Константин Бахарев

МОРОЗНЫЕ ДНИ

С ноября 1919 года до марта 1920 года Сибирская Белая армия шла пешком, по морозу, от Омска до Читы. Транссиб занимали эшелоны с чехословаками, румынами и поляками. Союзники не дозволяли русским войскам занимать железную дорогу. Позднее, за право пропуска эшелонов через Иркутск, чехословаки отдадут красным партизанам доверившегося им адмирала Колчака.

Разные люди уходили от большевиков на восток. И по-разному сложились их судьбы.

Письмо брату

— Сергей, я знакомого чеха сейчас встретил, они в эшелонах едут, во Владивостоке раньше нас будут, — поручик Рюмин приложил озябшие ладони к теплому боку печки. — У тебя же там брат с женой, племянники. Может, отпишешь им письмо?

Хлебавший горячее варево из деревянной чашки Сергей Столбин поднял голову и глянул на приятеля.

— Полагаешь, нам хана уже? — он отложил ложку и хлебным мякишем собрал остатки еды в чашке. — Надежды скверные?

— Сам видишь, что происходит, — Рюмин присел на лавку рядом с Сергеем. — Генерал Зиневич отрекся от Колчака, с большевиками сошелся. Нас не пропустят через Красноярск, а чехи пройдут. У них договоренность с красными о нейтралитете. А так хоть надежда будет, что добро не пропадет. Мне-то некому сказать. А командирам нашим не до того сейчас. Слыхал, что происходит? Генерал Войцеховский, Сергей Николаевич, лично застрелил командующего северной группой генерала Гривина. Тот якобы отошел без приказа, и хотел шашкой зарубить Войцеховского. А командарм первой армии, генерал Пепеляев, вместе со своим братом, первым министром правительства Колчака, арестовали командующего фронтом генерала Сахарова. Это же развал. Развал и анархия.

— Да уж, — Сергей черной, давно не мытой ладонью вытер рот. — Что ж, сейчас и напишу. Только бы брат догадался на местный почтамт зайти.

Пересев к затянутому снежным узором окну, он вытащил из вещмешка пачку бумаг, выбрал более-менее чистую и стал на ней писать маленьким химическим карандашом.

Рюмин, налив себе из чугунка горячего супа, достал из кармана серебряную ложку, почистил ее пальцем и начал есть. Иногда Столбин уточнял у него что-то, и лизнув грифель, продолжал составлять письмо.

Кто-то из сеней стал дергать дверь, но она уже успела пристыть к косяку после захода поручика и не открывалась. Рюмин доел суп, вытер чашку хлебным мякишем, прожевал его, поднялся, и подойдя к двери, сильно пнул ее ногой.

— Фух! — с клубами морозного воздуха в избу вошел офицер в валенках, черном крытом полушубке, замотанный в башлык. — Обедаете? А там, в госпиталь Сашку Адамова привезли. Тиф, и крупозное воспаление легких, погибает уже. Я простился с ним. Зашел вам сказать.

Столбин, отложив бумаги в сторону, встал и начал натягивать на себя солдатский тулуп. Рюмин заметался по комнате, ища шапку, нашел, надел, и не опуская у нее ушей, выскочил на улицу. Столбин, закрутив вокруг лица длинный шерстяной шарф, вышел за ним.

Тиф

— Его надо привязать к саням, — доктор с худощавым лицом обернулся к шагавшим неподалеку офицерам. — Помогите, пожалуйста, а то он в бреду может выскочить, и не заметим как.

— Поможем, — один из офицеров, одетый в черный крытый полушубок, вытащил из-под лежащего больного разлохмаченную веревку и привязал его к бортику саней. Присмотрелся. — Да это же Столбин! Живой! А мы думали, под Красноярском погиб, вместе с Рюминым, когда от партизан Щетинкина отбивались. Ну, поправляйся, Сережа.

Обреченная на гибель колонна генерала Перхурова шла по замерзшему Енисею, обходя с севера железную дорогу, на которой укрепились части красных повстанцев. Обозы с разобранными орудиями и ранеными задерживали поход, но оставить их ни у кого не возникало даже мысли. Сибирская армия разделилась на две части. Перхуров пошел на север, а части генерала Каппеля двинулись напрямик к Байкалу, по незамерзающим даже в морозы рекам. Во время этого ледяного похода Каппель провалился под лед, простудился, отморозил ноги. Ему их ампутировали, но это его не спасло. Каппель заболел двусторонним крупозным воспаление легких и скончался. После его смерти все сибирские войска белых перешли под командование Войцеховского.

Наступило Рождество. В этот день части Сибирской армии подошли к Енисейску и расположились там на отдых. От морозов на реке трещал лед. Снегопада не было уже давно, погода стояла тихая и солнечная. Далеко, насколько можно было видеть, на льду лежали замерзшие конские трупы и чернели брошенные пустые сани.

— Представляете, больные идут на поправку, — сообщил худощавый доктор капитану Кузнецову, сидевшему на трехногой табуретке, и пытавшемуся зашить прореху на тулупе. — Низкие погодные температуры оказали воздействие, притушили жар и пожалуйста. Вот капитан Столбин. Я уж думал, безнадежен, а он на поправку пошел.

— Вот и хорошо, — прогудел Кузнецов, вытягивая вверх руку с иголкой.

В разговор вмешался полковник Сутеев, валявшийся на койке с блаженным видом.

— Сережа поправляется? — спросил он. — Это точно?

Худощавый доктор, улыбнувшись, кивнул головой.

Гильза

В самый Новый Год генерал Перхуров приказал выступать. Колонна отдохнувших бойцов из сибирских корпусов и дивизий начала вытягиваться из Енисейска. В домах топились печи, белый дым прямыми столбами уходил в ярко-синее небо. Холод буквально придавливал шагающих военных к земле. Воздух резал ноздри… Создавалось ощущение, что если вдохнуть его поглубже, он разрежет тело изнутри. Кузнецов, вспомнив, что обещал докторам помочь погрузить больных и раненых, поторопился в госпиталь. Однако женщина, прибиравшаяся в здании земской управы, где размещались медицинские службы, сказала ему, что всех увезли еще затемно.

— Только там, в комнате умерший лежит, — протяжно акая, добавила она. — Мы его похороним завтра. Сегодня ночью помер.

Кузнецов решил посмотреть, кто скончался и попрощаться, если попадется знакомый.

В углу комнаты, на соломенном матрасе, вытянувшись, со сложенными на груди руками лежал Сергей Столбин. Кузнецов удивился, увидев его, но решил, что на все воля божья. Он снял с головы шапку, перекрестился и уже собрался было уходить, как вдруг заметил маленький сгусток крови в уголке рта у покойного. Кузнецов подошел поближе и нагнулся, рассматривая лицо Столбина. Потом он аккуратно перевернул тело набок. Изо рта покойного медленно засочилась темная, уже свернувшаяся кровь.

Кузнецов, который всю жизнь прослужил следователем в военной прокуратуре, действовал дальше почти автоматически. Он расстегнул тулуп на теле, и сразу увидел обожженное пулевое отверстие в груди Столбина.

Подозвав к себе уборщицу, Кузнецов узнал, что Столбин еще вечером был живой и даже разговаривал. В комнате, где он лежал, спал еще доктор, но тот сегодня заночевал в штабе, обговаривая маршрут госпитального обоза. Поэтому последнюю ночь Столбин оставался один. Утром обнаружили, что он мертв. Доктор пощупал пульс, очень огорчился и велел всем собираться, а умершего распорядился похоронить. У него времени на это уже не оставалось. В комнате женщина еще не прибиралась. Кузнецов выслушал ее и велел пока сюда не заходить.

— Убийство, — бормотал он, оглядываясь. — Но зачем? Зачем убивать Столбина? А это что такое?

Под сдвинутым с места покойником лежала девятимиллиметровая гильза от пистолета.

— Предположим, — снова забормотал Кузнецов, рассматривая находку. — Убийца упирает ствол прямо в грудь, стреляет. Выстрел заглушен, так как газы от пороха гасятся об тело. Гильза вылетает, ударяется об стену, и закатывается под Столбина. Характер ранения об этом и говорит. И что делать? Карманы надо проверить, вот что. Может, какая-нибудь тайна здесь или месть? Ужасно все странно! Хладнокровный тип. Не забыл после выстрела тулуп у Сережи застегнуть аккуратно.

В карманах следователь нашел несколько смятых купюр, огрызок химического карандаша и несколько скомканных листов бумаги.

Закопанный клад

Вечером, после утомительного перехода, военные стали располагаться на ночлег. Согласно диспозиции, часть, где числился Кузнецов, остановилась в селе Ук. Поужинав, следователь расстелил свою шубу на полу, под иконостасом с горящей лампадкой, и улегся спать. Но сначала решил посмотреть столбинские бумаги. Это были какие-то приказы по симбирской дивизии, где воевал Сергей, отпечатанные на машинке. На обороте одного листа Кузнецов увидел рукописные записи химическим карандашом.

— А это покойник писал, — решил следователь, вспомнив найденный огрызок.

Текст его поразил. Столбин сообщал своему брату, что летом 1919 года его рота сопровождала груз алмазов и золота с приисков реки Вишеры в Пермской губернии. Однако, началось наступление красных, путь на Пермь оказался отрезан. Сами они угодили в засаду. Пришлось отступать. Чтобы не тащить с собой драгоценные тяжести, Столбин и его командир Рюмин решили закопать все в землю. И алмазы, и золото зарыты в землю при впадении в Каму реки Косьвы, у деревни Собольки. Дальше в письме приводились приметы, где спрятаны сокровища.

— И что это такое? — подумал Кузнецов. — Его убили из-за этого, что ли? В бреду проговорился, доктор услышал, он все время рядом был. Пристрелил, констатировал смерть и все. А почему письмо не сжег? Не знал про него? Доктор, доктор. Интересно.

Повстанцы

Утром прискакал измученный всадник из соседней деревни. Сообщил, что ночью на госпитальный обоз напали красные. Вырезали всех раненых. Кто успел схватить оружие, отстреливался. Пошли на выручку, может, кто и уцелел.

В деревне было побоище. Кузнецов среди сраженных товарищей увидел тело худощавого доктора. Тот лежал босиком, в одних брюках. Повстанцы привязали его к забору и облили водой. Уходя от надвигающихся белых, кто-то из них выстрелил ему в спину.

Подобрав раненых, которые успели спрятаться, перхуровцы пошли дальше.

Повстанцы атаковали их постоянно, практически каждый день колонну обстреливали, а на подходе к селу Никольское устроили засаду. Попав под пулеметный огонь, белые залегли, и начали перестрелку, втягивая в нее противника. Тем временем часть сибирцев пошла в обход через лес. Мороз буквально рвал кожу и лицо. Ветви деревьев как наждаком обдирали замерзшие лица. Все, и офицеры, и солдаты покрылись инеем и закуржавели. Стрелять было нестерпимо больно. Голые пальцы примерзали к оружию.

Зайдя в тыл к повстанцам, белые атаковали их. Красные побежали. Заняв позицию на опушке соснового бора, перхуровцы били партизан из винтовок и наганов. В горячке боя, перешедшего в рукопашную, Кузнецов даже не помнил, кто и когда расщепил выстрелом приклад его карабина. Размахивая им, как дубиной, он бил по головам красных пулеметчиков, залегших за поваленной сосной. Рядом с ним мелькнул полковник Сутеев. Он хладнокровно вогнал по пуле в затылок стонущим партизанам. Вдруг Сутеев толкнул Кузнецова. Через миг над ними провизжал нестройный залп. Кузнецов вдавился в утоптанный снег, пытаясь укрыться. Но тут что-то ахнуло невдалеке, загрохотало, сбивая снег с сосновых веток. Сутеев приподнялся.

— Кончили там всех, — он поднялся. — Пойдёмте, капитан.

Кузнецов повернулся на бок, тяжело выдохнул и поднялся. Левую щеку вдруг зажгло. Потрогав ее рукой, Кузнецов с удивлением нащупал что-то инородное, к чему прилипли голые пальцы. Это оказалась девятимиллиметровая пистолетная гильза. Ему сразу бросилось в глаза, что она была точной копией найденной им в постели убитого Столбина. Он вытащил первую гильзу из кармана и сравнил. Размер и следы бойка на капсюле совпадали.

— Ну и ну, — Кузнецов огляделся. На истоптанной лесной дороге бродили свои, осматривая убитых. — Чудеса какие. Как все странно-то, господи!

Вечером

После ужина Кузнецов пошел к Перхурову. Он подробно доложил о случившемся, умолчав только о золоте. Генерал покрутил в руках гильзы и сообщил следователю, что они от австрийского пистолета «Штейр». Такими были вооружены некоторые унтер-офицеры у чехов.

— Верно, господа? — спросил Перхуров у офицеров.

— Ну да, — ответили ему вразнобой.

— А вообще, это мерзость, — сказал генерал. — Убивать своих. И зачем? Ладно, будем надеяться, господь покарает убийцу. Но, я вас попрошу, проведите расследование. Хотя, какое сейчас, к черту, может быть следствие. Но сделайте, что можете. Мы же все-таки не банда, а регулярная армия.

Кузнецов шел к месту ночлега и размышлял. Убийцей мог быть доктор, а пистолет у него забрали красные и затем стреляли из него, у села Никольское. Но оружия у доктора следователь никогда не видел. Хотя, черт его знает. С другой стороны, это мог быть кто-то из своих, живых еще. Сейчас, после доклада генералу, пойдут разговоры, и «Штейр», если он на руках, выкинут в лес, в сугроб.

Зайдя в избу, Кузнецов начал раздеваться и готовиться спать. За столом сидел полковник Сутеев и разбирал свой пистолет.

— А что у вас за оружие? — спросил Кузнецов.

— Австрийское, — ответил Сутеев. — «Штейр». Жалко, патронов совсем не осталось. Отличная вещь.

Кузнецова передернуло. Он сел на лавку рядом с полковником. Тот увлеченно протирал черной масляной тряпочкой детали пистолета.

— А Столбина вы давно знали? — спросил следователь.

— Нет, — ответил тот. — У нас общий знакомый был, он нас в Омске познакомил, Саша Адамов. Так-то Сережа с Рюминым больше общался. Да-а, никого уже в живых нет. Помню, совсем ведь недавно, сообщил им, что Адамов умирает. Они сидели, ужинали. Побежали прощаться, даже бумаги какие-то рассыпались по полу, я их собрал.

— А там, среди бумаг, не было письма от Столбина брату?

Сутеев замолчал, глянул на Кузнецова и начал собирать пистолет.

— Было письмо. Прочел я его, — полковник оглядел «Штейр», тряпочкой стер лишнее масло. С мягким щелчком загнал обойму. — Очень интересное даже письмо. Оно у тебя, что ли?

Кузнецова охватило чувство близкой разгадки убийства. Он даже почувствовал, как руки у него затряслись от азарта. Следователь быстро сунул ладошки под бедра.

— У тебя «Штейр» давно? — ответил он вопросом на вопрос. — А письмо. Письмо вот оно.

Кузнецов вытащил столбинское послание из кармана шубы и показал Сутееву.

— Давай выстрелим из твоего замечательного австрийского пистолета, — помахивая бумагой в воздухе, предложил следователь. — А я постараюсь тебе фокус-покус потом изобразить.

Сутеев покосился на мятый листок, положил пистолет на стол, достал пачку японских папирос, привстал и прикурил от керосиновой лампы.

— Зачем тебе нужно все это? — полковник стряхнул пепел на пол. — Зачем? Ведь не все ли равно сейчас. Война идет. Людей убивают каждый день. Или ты по прокурорской привычке? Брось, забудь, Алеша. Выбрось из головы.

— Расскажи, — Кузнецов убрал письмо обратно. — Это ты убил Столбина?

Сутеев бросил папиросу на пол и растер окурок валенком.

— Рюмина убили красные, Столбин от тифа помирал, а потом взял и выздоровел. А я уже размечтался, как сокровища эти потрачу. Убил я его в Енисейске. Зашел в госпиталь попроведать, да и поговорить. А узнал, что доктор в штабе останется, не выдержал. Тайна-то одному мне в руки шла. И убил. А как ты догадался?

— По гильзам, — Кузнецов достал их из кармана.

— Ну, Алеша, ты молодец, — Сутеев вздохнул. — Придется мне и тебя убить сейчас. Прощай, Пинкертон.

Утро

Солдаты рыли могилу в мерзлой земле. Тело капитана Кузнецова лежало в наспех сколоченном гробу. Как пояснил полковник Сутеев, при чистке оружия произошел самопроизвольный выстрел. И прямо в сердце. Письмо Сергея Столбина, с указанием примет закопанного клада, лежало у полковника в потайном кармане кителя. На него косились штабные офицеры, слышавшие вчерашний разговор Кузнецова с Перхуровым, но, по молчаливому уговору, разбирательство решили отложить до лучших времен.

После похорон военного следователя белые двинулись дальше, на Читу, Китай и Дальний Восток в обход Байкала.

Генерала Владимира Оскаровича Каппеля захоронили в Чите, потом перевезли тело в Харбин.

Генерал Войцеховский уехал в Чехословакию, занимал высокие военные посты. После второй мировой войны был взят в плен советскими войсками, предан суду и отбывал срок в лагере под Иркутском. Здесь он и умер, работая санитаром в тюремной больнице.

Отряд генерала Перхурова, Александра Петровича, обходя Байкал с севера, заблудился в зимней тайге. Белые попали в плен к красным партизанам.

В 1922 году Перхурова расстреляли в Ярославле.

Полковник Сутеев смог избежать пленения, добрался до Читы, оттуда через Китай уехал в Североамериканские штаты и затерялся на их просторах.

Content

Константин Бахарев
МОРОЗНЫЕ ДНИ