Кубань. Исторический водораздел, не замечаемый своими собственными жителями. Все этим мысли пришли Никите в голову, когда они проезжали единственный в Кромах автодорожный мост. Похоже, это была та самая переправа, которую описывал в своем дневнике капитан Корнилов. Через этот мост через речку Недну марковцы вошли в Кромы, и по нему же отступали. Как тогда было все просто. На противоположной стороне моста Никита попросил шофера остановиться. Он вышел на дорогу. Дорога — одновременно трасса Моск-ва-Симферополь и центральная улица Кром имени Карла Маркса. Набитый до отказа «Шевроле-Субурбан» преследователей остановился на другой стороне моста. Это не машина, это танк. Противники решили играть по-серьезному.

Странное ощущение захватило его — как будто он был здесь когда-то. Стоя около парапета, он видел призрачные бегущие в атаку навстречу друг другу цепи. Одинаковые серые цвета с небольшим вкраплением черного налетали друг на друга, сшибались и мешались в водовороте ненависти. Белые продвигались справа от него, и Никита слышал их мерный шаг. Навстречу выходили красные, и Никита чувствовал их неуверенность, за секунды перерастающую в ярость. С двух высоток над рекой, не прекращая, строчили красные пулеметы. Белые в черных и серых шинелях карабкались по склизком осеннему речному откосу и падали… Они дошли. Пулеметы захлебнулись. Меньше чем через сутки с противоположного откоса били белые пулеметы, и скользящие по этому же склону наступающие красногвардейцы падали под пулеметными очередями.

Никита сел в машину и сказал ехать дальше.

Кромы. До семнадцатого года этот поселок городского типа был городом, по упоминаниям в летописи на год старше, чем Москва. К девятнадцатому году Кромы захирели окончательно, население в нем было меньше пяти тысяч. Никита пытался рассмотреть, проезжая через Кромы, что-нибудь из того, что описывал капитан Корнилов. Ничего с тех пор не осталось. Неуклюжие хрущевские и брежневские двухэтажки заняли круговую оборону. И тем не менее, насколько знал Никита, кое-что осталось. Глава Администрации Кромского района и его помощники сидят в бывшем здании Дворянского собрания города Кромы. А вокруг него — последние оставшиеся в Кромах здания, построенные до семнадцатого года. В одном — поселковый Совет, в другом — военкомат, в третьем — милиция и в четвертом — региональное отделение компартии. Когда-то в России строили на века, для любой власти. И власть до сих пор предпочитает именно эти постройки.

— Тебе, братан, с какой стороны к Закромскому Хутору заехать — с Московской или с прямой? — таксист изо всех сил старался показаться компетентным и срезать чуть больше денег.

Никите денег было не жалко, но он точно знал, с какой стороны ему надо было подъехать. С Московской. Закромский Хутор тянется вдоль Московской трассы. Кладбище с северной стороны. Все это он выучил по карте.

Восемь километров от Кром до Хутора черный контур «шевроле» неотступно держался рамок зеркала заднего вида. Расплачиваясь, Никита примерно на минуту оторвал от него взгляд и затем увидел лишь пустую дорогу.

Он был один посреди трассы, которая хорошо просматривалась и в сторону Москвы, и в сторону Курска. Вряд ли на кладбище его ждет засада — скорее всего, их машина стоит где-нибудь за лесополосой, и они по мобильным телефонам получают инструкции, как действовать дальше. Момент действительно деликатный — если у них есть на руках какие-нибудь приметы, то, безусловно, их набором обладает только старший в этой банде, облеченный доверием главного злодея. Если атаман базируется в Орле, то ему потребуется время. чтобы приехать, а пока… что же они предпримут пока?.. Ответ нашелся быстро — из леска, закрывающего дорогу на Кромы по хорошо протоптанной через поле тропинке к Ху — тору очень быстрым шагом шел человек, явно не местный. Походка была быстрая, деловая, выдававшая жителя большого города. Конечно, это мог быть кто-нибудь из Орла, приехавший к родственникам в деревню, но сегодня лучше не полагаться на совпадения.

Никита сошел с трассы, свернул направо и вошел в деревню. Перед ним лежала центральная улица, и, насколько он знал подобные населенные пункты, она же и единственная.

Вдоль нее тянулись добротные недорогие деревянные дома, свидетельствующие о том, что при советской власти у местного совхоза дела шли совсем не плохо. Зажиточная деревня. Никита повеселила местная однообразная мода — большинство домов выкрашены либо в желтый с добавлением синего, либо в синий с добавлением желтого цвета, а в каждом дворе, почти полностью занятом огородом, на самом видном месте обязательно возвышался вход в погреб, очень похожий на вход в бомбоубежище. Никита намеренно прошел всю деревню с одного конца на другой, чтобы сориентироваться на местности. Кладбище он увидел буквально через двести метров справа от себя, когда шел через деревню. Оно почти примыкало к домам, и подходы к нему просматривались со всех сторон. Вокруг почти не было деревьев. Очень удобная позиция.

Людей было очень мало. Наверное, работают. Две чинные бабушки сидели на грубо сколоченной лавке у забора и скучали. Появление Никиты внесло оживление в их привычный отдых — как только он прошел мимо, они начали бурно обсуждать его, решая, чей он родственник, «то ли внук Акимовны, то ли правнук Петровны». Ничего, бабуси, вы даже не знаете, насколько оживленной станет ваша деревушка в ближайшие несколько часов. Никита почувствовал себя разрушителем миров, предвестником беды и создателем новой действительности. Эти люди живут здесь много лет, и их предки жили здесь много лет, и предки их предков жили здесь много лет, и много лет ничего здесь не происходит, и много лет время течет здесь чуть медленнее, чем положено. За последнее столетие сюда один раз ворвалась гражданская война, и один раз — Великая

Отечественная. Между ними и после них ничего не происходило. И тут появляется он, а за ним появляются его враги, и никто сейчас не знает, чем это закончится.

Другой конец деревни вывел Никиту снова на московскую трассу. Перпендикулярно магистрали шел глубокий овраг. На противоположной стороне оврага так же вдаль уходили домики, но они казались более разбросанными. Там такой четкой прямой улицы не было. Того, что деревня разделена фактически на две части, Никита, конечно же, не мог предположить. Вполне возможно, что и кладбища здесь два. Но это только ему на руку — наседающая на пятки братва еще больше запутается, а у него будет больше времени, чтобы сориентироваться. Никита развернулся и пошел назад. Проходя мимо уже знакомых бабушек, Никита остановился, повернулся к ним и спросил как можно вежливее:

— Простите, что беспокою, у вас здесь одно кладбище?

Только в следующий момент Никита понял, что и у кого он спросил. Усталость последних нескольких дней и восхитительное майское утро сыграли с ним злую шутку. Он на секунду выпустил ситуацию из-под контроля, и, сам того не желая, обидел посторонних почтенных бабушек.

— Да кладбище у нас, сынок, одно. Спокон веку здесь стоит. Ты ж мимо него пройти был должен. Хотя… — бабушка в сиреневом платочке с жалостью посмотрела на Никиту снизу вверх, — у вас там, в городе, все здрением страдают, вот ты и пропустил его. Иди назад куда шел, да повнимательнее по левую руку смотри. Как из деревни выходить будешь, так погост здешний и увидишь.

Никита зря волновался. Его бестактный вопрос не произвел никакого впечатления на старушек. Там, где живешь без всякой суеты, ощущение неизбежной смерти приходит вовремя и без всяких неожиданностей. Человек однажды понимает, что скоро его черед, и потом продолжает просто жить. Его больше не пугает неизвестность.

Бабушка в белом платочке коротко перебила подругу:

— Говорила тебе, нездешний он. А ты — Акимовны внук, Акимовны внук…

— А ты — Петровны правнук, Петровны правнук, — передразнила бабушка в сиреневом платочке.

— Спасибо, — Никита не нашел ничего лучше, как поклониться.

Невозмутимые бабушки внушили ему очень большое уважение.

Через пять минут он уже был на кладбище. У него не было величины и границ — оно было частью деревни. Слева от оврага его прикрывала небольшая цепочка деревьев, впереди и справа — еще несколько деревьев и большое заросшее невысокой, но очень густой травой, поле. В разные стороны от кладбища разбегался по меньшей мере десяток хорошо протоптанных тропинок. Посредине — похожее на взрыв дерево. Ствол его казался пустым, словно когда-то прямо в середину него ударил снаряд и разбросал огромные толстые ветви в стороны. Ствол казался полым и мертвым, а ветви были полны жизни. Они сами были похожи на причудливые изогнутые деревья без корней, скрепленные мертвым, выдолбленным войной стволом. Только оно цепляло глаз. Если это примета, то слишком явная, однако только у явных примет есть преимущество перед временем.

Перекрестившись, Никита аккуратно пошел между могил. Очень много одинаковых фамилий на надгробиях — настоящий деревенский погост: Цукановы, Швецовы, Сухоруковы, Пятины… Самые старые могилы с датами — послевоенные, и очень много железных, покрытых облупившейся голубой краской безымянных крестов. Может быть, они времен гражданской войны, может быть, и нет. Выяснят это преследователи, если смогут. Одна могила его сильно кольнула. Маленький, плоский, зеленого цвета, почти ушедший в землю железный памятник со звездой, на котором было написано «Здесь похоронены офицер и красноармеец (имена не известны), погибшие летом 1943 при освобождении Закромского Ху — тора». Он почувствовал себя мародером. Не то это место для сведения счетов, но теперь уже поздно что-то изменить.

На одной из скамеек внутри могильной оградки сидел «младший киллер». Он бежал по тропинке, когда Никита вышел из такси. На его курносом, мало что выражавшем, лице было хорошо написано, что он не местный и что присел на скамейку, чтобы обмануть Никиту.

Никите тоже пришлось сымитировать посещение погоста с определенной целью, как будто у него здесь родственники. Не мог же он изобразить из себя туриста, осматривающего достопримечательности. Он неопределенно постоял между двумя могилами, склонив голову, но не пытаясь даже прочитать имена на их надгробиях. Дерево-взрыв — наиболее понятная привязка к местности, наводящая на правильные мысли. Никита остановился перед ним, присел, потрогал рукой торчащие из земли узловатые корни, встал и постучал кулаком по пустому стволу. Потом понимающе кивнул головой. И быстро пошел к выходу. Младший, что сидел на лавочке, поднялся за ним следом.

Место встречи определено обеими сторонами конфликта. Теперь осталось решить для себя две проблемы: когда они придут к предполагаемому месту спрятанного сокровища и где до этого времени находиться Никите. Ответ на первый вопрос: они придут, скорее всего, рано-рано утром, на самом рассвете, в четыре-пять утра — это лучшая тактика для быстрого и безболезненного налета в индейском стиле. Кладбище граничит с главной деревенской улицей — никаких раскопок здесь днем, вечером и даже ночью устроить не удастся. Слишком видное место. Выход у них один — предрассветная атака. Перед рассветом самый крепкий, а на войне самый предательский, сон. Если кто из местных жителей и проснется, услышав подозрительные звуки скрежещущих лопат и ссыпаемой земли, пересыпанных глухими ругательствами, доносящиеся с погоста, то вряд ли пойдет проверять, привидения это или какие-то заезжие злоумышленники. Подумает, что это сон или что так и надо. И все же Никита надеялся, что они появятся раньше. Как-то не верилось, что все зайдет так далеко. По крайней мере, они должны провести полную рекогносцировку на кладбище и в деревне, чтобы ночью не путаться впотьмах, если только у них нет в запасе какого-нибудь «светового варианта», который Никита не предусмотрел.

Тем не менее, Никита решил, что для него будет практичнее подождать, залегши в той густой траве, что справа от кладбища, до самого утра, потому что, в конце концов, он может и ошибаться, а промахнуться он не имеет права. Глав — ное, самому не заснуть. Чистый деревенский воздух действует на горожанина лучше любого наркоза. Но все это правильнее будет сделать вечером, а майские ночи короткие, так что световой день уйдет не скоро. Когда будет смеркаться, Никита вернется на кладбище, а до этого стоит хорошенько поесть в придорожном кафе, что рядом с заколоченным постом ГИБДД на выезде из деревни, и пообщаться с местным населением, поискать, на всякий случай, опровержение собственным догадкам. Это всегда полезно.

В кафе Никита, взяв борщ, пельмени и два пива, занял очень удобную позицию около большого, наполовину занавешенного окна. Отсюда был прекрасно виден въезд в деревню, а то, что соискатели клада появятся с этой стороны, было нетрудно предугадать.

Как школьник в последний месяц последней четверти учебного года, Никита сидел за столом-партой, накрытой дешевой клеенчатой скатертью, и представлял, как он прекрасно провел бы этот великолепный солнечный день вместе с Дашей. В кафе зашел милиционер, старший лейтенант лет пятидесяти, и попросил сигарет. Пока хозяйка отсчитывала сдачу, он пристально рассматривал Никиту, но ничего не спросил и вышел. Что ж, такая бдительность Никите только на руку.

Прошел час. Никита давным-давно уже все съел и мучительно старался пить как можно медленнее вторую бутылку пива. Он сладко зевнул прямо в окно, не прикрыв рот. Надвигалась всепобеждающая деревенская сиеста. Она изо всех сил давила Никите на плечи. Отчаянно хотелось сложить руки на столе, положить на них голову и заснуть до самого заката.

За окном проехал сонный мотоцикл с засыпающим милиционером. На спиленном пне у перекрестка лежал здоровенный зеленоглазый серый кот, свесив вниз одну переднюю и одну заднюю лапы. Мимо шла хорошо откормленная хозяйская дворняга, остановилась на секунду рядом с котом, понюхала его переднюю лапу и не издала ни звука. Кот безучастно смотрел мимо собаки. Стайка гусей переходила дорогу медленным шагом возвращающихся из похода солдат. Из глубины деревни показался с натугой пыхающий дымком трактор, но гуси не поторопились. Они устало пересекли дорогу и скрылись в кустах, а он все дымил вдалеке, не в силах добраться до перекрестка. Из трактора выскочил мужик в кепке и клетчатой рубахе навыпуск. Он сел на скамейку, достал пачку сигарет, ловким ударом ладони выбил папиросу, прикурил и с наслаждением затянулся. Трактор с невыключенным двигателем продолжал пыхтеть рядом.

Никита понял, что если немедленно чем-нибудь не займется, то уснет сейчас прямо здесь, за столом. Он встал и направился к стойке, чтобы расплатиться. Хозяйка — дородная дама возраста примерно того же, как и заходивший недавно милиционер, с крашенными хной волосами и коричневой бородавкой средних размеров на лбу, сидя спала, подперев голову рукой, за крытым потертой клеенкой столиком позади барной стойки.

— Мамаша, вы деньги возьмите, а то ведь я ухожу. Самое время для шопинга и осмотра местных достопримечательностей. Сдачи не надо.

Никита положил деньги на стойку и пошел к выходу.

— Это где же ты тут, сынок, примечательности видел? Тут всех примечательностей — я со своей столовой и сосед мой, гриб-боровик, Тимофей Васильич. Только я примечательность современная, а он — примечательность древняя.

Полусонная хозяйка возвысилась над стойкой и безучастно стала рассматривать оставленные Никитой купюры. Она, видимо, привыкшая общаться с проезжавшими мимо автолюбителями, никогда не начинала разговор первой, но научилась цепляться за конец фразы и вызывать клиента на разговор. Скучно целый день сидеть за стойкой.

— А вас как зовут? — решил быть дружелюбным Никита.

— Антонина Петровна. — Всякая сонливость тут же слетела с нее. Перед Никитой была уже другая женщина — бодрая, вертлявая, кокетливая, готовая к безумствам. Она вынула из кармана оставленные им купюры и пересчитала их еще раз — наверное, чтобы сосредоточиться.

— В гости к кому из наших приехали, да не застали? Вы ж не на машине, барсетки-то у вас нет.

— Вы проницательны, Антонина Петровна. — Никита уже понял, с кого он начнет опрос населения. — Я тут в Кромах остановился, историю гражданской войны изучаю. Бои у вас когда-то здесь серьезные были.

— Да, бои здесь достопримечательные были. — Антонина Петровна проворно налила пятьдесят грамм «столичной» водки и так же проворно опрокинула стопку в себя.

— Я-то всю жизнь здесь прожила, и от бабушки своей слышала. А дедушки-то у бабушки не было, когда я росла.

Дедушку штыком к забору прикололи, как бабушка рассказывала. А вот кто — она и не знала. Может, красные, может, белые… Дедушка, Гаврила Потапович, царствие ему небесное, за месяц до того в армию записался, но только вот в красную или белую, бабушка тоже не поняла. И пришел он с этой армией наш Закромский Хутор отбивать. Тут вот его у забора и прикололи. А кто, бабушка так и не поняла. Может, красные, а может, белые.

Краткое описание бессмысленности гражданской войны устами Антонины Петровны понравилось Никите. Он на секунду представил, как Антонина Петровна опишет возможные будущие события. «Хороший был паренек, интеллигентный, говорили мы с ним много о разном. Не курил, кстати», — это про Никиту. «А те ребята были культурные, уважительные, все Антонина Петровна, Антонина Петровна, про кладбище больше всего интересовались», — это про остальных участников современной трактовки «Острова сокровищ».

«Перестреляли друг друга сердешные, у меня на глазах. Чего хотели, чего искали, я так, честно, и не поняла», — это эпилог ее будущего красочного рассказа.

Никита сунул без разрешения хозяйки руку за стойку, достал рюмку и выразительно показал на ее дно:

— Наливай, Антонина Петровна, я угощаю. Что это за Тимофей Васильевич, которого ты сравнила с собой? Он что, на самом деле такой древний?

Хозяйка, профессионально подхватив рюмку, чокнулась с Никитой и продолжила рассказ.

— Тимофей Васильевич — человек почтенный. Его не только в нашей деревне уважают, а вся округа по-серьезному почитает. Он знаешь, какой? Взглянет — как срубит. Помню, раз мальчишки наши ему, года два назад, шутиху вашу городскую, хлопушку, короче говоря, во двор бросили, а он в тот момент во дворе сидел. Сгорбленный, ссохшийся — ну гриб-боровик, одно слово, так он как рявкнул командным голосом на всю деревню: «Стоять! Ко мне! Огонь потушить! Исполнять приказание!» Так пацаны до этой хлопушки добежали до того, как она взорвалась. Загасили и рады были, что живыми ушли. Железный человек. Уж не знаю, откуда он в нашей деревне взялся и сколько ему лет, но бабушка моя, Капитолина Агафоновна, царствие ей небесное, его еще с двадцатых годов у нас здесь помнила. И главное, она про него всегда говорила, что он праведный был и справедливый. А дядя мой по бабушке, Серафим Агафонович, царствие ему небесное, вместе с дедом этим хутор наш от фашистов отбивал и до Берлина с ним дошел. Так, когда они в МТС оба шоферами работали, он к нему иначе как на вы не обращался. И директор совхоза к Тимофею Васильевичу за советом ездил. На должность его сколько звали, так он ни разу и не пошел.

Никита заслушался рассказом Антонины Петровны и понял, что Тимофей Васильевич — тот самый человек, с которым ему стоит пообщаться. Заочно этот человек ему уже очень понравился. Но перед тем, как уйти, Никита решил облачить доверием Антонину Петровну.

— Тетя Тоня, мне помощь нужна. — Никита на всякий случай выложил на стойку четыре пятисотрублевых банкноты. — Тут у нас небольшая конкуренция в смысле добычи научных данных. Через час-другой могут появиться конкуренты мои, тоже историки, так ты им о том, что я пошел к Тимофею Васильевичу, ничего не говори. Я, теть Тонь, не могу объяснить, что я хороший историк, а они плохие. Ты мне просто поверь. Я пошел, а ты решай, как поступить. И напоследок — ты где живешь?

Тетя Тоня, немного ошарашенная Никитиным спичем и выложенными деньгами, пыталась собраться с мыслями:

— А ты зачем спросил? Неужто знаешь, что у меня младшая Верка на выданье?

— Да затем я тебя спросил, тетя Тоня, что Тимофей Васильевич твой сосед. Так он справа или слева от тебя живет? — Никита уже стоял в дверях.

— Слева, — облегченно выдохнула Антонина Петровна, поняв, что на дочку ее никто не посягает. — Дойдешь до противоположного конца деревни, справа — третий дом от последнего. Там Тимофей Васильевич и живет. Но имей в виду, что плохого нашему деду сделаешь — я на тебя всю деревню натравлю. Касательно твоей просьбы — все выполню. Но и ты не обмани.

— Отлично. Когда они приедут, ты и так все поймешь. А если поймешь правильно, пошли к Тимофею Васильевичу гонца с вестью, если гонец будет под рукой. — Никита закрыл дверь, совершенно не надеясь на то, что Антонина Петровна будет помнить его указания хотя бы в течение часа.

Через пять минут он уже стоял около не самого большого дома в этой деревне, но с самым большим палисадом. Забор разительно отличался от соседних. Он был деревянный. Не резной, без особых причуд, но его сколоченная лет тридцать назад параллельно-перпендикулярная древесина была более убедительна, чем железная решетка соседнего двора. У этой древесины было огромное преимущество: ее уважал хозяин — он покрыл давным-давно ее лаком, который держался цепко и не собирался облупляться. А железные пруты соседнего забора проржавели без хозяйской ласки в первый год своей жизни вдали от железобетонной поддержки больших городов.

Злых собак во дворе не было. Никита осторожно открыл калитку и вошел во двор. Он остановился на узкой бетонной дорожке, словно ожидая реакции на вторжение. Ничего. Из соседнего двора, пытаясь разгрызть железные прутья, к нему рвался уставший от безделья боксер. Убедившись в том, что рыжий обрубок с квадратной челюстью окончательно завяз в зарослях железного бамбука, и в том, что любопытствующих лиц вокруг не было, Никита постучался в дверь. Никаких криков в ответ он не услышал. Постучал еще раз. Боксер все это время в ярости грыз железный прут. Третий раз Никита уже не постучал, а нанес двери небольшой хук справа, ну так, чтобы разогреться на всякий случай. Дверь легко распахнулась, и из внутренности дома послышалось:

— Вы, молодой человек, довольно нерешительны. Если у вас ко мне дело, то идите сюда, прямо по коридору в гостиную, а если вы ошиблись адресом, то это дом Тимофея Васильевича Николаева, и я не терплю непонятных личностей на своей территории.

— Да нет, я к вам, к вам, Тимофей Васильевич. Я историк, — сказал Никита жалостливым голосом.

— Ах, ты историк?! Ты из тех, кто все время врет и сам перед собой все время оправдывается?! Значит, ты историк?! Тот самый, который сначала говорил — Союз нерушимый республик свободных, а потом придумал СНГ?!

Никита прошел через сени в распахнутую настежь дверь гостиной. Перед ним была самая обычная деревенская комната в деревенском доме. Слева — прямоугольный тяжелый угловатый комод, весь увешанный вязаными салфетками и сверху заставленный фарфоровыми слониками разной величины, справа — широкий низкий дубовый стол, заваленный журналами и газетами, и впереди правее, в самом углу в кресле сидел маленький человечек, который встал с кресла, когда вошел Никита, и спросил:

— Историк? Написал-оправдал или написал-задумался?

— Тимофей Васильевич, я не бодаться пришел в политическом плане, а поискать то, что один человек, — потерял самым миролюбивым тоном, на который он был способен, ответил Никита.

— Поискать? Тогда не о чем мне с вами, молодой человек, говорить. Если этот ваш человек что-нибудь потерял, то это было очень давно, потому что, сколько я здесь живу, здесь ничего интересного не находили.

Скукоженный человечек постепенно выходил из тени, а Никита постепенно отступал все дальше в тень, из которой так и не успел выйти.

— Так, собственно говоря, зачем вы ко мне пришли?

Старичок лет сорок назад наверняка был гораздо выше ростом, но годы согнули его. Однако походка была совсем не старческая, можно сказать, легкая. Он подошел к окну и рывком раздернул шторы. Солнечный свет устремился в комнату, которая на удивление оказалась чистой и ухоженной. Никита ожидал увидеть что-то затхлое, покрытое пылью веков, с серыми клочками паутины по углам, но здесь, он это понял только сейчас, даже не пахло старостью. Все знают этот запах, но не могут его описать. Никите он представлялся смесью дешевых лекарств, нафталина и плохо промытой посуды. Старичок несколько секунд смотрел в окно, опершись на подоконник, потом повернулся к Никите. Он хотел что-то сказать, но приложил руку ко рту, его глаза, еще секунду назад абсолютно безразличные и по-старчески тусклые, оживились. Он очень медленно провел взглядом по Никите с ног до головы и пристально посмотрел ему в глаза. Никита силился понять, что же все-таки происходит, но не решался произнести ни слова.

Вдруг ноги старика подкосились, и он, цепляясь за подоконник, стал падать на спину. Никита бросился на помощь. Старик цепкой сильной рукой схватился за его плечо и удержался. Он снова выпрямился и молча показал на кресло. Никита довел его туда. Старик сел, достал из бокового кармана валидол и сунул под язык. Никита взял стул, сел на него верхом напротив и спросил:

— Как вы себя чувствуете, дедушка?

Вместо ответа старик выпрямился в кресле, насколько смог, и протянул ему открытую ладонь:

— Не надо ничего объяснять, я знаю, кто ты и зачем ты здесь. Я тебя узнал.

Никита, ничего не понимая, пожал протянутую руку. Старик преобразился. Он и так не выглядел древним, хотя по его глазам Никита даже боялся предположить, сколько ему лет. Скорее всего, так много, что в это даже трудно поверить.

— К столу, молодой человек, к столу. Такой гость, как вы, должен быть принят по высшему разряду. Прошу меня извинить, жизнь моя холостяцкой стала еще тридцать лет назад, так что особых разносолов нет, но сало, водка, огурцы и капуста имеются в достаточном количестве. — Старичок направился было на кухню, но волнение, видимо, взяло верх, и он со вздохом снова опустился в кресло.

— Ничего, ничего, Тимофей Васильевич, вы сидите, скажите только, где у вас холодильник, и я сам все принесу.

Таинственность происходящего начала Никите нравиться. Кухня тоже была поразительно чистой, хотя и очень старой. В раковине не было ни одного ржавого пятна, газовая плита шестидесятых годов блестела. Сковородки, кастрюли, тарелки были сложены в ровные пирамидки на кухонном столе. Никита открыл холодильник и с удивлением обнаружил, что он полон. Грибочки, различные соленья, квашеная капуста, сметана, творог — все это было аккуратно расфасовано в баночки одинакового размера. На дверной полочке стояли три бутылки водки «Черный кристалл». В морозильнике — отличные куски говядины правильной формы и здоровенный, килограмма на три, шмат сала. Никита, доставая все эти яства, предвкушал настоящий пир.

Быстро нарезав и разбросав по тарелкам всю эту снедь, Никита поставил тарелки на поднос, а в середину подноса воткнул бутылку водки. Вся эта процедура заняла менее пяти минут. Никита вернулся с подносом в комнату. Тимофей Васильевич приглашающе указал рукой на стол.

Наконец, когда сервировка была закончена и они оба сидели за столом, Никита приготовился задать свой главный вопрос, но старик уверенным жестом остановил его.

— Сначала выпьем, сынок. Наливай и мне. Я лет тридцать уже не пил.

Никита разлил водку по рюмкам, они выпили, и старик, опережая Никиту, начал разговор.

— Я очень стар, так стар, что уже плохо помню, как выглядела моя жена. С трудом хожу, плохо вижу, иногда что-то помню, а иногда — нет. Но есть одна вещь, которую я всю свою жизнь помню очень хорошо. Это ты.

— Я?! — Никита лишь изобразил искреннее удивление. На самом деле он уже просто ничего не понимал.

— Ты, сынок, ты. Давай, наливай. Я не буду, а ты выпей. Пока ты там на кухне хозяйничал, я из потайного места вещицу одну достал, которую лет восемьдесят никто не видел. — Тимофей Васильевич сунул руку за пазуху и достал старую фотографию. Он протянул ее Никите.

— Вот, сынок, посмотри. Это тебе все объяснит.

На выцветшей светло-коричневой фотографии из плотной бумаги, похожей на картон, стояли четыре офицера. В черных гимнастерках, на рукаве у каждого была нашита трехцветная галочка — российский триколор. На груди у того, что был в центре кадра, хорошо был виден георгиевский крест. Никита не разбирался в званиях царской армии, но он понял, что георгиевский кавалер — командир, а все остальные — его подчиненные. Они были так молоды по сравнению с ним, что это сразу бросалось в глаза. Командир был молод, но его военный возраст и опыт выдавало вот что: его офицеры держались бравыми молодцами перед объективом, а он словно хотел уйти. Словно его долго уговаривали, чтобы он сфотографировался. Словно он устал, а отдых не предвидится. Его лицо показалось Никите знакомым. Очень знакомым. Высокий, плечистый, светловолосый, темноглазый. Правильные черты. Усталость в глазах. Он был похож…

Никита вопросительно посмотрел на Тимофея Васильевича. Старик сам налил себе еще одну рюмку, накрыл ее рукой и объяснил:

— Вижу, узнал. На тебя он похож. Я, когда шторы раздернул, сразу тебя узнал. Надеюсь, Корнилов твоя фамилия?

Совершенно обалдевший Никита нашел в себе силы только на кивок.

— А зовут как?

— Никита Иванович.

Старик продолжил:

— Старая фотография, такая же старая, как и я. Это наша двенадцатая рота Третьего офицерского генерала Маркова полка. И тот человек, которого ты узнал, командир нашей роты, капитан Корнилов Иван Павлович. А рядом — командиры взводов, прапорщики Данилов, Киреев и я, командир первого взвода прапорщик Лавочкин. Вот этот, с левого края. — Дед ткнул в себя молодого потрескавшимся желтым ногтем.

— Лавочкин?! Тимофей Васильевич, вы тот самый Лавочкин?! Тот, что мог достать все, что угодно, откуда угодно? Тот, что бросил гранату в купеческий дом, когда красные напали на капитана Корнилова? Тот, что отвез саквояж капитана Корнилова в обоз? — Никита выпалил навскидку все, что он помнил о прапорщике Лавочкине из дневника капитана Корнилова. Его образ был лучше всех прорисован, и потому запомнился.

— Постойте, Тимофей Васильевич, фамилия ваша не Лавочкин, а Николаев, и имя у Лавочкина Аркадий, а не Тимофей.

— Ты лучше не обо мне спрашивай, ты лучше о себе спрашивай. О капитане Корнилове, о предке твоем. — Возмущенный дед слабо стукнул ссохшимся кулачком по столу. — Ты что же думал, я бы под своей фамилией так долго бы прожил? Изменил я ее, Лавочкина на Николаева, Аркадия на Тимофея, так дедушку моего звали. Только отчество свое оставил.

Никита еще раз посмотрел на фотографию. Да, офицер с георгиевским крестом на груди отдаленно был похож на отражение, которое Никита уже двадцать семь лет наблюдает в зеркале. И возраста примерно такого же, хотя нет, года на два-три моложе. И все же поверить в происходящее было очень трудно. Двухтысячный год, миллениум, а перед ним сидит ветеран давно забытой войны, один из героев спрятанного в перекрытиях старинного московского дома дневника. Гражданская война закончилась восемьдесят лет назад. Никита повторил эту мысль вслух:

— Гражданская война закончилась восемьдесят лет назад, Тимофей Васильевич, а вы все живы. Это, конечно, здорово, и дай бог вам еще множества лет жизни. Но, честно говоря, гор здесь в округе я не заметил, да и вы на горского долгожителя не похожи. Получается, вам больше ста лет? Как такое возможно? — Никита старался задавать эти неприятные вопросы как можно более дружелюбно.

Но, видимо, Тимофей Васильевич Николаев, он же прапорщик Лавочкин, был готов к такой реакции и совсем не обиделся. Он снова пересел в кресло, это далось ему нелегко после двух выпитых рюмок водки, но речь оставалась все такой же чистой:

— Ты сам ко мне пришел, и еще требуешь, чтобы я перед тобой оправдывался? Сколько лет я прожил, не твое дело, но если уж хочешь знать, приписал я себе годы, когда в Добровольческую армию вступал. Не восемнадцать мне было, а пятнадцать, когда в первый раз я себе годы приписал. Но рослый я был и сильный, и хитрый, чего скрывать, слава Богу, папаша-купец научил. Пятнадцать лет мне было, понимаешь ты? Год я воевал, и прапорщика получил за храбрость. И тогда же был переведен в только что сформированный Третий Марковский полк, так что мне сейчас, Никита, девяносто шесть лет, в конце года девяносто семь исполнится. Вот и получается, что всего шестнадцать лет я прожил своей жизнью, а все остальное — чужой. Вот как, Никита, получается.

— Почему ж так получилось, Тимофей Васильевич? — Никите было невыносимо стыдно за то, что он усомнился в честности этого благородного деда.

— Ты, Никита, воевал?

— Воевал.

— В Чечне?

— Там, Тимофей Васильевич.

— Ты за справедливость воевал, как считаешь?

— Убежден.

— Так вот представь, Никита, что ты сражаешься за справедливость и проигрываешь, и оказываешься на территории противника, и живешь на этой территории всю свою оставшуюся жизнь. И никому не можешь объяснить, что все это было несправедливо. Я потому-то до таких лет и дожил, что все ждал, что наступит время, и я смогу объяснить людям правду. Это время так и не пришло. Слава Богу, пришел ты. Я знаю, зачем ты пришел, и потому позволь мне, старику, рассказать тебе всю историю от начала до конца, как я ее помню. Восемьдесят лет она сидела во мне, и ты первый и последний человек, которому я могу ее рассказать.

История Аркадия Лавочкина, прапорщика третьего батальона Третьего офицерского генерала Маркова полка

То, что доброволец Лавочкин приписал себе годы, в Добровольческой армии, и в первом Марковском полку в частности, никого не интересовало. Важны были его убежденность и желание.

Старовер-отец, Василий Тимофеевич Лавочкин, был купцом справедливым, но жестким. На беду своим собратьям по цеху, он умел, и главное, любил читать. Он вычитал два главных слова для предпринимателя — «конкуренция» и «спроспредложение» и после этого разогнал конкурентов по окрестностям Саратова. Маленькому Аркаше было тогда десять лет. Кроме того, на беду Аркаши, папа познакомился с заезжим немцем-колонистом, который объяснил папе, что сила создаваемой империи не в создателе, а в наследнике. Василий Тимофеевич тут же взял за воротник Аркашу, до этого гонявшего голубей на крыше и расстреливавшего из рогатки проходящих мимо дворняг, и приставил к делу. Сестру Алевтину, что на два года старше была, папаша не тронул, что Аркашу сильно обидело. И он решил, несмотря на свое малолетство, доказать отцу, что тот не прав, и приготовился портить имущество. Но первое, что поручил ему отец, было наблюдение за приказчиком при принятии товара. И маленький Аркаша, сам того не желая, на второй день поймал приказчика на воровстве. Папа подарил ему после этого немецкую двустволку «Три кольца» — самый желанный подарок и сказал:

— Ты, сын, не мне помог. И не себе помог. Ты помог рабочим, про которых я думал, что это они меня обманывали, а обманывала эта сволочь зажравшаяся. Ты, сын, доброе дело сегодня сделал.

С этого момента Аркаша Лавочкин решил, что он — мужчина и что отцовская сторона — правильная сторона. Купеческий дом Лавочкиных владел в Саратове всего лишь магазином в нижнем этаже трехэтажного отцовского дома и трактиром через улицу напротив. Отцу нужна была помощь. С десяти лет Аркадий таскал на своих плечах мешки с мукой, проверял счета в лавке и трактире, дрался с подосланными конкурентами поджигателями и одновременно с этим честно учился в школе. Мама, Марфа Семеновна, смотрела на все это и причитала:

— Аркаша, сыночек, ты себя береги, и батюшку нашего береги. Он мир изменить хочет, а господь наш небесный лучше знает, когда и что менять. Так что ты батюшку слушайся, помогай ему во всем, но и за ногу удержать его старайся, чтобы он поперек времени бежать не старался.

Через год пришел четырнадцатый год, и началась Первая мировая война. В Саратове почти ничего не изменилось, лишь в городские больницы и госпитали стали прибывать раненые. Аркадию было всего одиннадцать, но он изо всех сил рвался на фронт. Но папа второй и последний раз в жизни взял его за воротник, и сказал:

— Всему свое время, сын. И каждому — своя война (отец воевал в русско-японскую, был ранен под Мукденом и имел солдатского Георгия). Ты мал со мной работать, не то что на войну ходить. Но ты силен не по годам, и потому сможешь потерпеть.

Сам отец утерпеть не смог. Он ушел на германский фронт унтер-офицером, оставив дела на дядю Петра Тимофеевича, и дядя благополучно начал разваливать отцовское дело. Но развалить до конца все же не успел. Отец без левой руки и со вторым Георгием на груди в 1917 году вернулся с войны, дал дяде пинка под зад прямо в конторе на глазах у приказчиков и снова взял управление в свои руки. Аркаше шел к тому времени пятнадцатый год, и ростом он был на пару вершков выше отца. Два года тяжелого физического труда развили мускулатуру, а отсутствие отцовского надзора — самостоятельность и здоровую наглость. Отец был для Аркаши самым храбрым, самым умным и самым предприимчивым человеком на земле. Он изо всех сил хотел совершить что-то достойное и больше всего боялся, что война закончится раньше, чем он повзрослеет. Он готовился к своей собственной войне, читал книги по военной истории, по тактике, научился отлично стрелять, ездить верхом, стал изучать немецкий язык. Месяц наблюдал Лавочкин — старший за сыном, и неожиданно за обедом спросил Аркашу:

— Если ты так стремишься подвиг совершить, почему до сих пор не сбежал?

Аркадий честно ответил, что уже почти был готов сбежать, но все откладывал побег, потому что без благословления батюшки и матушки он идти на войну не решается. Отцу понравился этот противоречивый глупый ответ. Мама заплакала.

На следующий день Василий Тимофеевич в конторе вызвал сына к себе в кабинет. Он вынул из кассы двести рублей и вручил их Аркадию со словами:

— Могу я, сынок, приказать тебе остаться дома, потому как родитель твой. Но раз ты не для глупостей каких из дома рвешься, а родину защищать, то я тебя отпускаю. Отправляйся в Москву, в Александровское военное училище. Там открылись ускоренные четырехмесячные курсы для юнкеров. Явишься к капитану Стрельцову, он был моим ротным, по ранению списали, скажешь, что от меня. Года свои скроешь, скажешь, что восемнадцать. А бумаги соответствующие я тебе уже выправил. Никогда себе этого не прощу, но если не отпущу тебя и благословения тебе своего отцовского не дам, ты меня никогда не простишь. Ступай с Богом, простись с матушкой и помни: опозоришь меня, струсишь в бою или швали этой разбуянившейся поверишь — домой не возвращайся, не пущу.

Отец знал, что говорил. Гибель империи приближалась. Но полный благородных устремлений Аркадий об этом не задумывался. Мужчина с виду, в душе он оставался маленьким ребенком и не замечал того, что происходит вокруг Старая Россия летела в тартарары.

На курсы при Александровском военном училище он поступил без труда. Капитану Стрельцову было достаточно услышать имя унтер-офицера Лавочкина, и Аркадий был тут же зачислен. Учиться было не тяжело, большинство предметов — закон божий, русский и немецкий язык, военная история и география были в условиях военного времени отменены. Остались, в основном, муштра и стрельба. Аркашин выпуск должен был состояться в конце октября семнадцатого года, но случился Октябрьский переворот, и Аркаша так и не попал на германский фронт. Вместо этого он попал на войну в самом центре Москвы. Юнкера восстали и почти неделю дрались с большевиками. Аркадий Лавочкин был легко ранен около Никитских ворот. И своего первого врага он застрелил именно там. Цепь большевиков начала наступать со стороны Тверского бульвара. Юнкера, что были с Аркадием, тоже никогда не стреляли в живых людей. Никто не побежал, но никто и не знал, что делать. Стрелять не поднималась рука. Преподаватель тактики капитан Архипцев рявкнул:

— Стреляйте, сукины дети, иначе все помрем!

Офицерский патруль на противоположной стороне улицы открыл по большевикам ураганный огонь. И тут Аркаша решился. Он взял в прицел перебегающего от дерева к дереву человека в черном картузе и потертой рабочей куртке с маузером в руке, сделал небольшое упреждение на его бег и нажал курок. Человек на бегу сложился пополам и упал. Аркаша понял, что убил человека.

Назавтра было объявлено о капитуляции. Старые генералы решили судьбу молодых юнкеров. Аркадию Лавочкину негде было прятаться, у него не было в Москве хороших знакомых, а тех, кто стал друзьями на курсах, поубивали в уличных боях. Природная интуиция подсказала ему, что нужно отправляться домой, хотя в тот момент офицерам и юнкерам казалось, что ничего страшного не произойдет. Все разойдутся по домам, смирятся с новой властью и заживут нормальной жизнью.

Аркадий быстро и безо всяких проблем добрался до дома, но опоздал. Непримиримый характер отца не понравился новой власти. За ним пришли, но он стал отстреливаться из охотничьего ружья. С одной рукой он был плохим бойцом. Отстреливая оба ствола, он отдавал ружье матери, и она перезаряжала его. Об этом рассказал Аркадию отцовский приказчик Макарыч, которого отец во время перестрелки отправил из дома через черный ход. Через десять минут все было кончено. Отец и мать Аркадия погибли, и где их могилы, никто не знает. Дом вместе с конторой разграбили и сожгли. Макарыч посоветовал Аркадию отправляться на Дон, к генералам Корнилову и Алексееву. Так он оказался в Добровольческой армии, в Офицерском генерала Маркова полку. Потом были бои, походы, ранения и долгожданные погоны прапорщика.

С середины восемнадцатого года Аркадий Лавочкин сражался в рядах Марковского полка, который после гибели генерала Маркова стал именоваться Первым Марковским. В июле девятнадцатого года сформировали Второй Офицерский генерала Маркова полк, а в сентябре — Третий. Шестнадцатилетний прапорщик Аркадий Лавочкин получил под командование взвод. А ротным командиром стал капитан Корнилов Иван Павлович. Их третий батальон сражался под Кромами. Тогда-то и случилась история, которая привела Никиту Корнилова на Закромский Хутор.

Здесь Тимофей Васильевич прервался, устав от долгого рассказа, и попросил:

— Потерпи, Никита, я отдышаться должен. Сейчас будет самая главная часть моей истории.

Старик откинулся в кресле и закрыл глаза. Двадцать минут они сидели в полном молчании, затем старик продолжил рассказ.

Когда в Кромах капитан Корнилов отбил у красных саквояж с золотом, реквизированным у буржуазии, Лавочкин помог ему тогда, и капитан отдал Аркадию этот саквояж, чтобы он отправил его в обоз. Лавочкину очень хотелось посмотреть, что же там, внутри, но он посчитал это бесчестным — купеческая закалка взяла верх.

Капитан Иван Корнилов был достойнейшим офицером. Таких в Добровольческой Армии было много. Но так получилось, что Корнилов был последним командиром прапорщика Лавочкина. Они воевали вместе меньше месяца, и поначалу капитан Корнилов Аркадия невзлюбил за умение все достать, но в течение нескольких дней, после двух-трех атак, изменил свое отношение. Через столько лет уже трудно понять, почему это произошло. Капитан Корнилов, как только возглавил роту, в первой же атаке повел себя настолько бесстрашно, что Аркадий решил, что должен быть рядом, чтобы спасти своего командира.

Во время штурма деревни Зиновьево погиб ординарец капитана Корнилова, Федор Семечкин, и уже через день Корнилов назначил своим ординарцем захваченного в Зиновьево пленного красноармейца Бабкова. Бабков Аркадию не понравился, хотя солдат Бабков был отчетливый. Купеческому сыну Лавочкину было подозрительно такое рвение вчерашнего военнопленного, но он понял, зачем капитан Корнилов взял Бабкова в ординарцы. Он Бабкову не доверял, однако в октябре 1919 года каждый штык был на счету, а Бабков был хороший штык, и капитан Корнилов взял ответственность на себя.

Бабков на глазах у Лавочкина убил нескольких красных, но все равно, Лавочкин ему не доверял. 19 октября 1919 года третий батальон отбивал очередную атаку красных латышских стрелков. Атака была вялой, латыши поливали пулеметным огнем фланги и очень долго не могли решиться пойти в атаку на залегшие марковские цепи. Но очень скоро к ним прибыло подкрепление, и густая цепь, развернувшись по фронту на километр, двинулась на сжавшийся батальон. Пулеметная команда сделала свое дело. Красные цепи залегли.

Батальон поднялся в контратаку. Красные не дрогнули и пошли навстречу. Началась очередная мясорубка. Они стреляли друг в друга со ста метров. Пуля сбила капитана Корнилова, он упал, вся левая сторона у него была в крови. Лавочкин, как командир первого взвода, возглавил роту. Атака продолжалась. Красные поддались и начали сдавать назад. Лавочкин оглянулся на раненого командира и обомлел.

Рядовой Бабков, наклонившись над потерявшим сознание командиром, шарил у него за пазухой. Достал дневник капитана и, как ни в чем не бывало, пошел дальше в атаку. Между ним и Аркадием было метров сто пятьдесят. Прапорщик кинулся наперерез, бросив свой взвод. Бабков бежал с винтовкой наперевес так скоро, словно его ждали на той стороне. Латыши поднялись навстречу, цепи стремительно сближались, и, когда первые ряды смешались, Бабков воткнул штык в землю и поднял руки. Он кричал:

— Свой я, братцы, свой. Пленным был, офицерика приколол и до вас добрался.

Поднятые руки торчали над бегущими мимо него латышами, в правой виднелся дневник капитана Корнилова. Но латыши в пылу боя не понимали, что кричит на русском языке Бабков. Пробегающий мимо солдат ударил Бабкова прикладом по лицу, а потом пырнул штыком.

— Бабков, стой, подлец, — заорал прапорщик Лавочкин и бросился вперед в надежде отбить дневник капитана Корнилова. Рота устремилась вслед за ним. Латыши были смяты, все перемешалось. Но их было слишком много. Пробивая штыком дорогу, Лавочкин пытался добраться до еле видного среди мечущихся ног тела Бабкова. Но оно пропало в гуще сражающихся серых шинелей. Белая атака захлебнулась. Рота начала отступать.

Красная пуля ударила прапорщика Лавочкина в грудь. Отступающие солдаты подхватили его за руки и потащили за собой. Каблуки сапог цеплялись за землю и мешали тащить. После этого он потерял сознание. Очнулся в околотке.

— Нетранспортабелен, — сказал фельдшер. — Пробито легкое и, кажется, задет позвоночник. Трудно понять, что с ним. Он должен отлежаться.

Прапорщика Лавочкина решено было оставить в деревеньке у солдатки, чей муж воевал где-то в белых войсках в Новороссии. Перед тем как батальон ушел, к нему пришел капитан Корнилов. Рука перемотана и привязана к шее:

— Прапорщик, мы вас оставляем, и пока вы выздоровеете, мы уйдем слишком далеко, возможно, за границу. У меня к вам одна просьба: рядовой Бабков вытащил у меня из-под шинели дневник, в котором описано, где мы спрятали золото. Так вот я вас прошу — доберитесь до него раньше, чем доберется до него этот перекрашенный комиссар. Я ведь только теперь понял, что это он был тогда в доме в Кромах, когда я его товарищей перестрелял. Только за этим он к нам и перебежал, чтобы золото это найти. Скоро мы будем очень быстро отступать, и вы до нас больше никогда не доберетесь. Заберите это золото, если сможете, и сделайте с ним, что хотите. А не доберетесь — так, по крайней мере, попытайтесь остаться в живых. Простите, прапорщик, что оставляем вас, но вы человек умный и найдете выход из положения.

Капитан Корнилов был последний белый офицер, которого видел прапорщик Лавочкин. Полк оставил деревню. Крепкая широкая кость спасла Лавочкина. Пришедшие вслед за белыми красные приняли его за одного из своих раненых бойцов, а не за белого тонкокостного офицеришку. Помог и бойкий язык Лавочкина. Даже в горячке он ругался, как настоящий грузчик. Для него гражданская война закончилась. После таких жестоких ранений в Рабоче-крестьянскую Красную Армию его не призвали и даже дали временную справку по инвалидности. Аркадий отправился в Закромский Хутор и, к своему удивлению, выкопал спрятанное золото. Идти было некуда, и он остался на хуторе, посватавшись к дивчине, которая ему понравилась еще тогда, когда он был прапорщиком. Она его не узнала и вышла замуж как за красного бойца-инвалида Николаева Тимофея Васильевича, бывшего прапорщика Добровольческой армии Лавочкина Аркадия Васильевича. Николаев — это самое приемлемое, что он мог соорудить, переставив буквы своей настоящей фамилии. А имя взял дедовское — Тимофей.

Старик, совершенно обессиленный, закончил свою историю.

— Но это же только шестнадцать лет вашей жизни, дедушка. А что же было дальше? — спросил Никита.

— А дальше жизни не было, сплошное существование. Жил я тихо, не высовывался, саквояж с этим золотом у меня в подполе мирно стоял, и мерзавца этого, Бабкова, я видел, приезжал он сюда. Исторические раскопки проводил, как было объявлено. Хотел я его грохнуть, да детей пожалел. Все равно его, наверное, в тридцать седьмом расстреляли.

Дед снова пересел за стол и налил себе рюмку.

— В тридцать восьмом, — уточнил Никита.

— Один черт. Туда ему и дорога. В общем, жил я тихо, а потом война началась. И понял я, что будет лучше, если на эти деньги полк танков Т-34 построят, а то и больше. Первый и последний раз, сынок, я на сторону красных встал, и вместе с ними решил Родину защищать. Пришел в Кромский райком и сказал, что нашел клад. И все золото на победу сдал. Представь, секретарь райкома мне руку тряс и говорил, что я настоящий коммунист, хоть и в партии не состою. А немцы все ближе. Записался я добровольцем в Красную армию, стал сержантом, а войну закончил майором, до Берлина дошел. И ордена свои с гордостью всегда носил. Сынов моих обоих призвали в сорок четвертом. Я вернулся, а они — нет. Ну, а об остальной жизни больше нечего рассказывать. Сестру Алевтину искать и не пытался. Поди, в дворянки записалась, ну дай Бог, дай Бог… Жена умерла, дочка вышла замуж, двое внуков, четверо правнуков, живут тепер в Белоруссии. Хотела дочь меня забрать к себе, я отказался. Думаю, и прожил я так долго потому, как место это память мою чистит. Как сейчас помню, и как с красными сражался, и как немцев отсюда гнал.

Старик смертельно устал. На его сухом, изрытом глубокими морщинами лбу выступил пот. Он столько лет не говорил таких длинных речей. Откинувшись в кресле, бывший совхозник Николаев, снова ставший прапорщиком Лавочкиным, закрыл глаза и замолчал.

Никита, совершенно оглушенный и придавленный услышанным, попытался собрать разбежавшиеся в разные стороны мысли. Месяц назад ему казалось, что он вернулся домой из космоса. Что ничего его больше не сможет в этом мире удивить. Что ничто не сможет смутить его разум. Теперь ему казалось, что живой прапорщик Лавочкин и возможное родство с капитаном Корниловым еще не самые удивительные находки в его поисках. Скорее всего, судьба приберегла еще кое-что напоследок. Лучше нет, на сюрпризы времени не осталось. Но главный смысл всей этой кровавой суеты, увы, утерян. Сколько напрасных смертей. Какая смешная гримаса бессмысленности. Но Никита нашел для себя достаточно много, чтобы не чувствовать себя Индианой Джонсом, нажавшим не тот рычаг в древнеегипетской гробнице. И если не объяснить преследователям тщетность их хитроумной операции, то они могут в поисках сокровищ взрыхлить деревенское кладбище бульдозером. Этих угрызения совести мучить не будут.

Все. Захват языка уже не нужен. Нужно просто их остановить и отправить назад. Переговоры. Придется выйти на открытое простреливаемое пространство.

— Тимофей Васильевич, — Никита поднялся из-за стола. — То есть, простите, Аркадий Васильевич, у меня тут одно небольшое дело. Я выйду часа на полтора, а потом вернусь, и мы с вами договорим.

— Погоди. — Выговорившийся дед приоткрыл глаза. — Я же понимаю, что ты приехал в эту деревню не корни свои искать. Золота, конечно, нет, извини, я поступил тогда так, как считал нужным, но одну вещицу я все-таки сохранил как память. Держи. — Аркадий Васильевич протянул Никите золотой портсигар.

Золото этой изящной вещицы дореволюционной пробы все еще жило. Оно было похоже на роскошную гостиную в парижском отеле, прикрытую давно не мытым окном, на мотор «Феррари», упрятанный под капот «Москвича-412». Это было не тусклое золото, а солнечный золотой свет. В четырех углах портсигара торчало по бриллианту. Он его открыл, внутри лежали две длинные, скорчившиеся от времени папиросы. «Асмолов № 7».

— Я этот портсигар из саквояжа на день взял, пофорсить, и все боялся, убьют — не успею назад положить, — прошамкал Лавочкин-Николаев. — Один день поносил. А папиросы мне эти капитан Корнилов презентовал. Знал бы ты, как мне жизнь тогда нравилась. Ну, забирай память о командире моем и иди по своим делам. Не вернешься, осуждать не буду. Я спать буду.

Никита спиной назад, боясь наткнуться на что-нибудь, выбрался в сени и оттуда крикнул:

— Аркадий Васильевич, где же все-таки капитан Корниловым закопал саквояж?

— На кладбище, сынок. Да ты и сам это знаешь, — послышался ответ. — Под деревом, похожим на взрыв.

* * *

Никита вывалился из сеней на улицу. Внутренняя жизненная сила деда была настолько мощной, что ему теперь казалось, что переговоры пройдут легко. Он теперь не один, у него в тылу целый прапорщик Лавочкин со всем своим взводом, позади взвода стоит остальная рота капитана Корнилова, а за ней — Третий Офицерский генерала Маркова полк. И все они готовы к атаке.

Никита знал, что пока он разговаривал с прапорщиком Лавочкиным, он упустил инициативу в сражении. Противник развернул войска, охватив фланги, проник в деревню, занял все стратегические высоты и расставил стрелков на всех немногочисленных путях отступления. А в точке пересечения интересов, несомненно, высажен десантный батальон в количестве двух или трех киллеров.

Но теперь, когда наступила ясность, им придется оставить занятую территорию ввиду бессмысленности наступления, у которого нет цели. И объяснить бессмысленность этого наступления — задача Никиты.

На погосте было чрезмерно много посетителей. Двое стояли в оцеплении — это, по крайней мере, те, кого Никита видел. За небольшой рощицей справа мог быть еще кто-нибудь, хотя и этих было достаточно на него одного. Кто-то очень большой и важный сидел на скамье посреди кладбища, это было понятно по взглядам стрелков оцепления. По хорошо протоптанной землистоглиняной тропинке, обрамленной никем не тронутыми голубыми незабудками, Никита пошел к этому большому человеку. Оцепление его не волновало. И, тем не менее, тропу перегородил старый приятель — старший киллер. Он по-дружески упер ладонь в грудь Никите и процитировал давно приготовленную фразу:

— Больше ни шагу, парень. Босс решает твою судьбу. — Он больше уже не строил из себя бездумно фланирующего за Никитой бездельника. — Попался, братишка. Я рад. — В этой фразе была усталость — он до сих пор не мог понять, к чему были эти сложности в погоне за обычным человеком, — и эпикурейское наслаждение — сложности закончились к его, а не его жертвы удовлетворению. Похоже, человек принципов.

— Хорошо, ладно. — Никита чуть приподнял руки и отступил назад. — Я ухожу. Буду ждать неподалеку. Только перед тем, как ваш босс решит окончательно мою судьбу, рекомендую передать всего четыре слова — «я уже все нашел». Засим удаляюсь. Не хочу мешать шахматной мысли столь занятого человека. А это шахматисту объект для размышлений. — Никита достал из заднего кармана джинсов портсигар, подаренный Аркадием Васильевичем, и помахал им между своим носом и носом старшего киллера.

Затем он развернулся и пошел в обратном направлении, ожидая крика за спиной. Между кладбищем и главной деревенской улицей — метров пятьдесят. Время работало на него в этой короткой, но навязанной врагу стычке.

— Эй, товарищ, друг, братан, чувак… Ну, короче, остановись… — Старший киллер успел добежать до босса, сидящего на лавочке посредине кладбища, посоветоваться и выбежать назад. — Босс тоже хочет поговорить. Возвращайся.

Теперь, когда они временно сложили оружие, Никита имел возможность осмотреться. Расклад сил был явно не в его пользу, но и его добровольная сдача всех расслабила. Общее напряжение стрелков оцепления спало, и это не ускользнуло от взгляда Никиты. Когда Никита вошел на кладбище, виднеющаяся между оградок и памятников фигура босса, не по погоде одетая в черный пиджак и шляпу, предварительно заняла значительную позу. Между ними — всего тридцать шагов. Двадцать шагов. Десять шагов.

— Я так и не решился уехать. Россия держит меня. Вот что значит историческая Родина. — На лавочке сидел гражданин США Майкл Балашофф. Его широкая американская улыбка, пытаясь перестроиться на русский лад, застряла где-то между сарказмом и идиотизмом.

Решивший больше ничему не удивляться, Никита сел на противоположный край скамейки и предложил:

— Слушайте, вы, неудавшийся уездный предводитель ко-манчей. Когда я вспомнил, где видел лицо одного из своих соседей по этажу в Орловской гостинице «Русь», я понял, кого это лицо возит. Так что вы меня не удивили, а скорее, напросились на проблемы. Золото у меня. Я его меняю на имя. На имя того, кто вас пригласил в столь безнадежное предприятие.

Никита еще раз достал золотой портсигар, пришпилив его указательным пальцем в колено. Американец Балашофф, который, видимо, рассчитывал, что только одно его неожиданное появление в таком захолустье сразит Никиту наповал, теперь не знал, что делать. Ему нужен был тайм-аут.

— Мой дедушка искал то, что вы нашли. Мой отец даже и не думал попытаться поискать то, что вы нашли, он считал, что в вашей сумасшедшей стране любые поиски проводят либо к разорению, либо к сумасшествию. Мне нужны деньги. Отдайте. Я сюда за ними приехал. Бизнес гибнет. А вы здесь как-нибудь проживете. — Балашофф вытянул вверх руку и сделал знак «ко мне». Телохранители начали сужать кольцо.

— Стойте. — Никита предупреждающе сунул руку за пазуху. Телохранители и сам Балашофф сделали то же самое. — Вы что, идиот? Если бы я не хотел договориться, я бы сюда не пришел. Давайте, убейте меня, а потом возвращайтесь в Америку, становитесь нищим и занимайте очередь за бесплатным куриным бульоном.

— Если я вам это имя назову, мой нахальный друг, мне даже на куриный бульон не придется рассчитывать. Я не так молод, как вы, но жить все еще хочу. — Балашофф развел руками и щелкнул пальцами.

Стрелки за его спиной выхватили пистолеты. На стволах были глушители. Никита одновременно с ними выхватил своего «макарова».

— Значит, не договорились? — уточнил Никита.

— Не договорились. Бросайте пистолет. У меня нет выхода, мы не можем вас отпустить. Вы же не умеете останавливаться. Вы будете копать, пока не докопаетесь до истины, которая вам совершенно не нужна. А копать вы умеете. За две недели выкопали то, что моя семья ищет восемьдесят лет. Сейчас мы вас убьем и перетрясем с миноискателем всю деревню. Если вы и спрятали свою находку, то где-то недалеко. — Восхищенный своей собственной логической цепочкой, Балашофф звонко хлопнул себя по коленке.

Никита, много раз видевший смерть очень близко, увидел ее еще раз в глазах Балашоффа. Времени на размышления не было. Он выстрелил первым, уже падая набок за выкрашенную зеленой краской могильную ограду. Пуля ударила в плечо «младшего киллера». Удар развернул его, пистолет выпал из руки. Он рухнул на землю, крича от боли срывающимся писклявым голосом разбившего коленку ребенка. Никите казалось, что он падал вниз целую вечность. Он видел сквозь решетку, как Балашофф перевернулся через спину и спрятался под лавку. Раненый «младший киллер», метаясь от страшной боли, поднялся, думая только о мести, и стал стрелять вокруг себя. Боль мешала понять ему, что он делает. Никита напрочь сбил его второй пулей прямо в лоб. Второй стрелок бросился в сторону, стреляя на ходу. Никита выстрелил еще и еще.

— Вввзыг… вввзыг… вввзыг… — бесшумные пули жалили решетку со всех сторон — пожухлая зеленая краска летела Никите в глаза — и рвали траву рядом с ним. «Старший киллер» был опытным бойцом.

— Корнилов, у вас нет выхода, сдавайтесь! — закричал из-под своей лавки Балашофф. Вместо ответа Никита послал в его сторону две пули сквозь решетку. «Старший» хладнокровно отступил и стал еще опасней. Еще несколько секунд, и он обойдет с фланга и окажется у Никиты в тылу. Надо выбираться. Никита пополз по-пластунски на левую сторону кладбища. Примерно в тридцати метрах от него пролегал тот самый широкий овраг, разделяющий деревню на две части. Склоны его заросли густым кустарником. Прекрасное место для отступления. Укрываясь за могильными решетками, Никита почти выполз из-под обстрела. Справа наискосок он увидел перебегающий пригибающийся силуэт, упал набок и выстрелил по движущейся мишени. Силуэт выстрелил в ответ. Шансы Никиты на выживание стремительно сокращались. Его брали в клещи. Но овраг был почти рядом, всего три метра. Никита рывком поднялся и прыгнул вперед, вытягиваясь стрелой. Слабые хлопки глушителей зазвучали с двух сторон. Никита допрыгнул. Он пролетел головой вперед в кусты и покатился вниз по косогору. Падение было недолгим. Он налетел всем телом на молодую березку и согнул ее своей тяжестью. На противоположной стороне оврага за боем наблюдала стайка местных мальчишек. Никита поднялся и побежал вдоль по оврагу в сторону деревни. Ботинки скользили по сочной яркой зеленой траве. Теперь стратегическая инициатива была снова на его стороне — он вырвался из окружения.

Из глубины оврага наверх вела хорошо протоптанная тропинка. Никита ринулся по ней, подчиняясь ее пробитому миллионом шагов направлению. Тропинка выходила к самому близкому к кладбищу дому со стороны оврага. Он выиграл несколько секунд. Когда окажется на поверхности, они будут вынуждены преодолеть открытое пространство, чтобы добраться до него. И здесь он их перестреляет, как стаю волков, бегущих к уснувшему у потухшего костра ямщику.

Выход из оврага все ближе и ближе. На всякий случай на бегу Никита заменил почти отстрелянную обойму. В ней оставался еще один патрон, и это опаснее, чем пустая обойма. Небольшая обманчивая отсрочка в серьезной перестрелке.

Выскочив из оврага, Никита упал набок, держа пистолет нацеленным в сторону кладбища. Ему было хорошо видно за листвой кустарников, как две маленькие фигурки бежали, пригнувшись и одна держала пистолет двумя руками перед собой, а вторая старалась спрятаться за его спину. Попались.

— Оглянись, придурок. — Железо затвора хищно клацнуло за спиной Никиты. — Поворачивайся медленно и отбрось ствол в сторону.

Холодная сталь уперлась в затылок, подтверждая слова не просчитанного противника. Никита отбросил пистолет подальше от себя и повернулся. Наклонившись над ним с дробовиком в руках, улыбался давно знакомый член команды господина Балашоффа.

— Ты что, водитель? — наобум бросил Никита.

— Угадал, — ответил обладатель крупнокалиберного средства устрашения и пребольно ткнул им Никиту в лоб. — Поднимайся. Пацаны! — крикнул он за голову Никиты, — Птичка в кле…

Удар страшной силы сбил шофера с ног. Он начал падать на Никиту, но тот вовремя откатился. Позади рушащегося тела стоял старый, согбенный, но чрезвычайно довольный собой Аркадий Васильевич Лавочкин с двустволкой в руках. Стволы дымились. Прапорщик Лавочкин переломил двустволку, выкинул отстрелянные патроны и вставил новые. Защелкнув затвор, он с удовлетворением стукнул по ружью:

— Картечь. Убийственная штука. Ни один гад не уйдет. А ты думал, я тебя брошу?

Спина упавшего шофера была изорвана в клочья. Никита встал, схватил ствол дедовского ружья и резко опустил его вниз. У деда даже не хватило сил удержать ружье, оно выпало у него из рук.

— Вы что творите, дедушка?! Вы что, в девяносто семь лет сесть хотите?! Этот труп теперь на вас!!! — Никита ткнул ногой бездыханное тело.

— Беги к их машине, она за домом прямо и наискосок, черная здоровая такая, на «уазик» похожа. Сейчас не до ругани. И наклонись, возьми двустволку и отдай мне ее назад. У меня спина уже лет двадцать не разгибается.

Тон Аркадия Васильевича не терпел никаких возражений. Через столько лет он снова был на поле боя, и собирался уйти с него только победителем.

— Давай, беги, я тебя прикрою, — крикнул Аркадий Васильевич и дал показательный залп одновременно из двух стволов. — Хватай машину, ко мне, и двигаем отсюда.

Никита услышал последние слова, уже перебегая широкую дорогу между домом, за которым стояла водительская машина, и деревьями, под которыми стоял прапорщик Лавочкин. Автомат. Маленькие фонтанчики пулевых разрывов побежали рядом с Никитой. Громкое «боп, боп, боп» разнеслось над деревней. Пистолета с глушителем им мало.

Джип стоял именно там, где указал дед. Дверь открыта, ключ в замке. Водитель хотел заработать дополнительные очки в гангстерской карьере и бросил машину ради перестрелки, но в виде бонуса получил разрывной заряд в спину. Никита запрыгнул на водительское сиденье и ударил по педали газа. Машина тут же вырвалась на поле боя. Дед перестал стрелять от бедра из своей двустволки. Из-за дома, рядом с которым он стоял, высовывались головы любопытных жителей деревни. Те, кто не решался это сделать, толпились сзади и дергали наблюдателей за штаны, требуя новых подробностей. Автоматные струйки тут же застучали по борту джипа. Боковые стекла рассыпались в стеклянную пыль. Никита поднял руку с пистолетом и выпустил всю обойму на ходу через разбитое боковое стекло.

— Прапорщик, прапорщик, залазь в БТР, чтоб тебя, пока всех не положили, — кричал он, перепутав времена, людей, события и местность. Перед ним был уже не прапорщик Третьего Марковского полка, а прапорщик зажатой на перевале под Ведено мотострелковой роты. Никита распахнул расстрелянную дверь. Дед никогда не видел подобных машин изнутри и потому не знал, как в нее забраться.

— Руку, — крикнул Никита и выбросил свою руку в сторону топчущегося в растерянности деда. Аркадий Васильевич схватил ее, и Никита рывком втащил его в салон.

Очередная автоматная строчка прошлась поверх их голов, разбивая недобитые стекла. Никита дал задний ход. Они неслись назад, не разбирая дороги.

— Что ж ты делаешь?! — кричал старик. — Я ж с Федором Михайловичем в МТС сорок лет проработал!

Машина неслась задом, сметая подчистую забор углового дома. Развернуться не было никакой возможности. Впереди показались безостановочно стреляющие Балашофф и его помощник. Забор следующего дома постигла та же участь. Наконец Никита выкрутил руль до упора, машина задом вылетела на асфальт и через несколько секунд долетела до кафе тети Тони в конце деревни.

— Отбились, Аркадий Васильевич, отбились благодаря вам!!! — Никита радостно стукнул по берданке, зажатой между колен прапорщика Лавочкина. Тот был молчалив и неподвижен. Застывшие глаза смотрели прямо перед собой.

— Аркадий Васильевич, что с тобой?! — Никита еще раз потряс его за плечо. — Дед, война не окончилась, не засыпай!

Аркадий Васильевич был мертв. Сердце старого воина не боялось пуль, но слишком быстрые перебежки порвали его пополам. Он умер с винтовкой в руках, как положено настоящему русскому солдату.

— Ааа… Твари!!! — завопил Никита, вырвал из крепко зажатых помертвевших рук Аркадия Васильевича двустволку и одним выстрелом разнес лобовое стекло. — Посиди, старик, скоро закончим!

Никита погнал расстрелянный джип вперед. Прапорщик Лавочкин растрепанной куклой подпрыгнул на кочке и повалился на Никиту. Никита не решился отбросить его. Он гнал стальной кулак «шевроле» вдоль улицы, чтобы закатать этих подонков в асфальт. Джип снова вырвался на пятачок между кладбищем и деревней. Для врагов это было полнейшей неожиданностью. Совершенно разбитая дорога бросала машину из стороны в сторону. Балашофф и «старший киллер» бросились назад на кладбище, чтобы укрыться от несущегося на них с бешеной скоростью маленького танка. «Старший» понял, что не успевает убежать, повернулся, поднял автомат к плечу, решив использовать свой последний шанс — подстрелить водителя на ходу. Никита не дал ему этого шанса. Он не успел прицелиться — руки взлетели вверх, выпустив «калашников», собранные на прицеле глаза не успели испугаться, один так и остался прищуренным. В следующую секунду он исчез под коле — сами машины.

Никита затормозил прямо перед кладбищем. Спина в панике бегущего Балашоффа была совсем близко. Никита прицелился точно между лопаток и нажал на курок. Выстрел. Человек, споткнувшись, ничком рухнул на землю. Никита медленно подошел к еще живому дергающемуся телу и перевернул его на спину. Американец умирал. Он уже не видел Никиту и прошептал в пустоту:

— Зачем, я же мог тебе помочь…

— Потом я не смог бы вас убить, а вы это заслужили, — сказал уже пожалевший о том, что сделал, Никита и закрыл американцу глаза. Он быстро обыскал труп, забрал мобильный телефон, пистолет, записную книжку и паспорт. Пора было уходить.

Никита направил машину к дому Аркадия Васильевича. Поскольку он стоял на самой окраине деревни, то в этот момент рядом никого не было. Все сбежались к месту перестрелки. Никита вытащил почти невесомое тело старого солдата и усадил его на скамейку у забора. Очень скоро соседи заметят, что Аркадий Васильевич умер. Похоронят его. И все пойдет своим чередом. Никита хорошенько протер носовым платком охотничью двустволку и вложил ее назад в руки прапорщика Лавочкина. Потом встал перед ним, вытянулся, отдал честь и, развернувшись, как положено, через левое плечо, пошел к машине. Когда джип двинулся вперед, он оглянулся назад и все смотрел на прямо сидящего прапорщика Лавочкина с ружьем на коленях, словно ждал, что тот очнется и, опираясь на ружье, зайдет в дом.

Никита изо всех сил старался сдержаться, но слезы взяли верх. Он опустил взгляд. На полу под соседним сиденьем что-то белело. Никита уже был на трассе. Он остановился, нагнулся и поднял фотографию. Четыре офицера смотрели на него. Прапорщик Лавочкин хотел, чтобы эта фотография осталась у того, кому она небезразлична.

* * *

Битва не выиграна и не проиграна. Она не закончена. Никита отогнал джип в тот самый лесок, из которого появились бандиты. Протер носовым платком руль и дверные ручки, больше нигде своих следов он не оставлял. Забрал валявшиеся в бардачке наручники, которые, видимо, предназначались для него. Надел темные очки и Дашин парик, вышел на дрогу и поднял руку. Через минуту остановилась проезжавшая мимо потрепанная «Волга» зеленоватого цвета. Никита нагнулся к окошку:

— Шеф, есть желание доехать до Мценска?

Этот старинный русский городок — наилучшее место для пересадки, чтобы запутать след. Он не на московской трассе, но совсем рядом с ней.

— А у тебя желания полечиться нет? — послышался ответ.

Никита показал стодолларовую купюру.

— Извини, братан, я ошибся, это мне лечиться надо. — Он резво наклонился и распахнул перед Никитой дверь. — Если добавишь еще пятьдесят долларов, довезу до Москвы и буду травить анекдоты до самой Красной площади.

Второй раз в этот день проезжая через Кромы в обратном направлении, Никита чувствовал себя путешественником во времени. Словно на час-другой он слетал в прошлое и снова попал на войну. Время сжалось, пролетело перед глазами, как перед смертью, — Закромский Хутор, кладбище, старый прапорщик, короткая кровавая стычка… И как будто ничего и не было. Время снова растянулось и поковыляло, хромая на обе ноги. Никита посмотрел на свои руки — они даже не дрожали.

— Видок у тебя, друг, не местный. Родственников навещал? — Водитель, готовясь к дальней, по местным меркам, дороге, разогревался для душевного разговора.

— Да, на похороны приезжал.

— Понял. Поедем молча,

Молчание разрядил мобильный Балашоффа. Никита посмотрел на светящийся экранчик. Номер определился. Он запомнил его и после этого нажал кнопку ответа. Раздраженный голос из трубки опередил его еще не придуманный ответ

— Брат, как дела? Разобрались по всем пунктам?

Интуитивно посадив голос до простуженной хрипоты,

Никита ответил:

— Он в туалет пошел, позвать?

— Нет, не надо. Слушай, коротыш, что у тебя с голосом? Что, опять мороженого объелся?

— Типа того, — прохрипел Никита.

— Так разобрались или нет?

— Разобрались, товар при нас. Через десять минут выезжаем.

— А клиент?

— Получил, что хотел.

— Отлично.

«Брат?» — Никита недоуменно посмотрел на трубку. Он узнал голос. Составные части головоломки сложились.

Путь до Москвы был недолгим. Шесть часов. В Мценске Никита взял другую машину и, на всякий случай, сделал пересадку в Туле. Он представил, что сейчас творится в том, оставшемся давно позади, захолустье. Старый совхозник, ветеран Великой Отечественной, уважаемый человек вместе с каким-то неопознанным боевиком перебил целую банду каких-то мерзавцев. Откуда взялись эти мерзавцы, куда делся этот неопознанный боевик, и что им всем здесь было надо? В лесу дорогой джип. Следы уничтожены. И все же Никите казалось, что мозги у руководства местных органов правопорядка устроены примитивно, но правильно. И участие в перестрелке погибшего прапорщика Лавочкина-Николаева, которого они знали много лет и уважали, решит дело в пользу справедливости. И Никиту, пусть и неопознанного, запишут на эту сторону, и будут искать неохотно. Начиная с Мценска, Никита отказался от любых разговоров с шоферами. Чем ближе они были к столице, тем больше эти речи напоминали стоны вымогателей, начитавшихся Дейла Карнеги. С каждым километром беды и напасти, обрушившиеся на их семьи, росли, как снежный ком.

Восьмое за шесть часов пути такси привезло его прямо к конторе. Выйдя из машины, Никита поискал взглядом свой «Чероки» и верных оруженосцев в нем. Нет, на стоянке стояли только представительские автомобили начальства. Отлично, командование в сборе. На вахте Никита спросил у охранника, где Леха с Петрухой. У них отгул, — последовал ответ. В конце концов, это даже лучше, не будут путаться под ногами.

В первый день, когда Никита пришел в компанию, она казалась ему очень ярко освещенной и жизнерадостной, после двух недель работы он заметил лампы дневного света и автомат для продажи шоколадок. Сейчас он видел только тусклые матовые плафоны с застрявшими в них испуганными насекомыми, в отчаянии бьющимися о стекло, и сильно растоптанный, серо-зеленый в красную крапинку, основательно разъехавшийся по швам линолеум коридора.

Кабинет Позднеева — старшего. Секретарша, стараясь соблюсти приличия, встала перед дверью с прижатыми к груди папками:

— Никита Иванович, приказали ожидать окончания мероприятия.

Из противоположной стороны предбанника выдвинулся близкий контактер третьего вида. Человек с недавно собранным лицом, потерявший железную маску. Лицо металлически-четко проговорило заученную фразу:

— Вам же сказали, подождите.

— Проиграл. Удаляюсь, — признал Никита поражение. Железная маска опрометчиво повернулась в другую сторону. Никита уже понял, что она думала на секунду позже, чем говорила. Никите это было достаточно. Послав воздушный поцелуй секретарше и показав палец медленно разворачивающемуся железному дровосеку, он вошел в кабинет к начальнику.

Картина, представшая перед ним, больше напоминала заседание итальянского парламента. Все что-то решительно доказывали друг другу. Никита никогда не видел в кабинете начальника столько людей. Там сидело человек пятьдесят. Похоже, что собрали не только всех прорабов со всех строительных объектов, но и бригадиров. Никита смиренно сел на один из немногих свободных стульев, стоявших у стены. Он толкнул в бок локтем корчащегося в непривычном двубортном костюме и полузадушенного правильно завязанным галстуком бригадира:

— Шеф выступал?

Бригадир, прижимая к груди почетную грамоту, благостно махнул головой.

— А замы?

Бригадир наклонился к уху Никиты и доверительно сообщил:

— Оба следующие. Вначале Роман Евгеньевич, а после — Антон Павлович.

Никита знал, откуда появляются докладчики на этих строительных форумах. Почти незаметная дверца слева от сидящего за длинным столом Позднеева-старшего. Один раз Никита сам выходил оттуда с докладом о прорехах в системе безопасности фирмы. Позднеев-старший когда-то был исключен из партии и теперь терпеть не мог стоящих в очередь докладчиков старого образца и шумно перебирающих страницы с цифрами, известными заранее. Докладчик должен был появляться неожиданно, ласкать его слух и удивлять присутствующих.

В длинной комнате было очень душно, воздух плавился и гудел, гоняя волны от стены к стене, периодически поднимающиеся от стола в головы прорабов и менеджеров создавали круговороты, утягивая последний свежий воздух. Все уже устали и хотели курить, уйти или хотя бы прилечь. Никита встал и пошел вдоль длинного стола. Позднеев-старший уставился на него, не понимая, что происходит. Проходя мимо него, Никита указал на собравшийся за продолговатым столом народ и одними губами, не издавая звуков, произнес: «Продолжайте. Народ не поймет. Потом объясню».

Маленькая дверца поддалась легко.

— Никита, ты как здесь? — одновременно вскрикнули Костоватый и Петраков.

— А очень просто. По делам зашел. Завез вам, Роман Евгеньевич, ваши браслеты. А вы, Антон Павлович, идите выступать первым.

Никита сел в единственное в этой комнатушке кресло. В одной руке — наручники для Петракова, в другой пистолет, направленный в ту же сторону. — Надевайте, Роман Евгеньевич. — Никита бросил наручники Петракову.

Костоватый, сказав многозначительное «ага», тут же вышел за дверцу, и с той стороны послышался его бодрый убедительный голос:

— Господа, а кто хочет, товарищи, мы на данный момент добились, а кому нравится, достигли, непревзойденных результатов в строительстве нового жилья и великолепных показателей в реставрации старого, если вы не против данного каламбура.

Овации заглушили его последнюю фразу.

— Никита Иванович, я не понимаю, что вы там себе придумали, — Петраков холодно поежился под направленным ему в лоб пистолетом.

— Но у нас есть несколько минут договориться. Чего ты хочешь?

— Ничего, Мне все ваш брат рассказал. — солгал Никита. Примитивная, но действенная провокация на откровенный разговор. — Такой же мерзавец, как и вы. Вопрос первый — что такое ДК ВКП?

— Вы даже до этого добрались? Лихой вы сыщик. ДК ВКП — это «Дон Кихот» в кожаном переплете, — через силу усмехнулся Петраков.

— Значит, туда коммунистический функционер Бабков спрятал вырванный из дневника капитана Корнилова лист с описанием спрятанных сокровищ. В «Дон Кихота» в кожаном переплете четырнадцатого года издания, перед тем, как за ним пришли.

— Послушайте, Никита, — Петраков сделал почти незаметное движение в сторону преграждаемой Никитой двери. Тот угрожающе повел стволом. — Послушайте, — отступив, продолжил Петраков, — я вам предложил договориться, а не играть в вопросы и ответы.

— А Балашофф ваш двоюродный брат, — продолжил Никита, не слушая его. — Виктора Бабкова, который после фашистского плена попал в Америку, а вы — сын Евгения Бабкова, который погиб на фронте в сорок втором году. Все знают, что вы воспитывались в детдоме. И скорее всего, получили там другую фамилию, как сын врага народа. Хотите знать, как я догадался?

— И с какого это потолка вы взяли, что какой-то Балашофф — мой двоюродный брат? Я эту фамилию только один раз от Сергея Борисовича слышал.

— Вы сами мне сказали. По телефону. Ваш брат был в тот момент якобы в туалете. На самом деле он мертв. Если останетесь в живых, рекомендую вам прислушиваться к незнакомым голосам. Звоня на трубку Балашова, вы назвали его братом. Не его же отморозков. Вы выросли в детдоме, а Балашов — единственный ребенок в семье. О Викторе Бабкове, он же Виктор Балашофф, я знал немало. Но Евгений Бабков, который погиб в Сталинграде… У него же могла быть семья и могли быть дети. И понял я в тот момент, что вы, Роман Евгеньевич, и есть его сын и брат американца. Иначе почему бы вы его назвали братом? Вам. детдомовцу, через много лет нашедшему брата, наверное, очень нравилось произносить это слово — «брат». И комедию вы эту с Балашовым на Тверской специально разыграли, чтобы запутать меня окончательно. Таинственное исчезновение из номера, киношные угрозы и водевиль с перестрелкой, которая, признаюсь честно, убедила меня в том, что Балашофф не хитрый враг, а случайная жадная жертва. И мне понятно, за что вы убили Антипова.

Потерявший надежду прорваться Петраков безразлично пожал плечами.

— А Дмитрия зачем вы втянули в игру? — спросил Никита.

— Да сам он втянулся и задолго до всей этой истории. Ему лишь бы денег заработать в тайне от папаши, а потом проиграть. Вот мы его и использовали, — прервал молчание Роман Евгеньевич.

— И последний вопрос. Как же вы встретились со своим американским братом?

— Как Майкл меня нашел, не знаю, у них там много возможностей. Приехал и вскрыл при мне мое последнее оставшееся от дедушки наследство — здоровенный кожаный том Сервантеса. Достал с обратной стороны обложки тоненький желтый листок и объявил, что он из дневника какого-то белого капитана, которого наш дедушка прибить за золото пытался. Я-то этого знать не знал, поскольку родителей своих не помнил, а ему его отец все досконально рассказал. Но тут появились вы и сломали нам все планы.

Мощные кулаки Петракова, скованные наручниками, сжались от безвыходности.

И тут вошел Позднеев-старший. Он не знал, что именно произошло, но со слов своего второго заместителя, мечтающего стать первым, точно знал, кто виноват. У Никиты не было желания рассказывать длинную историю фатальной вендетты двух не знавших друг друга семейств, он сказал просто:

— Шеф, разрешите представить вам корпоративную крысу и двоюродного брата нашего американского кладоискателя. Делайте, что с ним, что хотите. Если он захочет отрицать это, я останусь свидетелем обвинения на вашем суде Линча. Роман Евгеньевич, у вас еще есть шанс защититься. Ваше слово против моего.

Скованный Петраков взглянул исподлобья:

— А что насчет клада? Ты его нашел? — спросил Позднеев.

— Он был найден много лет назад очень хорошим человеком и пущен на благородное дело. Доказательств, к сожалению, я представить не могу. Только мое слово.

— Ладно. Разберемся позже с этим. Что-то еще?

— Наследил я сильно в Орловской губернии. Разведите эти проблемы. И подпишите мое заявление об увольнении.

Выйдя на крыльцо, Никита посмотрел на черное густое смолянистое небо и с сожалением обнаружил то, о чем думал в Орле два дня назад. Сталинские высотки и пытающиеся быть похожими на них новостройки бешено бодали усталое небо, пытавшееся накрыть детским, расшитым удивительно живыми мерцающими звездами, одеялом этот хороший, плохой, злой город. Оно не пыталось настаивать, а просто зависло немного сверху и заплакало. Пошел дождь.

* * *

Стоя в начале дороги, Никита никак не мог заставить себя пойти вперед. Даша поняла, что происходит, и пошла одна. Она удалялась все дальше и дальше, и Никита понял, что должен пойти вслед за ней. Одуряющая июльская духота накрыла деревню. Даже гуси и кошки прятались в тень.

Они шли вдвоем по пустой улице, взявшись за руки. Поворот приближался. Никита не хотел видеть то, что откроется за этим поворотом, но это его притягивало. Он боялся, что не найдет то, что хочет увидеть. Когда они подошли к кладбищу, у Никиты не было сил ступить на тропинку, ведущую между могил. Даша пошла одна. Она плутала минут пятнадцать, все это время Никита не мог двинуться ни вперед, ни назад. Наконец она нашла и махнула рукой. Никита подошел к ней. На металлическом памятнике было написано: «Тимофей Васильевич Николаев. 25 декабря 1907 г — 30 мая 2000 г.». Под надписью была фотография деда, сделанная лет тридцать назад. Намного моложе, чем его видел Никита, в старой форме Советской армии с майорскими погонами. Он улыбался.

Никита достал из кармана припасенный еще с Москвы кусочек мела и написал под фотографией: «Лавочкин Аркадий Васильевич. Прапорщик. Третий батальон 3-го Офицерского генерала Маркова полка. Пал в бою. 1903–2000».

Content

Иван Коновалов
Сержант и капитан