Джеймс Кэрол

Смотри на меня

Посвящается Кэм, моей сообщнице и соучастнице

«WATCH ME»

by James Carol

Печатается с разрешения литературных агентств Darley Anderson Literary, TV & Film Agency и The Van Lear Agency LLC.

© James Carol, 2014

© Хатуева С., перевод, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

1

Смерть Сэма Гэллоуэя была долгой и мучительной. Она никак не соответствовала его образу жизни – он должен был умереть совсем по-другому. Такие люди, как Сэм, или спокойно умирают во сне, или их внезапно настигает сердечный приступ во время игры в гольф. Во всяком случае, их не обливают бензином и не поджигают. И в последние мгновения жизни им не приходится кричать, сгорая заживо с грязной тряпкой во рту.

Можно легко заключить, что Сэм стал жертвой обстоятельств, и списать все на то, что он оказался «не в том месте, не в то время». Обычно в таких ситуациях так и поступают – никто не хочет лишний раз включать воображение и ум: и лень, и страшно. Ведь если предположить, что Сэм оказался «не в том месте, не в то время», его убийство можно отнести на волю судьбы, случая или капризов богов. Но если убийство не случайно, то придется признать: то, что случилось с Сэмом, может случиться с каждым. И ты можешь быть следующим.

Но Сэм не был случайной жертвой обстоятельств, и в его убийстве не было вообще ничего случайного. Убийце – одному или нескольким – нужен был именно он. Сначала убийца просто упивался своей мечтой, но со временем придумал, как претворить ее в жизнь. И самое главное – он придумал, как сжечь Сэма и не попасться.

Безнаказанность – принципиальный момент, это и отличает любителей от профи. Совершить преступление легко – любой дурак сможет. А вот не попасться при этом – совсем другое дело. И пока все идет четко по плану: Сэм мертв, убийца – на свободе, и ему ничто не мешает продолжать вести привычный образ жизни, как будто ничего и не произошло.

В эту самую минуту он, возможно, празднует свой успех за завтраком в каком-нибудь ресторанчике, поедая яичницу с хрустящим беконом или гору блинчиков с кленовым сиропом и запивая все это огромной чашкой кофе. Или он на работе – на какой-нибудь офисной должности с девяти до пяти: пожимает руки коллегам, ободряюще хлопает их по спине, обсуждает с ними вчерашний футбол у кулера. Игру он, конечно, не смотрел, поскольку был занят более важными делами, но изучил обзоры матча на спортивных сайтах.

Еще десять минут назад я и понятия не имел о существовании Сэма Гэллоуэя. Но, получив мейл, я уже не мог думать ни о чем другом, кроме как о его смерти и о том, кто его убил. Убийца интересовал меня больше всего.

Я посмотрел на монитор лэптопа и на кровать, на которой лежал мой чемодан. Последние две недели я провел в Южной Каролине, разыскивая убийцу по имени Карл Тиндл. Сейчас он уже под арестом, а значит, пришло мое время переключиться на новое дело.

Еще пять минут назад все мои мысли были заняты серийным насильником из Гонолулу, жертвами которого становились исключительно проститутки – не элитные, а самые низкопробные, от которых этот мир попросту решил отказаться. Но это не значит, что они не заслуживают справедливости. Я считаю, что нельзя делить человеческие жертвы на значимые или незначимые. Я берусь за дело вне зависимости от того, кто вы: представитель голубых кровей или дешевая шлюха.

Билеты на самолет и отель были уже оплачены, вещи собраны, и я с нетерпением ждал, когда смогу, наконец, убраться из Чарльстона. Проблема была не в Чарльстоне – с городом как раз все было в порядке. Но я провел здесь целых две недели, а этой мой предел – дольше на одном месте я оставаться не могу.

Я снова взглянул на лэптоп. За время работы в ФБР я быстро научился расставлять приоритеты. Временной ресурс всегда ограничен – в мире развелось слишком много маньяков. Последнюю жертву на Гавайях обнаружили только что, а значит, время пока на нашей стороне: преступник не сразу начнет новую охоту. Но в истории с Сэмом Гэллоуэем часы тикали быстро и громко. Я решил, что смогу на несколько дней отложить поездку на Гавайи, и мое решение сильно на ход вещей не повлияет.

Новый запрос пришел от шерифа Питера Фортье из полиции прихода Дейтон, город Игл-Крик, штат Луизиана. Я никогда не слышал ни про Дейтон, ни про Игл-Крик, ни про шерифа Фортье, что неудивительно. США – огромный ломоть земли площадью чуть менее десяти миллионов квадратных километров и с населением в треть миллиарда человек.

Мой интерес вызвало видео, приложенное к запросу. Не так уж и часто мне доводится увидеть убийцу в деле. Обычно я довольствуюсь конечным результатом – иногда это труп, а иногда нет и его. В некоторых случаях нет даже места преступления – от него остается одно мокрое место. За время работы в ФБР я допросил огромное количество маньяков и услышал из первых уст множество историй, хоть и пристрастных. Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, – пусть и всего лишь через объектив камеры.

Убийца Сэма – не первый, кто заснял свое творение на видео, и не последний. Но все-таки такое поведение – исключение, а не правило. Маньяки часто оставляют себе что-то вроде трофея, который подпитывает их фантазии. Обычно это неприметные, вполне себе невинные сувениры, которые имеют особое значение только для убийцы – предмет одежды, прядь волос или сережка. К видеосъемке прибегают редко, потому что это рискованно. Если запись увидят, как объяснить ее происхождение?

Я проиграл видео во второй раз. Изображение было качественное, четкое и стабильное – это значит, что камера была установлена на штативе и что убийца – один человек, а не несколько. Если бы их было двое, то один из них наверняка захотел бы поиграть с камерой, и сейчас я смотрел бы нечто напоминающее плохо снятое домашнее видео. Звука не было. С ним было бы гораздо легче, потому что сейчас мое воображение заполняло тишину такими звуками, которые, вероятно, были на порядок страшнее реальности.

Сэм Гэллоуэй был взят крупным планом. На полу, связанный по рукам и ногам и с кляпом во рту, он бился и метался, как рыба по палубе. От напряжения лицо его побагровело, а глаза вылезали из орбит. Костюм был мятый и грязный, а в воротник белой рубашки глубоко въелась грязь.

Определить, где именно его держали, было сложно. Пол – бетонный и грязный, а единственная стена, которую я мог видеть, была из шлакоблоков. По ощущениям, это было производственное здание, достаточно уединенное, и я предположил, что, скорее всего, речь идет о большом гараже или бункере, чем о складе. Цифры в правом нижнем углу экрана указывали на то, что видео было снято вчера, в начале двенадцатого ночи.

Спустя минуту после начала записи, в 23:04, на экране появился второй мужчина – худой, ростом где-то метр семьдесят пять. В руке у него была канистра. Он подошел к Сэму так, чтобы камере была видна только его спина. Сэм увидел его и замер. Он смотрел на парня, смотрел на канистру, а потом заметался с утроенной силой, в отчаянных попытках освободиться.

Мужчина отвинтил крышку канистры и вылил ее содержимое на Сэма. Бензином тут же пропиталась одежда Сэма, он стекал у него с волос, попал в глаза и нос – Сэм просто в нем тонул. Убийца вытряс из канистры последние капли и поставил ее на пол, достал из кармана коробок спичек – совершенно белый, без логотипов ресторана или бара, зажег спичку, небрежно бросил ее в Сэма и исчез с экрана.

Сэм умирал более двух минут – на две минуты дольше, чем должен страдать любой человек. Трудно даже представить себе, какую адскую боль он пережил. Никто не заслуживает такой смерти.

В письме шерифа Фортье была еще и ссылка на недоделанный сайт. На нем были только большие белые цифры на черном фоне:

13:29:23

Справа от этих цифр были палочки из игры в виселицу. Текущая игра почти заканчивалась, оставалось дорисовать только конечности. И они тут же появились – сначала руки, потом ноги. По одной конечности в секунду. Последние три секунды превратились в две, затем в одну. На нуле виселица стала красной и исчезла.

Двадцать минут превратилось в девятнадцать, и на экране возникло основание виселицы. С каждой секундой добавлялись новые элементы: стойка, верхняя перекладина, крюк, веревка. Затем голова, тело, руки и ноги. Когда последний секундный знак превращался из единицы в ноль, картинка краснела и исчезала, и весь десятисекундный цикл начинался заново.

Я стал водить мышкой по экрану в поисках скрытых ссылок. Ничего не было ни в этот раз, ни при первом просмотре ссылки. Адрес сайта тоже не давал никакой информации: www.violescent.com. По данным Google, слово violescent означало фиолетовый оттенок.

Я подумал, что убийца мог воспользоваться случайным генератором слов. Я бы на его месте сделал именно так, потому что, если попытаться придумать случайное слово самостоятельно, оно никогда не будет случайным до конца – подсознание вмешается в любом случае. Есть смысл проверить, кому принадлежит доменное имя, но я готов биться об заклад, что там тоже тупик. Ничего не стоит зарегистрировать домен на несуществующее лицо.

На первый взгляд, это какой-то искусно продуманный розыгрыш: тела нет, места преступления нет, вещественных доказательств тоже. В распоряжении полиции – только видео и сайт. При этом я был уверен, что дело реальное. Во-первых, Сэм Гэллоуэй пропал. Во-вторых, Сэма опознали на видео. В-третьих – и это важно, – если это был розыгрыш, то в чем его смысл? Все делается с какой-то целью, любое действие ведет к результату. И этот результат должен оправдывать затраченные на него усилия. Если бы Сэм захотел инсценировать свою смерть, то мог бы выбрать гораздо более легкий способ. Решающим, четвертым аргументом было то, что видео настоящее. Будь оно сфабрикованным, за актерскую игру можно сразу давать «Оскар».

Несколько долгих минут я смотрел на табло с обратным отсчетом и на висельников и анализировал свои опции. В Чарльстоне было полдвенадцатого утра. В Дейтоне было на час раньше, то есть пол-одиннадцатого. Обратный отсчет закончится, когда часы пробьют полночь по луизианскому времени. За это время на сайте повесится еще 4860 человечков.

Луизиана или Гонолулу? Серое болото или бикини? Выбора не было. Я всегда был неравнодушен к драматическим проявлениям, а у этого убийцы явно просматривался талант. По правде сказать, я сдался с первого взгляда.

2

– Джефферсон Уинтер? – эхом прокатилось по ангару.

Я установил источник звука и увидел огромного лысого чернокожего парня, стоявшего у лестницы частного самолета «Гольфстрим G550». На просторах ангара самолет казался игрушкой, но все равно стоявший рядом с ним парень казался гигантом – как будто вдруг нарушились естественные пропорции.

Ступая по балкам, я пошел к самолету. Приблизившись, я убедился, что парень и правда двухметровый великан, состоящий из ста тридцати килограммов мышц. Мой рост – метр семьдесят пять, так что он был выше на целых двадцать пять сантиметров. От его огромных стоп во все стороны расходились перекрывающие друг друга тени, и он стоял прямо посредине этого темного круга. На груди его черной униформы была блестящая золотая звезда, на обоих плечах – нашивки Дейтонского управления полиции. Форма выглядела совершенно новой.

Он был еще моложе, чем я думал. Ему было около двадцати, лицо было еще по-детски открытым, честным и вызывающим доверие. Сомневаюсь, что таким оно останется надолго. Работа в полиции выматывает всех без исключения – кого-то раньше, кого-то позже. Со временем чернота, с которой приходится иметь дело, неизбежно проникает внутрь человека.

Происхождение самолета тоже вызывало любопытство. Такой самолет, и даже не один, может себе позволить ФБР, но у ФБР есть годовой бюджет в восемь миллиардов долларов. Я был совершенно уверен, что отделение полиции в Дейтоне никак не могло похвастаться миллиардным бюджетом. Вряд ли в их распоряжении было больше десяти миллионов в год, а значит, большая их часть уходит на текущие расходы, и денег на такие излишества, как «Гольфстрим», оставаться никак не может.

Внешний вид самолета ни о чем не говорил, фюзеляж был белый, и кроме номера никаких опознавательных знаков на нем не было. Это было довольно странно. Владельцы частных самолетов обычно стараются любыми способами прорекламировать себя, продемонстрировать свои богатство и статус, вывесить свой флаг на самой высокой мачте. А ведь эта конкретная «мачта» набирает высоту в пятнадцать тысяч метров… Частный самолет люди покупают не для того, чтобы добираться из точки А в точку Б, а чтобы выставить напоказ свои достижения. И президент США перемещается на личном «Боинге-747», а не эконом-классом по той же причине. И как бы ни хотелось его PR-советникам, чтобы все думали иначе, личный самолет с практичностью ничего общего не имеет.

Великан старался держаться спокойно. Было видно, что он явно напряжен и то и дело оглядывается в поисках снайперов. Что делать с руками, он тоже не знал – то ли пожать мне руку, то ли взять мою сумку? В конце концов мне пришлось принять решение за него. Я поставил сумку на пол и протянул ему руку. Поколебавшись, он пожал ее, утопив мою ладонь в своей. В то же время рукопожатие у него оказалось на удивление мягким.

– Неплохой у вас самолет, – кивнул я на «Гольфстрим».

– Если бы, – зарокотал он опять своим резонирующим и каким-то утробным медвежьим басом.

Из-за молодости у него пока не было авторитета, но со временем эта проблема решится. На униформе никаких знаков отличия я не увидел, а значит, он находился в самом низу полицейской иерархии. Это явно было временно, потому что глаза были умные. Он был огромным, да. Но совершенно точно не глупым.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Тэйлор.

– И все? Просто Тэйлор, по фамилии?

– Просто Тэйлор, – кивнув, подтвердил он.

– Похоже, ты сильно стесняешься своего имени, – усмехнулся я. – Лучше скажи сейчас, я все равно его узнаю.

– Не узнаете, – сказал он, усмехнувшись в ответ.

Откуда ни возьмись появился работник аэропорта и погрузил мою сумку в багажный отсек. В сумке помещалось все, что мне требовалось в течение дня. После смертной казни отца я стал вести кочевой образ жизни – ездить по миру и ловить маньяков в Париже и Сиднее, Лос-Анджелесе и Лондоне, Йоханнесбурге и Буэнос-Айресе. Зло границ не уважает. Путешествую я всегда налегке.

Домом мне служат люксы в отелях, и меня это полностью устраивает. Есть люксы получше, есть похуже, но я не сильно придирчив в этом плане. Даже самый обычный люкс всегда лучше дешевой комнаты в мотеле, коих на мою долю пришлось более чем достаточно.

У меня есть дом в Вирджинии, оттуда мне в свое время было удобно добираться до работы в Куантико. Уже много лет я не был в тех краях, и никакого желания возвращаться туда у меня нет. Вместе с тем я никак не могу решиться продать этот дом. Я уверен, что любой психиатр приведет с десяток причин, почему я его до сих пор не продал, и наверняка окажется прав. Но к психиатрам я не хожу. Я был лучшим криминалистом в ФБР, самым молодым сотрудником отдела поведенческого анализа. Я носил костюм агента, начищенные до блеска ботинки и работал от заката до рассвета на безликого хозяина, которого с каждым днем я уважал все меньше и меньше. Казнь отца стала переломным моментом. Буквально через несколько дней после того, как в тюрьме штата Калифорния ему пустили по вене смертельный коктейль из химикатов, я уволился из ФБР. И каждый раз, когда я вспоминаю отца, перед глазами у меня возникает именно момент казни. Он умирал шесть минут и двадцать три секунды. Большую часть этого времени он был без сознания. В отличие от Сэма Гэллоуэя, он отделался легко, даже слишком легко.

Я видел все документы по его делу, фотографии жертв. До того, как его поймали, отец успел убить пятнадцать женщин. Он похищал их, вез в бескрайние орегонские леса, отпускал и охотился на них с мощной винтовкой и приборами ночного видения. Подстрелив жертву, он бросал ее, не удосуживаясь даже вырыть могилу. Оставаясь на земле, тела исчезали моментально: их съедали животные и насекомые. Удивительно, насколько быстро может изуродовать природа-мать, насколько беспощадной она может быть.

По моему мнению, не нужно было вкалывать отцу пентобарбитал. Тогда он умер бы от удушья и в полном сознании, а не во сне. И даже в этом случае это было бы слишком легкое наказание за его убийства, но это было бы хоть что-то.

– Мэрион? – предположил я. – Твои родители наверняка были фанатами Джона Уэйна.

– Даже рядом не стояло.

– Чак?

Тэйлор засмеялся, жестом «после вас» пропустил меня перед собой, и мы поднялись на борт. Бортпроводнице, встретившей нас на входе в салон, было чуть за пятьдесят. У нее были черные волосы, окрашенные, чтобы скрыть седину, и туфли без каблуков. Ее взяли на работу не потому, что она обладала эффектной внешностью, а за деловые качества. Я одобряю этот подход. Всему свое время: иногда важна внешность, а иногда – эффективность. Когда речь идет о бортпроводниках, я всегда голосую за профессионализм. Перелеты и так достаточно утомительны, чтобы усугублять неудобство чьей-то некомпетентностью.

Интерьер салона был сдержанным и строгим, чем напомнил мне один из самолетов ФБР. В нем не было никаких излишеств, присущих рок-звездам или Голливуду, никакой мишуры.

В хвостовой части стоял стол из орехового дерева в окружении четырех черных кожаных кресел. Я устроился в кресле у окна и положил на стол лэптоп. Тэйлор сложился вдвое, сел у прохода в кресло напротив и вытянул ноги насколько это было возможно. Самолет начал движение, и он взялся за ремень безопасности.

– Зачем? – сказал я. – В частном самолете можно не пристегиваться.

– А если будем падать?

– Если будем падать, мы умрем. Ремень не поможет. Думаешь, когда двадцать пять тонн металла ударяются о землю на скорости 800 километров в час, тебя спасет эта тканая ленточка?

Тэйлор бросил на меня недоуменный взгляд. Он прищурился, поднял брови и посмотрел на меня так, как будто у меня вторая голова выросла. Я же к этому уже привык.

– Хочешь узнать, почему нас на самом деле заставляют пристегиваться во время взлета и посадки?

– Мне обязательно это слышать?

– Наверное, нет, но я все равно скажу. Все дело в управлении толпой. В чрезвычайной ситуации никому не нужно, чтобы триста человек в истерике бегали по проходу. То же самое и с кислородными масками. Они накачивают тебя чистым кислородом. Делаешь вдох – чувствуешь эйфорию. Ты предпочел бы последние минуты жизни провести в ужасе или с ощущением, что сейчас протянешь руку и дотронешься до Бога?

Тэйлор снова посмотрел на меня. Через минуту мы подъехали к началу взлетной полосы и остановились. Мотор взревел, и мы рванули, как камень из рогатки. «Гольфстрим» взлетел моментально, затратив на разгон маленькую толику того расстояния, которое требуется пассажирскому лайнеру. Шасси убрались, и мы стали понемногу набирать высоту под комфортным углом в двадцать градусов. Пилот явно знал свое дело. Взлет прошел, как по учебнику гражданской авиации, – без эмоций, без резких движений и невыносимо скучно.

Тем временем за стеклом иллюминатора Чарльстон превращался в игрушечный городок, а Карл Тиндл пополнил мою ментальную коллекцию злодеев, которых я поймал за свою жизнь. Он был не самым отъявленным из всех, но и далеко не ангелом. Ему нравились студентки, и, как только он добивался своего, он душил их пластиковым пакетом и кожаным ремнем. К моменту, когда я подключился к расследованию, на его счету было уже восемь жертв.

Вычислить Карла было несложно, это заняло у меня один день. Проблемой стала его поимка. В Южной Каролине есть много запущенных мест, много вариантов для укрытия. В конце концов мы отыскали его в заброшенном домике у побережья. Когда он понял, что окружен, сдался без особого сопротивления.

В отличие от моего отца, Карлу не придется ждать результатов рассмотрения множества апелляций на смертный приговор. Карл – маленький и слабый человек, такой живой мертвец. Он вряд ли доживет до конца года. Вероятнее всего, его не станет уже до конца этой недели – он либо покончит с собой, либо его зарежут. Тюремное правосудие жестоко, сурово и намного более действенно, чем судебное.

И когда нужны дела, я знаю, на какое правосудие можно рассчитывать.

3

Как только мы поднялись над зоной облаков, бортпроводница предложила нам меню. Узнав наши пожелания по поводу еды и напитков, она скрылась в проходе хвостовой части. Не успел самолет полностью набрать высоту, а она уже вернулась с заказанными напитками.

«Гольфстрим» летает на высоте 15 000 метров. Это почти на 6000 метров выше, чем пассажирские лайнеры, на 6700 метров выше, чем Эверест. На такой высоте воздух более разреженный, самолет летит более плавно и с бо́льшим КПД.

Богатые люди не любят находиться в обществе бедных, даже если речь идет о полете в стратосфере. Я вновь мысленно обратился к вопросу, кто владел самолетом. Если бы он был моим, я очень тщательно выбирал бы арендаторов. Управление местной полиции уж точно не относилось бы к желанным клиентам. Проще всего было бы разузнать все у Тэйлора, но я еще не был готов задавать ему эти вопросы. Я загрузил лэптоп, открыл файл с последними минутами жизни Сэма Гэллоуэя, нажал на кнопку воспроизведения и повернул компьютер монитором к Тэйлору. Из хвоста доносился аромат говядины по-бургундски. Судя по запаху, я сделал хороший заказ.

– Смотри внимательно и скажи, что ты видишь.

– Простите, не понимаю.

– Молчи и просто смотри.

Я сделал глоток кофе. Это был «Ямайка Блю Маунтин», необычайно мягкий сорт. В этих горах идеальные условия для выращивания кофе: плодородная земля, хороший дренаж, прохладный и влажный климат. В результате получается один из лучших сортов, известных человечеству. Тэйлор пил пепси. Он даже не понимал, чего себя лишил.

В глазах у него бликовали цвета монитора. По выражению лица было понятно, что ему нелегко дается просмотр. Пару раз он сморщился, как будто бы все происходило не на экране, а с ним самим. Наверняка он, как и я, не мог не придумать свое собственное звуковое сопровождение, которое было намного страшнее, чем реальность. В его воображении сейчас слились воедино звуки из всех фильмов ужасов, которые он смотрел.

Серо-белые блики сменились на оранжево-желтые, он снова сморщился и стал тереть ладони, как будто у него горели подушечки пальцев, а он пытался их затушить. Потом оранжевый цвет сменился на черный, и он повернул монитор ко мне.

– И? – спросил я.

Тэйлор покачал головой:

– У меня не такая зарплата, чтобы иметь собственное мнение по таким вопросам, мистер Уинтер. Это точно не для человека моего уровня.

Я зевнул так наигранно, как только смог.

– Слушайте, я в полиции всего полгода. Я умею только штрафы выписывать. Я настолько незаменим, что меня отправили до самого Чарльстона вас встретить и проводить. Не знаю, заметили вы или нет, но я не в шерифской форме хожу.

Я сделал еще один глоток фантастически вкусного кофе и пожалел, что никак нельзя покурить. Сейчас как раз был момент, когда до слез хочется курить.

– Во-первых, зови меня Уинтер. Во-вторых, интересный выбор слов. Ты мог бы выбрать любое звание, но выбрал именно шерифа, верхушку пирамиды. Это значит, что ты – возможно, и не раз – стоял перед зеркалом и представлял себя в новенькой форме шерифа.

Тэйлор покраснел. Понятно, что чернокожий краснеет не так заметно, как белый, но он явно покраснел. На считаные секунды передо мной сидел не стотридцатикилограммовый великан, а школьник, который только тем и отличается, что на тридцать сантиметров выше и на двадцать килограммов тяжелее одноклассников.

– Помимо этого, – продолжал я, – ты достаточно умен, чтобы понимать, что в северной части Луизианы твои шансы равны нулю. Поэтому ты решил, что не будешь высовываться, будешь добросовестно работать и пройдешь все возможные для такого, как ты, ступеньки профессиональной лестницы, а потом, имея достаточно опыта, переедешь в более расово просвещенную часть страны.

Тэйлор отпил пепси.

– Что-то не слышу возражений, – проговорил я.

– Что плохого в том, что у меня есть амбиции?

– Совершенно ничего. Более того, обещаю, что, если ты ответишь на мой вопрос, я не стану рассказывать твоим коллегам о том, насколько ты умен.

Тэйлор опять пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал.

– Ты ведь приемный экзамен специально написал хуже, чем мог бы, да? Тебе было нужно, чтобы твой результат не сильно отличался от среднего проходного. А ведь с легкостью мог бы сдать на высочайший балл, мог бы получить самую высокую оценку в истории отделения полиции Дейтона. Но ты не стал демонстрировать свой ум, потому что в таком случае сослуживцы чувствовали бы себя с тобой некомфортно. Предположу, что ты до мастерства отточил свою роль тупого великана. Возможностей для практики было много, так ведь?

Тэйлор не стал ничего отрицать, да это и не было нужно, потому что все было написано у него на лице.

– Джордж? – спросил я.

– Джордж, как в книге Стейнбека? – Тэйлор покачал головой. – Я думал, у вас с воображением получше.

– Ладно, вернемся к делу, – кивнул я на лэптоп. – Что думаешь?

Тэйлор вздохнул, покусал губу, покачал головой и сказал:

– Никто не заслуживает такой смерти.

– Это эмоциональный ответ. Он нам ничего не даст. Отбрось эмоции и расскажи, что ты видел.

Тэйлор хотел что-то сказать, потом заколебался и улыбнулся:

– Эмоции.

– Продолжай.

– Убийцу можно сравнить с роботом – у того столько же эмоций. Он появляется на экране, выливает на Сэма Гэллоуэя бензин, бросает на него спичку, уходит. Как будто бы это не человека он жарит, а шашлык. Он психопат. Все по учебнику.

– Ты довольно близко подошел к истине, но приза не получишь. Пока. Ты прав в одном: ключ к разгадке – отсутствие эмоций. А неправ ты в том, что наш поджигатель – психопат. Это не так.

– Как это не психопат? Он не просто убил Гэллоуэя, он его сжег. Он мог бы его убить любым другим, более быстрым способом: пустить пулю в лоб, например, но он так не поступил! Он его поджег с одной-единственной целью: он хотел, чтобы жертва страдала!

– А ты только что сложил два и два и получил пять. Иногда это хорошо, но не сейчас.

– Ну а на что тогда похоже четыре?

– Хороший вопрос.

– Вы не скажете?

– Пока не скажу.

В несколько кликов я загрузил сайт. На экране было 10:42:08. Игра в виселицу только что началась, было нарисовано только основание и вертикальная стойка. Через секунду появилась верхняя перекладина. В Дейтоне сейчас было восемнадцать минут второго. Время шло, полночь неумолимо приближалась. То, что убийца выбрал временем старта полночь, подтверждало его тягу к драматизации. Я повернул компьютер к Тэйлору.

– А что ты скажешь вот об этом?

На этот раз в глазах Тэйлора отразились белые блики – одна вспышка в секунду, как медленное, стабильное и расслабленное сердцебиение. Прошло десять секунд, двадцать. За это время повесились две фигурки. Тэйлор не сводил взгляда с экрана. Он явно глубоко задумался.

– Это своего рода обещание. Он говорит нам, что Сэм Гэллоуэй стал первым. Но не последним. Убийства будут продолжаться.

4

– Можно вопрос? – спросил Тэйлор.

Я снял наушники и открыл глаза. Вторая часть моцартовской симфонии «Юпитер» тут же превратилась в скрежет металла и потеряла свою насыщенность. Протянув руку, я выключил звук. Мы летели около часа, половина пути до Луизианы была позади, а под нами широкие пространства Алабамы готовы были сменить штат Миссисипи. Бёф бургиньон полностью оправдал мои ожидания. Он был почти под стать кофе.

Тэйлор сидел с серьезным выражением лица, и я уже знал, что будет дальше. Я этот вопрос слышал тысячу раз. История с моим отцом секретом не была, и люди не могли не любопытствовать.

Вопрос существовал в двух вариантах. Первый: как можно было не заметить? Как можно было жить под одной крышей с серийным убийцей и не знать, чем он занимался? Ответ на этот вопрос был простой. Отец был умен, умел манипулировать и вел себя очень рационально. В отличие от нашего теперешнего поджигателя, отец как раз был тем психопатом, которого описывают в учебниках. Он преподавал математику в университете, его любили студенты и коллеги. Он смог создать такую образцовую иллюзию реальной жизни, что в нее все поверили и никто ничего не заподозрил.

Второй вариант вопроса: каково это – иметь в отцах серийного убийцу? Чаще всего я задаю встречный вопрос: а каково это, когда твой отец доктор, или бухгалтер, или дворник? Этот ответ обычно воспринимается как грубость – на этом разговор заканчивается. А если бы человек задумался над моим вопросом, он бы понял, что в нем и содержится ответ.

Если вынести за скобки тот факт, что отец был серийным убийцей, он был обычным преподавателем математики, у которого были жена и ребенок. Он очень старался быть среднестатистическим человеком, интегрированным в общество. Он никогда не бил и не обижал меня или мать. Самое страшное преступление, которое он себе позволял, – отстраненность и строгость, но таких отцов – миллионы.

Пока сотрудники ФБР не ворвались к нам в дом, мы жили обычной жизнью. Есть семьи более благополучные, чем наша, но есть и менее. В нашей семье были ссоры и примирения, были праздники и хорошие времена. Плохие времена тоже, естественно, были, и их было немало. Картины Нормана Рокуэлла – это мы, но и Босх – это тоже мы. Иногда мы друг друга ненавидели, иногда – терпели, время от времени даже любили. Другими словами, самая обычная семья.

– Давай, спрашивай.

Тэйлор помедлил, что тоже было в порядке вещей в этих случаях. Он направил взор в иллюминатор и стал всматриваться в бело-голубой туман. Когда он отвлекся и повернулся ко мне, серьезное выражение лица исчезло.

– Почему у вас седые волосы?

Я засмеялся и замотал головой.

– Что? – спросил Тэйлор и снова стал похож на ребенка, заключенного в тело великана, – потерянного, неуверенного и настороженного.

– Да нет, ничего. Просто я не этого вопроса ожидал.

– Если вы не хотите отвечать, я пойму.

Я только отмахнулся.

– Седые волосы – это все генетика. Мой отец поседел, когда ему было чуть за двадцать. То же самое было с дедом. Я поседел в двадцать один.

– Я не это имел в виду. Почему вы не красите их? Вам ведь сколько – немного за тридцать? Вы можете себе это позволить. Вам же не нужно строить из себя молодого, как это делают всякие лузеры.

На этот вопрос я мог ответить с разной степенью правдивости. Самая настоящая правда снова возвращала меня в ту комнату в Сен-Квентин, где казнили отца. Его последние слова были обращены прямо ко мне. Он посмотрел мне в глаза через стекло и одними губами произнес: «Мы одинаковые». Я знаю, что он провоцировал меня, но я буду нечестен сам с собой, если скажу, что в его словах нет доли правды.

Я неспроста один из лучших криминалистов в мире. Да, я прошел хорошую школу в Куантико, но это только небольшая часть успеха. Я хороший специалист потому, что знаю образ мыслей серийных убийц. Но и это еще не все. Я не просто знаю, как они мыслят, – я могу поставить себя на их место В моей ДНК есть что-то такое, что позволяет мне быть с этими чудовищами на одной волне. И это что-то мне передал отец.

Но я не был готов делиться всем этим с Тэйлором при первой же встрече. Меньшей правдой было бы сказать ему, что я не крашу волосы, потому что так делал отец. Но и это было слишком для меня.

– Вот ты почему горбишься при ходьбе? Почему пальцы сжимаешь в кулак?

– Не понимаю, о чем вы.

– Большинство людей идут по широкой дороге жизни. Но время от времени встречаются те, кто существует с краю. Аутсайдеры. У нас с тобой больше общего, чем ты можешь себе представить.

– Ну да, сравнили, – фыркнул Тэйлор. – Вы – гениальный криминалист, и я – начинающий коп. Не сомневаюсь, нас все будут путать. И это вы еще не развернулись во всю мощь.

– Я сказал, у нас есть общее, а не то, что мы одинаковые. Это большая разница. Ты выделяешься, потому что ты размером с гору. Я выделяюсь, потому что я хороший специалист и мой отец убил пятнадцать женщин. Ты стараешься казаться меньше, поэтому горбишься и прячешь руки.

– А вы, напротив, стараетесь выделяться. Поэтому вы не красите волосы и одеваетесь, как будто гранж играете.

– Гранж? – удивился я.

– Вы понимаете, о чем я. Дизайнерские джинсы, стоптанные ботинки, футболка, кожаная куртка, волосы еще эти, – засмеялся Тэйлор. – Можно, конечно, подумать, что вы из помойки вылезли, но для создания такого образа нужно какое-то время.

Это была смешная шутка.

– Ладно, – продолжил Тэйлор. – Вот еще вопрос: у вас уже есть предположения, кто этот злодей?

– Есть пара идей, но пока я не хочу ими делиться. Не дожидаясь твоего вопроса, скажу: причина моего молчания в том, что ошибочное описание преступника – верный путь к провалу расследования. Я должен увидеть место преступления, а до этого момента даже не буду открывать рот.

– Он, по идее, умен. Непросто спрограммировать такую страничку.

– Перестань провоцировать меня.

Тэйлор проигнорировал мое замечание.

– То есть мы ищем человека с компьютерными навыками выше среднего. Я бы точно не смог сделать сайт с обратным отсчетом, не говоря уже обо всей этой виселице.

– Ты на самом деле хочешь продолжать?

Тэйлор кивнул с серьезным видом.

– Аутсорсинг, – сказал я, чем явно озадачил его. – Ты был прав только в одном: он умен. Сколько человек в Игл-Крике смогут сделать такой сайт? Скорее всего, ноль. Но так и быть, давай допустим, что двое или трое. В этом случае нужно только их найти и допрашивать до тех пор, пока кто-нибудь не расколется и не признается. Все, дело закрыто. Нет, даже если он продвинутый компьютерщик, он точно не станет рекламировать этот факт. Он гораздо умнее.

– То есть он, как и все, аутсорсит, – вздохнул Тэйлор. – Он нашел программиста где-нибудь в Мумбаи, Таиланде или на Филиппинах, который за гроши написал ему код. А мы можем потратить на его поиск год, и это все равно ничего не даст. Да, надо признать, это было тупо с моей стороны.

У Тэйлора было лицо, как у щенка, которого отругали за то, что он грыз диван.

– Не казни себя. Конечно, нам здорово облегчило бы жизнь, если бы этот парень был каким-нибудь компьютерным гением, которых в комиксах рисуют. Но, к сожалению, так просто никогда не бывает.

Тэйлор закатил глаза с видом «как будто я не знаю» и сразу стал выглядеть гораздо старше.

– А если мы не найдем место преступления, Уинтер? Что тогда?

– Найдете. Поджигатель любит устраивать шоу и работать напоказ. Он думает, что умнее нас, и захочет это продемонстрировать.

– То есть мы найдем место преступления, потому что он так хочет?

– Именно. Что ты можешь сказать мне о Сэме Гэллоуэе?

– Ничего, кроме того, что написано в документах, которые вам шериф Фортье прислал.

Я презрительно фыркнул и покачал головой.

– Что можно понять из документов? Только то, что лень родилась раньше нас. При написании отчетов все идут по пути наименьшего сопротивления. Ведь писанина отнимает уйму времени, а в сутках всего двадцать четыре часа. Никогда не верь официальным документам – это отписки.

– Хорошо.

– Сэм Гэллоуэй, – напомнил я.

– Рост метр семьдесят семь, сорок два года, черные волосы со значительной сединой.

Я еще раз наигранно зевнул:

– Скучно. Мне не нужно знать размер его рубашки, мне нужно знать, каким человеком он был. Что его мотивировало, зачем он утром с постели вставал.

– Он юрист, женат двадцать лет, трое детей – сын и две дочери.

– Ну вот, уже теплее. Враги у него были? Дети-наркоманы?

– А мне откуда знать?

– Оттуда, что в Игл-Крике живет меньше десяти тысяч человек, и Сэма только что убили. Это значит, что сейчас по городу гуляют самые разные слухи.

– Полицейские должны работать с фактами, а не со слухами.

– Узнаю чей-то поучающий голос – должно быть, Фортье?

Тэйлор кивнул.

– Забудь, что говорит Фортье. Полицейские работают не с фактами, а с информацией. Факты – это, конечно, прекрасно, но слухи могут быть не менее полезны.

Тэйлор немного подумал и покачал головой:

– Не слышал, чтобы у него были связи на стороне. Брак был крепкий. Дети тоже чисты. Им от десяти до пятнадцати лет, и они совершенно нормальные – ни наркотиков, ни арестов, ни ранних беременностей. Что касается работы, то Гэллоуэй занимался самым скучным аспектом права – разводы, наследства, собственность и все в таком духе. Он не в уголовной сфере работал, где можно было бы нажить кучу врагов.

– Ну, одного он все-таки нажил.

– Может, это было случайное убийство?

– Нет, не случайное. Совершивший это преступление человек – хорошо организованный серийный убийца. Он ничего не делает без причины.

– Разве не нужно убить хотя бы троих человек, чтобы получить статус серийного убийцы?

– Это мелочи. Поверь мне, он серийный убийца. Помнишь видео, которое пришло вместе с письмом? Я так понимаю, вы его проверили?

– Не я лично, но да, его смотрели подробно.

– И ничего не нашли?

– Ничего, – медленно покачал головой Тэйлор.

Я потер руки.

– Ладно, готов немного повеселиться? Лучше пристегнись.

– Что вы задумали? – подозрительно прищурился Тэйлор.

– И бортпроводнице скажи, чтобы пристегнулась.

– Вы же сами говорили, что ремни безопасности ничем не помогут.

– Я сказал, что они не помогут, если мы будем падать. Заверяю тебя – в ближайшее время мы точно падать не будем.

Я вскочил с сиденья и пошел в переднюю часть самолета. После 11 сентября пилоты пассажирских самолетов обязаны запирать дверь кабины. Но мы-то были не в пассажирском самолете, здесь правила были другие. Для богатых – свои законы. Я отрывисто постучал в дверь и вошел.

Пилоту было около шестидесяти, и по всему его виду было понятно, что он – бывший военный. Он оценивающе рассматривал меня, обернувшись через плечо и пытаясь понять, друг я или враг. Или сумасшедший.

– Чем могу вам помочь?

Я улыбнулся:

– Послушайте, не хочу показаться бесцеремонным, но, по сути, вы сейчас просто водитель шикарного такси. Согласны? Единственная разница в том, что водить такси в Нью-Йорке гораздо опаснее.

Он прищурился и заговорил более прохладно:

– Что конкретно вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что у вас в руках – самая лучшая игрушка для мальчиков. В ней веселья – на пятьдесят миллионов долларов, а вы летите так, будто везете группу пенсионеров на пляж во Флориду. Это же просто убийственно скучно.

Лицо пилота и все его тело расслабилось. Он понимающе улыбнулся.

– Да, сэр, бывает так, что становится несколько однообразно.

– Тогда почему бы до пункта нашего назначения нам не полететь так, как если бы это был ваш самолет?

– Я не могу этого сделать.

– Конечно, можете. Более того, готов поклясться, что каждый раз, когда вы садитесь за штурвал, вы мечтаете именно об этом. По сравнению с истребителем летать на этом самолете неимоверно скучно.

– Откуда вы знаете, что я управлял истребителем?

– Считайте, что у меня есть дар.

Я заговорщически улыбнулся. Пилот какое-то время смотрел на меня, а потом по его лицу медленно расплылась улыбка.

– Возвращайтесь в кресло, пристегнитесь и крикните мне, когда будете готовы.

Я бегом вернулся на место, пристегнулся и улыбнулся Тэйлору.

– Ты себе не представляешь, сколько раз я мечтал об этом, когда работал в ФБР.

– Что, черт возьми, вы затеяли, Уинтер? – Тэйлор затянул свой ремень так туго, насколько это было возможно.

– Увидишь. Готовы! – заорал я пилоту. – Мы здесь, все готовы.

От первой бочки у меня перехватило дух.

5

На подлете к Дейтону самолет снизился, и я смог рассмотреть округ во всей красе. Мы пересекли границу между Арканзасом и Луизианой на высоте всего девятисот метров, и можно было получить представление о рельефе, но без тех деталей, которые видны с трехсот метров. Мы пролетали леса, озера, фермы и холмы, которые никак не спутаешь с горами, и россыпи маленьких городков, соединенных двухполосными дорогами. Места было много, а людей довольно мало.

Считается, что у каждого штата есть своя изюминка, но все же у некоторых штатов она сильнее выражена. Луизиана – в тройке лидеров. Этой индивидуальностью гордятся и носят ее, как почетную медаль. Во-первых, это единственный штат, который поделен не на округа, а на приходы. Луизиана сложилась на месте испанских и французских колоний, и такое административное деление имеет римско-католические корни.

Французское и испанское влияние не ограничивается географическими рамками. Его можно увидеть в архитектуре, кухне и других проявлениях, заметных и не очень, которые и делают Луизиану столь непохожей на остальные сорок девять штатов.

Первое, что удивило меня в Дейтоне, – это отсутствие болот. Луизиана обычно ассоциируется с болотами и аллигаторами, каджунской кухней и Марди Гра. Фермы как-то не приходят в голову, хотя именно их я и видел – лоскутки полей разных оттенков зеленого и коричневого.

Дейтон расположен на шестьдесят метров выше уровня моря, а некоторые районы Нового Орлеана – на два метра ниже. Этот простой критерий делит штат на северную и южную части. По ощущениям, мы летели где угодно, но не над той Луизианой, которую я себе представлял.

Игл-Крик находился в самой южной части прихода Дейтон, в шестнадцати километрах к северу от шестиполосного шоссе I-20, которое пересекает северную часть штата с востока на запад. Город был организован так же, как тысячи других маленьких городов. Офисы, заводы и торговый центр находились на внешнем кольце, где земля была дешевле. Вокруг среднего кольца жили люди – там располагались многоквартирные и отдельно стоящие дома, школы, культурные центры, парки и стадион детской бейсбольной лиги. В центре находились административные здания.

К югу от шоссе раскинулись обширнейшие территории заброшенного нефтеперерабатывающего завода: серый бетон, выжженная земля и тонны стали сверкающих на летнем солнце конструкций из трубопроводов и емкостей. Параллельно шоссе I-20 шла железная дорога, делившая город четко напополам. Одна, уже не используемая железнодорожная ветка вела к нефтеперерабатывающему заводу.

В северо-западной части города, в идеально зеленом районе, стояли большие и дорогие дома. Они были достаточно удалены от шумного шоссе, от неприглядного старого завода, зато находились в непосредственной близости от полей для гольфа.

Мы повернули направо и оказались недалеко от аэродрома Игл-Крика. Несколько мгновений мы летели так низко над полями, что казалось, можно вытянуть руку и коснуться травы. Именно в такие моменты остро хочется верить, что пилот хорошо знает свое дело. Откуда ни возьмись появилась взлетно-посадочная полоса, и мы плавно приземлились.

Проехав мимо выставленных в ряд маленьких частных самолетов, мы въехали в ангар, который стоял в отдалении от других зданий. Как и «Гольфстрим», он был выкрашен в белый цвет, на нем не было никаких опознавательных знаков. Внутри него находились вертолет и черная патрульная машина, принадлежавшая, судя по надписям на ней, Дейтонскому отделению полиции. «Гольфстрим» подкатился к машине и остановился, заглушив моторы.

Было почти три часа дня. Перелет из Чарльстона до Игл-Крик занял ровно два часа. Я представил себе черный фон и белые цифры, ведущие обратный отсчет:

09:06:34

Выходя, мы попрощались с пилотом и бортпроводницей и сошли вниз. Меня тут же накрыла жаркая волна, как будто мы приземлились в тропиках. И пахло здесь соответствующе: керосином и изнемогающей под пеклом растительностью.

Я забрался в патрульную машину и сел на пассажирское сиденье. Тэйлор протиснулся на место водителя. Разделительной перегородки не было, и его кресло было отодвинуто назад насколько возможно, но все равно казалось, что Тэйлор пытается сесть в игрушечную машинку. Моя сумка и лэптоп были на заднем сиденье. Тэйлор завел мотор.

– Cью? – спросил я. – Ты мальчик по имени Сью.

– Вы о чем?

– О песне Джонни Кэша.

– Моим родителям больше нравится Мотаун.

– Ну, тогда Марвин? В честь Марвина Гэя. Марвин Тэйлор. Да, мне кажется, это хорошее сочетание.

Тэйлор засмеялся. Мы выехали из ангара, и звук двигателя стал больше похож на приглушенный рокот, чем на тарахтение. Солнечный свет заливал все вокруг, и я надел очки.

– Оставьте вы эту затею, Уинтер. Все равно не догадаетесь.

– Это похоже на вызов.

– Это не вызов, это факт.

– А ты готов свои слова подкрепить деньгами? Пятьдесят долларов.

– Пятьдесят? Это несерьезно. Как насчет двухсот?

– Ты уверен, что можешь позволить себе потерять двести долларов при твоей зарплате?

– Я точно не проиграю, – с утробным смехом сказал Тэйлор.

– Хорошо, вот тебе условия пари. Если я не угадаю твое имя к моему отъезду, я буду счастлив заплатить тебе двести баксов.

Я протянул руку, и Тэйлор снова мягко утопил ее в своей ладони.

– Можете прямо сейчас платить, Уинтер. Незачем зря терять время и силы.

Я улыбнулся и откинулся на спинку сиденья, наслаждаясь теплыми лучами солнца на лице.

– Будешь смеяться, я только что хотел сказать тебе то же самое.

6

Выехав с аэродрома, уже через пять минут мы были на главной улице города – Мейн-стрит. Мы двигались с юга на север и ни разу не превысили скорость. Первым зданием была церковь, а на первом же билборде красными полутораметровыми буквами было написано: «ИИСУС УМЕР ЗА ТЕБЯ! ТЫ ГОТОВ УМЕРЕТЬ ЗА НЕГО?»

Обычно, стоит только забраться так глубоко на юг, тебя со всех сторон обступает нищета. Маленькие города просто вымирают, как после чумы, и это факт. Повсюду заброшенные, полуразрушенные здания, сплошь и рядом видишь заколоченные окна и двери магазинов. Частные дома – обветшалые, с грязными, запущенными лужайками и заржавевшими заборами из проволоки.

Но в Игл-Крике все было совершенно иначе. Куда ни посмотри, везде свежеокрашенные строения, окна которых блестят чистотой. Дорога настолько ровная и гладкая, как будто ее перекладывали неделю назад.

Парк в центре города располагался в окружении сверкающих под полуденным солнцем зданий – больших и серьезных сооружений серого и белого цвета, так контрастирующих с приземистыми двухэтажными домами на всем протяжении Мейн-стрит. Это были здания суда, мэрия и библиотека.

Центральное отделение полиции Игл-Крика находилось по соседству со зданием суда. На парковке перед ним стояли несколько патрульных машин и внедорожник. Окружная полиция явно подсуетилась в свое время и закрепила за собой черный цвет, в который окрашиваются машины и форма, поэтому городскому управлению пришлось довольствоваться желтым. Черная машина смотрится более выигрышно. Как и все остальные объекты Мейн-стрит, автопарк полицейского управления сверкал так, как будто только что сошел с конвейера.

В центре парка стоял белый памятник какому-то строгому мужчине, и рядом на флагштоке висел национальный флаг. Ветра не было совсем, и флаг просто безжизненно свисал с флагштока. Его цвета были настолько яркими, что слепили глаза. Трава была пострижена так идеально, что хоть в гольф на ней играй.

Мы продолжали продвигаться на север, и здания снова сменились на двухэтажные. На первых этажах располагались магазины, на втором – квартиры. Полицейский участок окружного управления располагался в большом здании в северном конце Мейн-стрит.

Тэйлор въехал на парковку за зданием и встал рядом с другими полицейскими автомобилями. Слева от нас их было четыре, а справа – пять. Модельный ряд представляли седаны и внедорожники, при этом самой старой машине было года два, не больше. Подобный автопарк предполагал инвестиции в размере сотен тысяч долларов.

На другой стороне парковки в два ряда стояли автомобили, не принадлежащие полицейскому управлению. Среди них новых машин не было. По большей части им было больше пяти лет. Почти все были американского производства самых разных марок, моделей и состояний. За одними хозяева ухаживали любовно и ревностно, а другие машины явно требовали внимания.

Выйдя из машины, мы оказались в самом пекле. По моим предположениям, было не меньше сорока градусов. Полуденное солнце жарило так, что было трудно дышать. Я вспотел, не успев даже пересечь парковку. Оказавшись в спасительной прохладе кондиционируемого помещения, я вытер капли пота со лба. Было и впрямь очень жарко, но убивала не жара, а влажность.

Диспетчер за стойкой сообщил, что шериф Фортье нас ждет. Тэйлор повел меня через лабиринт коридоров к двери из дымчатого стекла и нанесенной трафаретом надписью: «Шериф Питер Фортье». Тэйлор постучал, и голос по ту сторону велел нам войти.

Оформление офиса Фортье было безукоризненно. Впрочем, то же самое можно было сказать и про остальные помещения участка. Львиную долю пространства занимал аккуратный дубовый стол и большое кожаное кресло. Лотки с входящими и исходящими документами были в полном порядке. Побеленные стены были и в самом деле белыми, а люминесцентную лампу явно недавно мыли.

Одна из стен была занята фотографиями лодок и рыб. На каждой из них присутствовал Фортье – либо стоя за штурвалом в потертой голубой кепке с вышитым красным якорем, либо в той же кепке, но уже демонстрируя дневной улов. Я заметил огромную разницу между хмурым человеком, сидящим сейчас за дубовым столом, и улыбающимся загорелым рыбаком на фотографиях.

Фортье вышел из-за стола и пожал мне руку. У него была медвежья хватка, и я был готов услышать хруст костей. Он исподтишка осмотрел меня с ног до головы, явно стараясь сделать это незаметно для меня. Но я привык, что меня рассматривают, поэтому никаких отрицательных эмоций не испытал.

Пока Фортье осматривал меня, я наблюдал за ним. Ему было около пятидесяти пяти, рост метр шестьдесят пять, то есть на десять сантиметров ниже меня и на целых тридцать пять сантиметров ниже Тэйлора. Поставь нас в ряд – и мы были бы похожи на трех медведей. У него были седые волосы и красноватая кожа, загоревшая за время долгих рыбалок. Кожа была упругая, сияющая, на щеках – румянец. Форма была в безукоризненном состоянии, сидела на нем идеально. Ботинки были вычищены до блеска.

При этом он выглядел уставшим, как будто из него выбили всю мощь. Вряд ли он будет выдвигать свою кандидатуру на пост шерифа на следующий срок. И даже если раньше у него были другие планы, случай с Сэмом Гэллоуэем склонил чашу весов в другую сторону. Ему явно хотелось забыть о проблемах реального мира, чем он, скорее всего, и занимался, рассматривая целыми днями фотографии на стене и мечтая о том, чтобы всю оставшуюся жизнь ловить марлинов и пить бурбон.

– Спасибо, что нашли возможность приехать так быстро, – сказал Фортье.

– Пожалуйста.

– Должен признать, я удивлен. Когда я писал вам, я почти что не рассчитывал на успех. Я знаю, что вы работаете с серийными убийцами, а в нашем случае он не серийный… Но я знал, что вы в Южной Каролине, и, раз уж от Чарльстона до нас всего один небольшой перелет, я подумал, а почему бы и нет. Я ничего не теряю. В общем, если мы чем-то можем помочь или вам что-то понадобится, только скажите.

Речь звучала заранее отрепетированной, будто он все утро ее повторял.

– Серийные преступники, – сказал я.

– Не понял?

– Любые серийные преступники – я работаю со всеми: похитители детей, насильники, поджигатели, убийцы. Неприятно приносить плохие новости, но и в вашем случае речь идет именно о серийном убийце.

– Как вы это поняли?

– Потому что убийство Сэма – театральное представление. Вот вам вопрос: что случится, когда обратный отсчет закончится на нуле? – по его выражению лица было видно, что этот вопрос уже приходил ему в голову, и он пришел к тому же ответу, что и я. – Если его не поймать, причем быстро, он будет убивать снова и снова. Он будет продолжать до тех пор, пока его не остановят. Поверьте, Сэм – это только начало.

– То есть вы не думаете, что это разовый случай?

– Без вариантов.

Фортье на глазах как будто уменьшился в размерах. Очевидно, он надеялся на другой ответ. В то же время ничего из сказанного мною не стало для него сюрпризом. Если бы это убийство было разовым, это облегчило бы ему жизнь. Одно убийство – это, безусловно, головная боль, но серия грозила стать настоящим кошмаром.

– Как отреагировала пресса? – спросил я.

– Пока все тихо. В городе выходит еженедельная газета «Вестник Игл-Крика». Ее чуть ли не в одиночку издает Гарри Спиндлер, и он чаще пьет, чем пишет. Следующий номер выйдет только на следующей неделе. И если к тому времени у него будет что поместить на первую полосу, у нас никаких проблем возникнуть не должно.

– А окружная пресса?

– Ближайшие крупные города – Шривпорт и Монро. В Игл-Крике редко что-то происходит, поэтому сомневаюсь, что тамошние журналисты найдут наш город на карте.

– Но наш случай грозит стать исключением.

– Я уверен, что, если они появятся здесь, я все улажу.

Я не сомневался, что так оно и будет. Мой опыт говорил о том, что среднестатистический шериф на пять процентов является полицейским и на девяносто пять – политиком. Хоть Фортье и производил впечатление человека в безнадежной ситуации, он накопил достаточно опыта, чтобы, не напрягаясь, общаться с прессой.

– Задача – избежать огласки дела как можно дольше, – сказал я. – Этому парню нужна аудитория, а если мы оставим его без зрителей, то, возможно, заставим его совершить какую-нибудь глупость для привлечения внимания. А чем больше ошибок он совершит, тем легче будет его поймать.

Фортье улыбнулся и на долю секунды превратился в себя тридцатилетней давности – амбициозного и целеустремленного мужчину, не ограничивающегося мечтами о рыбацком счастье.

– Сделаю, что смогу.

– То же касается и сайта. О нем никто не должен знать, потому что он тоже служит для привлечения внимания. На данный момент кто знает о его существовании?

Улыбка тут же исчезла, и передо мной снова стоял пожилой человек, мечтающий о марлинах и бурбоне.

– Слишком многие. Все отделение, и я сказал начальнику полиции. И конечно, мэр – ему нельзя было не сказать.

– Наша задача – свести ущерб к минимуму. Попросите никого не распространяться на эту тему. Сомневаюсь, что все так и сделают, но мало ли.

– Лошади в любом случае выскочат из незапертой конюшни, – покачал головой Фортье. – Надо было мне все продумать.

– Судя по тому, что у вас на парковке не высадился десант СМИ, они еще не знают о сайте. Он заинтересовал бы их гораздо больше, чем убийство адвоката, это точно. Кто знает, может, и удастся избежать утечки информации. – Я немного подумал и добавил: – Глупый вопрос, но я правильно понимаю, что в городе уже все знают об убийстве Сэма Гэллоуэя, так?

– А вы как думаете? – фыркнул Фортье.

– В таком городке, думаю, было бы чудом, если бы не знали. А в чудеса я не верю.

– Мы еще ваш гонорар не обсудили.

– Не волнуйтесь. Я обычно исхожу из цифры, которую люди могут себе позволить. Для меня дело важнее денег. Обещаю, я вас не разорю.

– Хотел бы я посмотреть на вашу попытку, – захихикал Фортье.

– В каком смысле?

Шериф отмахнулся от моего вопроса.

– Пришлите чек, когда закончите, и включите в него все свои расходы. Я так понимаю, вам понадобится какое-то время на раскачку, прежде чем вы готовы будете дать нам поисковый портрет.

Я посмотрел на Тэйлора, подождал, пока он поймает мой взгляд, и сказал:

– Офицер Тэйлор меня уже раскачал во время полета. Я готов озвучить портрет в любое удобное вам время.

7

Шериф Фортье провел нас по коридору и остановился перед такой же дымчатой дверью с такой же золотой надписью, как и у него. Только эта надпись гласила: «Капитан Энтони Шеперд, уголовный розыск». Шериф постучал в дверь и вошел. Шеперд говорил по телефону. Взглянув на нас, он дал понять, что заканчивает разговор, и через несколько секунд повесил трубку.

Мы прошли процедуру знакомства и рукопожатий. Шеперд не стал исключением и с любопытством уставился на меня. Ему было около сорока пяти, он был строен, подтянут, черные с проседью волосы напомнили мне соль с перцем. Усы были аккуратно подстрижены, он носил очки в черной толстой оправе. На нем был коричневый костюм из льняной полосатой ткани, белая рубашка и красный галстук.

В отличие от Фортье, у Шеперда было еще немало пороха внутри. Я не удивился бы, если бы узнал, что он иногда пробирается в офис Фортье и примеривается к его большому кожаному креслу.

Шеперд выглядел напряженным, но причина лежала на поверхности. В Дейтоне последний раз человека убивали десять лет назад. За весь прошлый век было зафиксировано всего двадцать убийств – одно в пятилетку. И все прошлые убийства были совершены людьми, которые были знакомы с жертвами, – мужем, братом, другом. Два раза жены убили мужей. Ничего необычного – в большинстве случаев жертвы знают убийц.

Убийство Сэма Гэллоуэя было не похоже ни на одно из них. Хотя на двери Шеперда и висела красивая золотая табличка с его именем, но в реальности отдел уголовного розыска дейтонской полиции состоял из Шеперда и двух следователей, и, в основном, им приходилось заниматься редкими случаями краж со взломом и продажей наркотиков старшими школьниками.

– Мистер Уинтер готов дать поисковый портрет, – сказал Фортье.

– Так скоро?

– Я работаю быстро, – сказал я и почувствовал, как Тэйлор сверлит мне глазами затылок. – И, пожалуйста, зовите меня просто Уинтер. Когда слышу «мистер», чувствую себя старым.

– Пусть будет Уинтер. Нам будет удобнее в соседнем кабинете. Там больше места.

Фортье взглянул на часы.

– К сожалению, сейчас у меня встреча. Тони, ты мне обо всем расскажешь.

– Да, сэр.

На этот раз Фортье правой рукой пожал мне руку, а левой похлопал по плечу. Так обычно делают политики, как бы говоря: «Я к вашим услугам».

– Уинтер, было очень приятно познакомиться. И не забывайте о том, что я сказал. Если вам что-то понадобится, только скажите.

– Так и сделаю.

Мы вышли из офиса. Фортье повернул направо и быстро пошел по коридору. Встреча была настолько важной, что он не мог позволить себе опоздать. А ведь он был одним из самых больших начальников в городе, над ним стояли только его жена и мэр. Я был уверен, что он встречался с мэром – возможно, чтобы ввести его в курс хода расследования. Правда, похвастаться ему пока было нечем.

Шеперд подвел нас к соседнему кабинету и вошел без стука. Там было двое полицейских в штатском – оба мужского пола, за тридцать, черноволосые и голубоглазые. Их можно было бы принять за двойняшек, если бы на талии одного из них не было лишних тридцати сантиметров.

Судя по мокрым разводам вокруг подмышек, все утро они провели в городе, играя в детективов, и сюда их позвали, чтобы познакомить со мной. Когда в таком маленьком местечке случается убийство, следователям не позволят бездельничать в отделении.

Их рабочие столы упирались в стену, что было большой ошибкой, потому что они оба были вынуждены проводить большую часть рабочего дня спиной друг к другу. Столы нужно было развернуть лицом и поставить посредине кабинета, чтобы они могли видеть друг друга. Мозговые штурмы дают гораздо больший эффект, если участники имеют возможность видеть друг друга.

Когда мы вошли, они повернули головы и посмотрели на меня, как в школе обычно смотрят на новичков – со смесью подозрения и любопытства, словно говоря: «Ты кто такой, что ты о себе возомнил?» К этому взгляду я тоже привык.

После ареста отца мама пустилась в бега – с того самого дня, когда его арестовали, и до тех пор, пока она не спилась и не умерла. С одиннадцати до семнадцати лет я сменил пятнадцать городов и десять штатов, поэтому я давно привык быть новичком. Но каждый раз, попадая в такую ситуацию, как сейчас, я словно снова возвращаюсь в школу. Наверное, я всегда буду новичком, до самой смерти.

Шеперд повернулся к Тэйлору и отрезал:

– Ты можешь идти.

– Вообще-то, – вмешался я, – если вы не возражаете, я бы предпочел, чтобы он остался. Я предполагаю, что подозреваемый – серийный убийца. Если это так, нам потребуется как можно больше помощников.

По форме мои слова были просьбой, но мы оба знали, что по сути просьбой они не являлись. И все присутствующие тоже это поняли. Тэйлор замер на месте, на полпути к двери, не зная, что ему делать. Все смотрели в его сторону.

– Хорошо, можешь остаться, – сказал Шеперд.

– Серийный убийца? – переспросил худой парень.

– Это Баркер, – кивнул в его в сторону Шеперд.

– А это Ромеро, – указал он на второго полицейского.

Порядок представления сказал мне об их неофициальной иерархии все, что мне было нужно знать. Шеперд был сверху, затем шел Баркер и замыкал Ромеро. Тэйлор даже не фигурировал на радарах, что было полным идиотизмом. Это было объяснимо, принимая во внимание, что он играл роль мягкотелого великана. Но все же это был идиотизм, потому что он, по моим предположениям, был умнее, чем Баркер и Ромеро вместе взятые.

После рукопожатий я сел на подоконник, поскольку других мест для сидения просто не было. Баркер и Ромеро явно не собирались освобождать свои стулья в обозримом будущем, и не было похоже, что Шеперд собирался их оттуда согнать. Даже сидя за опущенными жалюзи, я ощущал, как пекло солнце. Время было три двадцать две. Я представил себе веб-сайт: белые цифры, отсвечивающие на черном экране, и очередную фигурку висельника.

08:32:23

– Пока есть только одна жертва, но будут новые. Думаю, следующая появится где-то через восемь с половиной часов.

– Имеете в виду, что обратный отсчет на сайте означает время, когда он убьет следующую жертву? – спросил Шеперд.

– Есть другие варианты?

– Но это безумие. Зачем вообще творить такое?

– Во-первых, вам нужно понять, что серийные убийцы мыслят не так, как нормальные люди. Все их действия продиктованы фантазиями. Именно они и управляют их поступками. Что нам кажется безумием, для них – вполне оправданно, потому что соответствует их фантазии. Кто-нибудь из вас слышал про Ричарда Трентона Чейса?

Все трое покачали головами. Тэйлор долю секунды стоял неподвижно, затем проделал то же, что и остальные. Иногда соврать можно, даже не открывая рта.

– Ричард Чейс – серийный убийца, орудовал в семидесятых. После оглашения приговора с ним беседовало ФБР. Чейс считал, что его кровь превращается в порошок, и ему нужна была кровь его жертв, чтобы восполнить запасы собственной крови. Он рассказал об «отравленной мыльнице». Когда его спросили, что это такое, он сказал, что по ней можно определить, кто тоже отравлен. Если нижняя сторона мыла влажная и скользкая, то ты не отравлен. Если мыло сухое, значит, ты заражен и твоя кровь превращается в порошок.

– Да уж, вот где настоящее безумие, – сказал Баркер.

– Для нормальных людей – да, но я хочу сказать, что эта фантазия была реальностью для Чейса. В нашем случае убийца уже натворил достаточно безумных вещей, если смотреть на них с точки зрения обывателя, – обратный отсчет, видеозапись убийства и пересылка ее полиции, выбор из всех возможных способов именно поджога. Чтобы поймать его, нужно забыть о том, что является безумием, и концентрироваться на том, о чем нам говорят его поступки.

– И о чем нам говорят его поступки? – спросил Ромеро.

– Что он точно не безумец. Есть два типа серийных убийц – организованные и дезорганизованные. Чейс был классическим примером второго типа, у него была параноидальная шизофрения. Он не планировал убийства. Первую жертву он застрелил, просто проезжая мимо. Кому-то просто не повезло оказаться не в том месте, не в то время. И то же самое можно сказать о его следующих пяти жертвах. Не то место, не то время.

– Так и про Сэма Гэллоуэя то же самое можно сказать, – отметил Баркер.

– Это ошибочное представление. Тот, кто убил Сэма, очень хорошо организован. Все, что он делает, имеет цель.

– Что вы можете сказать нам о преступнике? – спросил Шеперд.

– Это белый мужчина, метр семьдесят пять, ему за тридцать. Худой, с высшим образованием.

– Эй, Баркер, похоже на тебя, – крикнул Ромеро через весь кабинет.

– У меня надежное алиби, – заорал в ответ Баркер, – я провел ночь с твоей женой.

– А ну, оба, хватит, – Шеперд повернулся ко мне. – Хорошо, что еще?

– Пока все. Мне нужно увидеть место преступления или тело. А лучше и то, и другое. Нужно весь свободный персонал отправить на поиски.

– Может, нам повезет, и мы найдем его до того, как он убьет следующую жертву.

– А может, Санта-Клаус и Белоснежка все-таки существуют.

Шеперд пристально взглянул на меня.

– Я не верю в удачу. Никогда не верил и не поверю. Удача – это последняя соломинка для тех, кому не хватает воображения. Я верю в работу. Только так мы сможем его поймать – честно и добросовестно отработав все версии.

Шеперд открыл рот, и я уже знал, что он сейчас скажет. За годы работы я стольких руководителей вывел из себя – иногда случайно, иногда намеренно. В этот раз это вышло случайно. Но плюс был в том, что я узнал, какой у Шеперда запас терпения. В любой ситуации я предпочитаю знать, где именно проходит граница.

– Капитан Шеперд, – сказал я, уважительно и смиренно, как образцовый бойскаут. – Можно с вами переговорить в вашем кабинете?

8

Мы молча прошли в соседний кабинет. Плечи Шеперда были напряжены, движения скованны. Он был очень раздражен, и мне было понятно почему. Когда мы выходили, Тэйлор поймал мой взгляд. Выражение его лица было нейтральным, но шестеренки в его голове вращались, а в глазах стояли вопросы. Он пытался понять, что я задумал.

Шеперд закрыл за нами дверь, сел за свой стол и указал мне на место напротив. Погладив усы, он посмотрел мне прямо в глаза.

– Значит, последняя соломинка для тех, кому не хватает воображения?

Я выдержал его взгляд и ничего не сказал.

– Мне не нравится, когда меня выставляют дураком перед подчиненными.

– Уверяю вас, у меня не было такого намерения.

– Было или не было, но выглядело это именно так.

– Я знаю. Просто иногда я настолько глубоко погружаюсь в мысли о деле, что говорю не думая. Я не хотел проявлять неуважение.

Шеперд раздумывал над сказанным какое-то время, и в кабинете повисла напряженная тишина. Он продолжал смотреть на меня, а я на него.

– Вы видите во мне провинциального копа, которому это дело просто не по зубам. И, знаете, вы правы. У меня нет опыта работы с преступлениями такого масштаба, мне не на что опереться. А у вас, напротив, такой опыт есть. Если единственный способ поймать этого ублюдка – терпеть ваши прихоти, я готов.

Он снова замолчал, еще раз погладил усы и еще более пристально взглянул на меня.

– Однако я прошу вас больше не унижать меня перед подчиненными.

– Все понял.

Шеперд откинулся на спинку кресла и покачал головой.

– Я просто не понимаю. Как такое можно сотворить? Вылить бензин на другого человека, отойти и смотреть, как он горит? Это больной человек, – снова покачав головой, сказал он и посмотрел на меня. – Как вы с этими ужасами работаете изо дня в день и с ума не сходите? Как вы по ночам спите?

– Виски и снотворное. И кто сказал, что я не схожу с ума?

Шеперд чуть не засмеялся.

– И это работает – снотворное?

– По большей части.

– Я просто хочу, чтобы этот кошмар закончился и все вернулось на круги своя.

– Я тоже хочу того же самого. Вы планировали дать мне в пару Баркера, да?

– Он хороший специалист, никого лучше у меня нет.

– Нет, не хороший.

– Но он намного лучше Ромеро.

– В этом я ни секунды не сомневаюсь.

– Тогда почему же вы хотите работать с Ромеро, а не с Баркером?

Прошло какое-то время, прежде чем до него дошло.

– Вы не хотите работать ни с тем, ни с другим. Вам нужен Тэйлор.

Я кивнул.

– Почему? Он же новобранец. У Баркера семнадцать лет опыта.

– У меня есть причины.

– Я бы хотел о них узнать.

– Вы недавно говорили, что готовы терпеть мои прихоти, – улыбнулся я. – Пришло время начать.

– Хорошо, берите Тэйлора. Но если передумаете, я смогу устроить вам Баркера.

– Я не передумаю. В этом деле меня будет сопровождать Тэйлор.

Я встал и направился к выходу. У двери я остановился:

– И еще одно. Я так понимаю, вы не знаете, как его зовут?

9

Пока мы шли к машине, Тэйлор не вымолвил ни слова. Так же молча он завел ее и выехал с парковки. В полной тишине, под мерный рокот двигателя и шорох асфальта под шинами, мы проехали по Мейн-стрит, миновали административные здания и белую статую строгого мужчины. Машин было мало, и уже через несколько минут мы подъехали к отелю «Империал» в южном конце улицы. Тэйлор заглушил двигатель.

– Рано или поздно вам все равно придется рассказать мне, что вы задумали, – сказал он.

– Ты прав. Но не сейчас.

Я открыл пассажирскую дверь и вышел в пекло, стараясь не дотрагиваться до раскаленного металла дверцы.

– Подожди меня, я зарегистрируюсь и выйду.

Тэйлор показал на мою сумку на заднем сиденье.

– Вы ничего не забыли?

– Нет, – ответил я и захлопнул дверь.

Судя по расположению, отель «Империал» был построен относительно недавно по сравнению с остальными зданиями на Мейн-стрит, примерно в пятидесятые годы прошлого века. Центральную площадь окружали самые старые здания, а чем дальше от нее, тем современнее были постройки. Таков закон разрастания любого города. Хотя двери «Империала» открылись сразу после Второй мировой войны, окна отеля и фасад все еще блестели как новенькие.

Как только я из ослепительно солнечного дня погрузился во мрак отеля, меня окатило потоком холодного воздуха. Внутри, благодаря тяжелой каменной кладке стен, было темно и прохладно, как в гробнице. Я сдвинул на макушку солнцезащитные очки и подошел к ресепшен. Все было декорировано темным деревом, свет ламп глушили зеленые абажуры. Ковер изначально был красным с золоченой отделкой, но из-за регулярных чисток цвета поблекли. Если снаружи отелю можно было дать шестьдесят с небольшим, изнутри он выглядел на все сто шестьдесят.

Регистрация заняла пару минут. Консьерж выдал мне ключ с деревянным брелоком с выгравированной на нем надписью: «Сенаторский люкс».

Прежде чем я соглашаюсь на участие в расследовании, я выдвигаю два условия. Первое – для проживания мне предоставляют люкс, а не просто комнату в отеле. Причиной этого требования стал опыт работы в ФБР. Несмотря на многомиллиардный годовой бюджет этой организации, на федеральных агентах экономили, как могли. Я сменил несчетное количество дешевых комнат, поэтому теперь всегда настаиваю на люксе. Да, я веду кочевой образ жизни, но это не означает, что я должен жить в палатке.

Второе условие – бутылка односолодового виски не моложе двенадцати лет, хотя я однозначно предпочитал выдержку от восемнадцати лет.

Я сказал консьержу, что мой багаж прибудет позже, и вернулся на свое пассажирское сиденье. Тэйлор сидел с включенным двигателем, кондиционер работал на полную мощность. Он смотрел, как на экране его мобильного телефона вешалась очередная фигурка человека.

– Томми Тэйлор. С твоими-то размерами с таким именем ходить достаточно стыдно. Маленький Томми Тэйлор – само напрашивается, как думаешь?

Он оторвался от телефона.

– То есть Шеперд ничем не смог вам помочь?

– А кто сказал, что я спрашивал Шеперда?

Тэйлор повел бровью.

– Мне нужен другой отель.

– Зачем? Этот – лучший в городе.

– Я знаю, и для твоих коллег я в нем и живу.

– Вы хотите, чтобы я врал.

– Только если они спросят.

– И, я так понимаю, вы еще не готовы поделиться со мной своим планом.

– Скоро я это сделаю. Итак, ты знаешь, где мне можно остановиться? Мне нужно тихое место, где мое пребывание останется незамеченным и где не задают лишних вопросов.

– Да, знаю.

Тэйлор нажал на педаль, и мы выехали на дорогу. Повернув направо через пятьсот метров, уже через пять минут мы были у железнодорожного переезда. Миновали его и оказались в другой части города.

Дороги здесь были все еще в хорошем состоянии, но уже далеко не так безупречны, как на Мейн-стрит. Здесь встречались выбоины и мусор. Состояние домов соответствовало ожиданиям от достаточно зажиточного района, где живут «белые воротнички». За некоторыми домами ухаживали так, что они были похожи на дворцы: свежая покраска, аккуратно подстриженная трава и флаг, неподвижно свисающий с флагштока безветренным днем. Но были и потрескавшиеся дома с прорехами в черепичной крыше, облупившейся до дерева краской и нестрижеными газонами. Бо́льшая часть домов была в среднем между этими двумя крайностями состоянии.

По обеим сторонам Морроу-стрит располагались бары – двухэтажные серые здания с затемненными окнами. Между ними промелькнула парочка небольших гостиниц и закусочных, но в основном улица состояла из баров. Мы явно находились в темном царстве Игл-Крика. В каждом городе есть такое место, потому что каждый город в нем нуждается. Здесь студенты, которым очень хочется выпить, могут достать себе поддельные документы, а похотливые мужчины при деньгах – снять напряжение. Если вдруг захотелось покурить травку, то вам сюда. Проехав больше половины улицы, мы остановились у небольшой гостиницы. Дверь и оконные рамы были ярко-красными – удар цветом по всеобщей серости. Не менее яркая и эмоциональная вывеска над дверью гласила: «У Ханны». Я вышел из машины, достал лэптоп и сумку, которую Тэйлор тут же забрал у меня, и мы направились к двери.

Было самое начало пятого, на улице не было ни души. Чувствовалось одиночество – как будто стоишь один посреди киношных декораций, которые вот-вот начнут разбирать. Некоторые бары зазывали на «счастливый час» с 17:30 до 19:30. Скорее всего, в этот промежуток времени и начинается некоторое оживление, а к девяти алкоголя будет выпито уже достаточно, и улица по-настоящему загудит. Сегодня, в среду, никакой активности не ожидалось. К тому же вчера вечером в городе произошло жестокое убийство, и жители предпочтут никуда не ходить без необходимости.

Внутри было прохладно, чисто и просторно. Напольная красно-белая плитка была выложена в шахматном порядке. Слегка пахло лимоном. В уголке под лестницей стоял красный кожаный диван. Атмосферу пятидесятых усиливали висящие на стенах черно-белые фотографии с голливудскими звездами: Мэрилин Монро и Тони Кертис, Рок Хадсон и Дорис Дэй, Пол Ньюман, Марлон Брандо. Мы подошли к ресепшен, и Тэйлор нажал кнопку старомодного медного звонка.

– Секунду, – донеслось из задней комнаты. Вышла девушка, которой было максимум двадцать пять, но выглядела она как минимум на тридцать. У нее были натруженные руки и стройная фигура – не от многочисленных часов в спортзале, а от того, что без дела она не сидела.

Большие карие, оленьи глаза, светлые короткие, торчащие волосы. Стригла их она, видимо, сама. Пирсинг в носу и ушах, футболка с группой «Свиньи из помойки». Все было удобно и практично. Было видно, что у нее не было ни единого свободного часа в течение дня. Она не тратила время на парикмахерские, на расчесывание волос. Она просто не тратила время. Его было в обрез.

Я и сам такой же. Тоже хожу нечесаный, со свисающими на плечи волосами. Собраться – значит после душа провести по ним рукой пару раз.

Девушка увидела Тэйлора и улыбнулась, тут же сбросив с себя груз лишних, еще не прожитых лет. На несколько секунд она стала выглядеть на свой реальный возраст. У нее была неброская красота, которой ее пыталась лишить нелегкая жизнь.

– Привет, Ханна.

– Привет, Тэйлор.

– Джефферсон Уинтер, это Ханна Хэйден, – сказал Тэйлор, повернувшись ко мне.

– Ханна, это Джефферсон Уинтер, – повернулся он к девушке.

– Интересное имя, – сказал я. – Ты палиндром.

Она улыбнулась:

– Могу честно признаться – так меня еще никто не называл.

– Уинтеру нужен номер.

– Ему повезло, потому что они у нас как раз есть.

– Люксов у вас нет, как я понимаю? – спросил я.

– Они на третьем этаже, с прекрасными видами.

– Хм. Здание двухэтажное, то есть, видимо, люксов нет.

– Я могу дать вам наш лучший номер. Это не люкс, но в нем есть ванная.

– А шоколадные конфеты на подушке есть?

Ханна удивленно повела бровью.

– Ну, хотя бы батончик шоколадный есть? Просто обедал я давно, и у меня уровень сахара в крови падает.

Она недоуменно взглянула на меня и пожала плечами.

– Шоколадных конфет у меня нет, но батончик я вам найду.

– Тогда договорились.

Ханна оглядела меня с ног до головы и озвучила цену, которая, по моим оценкам, была процентов на двадцать выше, чем их обычный тариф. Я заплатил за две ночи и дал сверху еще сто долларов, развернув купюру так, что Бенджамин Франклин смотрел ей прямо в глаза.

– Я бы очень попросил, чтобы вы никому не говорили, что я здесь остановился.

– Конечно.

Деньги тут же исчезли.

Она дала мне ключ, и Тэйлор взял мою сумку еще до того, как я успел про нее подумать. Он провел меня на второй этаж, по узкому коридору к самой дальней двери. Ханна была права – это был совершенно не люкс. Но номер был чистый, матрас – твердый, и в ванной не было следов инопланетной жизни. Конечно, этот номер не вошел бы в хит-парад десяти лучших, где мне доводилось останавливаться, да и даже в пятьдесят лучших не попал бы, но мне приходилось жить и в гораздо худших условиях.

Шторы были задернуты, чтобы комната не перегревалась. Их блики напомнили мне китайский фонарик. Тэйлор положил мою сумку на кровать, встал и посмотрел на меня.

– Мне нужны ответы, Уинтер.

– Могу себе представить! В противном случае я бы очень в тебе ошибся.

– Серьезно, мне они нужны.

– И ты их получишь. Но сначала мне нужно, чтобы ты мне кое-что принес.

Я быстро зачитал ему список и передал ключи от сенаторского люкса в «Империале». Тэйлор подозрительно сощурился, словно пытался проникнуть в мой мозг.

– Если хочешь, могу все это записать, – предложил я.

Тэйлор недовольно смотрел на меня, не говоря ни слова.

– И переоденься. Форма только мешает.

Окончательно рассердившись, Тэйлор пошел к двери. Уже взявшись за ручку, он оглянулся:

– Когда я вернусь, мне нужны ответы.

10

Дверь захлопнулась, я услышал стихающие шаги Тэйлора. Следующие пять минут я переставлял вещи в номере по своему вкусу. Затем подсоединил к лэптопу динамики и включил опцию воспроизведения треков в случайном порядке.

Комната наполнилась звуками первого действия «Женитьбы Фигаро». Все начинается с того, что Фигаро замеряет место, где встанет его супружеская постель. Моцарт здесь очень игрив, и я всегда улыбаюсь в этом месте. Даже когда все плохо и я не могу отделаться от мрачных мыслей, это произведение всегда дарит свет.

Я позвонил Ханне, попросил ее принести кофе и спросил пароль от Wi-Fi. В почтовом ящике, помимо обычного спама, было письмо от Олина Калани, начальника полиции Гонолулу. И запрос из полиции Нью-Йорка.

Запросы, похожие на нью-йоркский, я получаю ежедневно. Нередко приходит по два или три. Проблема в том, что их всегда больше, чем я могу принять, и получается, что я отказываю чаще, чем соглашаюсь. С этим мне пришлось научиться жить, и это было непросто. Я как тот голландец, который пытался руками закрыть брешь в плотине, только у меня вместо воды – кровь.

По тону письма Калани я понял, что он очень раздражен моей задержкой, хоть и старается держаться вежливо. Пресса подхватила историю с насильником, и теперь новости пестрели пугающими заголовками. Расследование этого дела и так продвигалось плохо, а запугивание людей обещало все осложнить еще больше. Я написал ему короткий ответ с просьбой прислать мне все имеющиеся материалы дела и заверил, что сразу же дам знать, как только у меня появятся какие-то мысли. Закончив с письмом, я зашел на сайт посмотреть счетчик.

07:22:20

Целую минуту я, не сводя глаз с экрана, смотрел на то, как сменялась секунда за секундой, приближаясь к нулю. За это время еще шесть человечков отправились к Создателю. Это была одна из самых длинных минут в моей жизни.

Я отложил лэптоп в сторону, лег на кровать, закрыл глаза и стал перебирать в уме всю имеющуюся на данный момент информацию. На фоне «Женитьбы Фигаро» я думал о «Гольфстриме» и новеньких полицейских машинах, о полицейском отделении маленького городка, предоставившем мне неограниченный бюджет. О свежей краске и сверкающих окнах. Но по большей части я думал о последних минутах Сэма Гэллоуэя, о языках пламени на его коже, о такой медленной и сводящей с ума агонии. Я пытался представить, что он видел в эти последние минуты. Кого он видел.

На данный момент я был уверен в трех вещах.

Во-первых, кем бы ни был убийца Сэма, он очень хорошо интегрирован в местное общество. Он подстраивается под среду, как хамелеон, – это у всех серийных убийц выходит отменно. Они совершенно не выделяются из толпы. Он может быть тем самым незаметным соседом, который всегда помашет рукой при встрече и вежливо поздоровается. Или коллегой, который в прошлом году помог вам с машиной. Может, он вообще ваш друг, к которому вы ходили на шашлык в прошлые выходные.

Неприметность – характерная черта этого типа убийц. Столкнись с ними на улице – ни за что не догадаешься, что это за человек. У них есть жены, дети, работа – полноценная жизнь, которая лишь иллюзия и маска, скрывающая их истинное лицо.

Я прекрасно знал и про иллюзию, и про маску. Мой отец был гениальным иллюзионистом. Пятнадцать убийств за двенадцать лет – и никто совершенно ничего не заподозрил.

Во-вторых, я был уверен, что убийца Сэма сейчас не может думать ни о чем, кроме того, что он сделал. Даже если бы он хотел, он уже не сможет остановиться. Но он отчаянно старался, чтобы сегодняшний день был похож на предыдущие. Сегодня он общается с окружающими так же, как и обычно. И еще более внимательно, чем обычно, следит за тем, чтобы оставаться неприметным.

Все время в голове у него проигрываются вчерашние события – это замкнутый круг из звуков и картинок, которые врезаются в каждую его мысль. Когда он думает, что находится один, он может даже позволить себе на несколько минут полностью погрузиться в эти воспоминания, но все остальное время он следит за тем, чтобы все было как обычно.

И в-третьих, я точно знал, что, если его не остановить, он продолжит убивать.

И еще в одном я был уверен на девяносто девять процентов. Свою информационную бомбу мне придется сбросить на Тэйлора, когда он вернется. И я не знал, как он на нее среагирует. Я надеялся, что он сможет отодвинуть в сторону свои личные чувства и посмотреть на ситуацию объективно. Если не сможет, то мне придется работать в одиночку. Но все-таки я был уверен в Тэйлоре – до этого не дойдет.

Тихий стук в дверь вернул меня к реальности. Я захлопнул крышку лэптопа, встал с кровати и впустил в номер Ханну. Распространяя вокруг себя запах свежесваренного кофе, она поставила поднос на прикроватный столик. На подносе лежал банан. Я посмотрел на него и на Ханну.

– Это не шоколадный батончик.

– Десять баллов за наблюдательность, – улыбнулась Ханна. – Тэйлор мне сказал, что вы профи. Если у вас проблема с уровнем сахара, вам лучше есть фрукты. Это научный факт.

– Но они не такие вкусные.

– Позже вы будете мне благодарны.

Я взял банан, посмотрел на него так, как будто он был орудием пыток, очистил и начал есть.

– Да вы на глазах здоровеете, – улыбка Ханны перешла в ухмылку.

– Мне причитается скидка за номер.

– Ну да, конечно, – засмеялась она.

Я бросил в чашку два кубика сахара и сделал глоток. Кофе даже рядом не стоял с «Блю Маунтин», который подавали на борту «Гольфстрима», но он был крепким и кофеина в нем было достаточно для нужного мне эффекта.

– Вы ведь не обладаете секретом вечной молодости? Вряд ли вы та самая Ханна, с вывески.

Ханна засмеялась. Она здорово смеялась – мелодично и заразительно. Такой смех хочется слушать и слушать. Есть люди, к которым тянет с самой первой встречи. Что-то просто щелкает в нужном месте, пазлы сходятся, и тебе хочется все узнать об этом человеке.

– Это моя бабушка. Она купила это место в шестидесятых годах. Это наш семейный бизнес уже более полувека.

– Ты ведь уже давно знаешь Тэйлора?

– Мы вместе в школу ходили, – кивнула Ханна. – Я училась на пару классов старше.

– Старшие девочки обычно внимания не обращают на тех, кто младше. По крайней мере, в мое время было так.

– Такое ощущение, что вы говорите, основываясь на личном опыте.

– Да, горький личный опыт.

– Как ее звали?

– Элисон Блейн. На два года старше меня.

– И она разбила вам сердце.

– На тысячи кусков. Так как же вышло, что вы вообще узнали о существовании Тэйлора?

– Он был лучшим тэкл-защитником школьной команды по американскому футболу всех времен. И лучше его уже не будет. Он был легендой.

– Все ясно.

Она подозрительно сощурилась и снова стала казаться гораздо старше.

– Вы что-то выведываете, и, кажется, я даже знаю, что именно. Так что лучше будет, если вы напрямую спросите. Конечно, приятно предаться воспоминаниям, но работа не ждет.

– Как зовут Тэйлора?

– А с чего бы это я стала вам рассказывать? Особенно учитывая то, что Тэйлор дал мне пятьдесят баксов, чтобы я молчала.

Я вытащил из кошелька стодолларовую купюру и помахал перед ее лицом.

– Бенджамин Франклин всегда победит Улисса Гранта.

Ханна вырвала купюру у меня из рук.

– Уж это точно!

11

Тэйлор вернулся двадцать минут спустя с маркерной доской размером с него самого и пластиковым пакетом из магазина, свисающим с одного из его мясистых пальцев. Пакет он бросил на кровать рядом со мной. Внутри были разноцветные маркеры и бутылка односолодового виски, оставшаяся в люксе «Империала». Это был тридцатиоднолетний «Гленморанжи». Высококлассный выбор – круче, чем бриллианты. Выбор профессионала.

Я откупорил бутылку, подставил нос к горлышку и глубоко вдохнул. На несколько мгновений я перенесся в холодные, нехоженые места за много световых лет от августовской Луизианы. В нос ударил запах торфа и вереска, холодный колючий дождь бил меня в лицо, а тяжелые грозовые облака нависали прямо над головой. Я вернул пробку на место и поставил бутылку на тумбочку.

Тэйлор был одет в черные джинсы, однотонную черную футболку, черные кроссовки и черные носки. В кобуре на поясе висел «Глок». Не намного лучше, чем было, но все же это был шаг в правильном направлении, пусть и очень маленький.

– Что? – спросил он.

– Ты похож на копа, у которого украли форму.

– Уж получше, чем увядающая рок-звезда в отчаянных попытках вернуть славные дни. Куда ее поставить? – кивнул он на маркерную доску.

– Рядом со шкафом, пожалуйста.

Тэйлор прислонил доску к стене. Поскольку места не хватало, пришлось ставить ее торцом вверх.

– Ответы, Уинтер.

– Как только пройдешь третий тест, так сразу.

– Тест? О чем вообще речь?

– Просто пара вопросов, не о чем волноваться, – сказал я с кислой миной. – По крайней мере, я надеюсь, что не о чем волноваться. Вопрос первый: ты кого-нибудь убивал?

– Что?! Ну конечно, я никого не убивал.

– Вопрос второй: допустима ли ложь в каких-нибудь случаях?

Тэйлор сверлил меня глазами и ничего не говорил.

– Отвечай на вопрос.

– Недопустима.

– А если у маленького Джимми умер любимый щенок и мама сказала ему, что его Скрэппи убежал по радуге, живет теперь на Солнечной ферме и будет до конца дней своих бегать за кроликами и есть рибай-стейк?

– Ну, хорошо, наверное, бывают ситуации, когда ложь допустима.

– И ты сейчас искренне говоришь, ведь так? В данный момент ты же не врешь?

– Ну, хватит! Я вообще не понимаю, что вы тут задумали, но если в ближайшие две секунды вы не начнете объяснять, ищите себе другого дурака и играйте с ним в свои интеллектуальные игры.

– Поздравляю, – расплылся я в улыбке. – Ты блестяще справился с тестом.

Тэйлор покачал головой и пошел к двери.

– Плохой поисковый портрет может испортить все дело.

Тут он застыл, держась за дверную ручку.

– У тебя сейчас миллион вопросов в голове, но есть один самый главный.

Тэйлор смотрел на меня, а я на него. Кивком я указал ему на кровать.

– Садись, давай поговорим.

Тэйлор подошел к кровати и сел.

– Мне нужно было знать, могу ли я тебе доверять, – сказал я.

– Почему?

– Мы дойдем до этого. И еще мне нужно было знать, смогу ли я с тобой работать. В самолете, когда я спрашивал твое мнение о видео, я хотел проверить, скажешь ли ты мне собственное мнение или то, что я хочу услышать. Я терпеть не могу тех, кто всегда со всем соглашается. Затем, в участке, мне нужно было понять, умеешь ли ты думать самостоятельно. Ты знал, что я даю нерабочий портрет, но ничего не стал говорить. Отличный ход, между прочим.

– Но почему? Я не понимаю этого, вообще не понимаю. Зачем такие предосторожности?

– Потому что у меня есть одна гипотеза. И она основана на такой впечатляющей попытке повести расследование по ложному следу, что даже я признаю ее исключительность.

Я остановился на минутку, чтобы Тэйлор поймал ход моих мыслей.

– Когда я дал поисковый портрет, я сказал, что мы ищем белого мужчину ростом метр семьдесят пять, которому за тридцать, стройного и с высшим образованием. Пять элементов описания. Два из них истинны, а три могут быть ошибочны, – я пожал плечами. – А могут быть и правильными. Какие два точно верны?

– Это вопрос с подвохом, – сказал Тэйлор. – Все пять верны. Вы взяли информацию из видео. Человек, который бросал спичку, точно белый, стройный, примерно метр семьдесят пять. Учитывая характер убийства, можно предположить, что он образован и ему за тридцать. В общем, это не высшая математика, Уинтер.

Я помолчал несколько минут, чтобы Тэйлор подумал о том, что сам только что сказал.

– Черт. Убийца не тот, кто бросил спичку. В этом ваша гипотеза?

– Ты попал почти в самую точку в самолете, сказав, что поджигатель действует, как робот. Совсем чуть-чуть ты ошибся, – сказал я, расставив большой и указательный палец на сантиметр друг от друга. – Разгадка – в отсутствии эмоций, здесь ты прав. И есть гораздо более легкие способы убийства, более эффективные. На этот счет ты тоже не ошибся.

Тэйлор смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Было видно, что все его внимание сосредоточено на том, что я говорю. Мыслей уйти больше не возникало.

– Поджог – рискованный способ. Его может выбрать только садист, но садист вел бы себя совсем не так, как человек на видео. Садист бы растянул процесс, насколько это возможно. Он бы не торопился, а принес целый реквизит, поиграл с ним от души. Тряс бы канистру, чтобы жертва слышала плеск бензина. Зажег бы сначала одну спичку, подождал бы, пока она полностью не выгорит у него в руках, потом вторую. Он бы измучил жертву, сломал бы ее психологически. И только потом поджег бы.

– Господи, – прошептал Тэйлор. Его взгляд был направлен куда-то вдаль, и в нем читалась смесь ужаса и отвращения.

– И уж точно ни один садист никогда и ни за что не пойдет сразу к жертве и не убьет ее. Какой в этом смысл? Нашего поджигателя кто-то заставил сделать то, что мы увидели на видео.

– Как?

– Какими-нибудь угрозами, – пожал я плечами. – Может, кто-то из семьи. В полицию не поступало никаких заявлений о пропаже людей за последние двое суток?

– Не слышал, – покачал головой Тэйлор.

– Значит, не из семьи. Ну, или же сейчас где-то находится целый дом трупов, которые пока не обнаружены. Сейчас это не важно. Важно понять, почему наш убийца сам не стал делать грязную работу.

– Без понятия, но наверняка у него есть очень веская причина.

– Как ты сделал этот вывод?

– То, что он выбрал поджог, означает, что садистские наклонности у него есть. Но то, что он заставил поджигать кого-то другого, означает, что он их подавляет. А без серьезных причин он бы не стал их подавлять.

– И эта веская причина у него есть. Бензин – крайне неудобная для работы субстанция. Запах впитывается в одежду, волосы, кожу, и он очень стойкий. Прибавь к этому запах горения, от которого тоже не так легко избавиться. Ты у костра сидел когда-нибудь? Запах дыма не выветривается полностью и через несколько дней. В общем, нужно быть полным тупицей, чтобы из всех методов убийства выбрать поджог. Легче неоновую рекламу себе на лбу повесить с надписью: «Я убийца».

– Но наш поджигатель не тупой. Поэтому он кого-то другого использовал для поджога. Он знает, по каким признакам судмедэксперты выявляют поджигателей.

– Продолжай, – подбодрил его я. – Ты почти у цели. Сделай этот последний шаг. Если тебе это поможет, ответ – в одном из вопросов, который ты мне задал. Зачем мне нужно быть уверенным, что я могу тебе доверять?

Тэйлор открыл было рот, чтобы сказать, что он без понятия, но слов не последовало. Его глаза расширились от внезапного озарения.

– Господи… Вы думаете, что поджигатель – коп.

12

– Это точно не коп, Уинтер. Двести процентов. Я изо дня в день работаю с этими людьми. Если бы кто-то из них был убийцей, я бы знал.

Я подошел к окну и одним пальцем отодвинул штору. По Морроу-стрит шла парочка ранних пташек, явно рассчитывающих попасть на «счастливый час». Это были закоренелые алкоголики, одинокие спившиеся души, и уже ничто не могло встать между ними и бутылкой – даже чье-то убийство. Солнце, беспощадно палящий желтый шар, уже приближалось к горизонту, но время до заката еще было. Я отпустил штору.

– Нет, ты бы не знал. Одиннадцать лет я жил под одной крышей с одним из самых жестоких серийных убийц этой страны и ничего не заподозрил. Моя мать провела с ним семнадцать лет, то есть почти два десятилетия. Тринадцать из этих семнадцати лет они были женаты. Спали в одной постели, жили одной жизнью, и она ничего не заподозрила. Отец прожил в одном и том же маленьком городе всю свою жизнь, и этот город мало чем отличается от Игл-Крика – только тем, что находится в Калифорнии, на другом конце страны. У него были друзья, с которыми он еще в школе учился, и они тоже ничего не подозревали.

– Вы были ребенком. Немудрено, что вы ничего не замечали. От ребенка невозможно этого ожидать.

– Ты не понимаешь. Мы все страдаем расщеплением личности. У кого-то их три, а у кого-то и того больше. Ты – один для друзей и для семьи, другой – для остального мира. Третий – когда смотришься в зеркало. У каждого есть темная сторона, мысли и чувства, которыми мы не хотим делиться с остальными. Каждый хоть раз в жизни лежал без сна в постели и желал кому-то смерти.

– Вы ошибаетесь.

– Да? То есть ты никому и никогда не желал смерти? – покачал я головой. – Попробуй убеди меня, но ты не будешь честен. Ты знаешь о том, что между психопатией и подростковым возрастом есть пугающее количество сходных черт? С психологической точки зрения это почти что идентичные состояния.

– Ну и что?

– Ну вот ты был звездой американского футбола в колледже. В те годы у тебя столько тестостерона было в организме, что мозг просто отключился на несколько лет. И ничего ты с этим не поделал бы. Если добавить к этому подростковую психопатию, только чудо могло тебя спасти от мысли о чьей-нибудь смерти. Да даже и не одному человеку.

Тэйлор еле заметно покраснел.

– Мне не нужны детали. Просто признай, что я прав.

– Вы не правы. А как же Ганди или мать Тереза? Вы хотите сказать, что у них тоже была темная сторона и они желали людям смерти?

– Интересно, что ты выбрал двух людей, которые уже умерли и не могут ничего сказать о себе, но да, я уверен, что и у них тоже были свои демоны.

– А у вас есть?

Я представил себе отца, привязанного к тюремной каталке в комнате, где приводили в исполнение смертные казни. Потом представил молодую девушку с пластиковым пакетом на голове и кожаным ремнем вокруг шеи, с выпученными глазами и синюшной кожей. Подумал, как поживает в тюрьме Карл Тиндл. Я надеялся на то, что его новые друзья окружили его соответствующей заботой.

– У нас у всех есть темная сторона. Признайся себе, Тэйлор, ты ведь даже не можешь до конца узнать другого человека. Сколько раз ты слышал выражение «чужая душа – потемки»?

– Уинтер, я говорю вам, убийца – не из полиции.

– И ты отвечаешь за всех своих коллег – от шерифа до диспетчеров?

Тэйлор кивнул.

– Даже учитывая то, что ты работаешь там всего полгода?

Тэйлор кивнул снова, но в этот раз уже не столь уверенно.

– А если взять городское отделение полиции, ты и за них всех готов поручиться?

На этот раз Тэйлор уже не кивал. Я хотел посеять в нем сомнение, и у меня это получилось.

– Будь осторожен с поручительствами, Тэйлор. Иногда без них нельзя, но если переборщишь, они начнут работать против тебя. Я сказал, что убийца – полицейский, но я не сказал, что он обязательно из управления шерифа.

– И вы на сто процентов уверены, что он – полицейский?

– Нет, только на девяносто девять, и, поверь мне, пока он не арестован, большей уверенности быть не может.

Тэйлор притих и задумался. Он искал контраргумент, хоть что-нибудь, чтобы доказать, что я не прав. Ему была нужна соломинка, за которую можно было схватиться в кромешной тьме.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Предположим на одну секунду, что вы не правы. Сами сказали, что есть один шанс из ста, что убийца – не коп. Если окажется, что вы ошиблись, то мы потратим уйму времени на поиск призрачной тени, в то время как могли бы сделать что-то более полезное, например искать человека, который не работает в полиции. Ведь счетчик приближается к нулю, и кто-то за это время может сгореть заживо.

– Мы не тратим время. Во-первых, он коп. Во-вторых, и все шерифское управление, и полицейское управление – а это очень много людей – ищут не копа. Если каким-то чудом я ошибся, мы должны верить, что они сделают свою работу хорошо и поймают злодея. В-третьих, если окажется, что я все же не прав, я первый подниму руки и признаю это. Если к тому времени копы его еще не поймают, мы изменим направление и разработаем новый подход.

– А за это время кто-то умрет.

– Это издержки профессии. Ты составляешь план, основываясь на имеющейся информации, надеешься и молишься, что твой расчет верен. Иногда ты выигрываешь, иногда проигрываешь.

Тэйлор молчал.

– В худшем случае я оказываюсь неправым и сгорает еще один человек. В лучшем случае я не ошибся и мы поймаем убийцу до того, как он успеет добраться до следующей жертвы.

Ноль реакции.

– Ты умный и способен думать самостоятельно, и это ровно то, что нам сейчас нужно. Я могу и сам вести расследование, но ты бы мне очень помог. Но решение за тобой. Если ты решишь, что не сможешь помочь, я пойду дальше один. Но в этом случае буду тебе очень благодарен, если ты не будешь распространяться о моей гипотезе о копе-убийце, – улыбнулся я. – Но это все теория, ведь я знаю, что ты поможешь.

Тэйлор глубоко вздохнул. Его широкие плечи опустились вниз, как будто бы он принял на себя тяжелый вес.

– Хуже того, – добавил я. – Ты ведь понимаешь, что до завершения расследования мы представляем Управление шерифа Дейтонского прихода? И кроме себя, мы ни на кого рассчитывать не можем, дружок.

– У вас много хороших новостей, как я посмотрю.

– Ну, есть и хорошие. Ты сейчас практически новый руководитель отделения уголовного розыска Управления шерифа Дейтонского прихода. Ты просто несешься по карьерной лестнице, прыгая сразу через две ступеньки. Продолжай в том же духе, и скоро ты уже будешь примерять форму шерифа.

– Ну а сейчас что делать?

– Сейчас будем расследовать. Начнем с Сэма Гэллоуэя. Сомневаешься – всегда возвращайся к жертве. Поразительно, сколько всего может рассказать мертвый человек, если внимательно слушать.

Я достал из кошелька монетку, подбросил ее и следил за тем, как металл бликует в воздухе. Поймав, прижал ее к тыльной стороне ладони.

– Орел – наведываемся к вдове. Решка – в офис Сэма.

13

Жилой комплекс «МакАртур-Хайтс» располагался на северо-западе Игл-Крика, как раз там, где дома были больше похожи на крепости, а до полей для гольфа было рукой подать. Тэйлор строго держался предписанной знаками скорости, не сводил глаз с дороги, несмотря на почти полное отсутствие транспорта, и давал звуковой сигнал даже тогда, когда в этом не было особой необходимости.

– Моя очередь задавать вопросы, – сказал я Тэйлору. – Я много повидал шерифских управлений, и знаешь, сколько из них могли похвастаться «Гольфстримом G550»? Ни одно, ноль, зеро! Если пойти и купить завтра такой самолет, с пятидесяти миллионов баксов даже сдачи не дадут. И это подержанный вариант. Бюджеты на полицию все время срезают – денег на скрепки-то еле-еле хватает, не говоря уже о личном самолете.

– У нас нет личного «Гольфстрима».

– Да, об этом я догадался, – засмеялся я. – Я хочу знать, у кого вы его арендовали и, что еще более важно, почему вам его дали. Если бы у меня был «Гольфстрим», я бы тебе его не дал полетать, несмотря на то, что ты мне нравишься.

– Самолет принадлежит компании «Морган-Холдингс». Семья Морган живет в Игл-Крике уже не знаю сколько. Ей принадлежит много недвижимости в округе. Вы заметили статую на главной площади?

– Ее трудно не заметить, – кивнул я.

– Это Рэндалл Морган. Он нашел нефть на своей ферме в самом начале двадцатого века, это была первая скважина в Дейтоне. История округа превозносит его как святого, как будто он был одним из отцов-основателей Конституции США. Но я могу сказать, что он точно не был святым. Как только у него появились деньги, он сразу начал скупать землю – участки, на которых он надеялся обнаружить нефть. Когда люди не соглашались продавать, он их настойчиво убеждал, если вы понимаете, о чем я.

– Руки выкручивал, другими словами.

Тэйлор кивал и не сводил взгляда с дороги. В его плечах и в лице вдруг появилось какое-то новое напряжение. Он был как струна – пальцы на руле сжимались и разжимались, костяшки фаланг то белели, то чернели.

– Дедушка или прадедушка? – тихо спросил я его.

– Прадедушка. У него был небольшой участок в тридцати километрах от Игл-Крика. Он выращивал кукурузу, держал немного скотины, выжимал из земли то, что можно назвать пропитанием. Он даже не жил – выживал. В начале прошлого века не так много черных имело землю на Юге, а у тех, кто имел, она была не ахти какая.

– То есть Рэндалл предложил ему выкупить землю за бесценок, твой прадед ему отказал, и Рэндалл прислал тяжелую артиллерию, сделав ему предложение, от которого он не мог отказаться.

– Не совсем.

Тэйлор все еще впивался пальцами в руль. Прошло больше века, но злость не отступала. В этих местах длинная память, и у меня была возможность собственными глазами увидеть, насколько глубока была та далекая рана.

– Что случилось?

– Рэндалл прислал банду линчевателей – пятеро на лошадях в белых простынях с белыми капюшонами. Они вытащили прадеда из дома посреди ночи, повесили его на первом попавшемся дереве и поставили горящий крест на участке. На следующий день приехал Рэндалл со своим адвокатом и контрактом в руках и заставил прабабушку поставить на нем крестик. – Тэйлор покачал головой. – Хотите узнать, в чем трагедия, Уинтер? Не было на его участке нефти. Это были абсолютно бесполезные для Рэндалла пара соток. Моего прадеда убили ни за что.

Мы выехали из Игл-Крика, дома и бетон сменились полями и деревьями. На улице не было ни души. Можно было легко представить, что мы перенеслись на сто лет назад, когда богатый белый мог легко организовать убийство бедного черного, не боясь преследований.

– После смерти Рэндалла бизнес перешел к его сыну, Рэндаллу Моргану-младшему, – продолжил Тэйлор. – Он был амбициозным, но отцовской жестокости в нем не было. И он был умен. Он быстро понял, что нефть может закончиться, и стал инвестировать в другие сферы. Он вкладывал во все, в самые разные сферы, которые объединяло только одно: все они приносили доход – газеты, радио, банки, строительство.

– Когда кончилась нефть?

– Лет двадцать назад.

– «Морган-Холдингс» по-прежнему принадлежит Морганам?

Тэйлор кивнул.

– От начала и до конца. Это единственный бизнес, оставшийся в семье.

– И, судя по «Гольфстриму», дела в компании идут хорошо.

– Можно и так сказать. Капитал исчисляется миллиардами. Дейтон расположен над Хейнсвильским месторождением, так что Морганы попали прямо в недавний газовый бум. Уже давно было известно, что газ там есть, но разрабатывать его было слишком дорого. Новые технологии бурения облегчили задачу.

– А кто сейчас управляет компанией?

Тэйлор улыбнулся. Напряжение ушло, и он перестал сжимать руль. Мы снова были в зоне безопасности. Как бы ни обстояли дела в настоящем, оно его волновало гораздо меньше, чем прошлое. Все как у меня.

– Формально Клейтон Морган. Он стал генеральным директором после того, как его отец, Джаспер, несколько лет назад ушел с этой должности и занял пост президента. Эта должность является почетной и номинальной, но в городе все знают, что реально глава он.

– Хорошо, это ответ на вопрос, кто владеет самолетом. А почему «Морган-Холдингс» дает вам пользоваться «Гольфстримом»?

– Потому что Джаспер Морган покинул пост директора компании и стал мэром Игл-Крика. Он очень близко к сердцу принимает все, что происходит с городом. Чрезвычайно близко. Он любит этот город так, будто это его собственные тело и кровь. Когда он увидел видео, он велел нам сделать все, чтобы поймать убийцу. Деньги – не проблема, он дал нам полный карт-бланш. Он хочет, чтобы все было сделано четко и быстро. Мертвым мы возьмем преступника или живым – ему все равно. Он хочет, чтобы убийств больше не было.

Теперь я понял реакцию шерифа Фортье, когда мы обсуждали мой гонорар. По крайней мере, теперь я знаю, кто подпишет чек, в который я был волен вписать любую сумму.

14

Особняк Сэма Гэллоуэя стоял на участке в два гектара в окружении других не менее впечатляющих размерами домов. От внешнего мира территорию отделяла метровая кирпичная стена, а поверх нее – забор из черного кованого железа с изогнутым верхом, напоминавшим мне детский рисунок птицы.

Чтобы дом не просматривался с улицы, на участке был высажен ряд деревьев. Но им еще предстояло вытянуться и обзавестись густой листвой. А пока мы ехали вдоль забора, дом мелькал в просветах среди деревьев то тут, то там.

Тэйлор затормозил перед двойными воротами. Как и забор, они были сделаны из черного кованого железа, но напоминали мне уже не детский рисунок, а въезд в тюрьму. Если бы мы попытались протаранить эту трехметровую узорчатую преграду, это закончилось бы плачевно для такого мощного образца американской сборки, как наша патрульная машина.

Тэйлор опустил окно, и внутрь ворвалась волна перегретого воздуха. На колонне у ворот был установлен микрофон – такой, через который обычно заказываешь еду в фастфуде, не выходя из машины. Кнопок с цифрами не было. Внутрь можно было попасть, только если ворота откроют из дома или у тебя есть пульт. Тэйлор протянул руку и нажал кнопку звонка. Послышался гудок, два, затем щелчок и помехи.

– Чем я могу вам помочь? – спросил женский голос.

Он мог принадлежать жене Сэма или домработнице. Звук был металлический, плоский, поэтому сложно было сказать точно.

– Управление шерифа. Нам нужно поговорить с миссис Гэллоуэй.

Еще один щелчок, помехи стихли, и ворота начали медленно раздвигаться. Тишина, вливающаяся через окна, была жутковатой. Не было слышно ни единого звука. Для насекомых и птиц было слишком жарко, а ветра, который шевелил бы листву и ветки, не было. Когда ворота окончательно раскрылись, Тэйлор закрыл окно, и мы въехали в самое начало длинной извивающейся дороги.

Вид на дом-плантацию старинной постройки открывался нам постепенно. К тому моменту, как кондиционер окончательно справился с последствиями открывания окна, мы увидели его во всей красе. Сэм, возможно, и работал на периферии юридического ремесла, но оплачивалась она явно прекрасно. Дом с колоннами и идеальной симметрией не мог не впечатлять. По обеим сторонам от широкого парадного входа было равное количество окон одинакового размера. Белая кирпичная кладка слепила своей яркостью.

И все же белый цвет был чересчур белым, а каждая отдельно взятая деталь этого дома была слишком идеальна. Этот дом никак не мог быть построен до Гражданской войны. Даже при безукоризненном уходе двухвековой возраст дал бы о себе знать.

Тэйлор медленно ехал по тонкой ленте щебеночно-асфальтового покрытия, по обеим сторонам от которого простирались зеленые луга, напоминающие мне кладбище. Не хватало только надгробных плит.

Дорога привела нас к торцевой части дома, где за высоким плетнем прятался гараж на три машины. Тэйлор остановился рядом с новеньким «мерседесом» последней модели и заглушил двигатель.

Мы вышли из машины, и от жары у меня тут же перехватило дыхание. Несмотря на то, что было уже почти шесть вечера, температура так и не опускалась ниже тридцати. Тэйлор вытащил телефон и проверил сайт.

06:19:23

Белые цифры сменяли друг друга на черном фоне, и очередной висельник болтался в петле.

Если в деле не наметится перелом, очень скоро убийца запишет на свой счет еще один труп. Сложно искать преступника, который работает в полиции. Ему легко воспользоваться служебным положением и направить расследование по ложному, но выгодному для него следу. Для нас же это все равно что выйти на боксерский ринг в наручниках. Нам нужно было чудо. Но я верил в чудеса ничуть не больше, чем в удачу.

Когда мы подошли к парадному входу, дверь была уже открыта и домработница ждала, чтобы впустить нас. В доме было прохладно и просторно, комнаты были большие и открытые, как в церкви. Все лампы и светильники были включены, но по сравнению со слепящим солнцем освещение казалось тусклым.

Домработница провела нас по холлу мимо широкой лестницы из темного дерева с ярко-красным ковром. Чем дальше мы углублялись в дом, тем становилось холоднее, как будто бы мы спускались в подземелье. У одной из дверей она остановилась, постучала, открыла дверь и отошла в сторону, пропуская нас.

Комната была большая, дорого обставленная и абсолютно безликая. Шторы были задернуты, чтобы избежать перегрева, замысловатая хрустальная люстра разбрасывала по деревянному полу целые россыпи света. Сколь впечатляющей ни была люстра, в комнате был еще и богато оформленный камин, и фортепьяно марки «Стейнвей», который тоже мог побороться за звание главного украшения комнаты. Для меня «Стейнвей» был вне конкуренции – эти пианино просто замечательные. Мне очень хотелось подойти и что-нибудь сыграть, но сейчас явно было не место и не время для этого.

Барбара Гэллоуэй стояла у камина. Она была изысканно красива – как фарфоровая кукла, только не такая хрупкая. Темные волосы, карие глаза, возраст немного за сорок. Одета она была просто – в джинсы и однотонную черную блузку. Ее горе проявлялось в самых разных деталях – более и менее очевидных. Она была без косметики, из украшений на ней были только обручальное кольцо и кольцо в честь помолвки. Она постоянно вертела на пальце обручальное кольцо, по всей видимости, не отдавая себе в этом отчета.

Часов на запястье не было. Когда мир для тебя останавливается, время перестает иметь значение. Каждая секунда наполнена мыслями и воспоминаниями об умершем, а часы превращаются в твой личный ад. Спереди на ее джинсах виднелось маленькое пятно от кофе, которого в нормальных условиях там бы не было. Глаза были красные, взгляд – тяжелый.

На стене за ее спиной висел семейный портрет, на котором были изображены Сэм, Барбара и трое детей. Все были с серьезными лицами, ведь это был портрет, а не фотография. Тэйлор говорил, что детям от десяти до пятнадцати лет, но на портрете им было меньше на два или три года. Взгляд Барбары проследил за моим.

– Дети сейчас у моих родителей.

Замечание было туманным и не имело никакого отношения к делу – ей просто нужно было как-то заполнить тишину. Ее родители могли быть в Майами, Нью-Йорке или Чикаго. Или вообще за границей. Да и неважно, где именно они были. Мы пришли не для того, чтобы увидеть родителей или детей.

– Нам нужно задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете.

– Конечно. Пожалуйста, присаживайтесь.

Она указала нам на софу, которая неплохо смотрелась бы в Версальском дворце. Мы с Тэйлором сели с разных краев, а Барбара Гэллоуэй присела в кресло из того же гарнитура, расположенное сбоку от софы. Она повернулась к нам лицом, скрестив ноги и чопорно положив руки на колени.

– Я уже говорила с полицией.

– Я знаю, миссис Гэллоуэй. У меня только несколько дополнительных вопросов.

– Вы не отсюда, не так ли?

– Это так, мэм. Меня зовут Джефферсон Уинтер. Я выступаю приглашенным консультантом шерифского управления по этому делу.

Некоторое время она недоуменно рассматривала мою футболку с Хендриксом и мои волосы, а затем взглянула мне в глаза.

– Муж позвонил мне около пяти вечера вчера и сказал, что останется на работе допоздна и к ужину не придет. Так было не впервые, он часто задерживался на работе. Но обычно к девяти он бывал дома, поэтому, когда и в десять он не появился, я заволновалась. Я позвонила на мобильный, но на нем был включен автоответчик.

Это звучало как заявление, и оно показалось мне отрепетированным. Как будто бы она давала официальный комментарий, а не отвечала на чей-то конкретный вопрос. Я задумался, как часто Сэм на самом деле задерживался на работе и часто ли использовал ее как предлог. У богатого мужчины с образом жизни плантатора вполне могла быть любовница.

Барбара Гэллоуэй показалась мне сильной и гордой женщиной, но она явно была на грани срыва. В эту секунду ей необходимо было это отрицание, ей нужно было держать маску. Я мог бы достаточно легко ее расколоть, но это было бы излишне жестоко. Ту правду, которую я мог получить от нее, я смогу получить и в другом месте. Барбара сейчас находилась в своем личном аду, и, если ей и суждено перенести эту потерю, на восстановление уйдет очень много времени. Я совершенно не желал усугублять ее агонию.

15

– Миссис Гэллоуэй, – начал я, – мне нужно составить представление о том, каким был ваш муж.

– Был, – прошептала она. Ее невидящий взор был устремлен на собственные руки, и она без конца теребила кольцо. Затем она подняла голову и пристально взглянула мне в глаза. Если бы такого рода испытующие взгляды были мне в новинку, сейчас мне было бы некомфортно. – Через сколько времени люди начинают говорить о человеке «был»?

– Зависит от того, насколько вы любили человека. Если ненавидели, переход может случиться мгновенно. А если любили, то это совсем другое дело. Кому-то требуются месяцы, а кому-то – годы. А есть люди, которые так и не могут заставить себя говорить об ушедшем в прошедшем времени.

Я замолчал, не зная, стоит ли углубляться в эту тему и была ли Барбара готова меня слушать и понимать.

– Пожалуйста, – сказала она. – Просто скажите, что думаете.

– Некоторые так и застревают в прошлом, – немного поколебавшись, сказал я. – Для них мир перестает существовать после того телефонного звонка или стука в дверь, навсегда изменивших их жизнь. Неважно, чем они занимаются, они не могут сдвинуться с мертвой точки. Но, надо признать, они и не очень сильно стараются. Чувство вины за то, что они остались живы, а близкий человек мертв, запирает их в прошлом. И даже через десять или пятнадцать лет после произошедшего они все еще ставят для него приборы на столе.

Я думал о своей матери. Она была женой убийцы, а не жертвы, но во всем том, что имело отношение к Барбаре Гэллоуэй, их ситуации были идентичны. Моя мать так и не смогла принять то, кем оказался отец и что он сделал. Много раз, обычно когда она была пьяна, она ставила еще одну тарелку и приборы, когда мы садились ужинать. В этих случаях я просто ел то, что она приготовила, и изо всех сил старался не замечать огромного слона, который занимал всю комнату в эти моменты.

Была и еще одна группа людей, но ее я не стал упоминать при Барбаре. Это те, кому жить было так больно, что они просто не могли продолжать это делать. Моя мать относилась как раз к этой группе. Она считалась алкоголиком, но суицид может принимать разные формы.

– Спасибо вам за честность, мистер Уинтер. Я вам очень благодарна. Вы сказали, у вас есть ко мне вопросы?

Она говорила с натянутой улыбкой. Хорошие манеры были привиты ей с колыбели. Даже сейчас она могла вести себя только так. Как ни старайся, как ни спасайся, от себя не убежишь.

– Расскажите мне, как складывался обычный день вашего мужа.

Я отметил проблеск удивления на ее лице, но он появился и исчез за долю секунды. Маска горя тут же вернулась на свое место. Весьма вероятно, ей пришлось выдержать немалое количество вопросов с того момента, как в распоряжении шерифа появилось видео, и я довольно хорошо представлял себе, какое направление эти вопросы приняли.

Шеперд и его люди наверняка избрали тактику лобовой атаки. Они концентрировались на последнем дне, который Сэм Гэллоуэй прожил на этой планете, и начали они именно отсюда, потому что силились хоть что-нибудь понять в ситуации, которая выходила за рамки их привычной картины мира. Они пытались хоть как-то восстановить равновесие в этом маленьком уголке под названием Игл-Крик. Обобщив всю информацию о последних часах Сэма Гэллоуэя, они надеялись повернуть время вспять. Они хотели, чтобы все было так же, как и до того, как Сэм оказался в объятиях пламени.

Но время нельзя повернуть вспять. И неважно, какие теории выдвигают физики, в реальном мире все не так. В реальном мире время направлено только вперед. И никто ничего не может сделать, чтобы изменить этот факт. В свое время наступают приливы, и часы, минуты и секунды неумолимо бегут в будущее, и никакого другого пути нет.

– Обычно рабочий день начинается около семи… – Барбара заметила, что она сказала, и исправилась: – начинался около семи. Пока Сэм принимал душ и одевался, я будила детей и собирала их в школу. Потом мы все вместе садились завтракать. Сэм всегда ел хлопья.

На секунду я подумал, что Барбара не выдержит и заплачет. Она сделала глубокий вдох, стряхнула с себя горе и собралась с силами. Я был очень впечатлен тем, как сила воли взяла верх над эмоциями.

– Если ему предстояла работа в суде, он выходил около восьми. В остальных случаях он уходил где-то в пятнадцать минут девятого. Он всегда старался вернуться около шести, чтобы мы ужинали дома всей семьей. – Тут Барбара посмотрела мне прямо в глаза. – Семья была для него всем.

– Но, как вы сказали, он часто задерживался на работе.

Барбара кивнула.

– Он занимался всем, кроме уголовного права, а это очень много, даже в таком маленьком городе, как Игл-Крик. Юридическая фирма была основана дедом Сэма. После его смерти ее возглавил отец Сэма, а затем Сэм. В течение трех поколений компания была в руках одной семьи. Мы всегда думали, что дело перейдет к нашему сыну, когда Сэм выйдет на пенсию. Может, еще найдется вариант, при котором наш план осуществится.

Ее голос затих, и то, что она хотела сказать, слилось с тишиной.

– Как проходили выходные?

– По субботам Сэм по утрам играл в гольф. Воскресенья были посвящены семье. Мы обычно навещали моих родителей или ездили к маме Сэма.

– Он когда-нибудь работал по выходным?

– Почти никогда. Он всегда старался освободить выходные, чтобы мы могли проводить время всей семьей. Извините, мистер Уинтер, у вас еще много вопросов осталось? Мне довольно трудно дается беседа.

– Только один. Если бы у вас было всего одно слово для описания вашего мужа, какое бы слово вы выбрали?

Барбара задумалась и сказала:

– Честный. Он был самым честным человеком, которого я встречала в жизни.

16

Тэйлор включил первую передачу, и мы отъехали от новенького «мерседеса» премиум-класса. Кондиционер работал на полную мощность, но в машине все равно было жарко, как в печке. Мы проехали вдоль фасада и повернули на дорожку к воротам. Казалось, на такой жаре вспотела даже она. По обе стороны по-прежнему разливалось море идеальной зеленой травы. Я смотрел в боковое зеркало за тем, как огромный и фальшивый дом постепенно уменьшается в размерах.

Когда мы подъехали к воротам, они уже были полностью открыты. Скорее всего, домработница нажала на кнопку, когда мы проезжали вдоль фасада, и четко рассчитала время. Думаю, то же самое она делала и для Сэма Гэллоуэя. Он был занятым человеком, часто задерживался допоздна и, уж конечно, не хотел тратить время на стояние перед воротами.

Тэйлор повернул направо, и мы поехали той же самой дорогой обратно в Игл-Крик, соблюдая все ограничения скорости. Я этого не понимал. Тэйлор вел машину так, как будто у нас на заднем сиденье ехала принцесса на горошине. Ведь чуть ли не единственной радостью работы в полиции является то, что можно превышать скорость, не заботясь о штрафах.

– Что вы думаете о Барбаре Гэллоуэй? – спросил Тэйлор.

– Продажная женщина.

Тэйлор чуть не подскочил от удивления. Он даже оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня в крайнем изумлении.

– И как вы это поняли?

– Ты видел фотографии. Сэм не красавец, а она, напротив, писаная красавица. Она и сейчас хорошо выглядит, а когда они познакомились, она наверняка была сногсшибательна. Она могла выбрать любого, но выбрала Сэма. Почему? Потому что у него были деньги.

– Они могли пожениться по любви. Так бывает, если вы вдруг не в курсе.

– Не в их случае. Любовь пришла позже. Я не сомневаюсь, что по-своему Барбара любила Сэма. Я видел множество горюющих вдов, и ее горе неподдельно. Но она вышла замуж за деньги и статус, а не по любви.

Тэйлор смотрел на меня так, как будто у него в запасе был аргумент, который побьет любую мою карту.

– Вы ошибаетесь, она точно не продажная женщина.

– Только потому, что она из хорошей семьи и не пошла по проторенному маршруту «автостоянка – стрип-клуб – бесплатные обеды»? Она продажная женщина, только дорогая. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: она родилась в богатой семье, и ей не пришлось пробиваться наверх из трущоб. И в ней нет той жесткости, которая характерна для таких, как она, но у нее есть своя жесткость, которая формируется жизнью в полном довольстве. Если ты привык к изобилию, ты сделаешь все, чтобы оно никуда не делось.

На лице Тэйлора по-прежнему сияла улыбка радушного хозяина.

– Вы правы, она из хорошей семьи и при этом богатой. И поэтому ваши аргументы не выдерживают никакой критики: Барбаре не были нужны деньги Сэма.

– Знаешь старую пословицу: первое поколение зарабатывает состояние, второе – приумножает, третье – теряет. Сколько состояний было промотано! Я предполагаю, что здесь случилось то же самое. Барбара знала, что происходит, и вышла замуж за Сэма, чтобы сохранить тот уровень жизни, к которому она привыкла.

Улыбка с лица Тэйлора исчезла.

– Вы не можете знать этого наверняка.

– Ты прав, не могу, – сказал я, в свою очередь победно улыбаясь. – Ты ведь новый руководитель отдела розыска. Давай, проверь эту информацию и докажи, что я не прав.

Пару километров мы проехали в тишине, прислушиваясь к шороху шин о дорожное покрытие.

– Я слышал, что юристов разными словами называют, но никто и никогда не называл их честными.

– Думаете, она врет?

– В том-то и дело, – покачал я головой, – я ей верю. Она искренне верит в то, что говорит. Но сомнительности ее словам придает тот факт, что Сэм ей изменял.

Я поймал вопросительный взгляд Тэйлора и добавил:

– Если ты настолько занят, что регулярно задерживаешься по вечерам, то тогда и по выходным придется работать.

– Барбара Гэллоуэй не глупая. Если бы муж ей изменял, она бы узнала об этом и не стала бы описывать его как самого честного человека, которого она знала.

– Честность – это относительное понятие, а не абсолют. Она могла знать о его романе на стороне, но решила ничего не говорить, потому что статус и деньги были ей важнее, чем верность. Так бывает. Или, если измены были регулярными, они могли заключить некий пакт. Например, она ничего не замечает, если он не компрометирует ее на людях.

Я перевел взгляд к окну и задумался над сказанным.

– Скорее всего, имел место вариант номер два. Они все обговорили, раскрыв карты, и пришли к соглашению, которое устраивало обоих.

– Может, она просто хотела сохранить лицо?

Я покачал головой.

– Ей важно то, что о ней думают, но это не самое главное для нее. Когда она говорила о нем как о честном человеке, я уверен, она имела в виду этот прагматизм, который связывал их семью. – Еще немного подумав, я кивнул сам себе и улыбнулся: – Но ты прав: Барбара Гэллоуэй неглупа. Она знает, что мы узнаем об измене. Это еще одна причина, почему она так сказала. Она хотела дать понять, что она приняла этот факт.

– А это ей зачем?

– Потому что она не хочет, чтобы мы слишком углублялись в его прошлое. Она хочет, чтобы их оставили в покое.

– Все тот же вопрос, Уинтер: зачем ей это нужно?

– Чтобы не запятнать репутацию Сэма. Ей это нужно, чтобы сохранить статус и деньги. В отношении ее мы всегда будем возвращаться к этим двум факторам.

– У нее только что умер муж. Вы всерьез думаете, что в такой момент она будет беспокоиться о деньгах? Вы же сами сказали: ее горе неподдельно, и она его любила.

– Можно горевать, не забывая при этом о других важных вещах, – посмотрел я на Тэйлора. – Сейчас ее беспокоит, как сделать так, чтобы ее сыну досталась отцовская фирма. Сэм – это ее прошлое. Сын – ее будущее. Она хочет сохранить свой уровень жизни навсегда, и кроме сына в этом ей никто не поможет.

– Вы о ней не самого высокого мнения. Сначала она чуть ли не продажная женщина, сейчас – какая-то Снежная королева.

– Напротив, у меня к ней нет ничего, кроме уважения. Я видел стольких людей, которые на ее месте просто разваливались на части и никак не могли взять себя в руки. Барбара Гэллоуэй выдержит все эти испытания, и это хорошо. Можно считать, что ее убийством Сэма не уничтожили. Значит, это минус одна жертва.

Мы ехали в тишине какое-то время, пока не доехали – медленно и плавно – до Мейн-стрит. На въезде в город зелено-коричневые тона естественной природы уступили место тусклому монохромному цвету городских построек.

– Что будем делать? – спросил Тэйлор. – Раскопкам конец?

– Конечно, нет. Конца раскопкам не бывает.

17

Тэйлор припарковался на свободном месте у большого белого здания полицейского управления, и мы вышли в пекло. Даже вечером жара не спадала. Я взял свою старую потертую «зиппо» и закурил, при этом прижав солнцезащитные очки к коже, чтобы по максимуму защитить глаза от белого нестерпимого сияния.

На парковке было два седана, включая нашу машину. Оба были новые. Единственная разница между нашей машиной и машиной полицейского управления была в цвете и маркировке.

Когда мы проезжали это здание в прошлый раз, на парковке было три патрульных машины, аккуратно выстроенных в ряд. Наверняка сейчас они участвовали в поиске убийцы Сэма Гэллоуэя. С точки зрения полиции, сегодня это было единственное важное событие для города.

Парковка была рассчитана на пять машин, и, судя по тому, что я успел увидеть в Игл-Крике, эти пять авто в управлении были. Возможно, было и больше. Десять машин шерифского управления и по крайней мере пять других здесь стоили около четырехсот тысяч долларов. В свете новой информации о Джаспере Моргане такая расточительность становилась более понятной. Если у тебя есть миллиард, четыреста тысяч – это мелочь.

Также стало понятно, почему Мейн-стрит в Игл-Крике напоминает Мейн-стрит в Диснейленде. По словам Тэйлора, Джаспер Морган очень любит свой город. Он хочет, чтобы Игл-Крик выглядел идеально, чтобы их Мейн-стрит была самая красивая во всей Луизиане, а может, даже на всем Юге. Но красота эта была поверхностна. Безупречны были только фасады. Взять тот же отель «Империал»: идеальный снаружи, а внутри были выцветшие ковры и изношенная отделка.

Офис Сэма располагался в самом центре, окна выходили на главную площадь. Местоположение идеально подошло бы для юриста по уголовному праву, потому что и до суда, и до тюрьмы было рукой подать. Но для юриста, который проводил большую часть рабочего времени, копаясь в бумагах, было бы логичнее держать офис чуть дальше от центра. Недвижимость там была дешевле, да и суд был достаточно близко, тем более, частые визиты туда и не требовались.

Когда мы вышли из машины, Тэйлор заторопился скрыться от солнца.

– Подожди, – прокричал я. – Мне нужно кое-что проверить.

Не бросая сигареты, я пошел к площади. Людей на ней не было, на скамейках никто не сидел. Не было видно ни одной тени от дерева, да и сидеть на улице было попросту невозможно.

Рэндалл Морган-старший возвышался на двухметровом постаменте. От земли до его макушки было не менее четырех с половиной метров. Находясь в западной половине парка, можно было из любой точки видеть на себе его строгий взгляд, в котором теперь уже навечно отпечаталось неодобрение. Казалось, он критически смотрел на весь город, приход и штат. Надпись на мемориальной доске гласила: «Рэндалл Джебедая Морган, 1863–1934», под ней: «Гигант среди людей».

Выражение лица Рэндалла было жестоким и беспощадным. Несложно было представить его в ярости из-за того, что какой-то негр позволил себе дерзость отказать ему и его готовность наказывать за эту дерзость. На лошади, в белых одеждах с капюшоном, он приезжал первым из линчевателей и уезжал последним, ведь ему как можно дольше хотелось смотреть на то, как языки пламени облизывают горящий крест, как отбрасывает огненные тени фигура висельника, раскачивающаяся на ветру.

Тэйлор стоял рядом с угрюмым выражением лица, скрестив руки. Покачав головой, он пробормотал: «Убили ни за что», развернулся и зашагал к выходу из парка по той же самой дороге, по которой мы пришли сюда. Шаги Тэйлора были гораздо длиннее моих, так что он отдалялся от меня с каждой секундой. Офис Сэма Гэллоуэя располагался на другой стороне улицы.

Тэйлор дожидался меня в тени у входа в здание. На бронзовой табличке, вкрученной в стену, была выгравирована надпись: «Юридическая фирма “Гэллоуэй и Гэллоуэй”». Она явно провисела здесь не одно десятилетие. Несмотря на регулярную чистку, в буквы уже въелась грязь, а металл покрылся зелеными разводами из-за окислительных процессов.

При ком появилась эта табличка? Я предполагал, что при дедушке Сэма – уж очень старой она выглядела. Когда Барбара Гэллоуэй говорила о передаче семейной фирмы старшему сыну, ее горе на секунду сменилось гордостью, которая основывается на исторических корнях.

Мы провели на улице пять минут – за это время я выкуриваю сигарету до самого фильтра. Уровень влажности зашкаливал, и моя футболка с Хендриксом прилипла к телу. То же самое творилось и с футболкой Тэйлора. Мне было интересно, есть ли у него белые футболки, и если да, то почему он их не носит в такую-то жару.

Тэйлор толкнул тяжелую деревянную дверь, и мы вошли внутрь здания. Я снял очки и повесил их за ворот футболки. Глаза никак не могли привыкнуть к столь резкой смене освещения. Несмотря на то, что внутри было градусов на пятнадцать ниже, я не мерз. Жара меня не беспокоит, она гораздо предпочтительнее сибирских морозов. До одиннадцати лет я жил в Северной Калифорнии, а там очень жаркое лето. А в Аризоне, где я как-то жил три месяца, было еще жарче. Но там высокая температура переносится легче, потому что уровень влажности низкий.

Зона ресепшен располагалась на втором этаже, вверх по широкой лестнице. Нас встретила администратор, которая грустно улыбнулась одними губами. Ее грусть была требованием этикета, а не проявлением искренней эмоции. В этом плане она напомнила мне Барбару Гэллоуэй. Во всем остальном они были диаметрально противоположны: внешностью, статусом и тем, что Барбара не работала ни дня в своей жизни.

Женщине-администратору было хорошо за пятьдесят. У нее были седые волосы и адекватное возрасту и должности количество косметики на лице. Одета она была достаточно консервативно – на ней была однотонная белая блузка и голубая юбка. Рабочее место было организовано максимально эффективно: прямо перед глазами – клавиатура и монитор, телефонная трубка – чуть правее.

Тэйлор предъявил полицейский жетон.

– Я – офицер Тэйлор, со мной Джефферсон Уинтер. Он помогает расследовать дело об убийстве Сэма Гэллоуэя. Спасибо, что подождали нас.

Лицо администратора вдруг перекосилось, она была готова зарыдать.

– Я не могу поверить, что мистера Гэллоуэя больше нет.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Мэри. Мэри Сандерс.

– Вы давно здесь работаете, Мэри?

– Со школы. Как только я окончила школу, меня принял на работу отец мистера Гэллоуэя. Все как во сне, – сказала она, покачав головой, – каждый раз, когда кто-то входит, я ожидаю увидеть мистера Гэллоуэя.

Я кивнул в знак того, что понимаю ее состояние, но думал я о том, как бы нам получить от нее необходимую информацию. Если кто в компании и был в курсе того, как Сэм проводил нерабочее время, то это Мэри. Проблема в том, что она явно будет демонстрировать преданность бывшему работодателю. Особенно теперь, когда раны еще свежи.

– Кто еще сейчас в офисе?

– Джош Лэндри. Он занимается вопросами недвижимости. Также здесь Джуди Дюфрен, секретарь.

– У вас ведь есть конференц-зал?

Мэри кивнула.

– Мы бы хотели поговорить с Джуди и Джошем, если это возможно.

– Конечно.

Мэри встала и провела нас в большую комнату с обитыми деревом стенами, высоким потолком и дубовым столом на двадцать человек. Я попытался представить себе, что же должно произойти в этом маленьком городе, чтобы понадобился такой огромный стол. Мне пришло в голову только оглашение наследства.

– Могу я предложить вам напитки? – вежливо спросила она с той же самой деланой пластиковой улыбкой.

– Кофе, если можно. Черный, с двумя кусочками сахара.

– Воду со льдом. Спасибо, мэм, – сказал Тэйлор.

Мэри незаметно кивнула и выскользнула из комнаты. Конференц-зал располагался на противоположной от парка стороне здания, и это было логично. Офис Сэма наверняка выходил на парк. Это было лучшее место, а статус был очень важен не только для его жены, но и для него.

По этой же причине он не стал переносить офис на квартал дальше от центра, и поэтому у него был большой дом в «МакАртур-Хайтс» с гаражом на три машины, в который не помещался весь его автопарк. В такую жару ведь никто не станет оставлять машину под палящим солнцем без необходимости. А поскольку в гараж не поместился именно «мерседес» премиум-класса, можно было предположить, что это была машина для бытовых разъездов, а по-настоящему дорогие авто стояли в гараже.

Одной из трех была спортивная машина. Возможно, «порше», хотя я бы предположил «феррари» – что-то красное, яркое, с громким мотором. Когда он ехал в гольф-клуб, все наверняка оборачивались. Второй машиной, скорее всего, была спортивная версия класса люкс для Барбары – возможно, «ягуар» с откидывающейся крышей.

А замыкал это тройку, скорее всего, большой внедорожник с гигантским расходом бензина, на котором удобно было развозить детей. И он был дороже «мерседеса». Я мог предположить «рэндж-ровер» с тонированными стеклами, подогревом сидений и видеомониторами, вмонтированными в спинки передних сидений, чтобы дети не скучали во время переездов. Одним словом, это был автомобиль с максимальной комплектацией, основной задачей которого было подчеркивать богатство владельца.

Барбара сказала, что семья значила для Сэма все. Она ошибалась – статус был для него гораздо важнее. В этом отношении они были очень похожи друг на друга – больше, чем думал каждый из них. Этот стол, комната, здание в самом центре нужны были Сэму, чтобы демонстрировать свое богатство. Так же, как дом в «МакАртур-Хайтс» и «феррари» – я уверен в этом, – стоящий у него в гараже.

– В городе у кого-нибудь есть «феррари»?

– Почему вы спрашиваете? – подозрительно сощурился Тэйлор.

– Просто интересно.

Тэйлор засмеялся, и от его утробного рокота, казалось, затрясутся стены.

– Ну да, конечно, и вы думаете, я этому поверю. Может, все-таки зададите вопрос без подвоха?

– У Сэма была «феррари»?

Тэйлор кивнул:

– Наверное, вы и модель знаете.

– «Тестаросса».

Тэйлор выпучил глаза:

– Откуда вы это знаете?

18

Мэри вернулась с подносом, а за ней хвостом, словно пара сопротивляющихся детей, шли Джош Лэндри и Джуди Дюфрен. Мэри поставила передо мной кофе и протянула Тэйлору высокий стакан – мокрый от конденсата.

Джуди было около двадцати пяти. И манера держаться, и внешность ее были достаточно неприметны. На ней были столь же консервативные, как у Мэри, белая блузка и голубая юбка. Только юбка была покороче и поуже. Кожа у нее была фарфоровая – такая обычно очень быстро обгорает при первом же появлении солнца. На носу и под глазами – несколько веснушек. Следов загара на лице не было, а значит, Джуди не жалела крема и заботилась о коже. Длинные рыжие волосы были собраны в тугой пучок. А глаза у нее были такие же зеленые, как у меня.

Джош явно находился в группе риска по инфаркту – маленький, толстый, с багровым лицом алкоголика. Поверх белой рубашки он носил красные подтяжки. Галстука не было, верхняя пуговица была расстегнута, обнажая ярко-красную шею гипертоника. Лишний вес означал высокий холестерин и перспективу диабета второго типа с инсулиновыми уколами. Он не выглядел счастливым человеком. С другой стороны, существуют люди, которые никогда не бывают счастливы. Джош был одним из тех, кто всегда мрачнее тучи.

Джуди и Джош сели на противоположной стороне стола. Мэри собралась уходить, но я попросил ее остаться. Она посмотрела на меня, чтобы проверить, не шучу ли я, поставила пустой поднос на стол, отодвинула стул и села рядом с Джошем.

– Чем мы можем помочь, мистер Уинтер?

Вопрос был задан Джошем – четко, напрямую, строго по делу. Смерть Сэма Гэллоуэя оставила управленческий вакуум, который Джош явно был не против заполнить собой.

– Каким начальником был Сэм Гэллоуэй?

– Большую часть времени – нормальным, – пожал плечами Джош.

– А иногда доставал, – закончил я за него.

– Что вы хотите от меня услышать? – снова пожал плечами Джош.

– Ничего конкретного.

Джош выразительно посмотрел на меня, потом вздохнул и почесал нос. Он посмотрел на стол, на свое отражение в нем и снова перевел взгляд на меня.

– Сэм умер, и я буду скучать по нему. Я работал на него почти десять лет. Так бывает, и сейчас легче всего превратить его в ангела, – вздохнул Джош. – Я помогаю людям, когда им нужно купить или продать дом. А ваш вопрос лежит вне рамок моей компетенции, – сказав это, он помедлил и сделал глубокий вдох. – Я хочу сказать, что Сэм был хорошим человеком. Иногда у него все было хорошо, иногда – нет. Я уверен, у него были свои проблемы, как и у всех нас.

– Вы это точно знаете или просто предполагаете?

– Это чисто мои предположения. В конце концов, он был для меня только начальником. Мы не общались вне работы, я не вращался в его кругах, мы не пили вместе. А так он был хорошим руководителем. Одним из лучших в моей жизни.

Я посмотрел на левую кисть Мэри, увидел на ней обручальное кольцо и кольцо в честь помолвки с маленькими бриллиантиками.

– А вы, миссис Сандерс, вы согласны с таким мнением?

– Мистер Гэллоуэй всегда был джентльменом, – кивнула она. – Как и его отец. Я не могла бы пожелать лучшего работодателя.

– А вы? – повернулся я к Джуди.

– Я здесь работаю всего семь месяцев и не очень хорошо знала Сэма.

– Все равно, семь месяцев – достаточный срок для того, чтобы сформировать мнение.

– Я соглашусь с миссис Сандерс и мистером Лэндри. Мистер Гэллоуэй был хорошим начальником. Он всегда хорошо ко мне относился.

Я улыбнулся Джошу и Мэри.

– Спасибо вам за ваше время.

Они недоуменно переглянулись и поднялись. Джуди последовала их примеру, но я дал ей знак остаться.

– У меня есть еще пара вопросов к вам. Это не займет много времени.

Джуди не сводила взгляда с Джоша и Мэри, пока они не вышли за дверь. Она досмотрела, как медленно закрылась дверь, и перевела взгляд на меня. В нем было беспокойство. Затаив дыхание, она ждала, когда ей на шею опустится топор.

– Вы врете. Может, вы и работаете здесь всего семь месяцев, но вы очень хорошо его знали, не так ли? Даже лучше, чем хорошо.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Вы снова врете.

– Я ухожу, – поднялась Джуди.

– Нет, не уходите. Вы сядете и расскажете мне, как давно вы спите с Сэмом.

Джуди плюхнулась на стул.

– Я не спала с мистером Гэллоуэем.

– Опять врете.

– Как бы он спал со мной? Он женат.

– Можно подумать, женатые мужчины никогда не изменяют.

– Я не спала с ним.

– Вначале вы назвали его Сэмом, а потом перешли на «мистер Гэллоуэй». Вы, конечно, можете сказать, что хотели назвать его мистером Гэллоуэем, но оговорились. В это я могу поверить, но только в это.

– Я не понимаю.

– Хорошо, зайдем с другой стороны. Вы в самом низу карьерной лестницы в «Гэллоуэй и Гэллоуэй». Джош более опытен, а Мэри, несмотря на ее школьный уровень образования, все равно выше вас, потому что работает здесь с самого начала. Я могу понять, что Джош может звать Сэма по имени, потому что они знакомы десять лет, и ему хочется верить, что они на одном уровне, хоть это и не так. Для Мэри Сэм всегда был, есть и будет мистером Гэллоуэем. Она никогда не оговорится и не назовет его Сэмом, потому что он для нее никогда Сэмом не был. А вы новичок в фирме, поэтому в офисе вы всегда были осторожны и называли его только мистер Гэллоуэй. Но когда вы оставались наедине, он настаивал, чтобы вы звали его Сэмом.

– Вы ошибаетесь, – продолжала настаивать она, но без убежденности в голосе.

– Нет, Джуди, не ошибаюсь, – качая головой, сказал я. – То, что вы случайно назвали его Сэмом, даже единожды, предполагает такую степень близости, которая выходит за рамки отношений работника и руководителя. Поэтому я снова задаю вопрос: насколько хорошо вы знали Сэма?

В комнате воцарилась тишина, заполнившая все пространство между нами. Я был готов ждать столько, сколько было нужно, потому что исход был предрешен. Джуди смотрела на свое отражение в столе. Тэйлор тихо сидел рядом со мной и смотрел на Джуди. Он не двигался и почти не дышал. Иногда мне было удивительно, что при его размерах он был способен занимать так мало места в пространстве. Даже когда он взял стакан с водой, стук кубиков льда был громче, чем его движения.

– Я не хотела, чтобы это произошло, – прошептала Джуди. Она все еще смотрела в собственное отражение на столе.

– Снова ложь.

19

– Я не разрушала их семью.

– Нет, не разрушали. Вы были не первой и, если бы Сэм был жив, не последней.

– Все не так, как вам кажется.

– Все именно так, – покачал я головой.

– Мы любили друг друга.

– Это он вам сказал?

Джуди кивнула. Она подняла голову и вызывающе посмотрела в мою сторону. Я посмотрел на нее какое-то время и покачал головой.

– И вы поверили?

Джуди снова кивнула. По ее правой щеке потекла слеза, и за ней тотчас же последовала вторая, уже по левой, оставляя блестящие следы на ее фарфоровой коже. Ярко-зеленые глаза были полны слез.

– Он пообещал, что уйдет от жены и из семьи, да?

Еще один кивок.

– Он сказал, что они больше не любят друг друга, что любовь ушла много лет назад. Они спали раздельно.

– И когда именно он планировал уйти от жены? Через неделю, месяц, год?

– Он собирался уйти.

– Нет, не собирался, – сказал я тихо.

– Откуда вы знаете? Вы его не знали!

– Сэм бы никогда не оставил жену, Джуди. Вы всерьез думаете, что он уехал бы из своего большого особняка в «МакАртур-Хайтс» к вам? Ни за что. Этого никогда бы не случилось. Вы же занимаетесь разводами и прекрасно знаете, какими грязными они бывают.

Джуди снова углубилась в свое отражение на столе.

– Он сказал, что уйдет от нее, – прошептала она, но от былой уверенности не осталось и следа.

Я подался вперед и положил руки на стол.

– Расскажите мне, что произошло.

Следующие десять минут она в деталях описывала свои отношения с Сэмом, захлебываясь слезами и говоря короткими, отрывистыми фразами. Ее история была стара как мир. На молодую девушку обращает внимание богатый мужчина намного старше ее, обещает ей звезду с неба, а она верит ему, потому что с детства верит в сказки. В ее мире Золушка выходит замуж за принца, и они живут счастливо и умирают в один день.

В тот последний вечер Сэм сказал жене, что задержится на работе, потому что у них было запланировано свидание с Джуди. Встречи проходили по обкатанному сценарию: Джуди уходила с работы около половины шестого, шла домой, принимала душ и надевала красивое белье. Сэму больше всего нравилось красное, от «Викториа’с Сикрет». Сэм дожидался, пока все уйдут из офиса, запирал его и шел к Джуди. Обычно он выходил не позднее половины седьмого, но все зависело от того, насколько засиживался на работе Джош.

Квартира Джуди были в пяти минутах ходьбы от офиса, в паре улиц от Мейн-стрит. Сэм всегда ходил туда пешком, потому что в том районе «феррари» или «мерседес» последней модели привлекли бы ненужное внимание. Жена наказала ему соблюдать осторожность и не компрометировать их семью. Таков был их пакт, и Сэм ему подчинялся. У них все шло хорошо, и ему совершенно не хотелось ничего портить.

Итак, обычно он незаметно для чужих глаз приходил в квартиру Джуди. Они делали свои дела, потом он возвращался назад в офис, забирал машину и ехал домой в «МакАртур-Хайтс», в теплое семейное гнездышко.

Но в тот, последний, вечер Сэм в квартире Джуди так и не появился.

Я отпустил Джуди и попросил ее позвать Мэри. Когда за Джуди закрылась дверь, я встал и потянулся.

– Итак, откуда был похищен Сэм?

– Должно быть, отсюда, из офиса, – ответил Тэйлор. – Уличное похищение – это слишком большой риск. Здесь не Нью-Йорк или другой большой город, где, даже если люди что-то видели, они притворяются, что не видели. Если бы Сэма засовывали в багажник машины, кто-нибудь бы это заметил, и через пять минут об этом бы знал весь город.

– Да, я думаю так же.

– Как вы узнали, что у Сэма была «тестаросса»?

Прежде чем я успел ответить, раздался тихий стук в дверь. Вошла Мэри и села на то же место, где сидела до этого, но предварительно она вернула стулья Джоша и Джуди на свои места, подвинув к столу. Это было привычное действие, выработанное годами работы. Мэри провела большую часть жизни, убирая за другими людьми – мужем, детьми, начальником.

Она посмотрела мне прямо в глаза, словно хотела бросить вызов.

– Мистер Гэллоуэй не был плохим человеком.

– Но он изменял жене. Это нарушение одной из десяти заповедей – заповеди номер восемь. Она идет сразу же после «не убий» и перед «не укради».

– Он был счастливо женат.

– Счастливо женат и изменял жене.

– Только один раз.

Я покачал головой, и Мэри вздохнула.

– Я никогда не могла этого понять. У него была красавица жена, красивые дети, красивый дом.

– Жена знала о его изменах.

– И это я тоже не могу понять. Я замужем тридцать три года, мы вместе в горе и в радости, преданы друг другу. Мы дали клятву и держим ее все эти годы.

– Не все могут жить по этой клятве.

– Видимо, не все, – снова вздохнула она. – Его отец был таким же. И его красавица жена точно так же делала вид, что ничего не замечает. Богатые живут по своим правилам.

– Это всегда был кто-то из персонала?

– Нет, не всегда.

– Но у него всегда кто-то был, да?

– Бо́льшую часть времени, – кивнула она. – Но он всегда был осторожен.

– Это условие пакта, заключенного с женой.

Мэри снова вздохнула и покачала головой.

– Как можно так жить? Спать в одной кровати с мужчиной и знать, что он только что был с другой женщиной?

– Джуди сказала, что у них были раздельные спальни.

Мэри удивленно повела бровью.

– Я тоже не поверил. Ладно, вернемся к вашему вопросу. Барбара смирилась с происходящим из-за денег. Как вы сказали, богатые живут по своим правилам.

– Она могла бы развестись с ним. Мистер Гэллоуэй сделал бы так, чтобы ни она, ни дети ни в чем не нуждались.

– Но тогда она бы потеряла статус, который давало ей замужество за одним из самых важных людей Игл-Крика.

– Разве статус настолько важен?

– Для некоторых да. Когда вы беседовали с людьми из шерифского управления, вы сказали, что вчера ушли с работы после Джоша.

– Да, я ушла где-то без двадцати шесть.

– То есть, не считая убийцы, вы последняя, кто видел Сэма живым.

Мэри широко раскрыла глаза и закрыла рот ладонью. Она выглядела шокированной, как будто до этого эта мысль не приходила ей в голову.

– Что-нибудь в его поведении показалось вам странным?

– Нет, – покачала головой Мэри.

– То есть он не казался напряженным или обеспокоенным? Испуганным, может?

– Нет, – снова покачала головой она.

– Где он был, когда вы видели его в последний раз?

– У себя в кабинете. Если я уходила с работы до него, я всегда заходила попрощаться.

– Могли бы вы показать мне его кабинет?

20

Как я и думал, окна его кабинета выходили в парк. До него он явно принадлежал его отцу, а до этого – деду. Если Барбара Гэллоуэй добьется своего, однажды это будет кабинет ее сына. Я отодвинул створку жалюзи и посмотрел на улицу. Мне был виден только затылок Рэндалла Моргана, но я и так прекрасно представлял себе его критический взгляд, с которым он смотрел на окружающий мир сто лет назад, при жизни.

Мэри стояла в дверях. Ей было явно не по себе – как будто бы она присутствовала при разграблении могилы. Я сел в кожаное кресло Сэма, отъехал от стола и положил ноги на большой и старый стол из красного дерева. Судя по ее взгляду, я собственноручно эту могилу и раскапывал.

– Присядьте, пожалуйста, – указал я ей на стул напротив. Поколебавшись, она села. – Большинство бесед с полицейскими происходит по установленной форме: полицейские задают вопросы, а вы отвечаете. В теории все прекрасно, но на деле при таком подходе упускаются многие важные детали. Еще хуже то, что ответы подвергаются своеобразной цензуре, когда человек говорит те вещи, которые, по его мнению, от него хотят услышать, и он говорит их, чтобы помочь. А иногда он просто лицемерит.

Мэри кивала, словно прекрасно понимала, что я имею в виду. Ей не хотелось меня расстраивать, она готова была дать ответы, которые мне нужны.

– Я же хочу попробовать когнитивное интервью. Его суть в том, что вы как бы возвращаетесь в определенную точку, включив сенсорную память. Вспоминаете звуки, цвета, запахи, чтобы восстановить максимально подробную картину произошедшего. Память входит в специфический режим, и становится легче выявить ложь.

– Я не вру.

– Рад слышать, – сказал я, хотя ее слова были ложью. – Все мы врем – политики, священники, все. Между первыми словами, произнесенными в детстве, и последними, на смертном одре, мы соврем миллион раз. Но чаще всего мы врем сами себе. Закройте, пожалуйста, глаза.

Мэри настороженно посмотрела на меня. Жизнь в обществе приучила нас доверять прежде всего своим глазам, поэтому, когда незнакомец просит вас на время ослепнуть, вы отнесетесь к этому с подозрением. Она еще несколько секунд не сводила с меня глаз, а затем все-таки их закрыла.

– Расскажите мне обо всем, что вы делаете, когда собираетесь идти домой с работы.

– Прежде чем выключить компьютер, я всегда проверяю почту. Затем я прибираюсь на столе и включаю автоответчик. Как я говорила, если мистер Гэллоуэй еще на работе, я иду и прощаюсь с ним.

– Хорошо, вернемся к вчерашнему вечеру. Вы выключили компьютер и включили автоответчик. Мистер Гэллоуэй еще в офисе, и вы идете к нему. Вы идете быстро или медленно?

– Быстро. Мне нужно домой готовить ужин. На ужин лазанья, а ее долго готовить.

– Что вы слышите?

– Собственные шаги по деревянному полу.

– Запахи?

– Запах, как в музее, – она робко улыбнулась. – Запах пыли и старья. Думаю, он исходит от дерева. Это здание напоминает мне музей.

– Так, вы дошли до кабинета мистера Гэллоуэя. Вы сразу входите?

– Нет, никогда, – сказала она и покачала головой. – Я поправляю юбку, проверяю свой внешний вид, стучу в дверь и жду.

– Так же было и вчера вечером?

Мэри трижды еле заметно кивнула. Она сверила все три действия со своей памятью – именно этого я от нее и хотел, чтобы она прожила, продышала вчерашний вечер.

– Да.

– Что случилось потом?

– Мистер Гэллоуэй говорит «войдите», я открываю дверь. Он занят с бумагами, я быстро прощаюсь и ухожу.

– Он что-нибудь говорит?

– Нет.

– Он не кажется измотанным или обеспокоенным чем-нибудь?

– Нет, все как обычно.

Мэри улыбнулась.

– Что? – спросил я.

Она открыла глаза.

– Когда я закрыла дверь, он стал напевать. Он всегда так делал, когда концентрировался на чем-то. У него такая привычка, он вряд ли сам замечал свое пение. Дети, например, прикусывают язык, когда решают задачу по математике.

– Спасибо, вы нам очень помогли.

21

Первое, что я сделал, когда мы вышли на улицу, – закурил. Второе – надел очки. Хоть я и слеп от палящего солнца, порядок действий был именно такой. Сначала сигарета, потом – защита от солнца. Таковы приоритеты никотинозависимого.

– Интервью с Мэри Сандерс получилось интересным.

Тэйлор остановился как вкопанный и уставился на меня, подняв брови.

– Вы серьезно? Объясните почему!

– Ну, для начала, мы теперь знаем, что дух Марты Стюарт цветет и пахнет в Игл-Крике, штат Луизиана. Сам посуди, много ли людей, которые, отработав целый день, идут домой и своими руками готовят лазанью? Да их не осталось! Сейчас все открывают морозилку, достают оттуда пластиковый контейнер, прокалывают крышку, ставят в духовку, и через несколько минут ужин готов.

– Серьезно, Уинтер, что полезного нам сказала Мэри Сандерс?

– Мы теперь точно знаем, что Сэм Гэллоуэй не знал о том, что произойдет. Это было для него полной неожиданностью. Вряд ли кто-то назначит свидание, если существует хоть малейшая вероятность того, что тебя похитят, обольют бензином и подожгут.

– Отлично. Но это мы и так знали из слов Джуди Дюфрен, а не Мэри Сандерс.

– Ты же у нас главный сыщик, думай сам.

Я сделал длинную затяжку. Было без девяти минут семь. Я представил себе счетчик.

05:08:32

В очереди на виселицу – 1851 человечек. Я отпустил это видение, и цифры вместе с человечками растворились во мгле.

Нам нужно было найти убийцу до того, как он убьет еще кого-то. Время еще было, но его становилось все меньше и меньше с каждой минутой. Я был готов преследовать его до последней секунды, но мне хватало честности признать, что дела шли не очень хорошо.

Я набрал Шеперда. Он поднял трубку только на одиннадцатый гудок, что неудивительно. Он принадлежал старой школе. Вряд ли он ходил повсюду с телефоном, впаянным в ладонь. Я представил, как он, весь в напряжении, гладит усы и пытается быть одновременно в десяти разных местах.

– Уже нашли место преступления?

– Работаем, Уинтер. Все ищут. Полицейское управление тоже ищет. Проверяем фабрики, склады, старый нефтеперерабатывающий завод. Даже гаражи частных лиц проверяем. Но все это занимает время, вы сами прекрасно понимаете.

Я все понимал. Только в идеальном мире в моем круглосуточном распоряжении были неограниченные ресурсы. Этого никогда не случится в жизни, но мечтать мне это не мешало.

– Не было никаких заявлений о пропаже людей последнее время?

– Нет, а что?

– Думаю насчет других жертв. Это только предположение. Он недолго держал Сэма Гэллоуэя, и, вероятно, с другими он будет придерживаться той же схемы.

– Хорошая мысль. Я попрошу, чтобы мне дали знать, если такое заявление появится. Как дела у вас?

– У Сэма была интрижка с одной из подчиненных.

Тэйлор внимательно смотрел на меня и слушал наш разговор.

– Насколько серьезная?

– Достаточно серьезная.

Количество скрытых смыслов в нашей беседе зашкаливало. Пользуясь географической метафорой, между нами было метров пятьсот, но наш разговор был настолько витиеватым, что разделял нас на часовые пояса.

– Попрошу кого-нибудь разобраться, – наконец выговорил Шеперд.

– Как только найдете место преступления, я хочу быть первым, кто об этом узнает.

– Гарантирую, что так и будет.

Я завершил разговор, сделал финальную затяжку и потушил сигарету о ближайшую урну. Мы сели в машину, Тэйлор завел мотор и включил кондиционер на полную мощность. Я чувствовал на себе его взгляд.

– Это что сейчас такое было? – спросил он.

– Ставил в известность Шеперда о ходе расследования.

– Нет, вы намекали Шеперду на возможный мотив.

– А зачем это мне?

– Понятия не имею. Может, чтобы напустить тумана.

Я улыбнулся.

– Шеперд сам сказал, что он захолустный полицейский, то есть тем самым он признал, что и ход мысли у него соответствующий. Хороший старомодный мотив в виде брошенной жены, нанявшей киллера для собственного мужа, подойдет ему гораздо больше, чем какой-то извращенец, которому в кайф поджигать людей и смотреть, как они горят.

– Опять эта ваша теория про то, что убийца – коп. Вы осознаете, что вы поставили на нее все?

– Слово «ставка» подходит, только когда результат неизвестен.

– Девяносто девять процентов, помните?

– Он коп.

– Сэм напевал себе под нос, – продолжал Тэйлор. – Если бы он волновался, то ходил бы по офису, или грыз ногти, или что там он делает обычно в моменты стресса. Он не погрузился бы в работу. Он бы оглядывался, ожидая удара в спину.

– Да, я себе это представляю именно так, – кивнул я.

– А теперь что?

– Теперь пойдем есть. Предстоит долгая ночь.

22

Мы снова ехали на Морроу-стрит, и Тэйлор, по своему обыкновению, вел машину медленно и аккуратно. После того, как мы плавно перекатились через железнодорожные пути, я принял решение, что впредь водить буду сам. На переездах хочется большей скорости, чтобы чувствовать, как машина поднимается в воздух, чтобы слышать скрип амортизаторов. У полицейских были привилегии, которые простым смертным даже не снились, и было бессмысленно и глупо не пользоваться ими.

Мы припарковались рядом с «Аполлоном» – приземистым одноэтажным ресторанчиком с большими окнами и мерцающей красно-синей неоновой ракетой, взмывающей вверх над широкой вывеской над входом. «Аполлон» находился прямо напротив «Ханны». Мне даже было видно мою комнату – второе окно справа на втором этаже.

Внутри стояли ряды столов, за которыми никто не сидел. Это было нехорошо. Пустые столы обычно означают плохую еду. Я осмотрел улицу – она была пустынна, как город-призрак. Я снова посмотрел на пустые столы. Тэйлор заметил мои взгляды.

– Обычно здесь более многолюдно вечерами. Просто убийство всех перепугало.

– Здесь хорошо кормят?

– Лучше, чем просто хорошо. Разве я стал бы здесь есть, если бы кормили плохо?

Это было достаточно убедительно. Копы знают, где можно есть, а где не стоит. Если нужна жирная, нездоровая еда, лучших ресторанных гидов, чем они, не найти. После полугода работы в полиции даже новичок станет экспертом.

Мы зашли внутрь, и над головой у нас зазвонил колокольчик. В нос сразу же ударил запах жареного. Он впитался здесь во все – в черные изношенные виниловые сиденья, в желтые столы из жаропрочного пластика, в некогда белые стены и обшарпанные белые плитки на полу. На стенах висели черно-белые фотографии космической миссии «Аполлон». Главной гордостью этого места был снимок Нила Армстронга, висящий над барной стойкой, на котором он делал свой гигантский шаг для всего человечества.

Поскольку внутри было абсолютно пусто, мы могли выбрать любое место на свое усмотрение. Я предпочел место у окна. Я всегда предпочитаю сидеть у окна, потому что мне нравится наблюдать за людьми, хотя сегодня шансов у меня почти не было. Я не стал заглядывать в меню – в подобных местах набор блюд ясен и так.

К нам сразу же подошла официантка. Волосы у нее были забраны в пышный пучок, одежда – в стиле ретро, как будто она только что вернулась из шестидесятых. Она казалась мне знакомой, но я не сразу понял почему, ведь я ее видел впервые в жизни. Разгадку я нашел в ее карих глазах с тяжелым взглядом.

– Как дела, Тэйлор? – спросила она.

– Отлично, Лори, – Тэйлор кивнул в моем направлении. – Это Джефферсон Уинтер.

– Приятно познакомиться.

– Вы случайно не родственница Ханны? – спросил я.

– Я ее тетя.

– А рестораном тоже сначала управляла ваша мама?

– Почти. Моим родителям принадлежал и ресторан, и гостиница. Папа управлял рестораном, а мама – гостиницей. Мама говорила, что ей нужно быть там, где она сможет присматривать за отцом. После их смерти мне достался ресторан, а Сисси – гостиница.

Она достала из кармана фартука блокнот и ручку.

– Итак, что вам принести, джентльмены?

– Мне гамбургер, картошку фри и большой шоколадный коктейль. И кофе, пожалуйста. Много кофе.

Она записала мой заказ и повернулась к Тэйлору.

– Из еды все то же самое, но двойную порцию. И пепси. Кофе и коктейль не нужно.

– Скоро буду.

Лори широко улыбнулась и поспешила за стойку. Она прокричала наш заказ в дверь с отверстием, и пресыщенный жизнью голос ответил, что исполнит с удовольствием. Через тридцать секунд она вернулась с напитками. Я бросил в кофе два кусочка сахара и сделал глоток. До сегодняшнего дня здешний кофе встал бы на вершину моего рейтинга, но «Блю Маунтин» на борту моргановского «Гольфстрима» поднял планку на новую высоту.

Тэйлор вытащил телефон и снова проверил сайт.

04:52:19

Телефон лежал на столе, так что я тоже мог видеть экран. Мы понаблюдали за смертью еще пары человечков, и Тэйлор убрал телефон в карман.

– Ты должен мне двести баксов.

– Это почему это?

Я ответил улыбкой и назвал его имя:

– Элвин.

В ответ я услышал знакомый утробный хохот, который мне совсем не понравился.

– Сколько она из вас вытянула?

– Тебя зовут не Элвин?

Он помотал головой.

– Ответьте на вопрос, Уинтер. Сколько?

– Сотня. Но ты дал всего на пятьдесят меньше.

Тэйлор ничего не сказал.

– Ты не платил ей пятьдесят баксов?

– Нет, конечно.

– Она мне соврала.

– Бывает, Уинтер. Иногда люди врут.

– Ты сейчас получаешь удовольствие, да?

Тэйлор опять раскатисто захохотал.

– Наслаждаюсь каждой секундой.

– Я все равно узнаю твое имя, ты ведь знаешь это. С этой секунды это станет целью моей жизни. Единственным смыслом моего существования.

Тэйлор только улыбался.

– Вернемся к делу. Итак, все ушли домой, оставив Сэма в одиночестве работать в офисе. Убийца приходит и как-то умудряется его похитить. Теперь вернись мысленно в кабинет Сэма. Чего в нем не хватает?

Тэйлор задумался.

– Следов борьбы. Если бы они были, его офис стал бы местом преступления.

– О чем это говорит?

– Что убийца был не вооружен.

– Думаю, что оружие у него было, просто вряд ли он размахивал им во все стороны и приказывал Сэму лечь. Я думаю, он действовал более мягко. Хорошо, что еще можешь сказать?

– Я думаю, что, вероятно, Сэм знал убийцу.

– Это более чем вероятно. Он его знал. И в-третьих, мы можем заключить, что убийца был человеком с положением. Например, полицейским.

Тэйлор замотал головой и сморщился.

– Это слишком притянуто за уши, Уинтер.

– Не так уж сильно. Сложи все вместе, и получится ясная картина. Коп заходит в его кабинет, и первый вопрос, который возникнет у Сэма: что я натворил? В такой ситуации даже святой начнет вспоминать свои грехи, так уж мы устроены. К тебе подходит полицейский, и ты начинаешь испытывать чувство вины, даже если ты невинен как младенец. Вопрос: какое самое большое преимущество есть у полицейских?

– Имеете в виду, если не считать формы, поклонниц и необъятного чувства власти, с которым идешь по улице, воплощая собой закон?

Я засмеялся.

– Возможно, тебе этого будет достаточно. Но для нашего убийцы этим преимуществом является возможность носить оружие. Вот оно, висит у него в кобуре, и все его видят. Он не планирует им пользоваться, потому что ситуация может выйти из-под контроля, но оно у него есть, если вдруг возникнет такая необходимость.

Я сделал глоток кофе. Тэйлор ничего не сказал и взял пепси.

– Хорошо, теперь, когда убийца завладел вниманием Сэма, он рассказывает ему какую-то сказку. Возможно, он говорит ему, что его жена попала в автокатастрофу, может, даже вместе с детьми. И что все они в тяжелом состоянии, и их отправили в госпиталь в Шривпорт. И нет никакой гарантии, что они выживут. Сэм слушает это, но не слышит. Он в шоке. Он только что понял, как хрупок его мир. – Я собрался с мыслями и продолжил: – Полицейский играет роль доброго самаритянина. Он предлагает отвезти Сэма в госпиталь, говорит, что они поедут по шоссе со скоростью сто шестьдесят в час, с сиренами и мигалками. Сэм не просто идет вниз, он бежит, садится в машину, пристегивается, и убийца вкалывает ему транквилизатор.

– Зачем его вырубать, если он и так уже в машине?

– Потому что в планы убийцы не входит гнать на сумасшедшей скорости и включать сирену с мигалками. Он поедет по правилам и будет стараться остаться незамеченным. И даже если Сэм в шоке, в какой-то момент он заметит, что все идет не так. А убийце совершенно не нужно, чтобы Сэм это понял, когда он сам за рулем. Тогда всем планам конец. Поэтому гораздо безопаснее убийце нейтрализовать Сэма до того, как они выедут на дорогу.

– Отлично. Но есть одно «но». Все это не более чем предположение.

Я замотал головой.

– Нет, именно так и было.

– Как вы можете быть уверены?

– Потому что, если бы я был на его месте, я бы сделал именно так.

23

Лори принесла еду, подлила мне кофе, пожелала приятного аппетита и вернулась за стойку читать глянцевый журнал с богатой, отфотошопленной парой на обложке. Мы по-прежнему были единственными клиентами. Судя по всему, до конца вечера так оно и будет.

С тех пор как мы сели за стол, я через окно увидел только двух школьников, зашедших в один из баров, и все. Вряд ли школьникам потребуются сегодня фальшивые удостоверения, потому что владелец будет рад каждому посетителю, как дорогому гостю. В этом состояла разница между большими и маленькими городами. Если бы что-то подобное случилось в Лос-Анджелесе, никто бы ничего не заметил и продолжал бы жить своей жизнью. А здесь все дали стрекача и задраили люки.

Еды на тарелке Тэйлора было до неприличия много. Два огромных гамбургера и картошка фри, которой хватило бы на четверых. Он взял гамбургер, откусил большой кусок, затем второй, засунул в рот картошку. Он ел как человек, только что придумавший еду.

Я оглядел свой заказ: гамбургер, картошка, кофе и коктейль. Он содержал все основные пищевые категории: углеводы, белок, сахар и кофеин. Я взял гамбургер и откусил. Тэйлор прав – было вкусно.

– Предположим на секунду, что убийца правда из полиции. Откуда тогда вы знаете, что убийца – не я? Ведь я тоже коп.

– Потому что у меня в номере ты сказал, что никогда никого не убивал.

Тэйлор фыркнул.

– У нас тюрьмы забиты людьми, которые только и говорят, что никогда никого не убивали. Может, нам стоит им поверить на слово и выпустить? Что скажете?

– Ты его не убивал, Тэйлор. Это факт. Но реальная причина – потому что ты не подходишь под поисковый портрет.

Тэйлор снова фыркнул, на этот раз еще и замотав головой.

– Имеете в виду ту сказку, которую вы скормили Шеперду в участке?

– Нет, я имею в виду описание, которое у меня вот здесь. – И я постучал по виску. – И это не было совсем уж сказкой. Два ее элемента корректны, не забывай.

– Но какие два?

– Ты у нас глава уголовного розыска, ты мне и скажи, – пробормотал я с полным ртом картошки фри.

Тэйлор оглянулся с озадаченным видом.

– Что? – спросил я.

– Я просто пытаюсь понять, где мои подчиненные. Если я руковожу уголовным розыском, мне ведь понадобятся сыщики, да?

– Просто ответь на вопрос. Белый мужчина, метр семьдесят пять, за тридцать, стройный, с высшим образованием. Какие две характеристики реально относятся к убийце?

Тэйлор молча ел, глубоко задумавшись. Его лицо то напрягалось, то расслаблялось.

– Белый мужчина с высшим образованием, – наконец выдал он.

– Ставлю тебе пятерку в журнал. Но как так получилось, что ты попал? Скорее всего, ты просто угадал. Шанс попасть – один из десяти, что не так уж и мало. У меня были попадания и покруче.

– Сэм был белым, а серийные убийцы предпочитают работать в своей расовой группе.

– Не всегда.

Тэйлор закончил свой первый гамбургер, облизал пальцы и взялся за второй.

– Не всегда, но это случается достаточно часто, чтобы можно было сделать обобщение с достаточной степенью точности. И у него должно быть высшее образование, судя по тому, как тщательно было продумано и исполнено убийство. Вряд ли на это способен человек, не сдавший тест на общий образовательный уровень. Убийце должно было хватить ума, чтобы закончить и школу, и колледж. Нет, он умнее, чем среднестатистический человек.

– Убедил. А как насчет остальных трех характеристик?

– Вполне возможно, ему за тридцать.

– Не моложе?

– Вряд ли. Для совершения этого преступления нужен серьезный самоконтроль. Молодому человеку будет слишком сложно справиться с собой. Не хватит терпения.

– Согласен. И вряд ли он старше. Подавлять буйные фантазии до тридцати с чем-то еще как-то можно, но держать их под контролем еще десять лет – это задача совсем другого уровня. И, прежде чем ты возразишь, Сэм – первая жертва этого убийцы. Он любит шоу. Если бы он убил кого-то еще, вы бы знали об этом. А что насчет его роста и телосложения? Метр семьдесят пять и худой. Что скажешь?

– Возможно.

Я завыл, как сирена.

– Неправильный ответ. И одного-то человека сложно держать под контролем, а с двумя требуется совершенно другой уровень. Физически он должен быть достаточно крупным, чтобы его слушались, но не настолько крупным, чтобы быть сильно заметным, – я посмотрел на Тэйлора, произнося последнюю часть фразы. – То есть это мужчина в хорошей физической форме ростом около метра восьмидесяти трех. Он будет вызывать доверие и чувство надежности, в отличие от черного лысого гиганта, который напугает тебя до смерти одним своим приветствием.

– Хотите сказать, я похож на пугало, Уинтер?

– Нет, я хочу сказать, что есть люди, которые могут испугаться человека с твоими габаритами, – маленькие старушки, девушки, дети в колясках.

– А этот убийца, значит, никого не испугает?

– Он очень даже способен напугать, но он прибегает к более мягкому запугиванию, он точно не стал бы использовать свои физические данные, чтобы заставить подчиняться мягкотелого юриста. Размер еще не все, знаешь ли. Есть еще вопросы?

– На данный момент нет, – покачал головой Тэйлор.

Мы закончили есть в тишине. Тэйлор очистил свою тарелку и кивнул на остатки моей картошки.

– Вы будете доедать?

– Угощайся.

Он взял мою тарелку и поменял местами со своей. Картошка исчезла в два счета. Тэйлор откинулся на спинку сиденья, вытер губы салфеткой и еле слышно рыгнул. Так обычно рыгают старушки, а не люди, которые только что съели столько, что можно было бы накормить семью из четырех человек.

– У меня для тебя задание. Но ты должен соблюдать осторожность. Мне нужны имена всех, кто работает в управлении шерифа. Всех и каждого, вплоть до уборщика. И то же самое касается полицейского управления. И, пока ты будешь в участке, следи внимательно, нет ли кого, кто странно себя ведет. Хотя бы чуточку странно. Там ты сможешь остаться незамеченным, а я нет. Я – новичок, и, как только я переступлю порог, все будут глазеть на меня.

– Если вы так уверены, что убийца – коп, зачем вам нужно знать имя уборщика?

– Чтобы отработать все варианты. Я уверен на девяносто девять процентов, а это не стопроцентное знание. И этот процент меня сводит с ума – знал бы ты насколько.

Тэйлор уставился на меня, расплываясь в ухмылке.

– Что я слышу, Уинтер? Вы допускаете, что можете ошибаться?

– Я не ошибаюсь, он коп. Я просто хочу расширить зону поиска, вот и все.

– Но уборщик, Уинтер! Это очень серьезное расширение.

– У них всегда есть доступ к полицейской форме.

– А машина? – Тэйлор замотал головой. – Это вряд ли!

– Прежде чем устроиться на работу, ты прошел экзамен и собеседование. Они нужны, чтобы отсеять людей, которые не должны работать в полиции, – психов, людей, неспособных управлять эмоциями. Многие из тех, кто не прошел экзамен, так сильно хотят быть копами, что устраиваются охранниками или частными сыщиками – чтобы поиграть в копов. А кто-то идет на черную работу в участок – например, уборщиком.

– А как заполучить полицейскую машину?

– Можно купить подержанную, какие проблемы? Для этого существует интернет.

24

Имя Тэйлора появилось на доске первым. За ним последовал шериф Питер Фортье, затем – капитан Тони Шеперд, Ромеро и наконец Баркер. У двух последних не было ни имен, ни рангов, потому что Шеперд их не упоминал. У Тэйлора тоже не было имени, потому что оно было предметом текущего расследования.

Имена заняли на доске маленький уголок, чтобы осталось место для имен всех подозреваемых. Я отошел, посмотрел на пять имен, взял вместо черного красный маркер и зачеркнул им имя Тэйлора.

Затем я зачеркнул Фортье и Шеперда. И тот и другой были уже слишком старыми, и их волновало другое. Фортье думал о том, как бы освободить кабинет шерифа, а Шеперд думал, как бы в нем обосноваться.

У имен Ромеро и Баркера я поставил вопросительные знаки. Они соответствовали по расе и возрасту, но Баркер был недостаточно высок, а Ромеро – чересчур толст. Я бы удивился, если бы убийцей оказался кто-то из них, но вычеркивать их из списка было еще рано.

Я зажег сигарету и устроился на кровати со стаканом «Гленморанжи». Виски полностью оправдал мои ожидания и даже превзошел их. На экране лэптопа появились белые цифры, неумолимо приближавшиеся к нулю, а очередь из человечков все так же торопилась в вечность.

04:03:32

Через четыре часа с небольшим умрет еще один человек. Я все еще держался за слабую надежду, что мы успеем остановить убийцу, но эта соломинка становилась все тоньше и тоньше. Может, полиция найдет место убийства Сэма Гэллоуэя, и, может, я с первого взгляда смогу вычислить убийцу. И тогда, возможно, мы успеем поймать его до того, как он возьмется за следующую жертву. Но в этой схеме было слишком много допущений – больше, чем мне хотелось бы.

Но и совсем уж нереальными эти надежды не были. Иногда бывало так, что все сходилось в последнюю минуту, но это было скорее исключение, чем правило.

Всех не спасти – такова жизнь. Мне трудно было это принять, когда я работал в ФБР, и до сих пор нелегко с этим смириться. Счетчик все-таки дойдет до нуля ровно в полночь, и кто-то умрет. Я сделаю все возможное, чтобы этого не случилось, но шансы на это – призрачные.

Я позвонил Ханне и попросил ее принести мне кофе. Через пару минут я услышал в коридоре шаги, звон посуды на подносе и стук в дверь.

– Заходи, – крикнул я.

Дверь открылась, и вошла Ханна. Она по-прежнему была одета в те же самые джинсы и мешковатую футболку.

– Хочешь выпить? – спросил я ее, кивнув на бутылку виски.

Ханна поколебалась всего секунду, приставила стул и налила себе виски в стакан. Затем села и сделала глоток.

– Неплохо.

– Лучше, чем неплохо.

– Вы разве не должны сейчас работать? – подозрительно спросила она.

– Я работаю, – ответил я, постучав по голове. – Мы открыты двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году. Не думай, что, если я не бегаю по городу, я не работаю.

– Ну, – засмеялась Ханна, – со стороны все выглядит так, что вам платят за то, что вы сидите на заднице, пьете виски и курите. Отличная работа!

– То же самое могу сказать о тебе, – в свою очередь засмеялся я.

– Только я еще не курю.

Я затушил сигарету о пепельницу и предложил пачку Ханне. Она замотала головой и отказалась. Я подождал, пока она не сядет поудобнее, не расслабится и не подобреет, а потом нажал пару кнопок на клавиатуре, чтобы проиграть для нее видео.

Кофе у Ханны был хороший, но позвал я ее сюда затем, чтобы показать ей одно видео. Я повернул экран, чтобы ей было лучше видно. Поняв, что именно я ей показываю, она раскрыла глаза от удивления. Ее рука со стаканом слегка затряслась.

– В него встроена камера, – кивнул я на плюшевого мишку на тумбочке. – Полгода назад уборщица номеров попыталась украсть у меня сигареты. У меня в сумке было с десяток пачек, и она не думала, что я замечу пропажу всего одной. Она ошибалась.

Даже в черно-белом варианте было видно, кто зашел в комнату. Короткую торчащую самодельную прическу было ни с чем не перепутать. На экране Ханна ходила по моему номеру, брала вещи и ставила их назад. Вот она взяла в руки мишку, и ее лицо стало огромным и искаженным. Она покачала головой, недоуменно нахмурилась и положила его на место. Картинка на экране запрыгала, по мере того как она пыталась вернуть зверя именно в то положение, в котором я его оставил.

Затем она расстегнула мой чемодан и начала его разбирать. Она брала каждую вещь и аккуратно откладывала в сторону. Закончив, она все вернула на свое место. У двери она еще раз осмотрела комнату и вышла.

– Ты ничего не взяла. Как-то даже обидно.

– Я не вор.

– Тогда какой смысл был перебирать мои вещи?

Ханна проигнорировала вопрос и спросила:

– Что случилось с уборщицей, которая украла сигареты? Ее уволили?

– Какая разница? Тебя никто не уволит, потому что здесь ты босс. Так что случилось с твоей матерью?

– А кто сказал, что с ней что-то случилось?

– Если бы с ней ничего не случилось, ты бы сказала, что с ней ничего не случилось. Но вместо этого ты отвечаешь вопросом на вопрос.

– С ней ничего не случилось.

– Не убедила, – замотал головой я. – Тебе сколько – двадцать два? Двадцать три? Если мать родила тебя в раннем возрасте, ей сейчас сорок с чем-то. Если ты – поздний ребенок, ей сейчас немного за шестьдесят. В любом из этих вариантов статистически вероятно, что она еще жива. А ты тут самостоятельно назначаешь цены за номера. И что-то мне подсказывает, что мама не увидит ни одного доллара из тех ста, которые я тебе дал при регистрации. Или из тех ста, которые ты у меня выманила. Ты здесь всем заправляешь сама.

Ханна ухмыльнулась, но только на секунду. Она взяла с тумбочки сигареты, «зиппо» и закурила.

– У моей матери Паркинсон. Она еще немного занимается документами, но больше ничего делать уже не может. Все, что требует физической активности, на мне. И вы правы. Я бы с радостью продала это место.

Я внимательно смотрел на нее, не уверенный в том, что она сказала правду. Какая-то трагедия произошла, но это был не Паркинсон. Я мог бы доказать ей, что она врет, но даже в этом случае я сомневался, что она расколется. И я решил пока отпустить эту тему. На время.

– Вернемся к моему вопросу. Поскольку ты не планировала что-то у меня своровать, какого черта ты обыскивала мой номер?

Ханна смахнула пепел с сигареты, подошла к медвежонку и взяла его в руки. Она внимательно его осмотрела, надеясь найти камеру, и улыбнулась, когда поиск увенчался успехом.

– Должна признать, я задумалась над медведем. Он никак не вписывался в картину. Подумала, может, это подарок какой-нибудь подружки, но это было маловероятно. У вас есть подружка?

– Я одинок, и это меня полностью устраивает, и вопросы сейчас задаю я.

– Я делаю это от скуки, чтобы немного встряхнуться, – сказала она. – Это первая причина. Вторая – мне нравится попробовать понять людей, которые здесь останавливаются, – что за люди, что у них за жизнь. Можете назвать это крайней степенью наблюдения.

– Ну, так и что я за человек? – засмеялся я.

– Если бы я не знала, кто вы, я бы решила, что вы – серийный убийца.

Ханна засмеялась, потому что для нее это была шутка, а я тоже стал смеяться, потому что не хотел, чтобы она узнала, о чем на самом деле я думаю. Мы одинаковые.

– Почему ты так решила?

– Шесть пар аккуратно сложенных и одинаковых трусов. Шесть пар носков – тоже аккуратно сложенных и одинаковых. Шесть футболок, выдающих сомнительный вкус в стариканской музыке. Две одинаковые пары джинсов и два свитера с капюшоном – черный и серый. Когда вы одеваетесь утром, вам нужно выбрать только футболку и свитер. Но сейчас лето, поэтому свитер отпадает, то есть нужно принять всего одно решение.

– Может, я просто прагматик.

– То, что для одного человека – прагматизм, для другого – странность. Признайте, это похоже на обсессивно-компульсивный синдром.

Я взял из пачки новую сигарету.

– Хочу предложить тебе работу. Ты – именно тот человек, который нужен в новом шерифском управлении Дейтонского прихода.

Ханна бросила на меня удивленный взгляд.

– Вроде бы я каждое слово понимаю в этих двух предложениях, но вместе они не несут никакого смысла.

Я прошелся по файлам в компьютере, нашел нужный и нажал на воспроизведение. На экране появился грязный бетонный пол, на котором лежит Сэм Гэллоуэй с кляпом во рту и в полной панике.

– Посмотри и скажи мне, что думаешь.

25

Когда десять минут спустя появился Тэйлор, Ханна смотрела видео в третий раз. После первого просмотра она авторитетно заявила, что видео «мерзость», что было точной и понятной оценкой, но совершенно никак не помогало. Перед вторым просмотром я попросил ее обратить внимание на детали, с помощью которых мы могли бы понять, где произошло убийство. Этих деталей не было, но я все равно решил задать этот вопрос, отступив от концепции мизерного шанса.

Тэйлор вошел без стука и замер на месте, увидев, как мы плечом к плечу сидим на кровати. На ногах у Ханны лежал лэптоп, и она неотрывно смотрела на экран в крайней степени сосредоточения.

– Что тут у вас происходит, Уинтер?

– Тэйлор, познакомься с твоим новым сыщиком. Ханна, познакомься, это твой босс. Тэйлор возглавляет наше отделение уголовного розыска, – тихо прошептал я ей. – Его первым распоряжением было найти сыщиков, так что вот и ты.

Ханна тихо фыркнула себе под нос. Ее глаза не отрывались от экрана.

– Мой босс, ага.

Я закатил глаза и состроил гримасу.

– Будь осторожен со своими желаниями, Тэйлор. Ты принес список?

– Да, вот.

Тэйлор показал лист бумаги. Мне было видно только черное пятно на белом фоне, но я с радостью доверился Тэйлору.

– Как настроение в участке?

– Напряженно-расстроенное. Все смотрят на часы и отсчитывают секунды. А ничего, что она смотрит это, Уинтер? Все-таки это вещдок.

– Я подумал, что еще одна точка зрения не повредит.

– Но она не из полиции.

– Ханна, подними правую руку.

Не отрывая глаз от экрана, Ханна подняла руку.

– Ты клянешься бла-бла-бла и так далее и тому подобное?

– Клянусь, – ответила она.

– Все, теперь она достойный представитель полиции.

– Она не коп, Уинтер.

– Ребята, – закричала Ханна, – кажется, я кое-что нашла.

Я посмотрел на экран. Ханна остановила запись на кадре, большую часть которого занимала нижняя половина тела поджигателя. Тэйлор подошел и согнулся пополам, чтобы было лучше видно.

– Видите что-то необычное? – спросила она.

Я посмотрел, понял, о чем она, и улыбнулся про себя.

– Понял.

– Что? – спросил Тэйлор.

– Смотри на обувь, – подсказала Ханна.

В первую секунду Тэйлор ничего не заметил. Он смотрел на экран и сердился, что нам было понятно что-то, что до него не доходило. Вдруг его лицо просветлело, и он ухмыльнулся:

– Разные ботинки.

– Именно. Они оба черные, и поэтому вы не заметили их на видео, но если присмотреться, видно, что они от разных пар.

– А кто ходит в разных ботинках? – спросил я. – Только не кричите одновременно.

– Бомжи, – ответила Ханна.

– А это означает, что убийца ниже, чем мы думали. Сначала я сказал, что он должен быть где-то метр восемьдесят три, потому что трудно контролировать двух человек, но ботинки все меняют. Слабый юрист и бездомный, у которого все так плохо, что даже одинаковых ботинок нет, – с ними даже бабуля справится.

Я перегнулся через Ханну, чтобы мне было видно Тэйлора.

– Все еще считаешь, что это была плохая идея? Смотри, если не будешь внимательным, срок твоего пребывания на должности главы уголовного розыска может оказаться самым коротким за всю историю прихода.

– Ладно, – сказал Тэйлор, – мы узнали кое-что новое, но это ведь не облегчает нам задачу, так ведь?

– Почему это нет? – спросила Ханна.

– Капитан Тэйлор хочет сказать, что теперь мы ищем мужчин ростом от метра семидесяти до метра восьмидесяти. Средний рост американских мужчин – метр семьдесят пять. То есть убийца – прямо посредине нашего диапазона. Половина американцев выше среднего, а половина – ниже. Чем дальше ты отдаляешься от среднего показателя, тем меньше людей ему соответствует, и так до тех пор, пока не останется один человек, а затем и ни одного. Большая редкость быть самым высоким или самым низким человеком в мире. Тебе дают сертификат, и твое фото и имя с фамилией фигурируют в Книге рекордов. А наш убийца в том месте диапазона, куда, с точки зрения статистики, должны попасть почти все люди из списка Тэйлора.

Я подошел к доске и стер вопросительные знаки рядом с Баркером и Ромеро. Похоже, они возвращались в игру. Тэйлор и Ханна подошли ко мне. Я забрал из рук Тэйлора список и посмотрел на него. Там были имена, даты рождения и адреса. Я вернул список Тэйлору.

– Перенеси список на доску. Нам нужны белые мужчины в возрасте от тридцати до сорока. Писать будет тот из вас, у кого аккуратнее почерк. Насколько я понимаю, у нас семнадцать новых подозреваемых. Дайте мне знать, когда закончите.

Кофе остыл, но и в остывшем кофе было столько же кофеина, сколько в свежем, а сейчас мне нужен был именно кофеин. Я еще раз просмотрел немой фильм с убийством Сэма Гэллоуэйя. Разные ботинки – я должен был заметить. Теперь я задумался, что еще я мог пропустить. Так всегда бывало, когда расследование протекало медленно. Меня начинали мучить сомнения.

Допив кофе, я набрал Шеперда. Он поднял трубку на пятом гудке, что означало, что на этот раз мобильный был где-то рядом. Может, даже в той же самой комнате. Мне показалось, он был рад моему звонку, но радость испарилась, как только он узнал, что никаких новостей у меня не было. Я услышал, как он вздохнул, и представил, как он гладит усы еще с большим напряжением, чем обычно.

Место убийства так и не нашли.

Возможных причин было две, и каждая из них могла усложнять дело. Во-первых, они искали иголку в стоге сена. Площадь Игл-Крика составляла тридцать один квадратный километр, а прихода Дейтон – более полутора тысяч квадратных километров. Это очень большая территория, на которой бессчетное количество гаражей, сараев и складов.

Вторая причина – убийца еще не хотел, чтобы место преступления нашли, и мог мягко направлять расследование в ложном направлении. Надежду вселяло то, что, когда мы найдем место, это поможет нам идентифицировать убийцу.

Я сказал Шеперду, что мы скоро подъедем, и повесил трубку.

– Ровно семнадцать новых имен, – отрапортовала Ханна.

Я подошел к доске и посмотрел на имена. Две ровные колонки, в каждой по одиннадцать имен. Тэйлор, Фортье и Шеперд были вне игры, но и без них оставалось девятнадцать подозреваемых. Ханна стучала черным маркером по ноге и изучала имена на доске. Тэйлор молча смотрел на список, и на лице его читалась нечеловеческая концентрация.

– Какое-нибудь имя стоит для тебя особняком? – спросил я его.

– Дэррел Ходжинсон. Но это потому, что он козел, а не потому, что я думаю, что он убийца.

– А для тебя, Ханна?

– Я почти никого не знаю, – сказала она, покачав головой. – С Дэном Чоутом мы учились в одном классе, но я не могу представить, чтобы он быть причастен к чему-нибудь такому.

– Почему нет?

– Он был популярным, умным, вежливым. Это чуть ли не единственное, что я помню о нем, что он был предельно вежливым. Когда он обращался к учителям, всегда прибавлял «мэм» или «сэр».

– Ты только что описала Теда Банди[1].

Ханна открыла рот от изумления.

– Сейчас у нас есть девятнадцать подозреваемых. Наш убийца мастерски прячется прямо в открытом поле. Он знает, что сделают копы, потому что он один из них. Он знает, как организованы расследования, потому что он участвовал во многих из них. Он знает все о судмедэкспертизе и криминалистике. И он сделает все, чтобы направить нас по ложному следу.

26

Солнце зашло, и температура спала. Было тепло, но по-хорошему, а не так, как в Долине Смерти. На пальце согнутой руки у меня болталась кожаная куртка, перекинутая через плечо. Она понадобится мне, когда похолодает. На Морроу-стрит не было ни души. Мы были единственными людьми в этой пустыне. Было без двадцати девять. Через три часа и двадцать минут еще один человек с большой долей вероятности будет сожжен заживо.

Ханна осталась в гостинице, потому что у нее были дела. И это было к лучшему, потому что я был почти уверен, что Шеперд вряд ли был бы в восторге, если бы мы привели с собой брызжущий сарказмом высокомерный комок с торчащими волосами и майкой с группой «Свиньи из помойки». Я сказал себе, что, когда расследование закончится, нужно будет погуглить ее. Мой опыт подсказывал, что впечатляющее название не обязательно означает впечатляющую музыку, но посмотреть стоило.

– Ключи, – сказал я Тэйлору и протянул руку, складывая и разжимая пальцы. Мы стояли на тротуаре рядом с патрульной машиной. Тэйлор покачал головой.

– Пожалуйста, дай мне ключи.

– Нет, Уинтер, я сам поведу.

Я засмеялся.

– Тэйлор, то, что ты делаешь, вождением уж точно не назвать.

– Я не отдам ключи.

– Слушай, ты ведь всего-навсего глава уголовного розыска, значит, я, по умолчанию, шериф, выше тебя по должности. Также предполагаю, что Шеперд наказал тебе помогать мне во всем, в чем можешь. А сейчас мне очень, очень сильно поможет, если ты отдашь мне ключи.

Тэйлор бросил ключи мне в ладонь, и мы сели в машину. Он отодвинул пассажирское сиденье, которое конструировалось для человека нормального роста, назад до упора и с большим трудом устроился на нем.

Я бросил куртку на заднее сиденье, завел машину и пару раз нажал на акселератор. Двигатель взревел, а датчик оборотов взлетел до красной зоны. Потом я включил фары, еще раз удостоверился в том, что на улице никого нет, включил передачу, надавил на педаль газа и со свистом дернулся с места. Судя по звуку, с которым мы стартовали, на асфальте остался как минимум двухметровый след стершейся резины. Длинное черное число 11 и запах горелой резины.

– Господи, Уинтер! Потише!

Я притормозил в самом конце Морроу-стрит, удостоверился, что следующая улица тоже пуста, и снова дал по газам. Тэйлор взялся за ремень безопасности и попытался пристегнуться. На переезд мы въехали на скорости восемьдесят, и этого хватило, чтобы все четыре колеса поднялись в воздух. Машина приземлилась резко, под свист и скрип амортизаторов. Тэйлор вцепился в сиденье и крепко держался за него побелевшими костяшками. Мы доехали до перекрестка и повернули налево на Мейн-стрит, в южном направлении. Я убрал ногу с газа и снизил скорость до положенных шестидесяти пяти.

– Мы едем не туда, – сказал мне Тэйлор.

– Это суждение основано на ложном предположении, что мы едем в участок.

– А куда же мы едем?

– Судя по состоянию Мейн-стрит, мэр Морган проводит политику нулевой толерантности в отношении бездомных. В городе нет никаких бродяг и попрошаек, спрыгивающих с полуночных поездов, а бомжей расстреливают на месте, как только они пересекают границы города. Примерно так?

– Да, – кивнул Тэйлор.

– То есть, если появляется необходимость найти бездомного, нужно искать за городом. Есть предложения?

– Шривпорт – наиболее подходящее место. Это ближайший к нам большой город. В это время суток доедем за полчаса.

– Полчаса, говоришь?

Как только мы выехали на шоссе, я включил мигалку, нажал на газ и довел стрелку до ста шестидесяти. Обе полосы были почти пусты, перед нами лежала длинная, прямая дорога на запад.

Слева показался старый нефтеперерабатывающий завод. Ночью и без того темные здания казались еще темнее. Завод был огромен, он явно строился тогда, когда земли было много и она была дешевой. Судя по размерам, на его территории вполне мог расположиться целый город.

С самолета завод выглядел совершенно другим. Яркое солнце его явно облагораживало, он представлялся просто одним из множества старых объектов, отживших свое. Сейчас же он выглядел зловеще. Сколько же там было потайных мест, где можно было спрятать тело, поджечь человека, нисколько не волнуясь о том, что его крики хоть кто-нибудь услышит. Шеперд всех своих людей мог отправить обыскивать завод, и они могли бы провести там месяц и все же проверить не все. Особенно если кто-то из этих людей был заинтересован в том, чтобы одно конкретное место осталось ненайденным.

– Как вы узнали, что Сэм Гэллоуэй ездил на «тестароссе»? – спросил Тэйлор. – И мне нужен прямой ответ, Уинтер, а не философская галиматья.

– Я просто взвесил шансы. «Тестаросса» – самая популярная модель «феррари», поэтому одно это давало вероятность, что Сэм купил именно ее. Во-вторых, с какой моделью у тебя ассоциируется «феррари»? «Тестаросса», так ведь? А Сэму было важнее произвести впечатление, чем купить достойную машину, поэтому все говорило о том, что он выбрал бы именно эту модель.

Тэйлор повернулся ко мне с изумленным выражением лица.

– Вы угадали!

– Ну, можно и так сказать.

– Вы просто угадали, – повторил он.

– И оказался прав.

– Но могли и промахнуться. А что, если бы дело касалось чего-то важного? Например, вопроса жизни и смерти? Это не игрушки.

– Смотри, мы ведь не точными науками занимаемся. Ключевое слово здесь – наука. А она не состоит только из логики, фактов и эмпирических наблюдений. Да, все эти составляющие важны, но ряд важнейших открытий и прорывов произошел потому, что кто-то из ученых, сидя в лаборатории, отважился отодвинуть факты и положиться на свою веру, сделать шаг в неизвестность. Эйнштейн говорил, что воображение важнее знания, и я полностью с ним согласен. Иногда нужно просто верить, что дважды два – пять. И нужно придумать, как получить это пять. А потом нужно еще весь мир в этом убедить. Не так уж давно человечество думало, что Земля плоская и вокруг нее вращается Солнце.

– Но вы просто угадали. – Тэйлор в последний раз изумленно покачал головой и вернулся к созерцанию дороги, разворачивающейся перед нами в свете фар.

Через девятнадцать минут мы проехали знак, после которого начиналась территория города Шривпорта. Тэйлор родился и вырос в Игл-Крике, и здесь же были его семейные корни. Но Игл-Крик был слишком мал для подростка, особенно для звезды футбола. Когда он и его друзья искали развлечений по выходным дням, они наверняка ехали в соседний большой город. И они знали, где им можно было тусоваться, а куда лучше не ходить.

– Мне понадобится помощь с навигацией.

27

Через десять минут мы повернули направо на постапокалиптическую версию Морроу-стрит. Все здания были забиты досками. Все говорило о том, что заколоченными и брошенными они стояли десятилетиями.

Фонари не горели, лампы были выбиты. Или у городских властей не доходили руки до их замены, или, что более вероятно, они сдались, потому что каждый раз после замены новые лампы разбивали снова. То тут, то там виднелись серые тени, похожие на людей. Кое-где мрак прорезывали огни пламени из бочек для нефтепродуктов, которые выполняли функцию светильников.

Мы медленно ехали по улице под взглядами тех, кто следил за нашими передвижениями из темноты. Проехав улицу до половины, я остановился у тротуара, но мотор не заглушил. Опасности я не ожидал – машина была вся в надписях шерифского управления. Когда в такой район заезжают копы, все вдруг превращаются в невидимок и начинают страдать от тяжелой степени амнезии.

– И что теперь? – спросил Тэйлор.

– Выйди, поговори с людьми. Узнай, не пропал ли кто за последние сорок восемь часов.

– Вы шутите, да? – выразительно посмотрел на меня Тэйлор. Он смотрел на меня до тех пор, пока не понял, что я говорю серьезно. – Это пустая трата времени, Уинтер. Никто мне ничего не расскажет. Да и вообще, где гарантия, что именно здесь убийца подобрал поджигателя? Он мог двинуть на восток, а не на запад, или поехать в Монро.

– Просто сделай, как я прошу, хорошо?

Тэйлор покачал головой и вышел из машины. Он хлопнул дверью так, что я прочувствовал все его отношение к происходящему. Через пару секунд его фигура появилась в свете фар – все его два метра и сто тридцать килограммов. Весь в черном, шедший во мраке, сейчас он был олицетворением полицейского – в каждом движении, в походке. Здешние обитатели учуют его за километр.

Он подошел к женщине, толкающей перед собой магазинную тележку, доверху набитую пустыми бутылками и банками. Он задал ей вопрос, она в ответ покачала головой. Он еще что-то спросил, и она стала энергично жестикулировать. Тэйлор перешел улицу и пошел на свет костра, вокруг которого сидела группа мужчин, передающих по кругу бутылку в коричневом бумажном пакете. Когда он дошел до места, там уже никого не было.

Я закрыл глаза и постарался погрузиться в другой мир, представил себя на месте того, кому в удовольствие смотреть на сгорающего в языках пламени человека.

Работа в полиции была самым главным козырем убийцы и одновременно самой большой проблемой.

Он мог пойти в секонд-хенд и купить одежду, разодрать ее, обвалять в грязи, обмакнуть в смесь дешевого виски и мочи. Но даже если проделать все это, все равно не сойдешь за бездомного.

Сотни мелких деталей тебя выдадут. Хорошее питание, здоровый вид, целые, а не сгнившие зубы. Алкоголизм и наркотики отражаются на коже, а у него всех этих признаков нет – нет желтушной бледности и вздувшихся вен алкоголика, серой кожи и запавших глаз наркомана. Бродяжничество – это образ жизни. Это не роль, в которую можно вжиться за день. Так как же ему это удалось?

Ему нужно было как-то отделить жертву от его собратьев и сделать так, чтобы тот пошел добровольно. Без скандала, без эмоций – ничего такого, чтобы его можно было запомнить и заметить.

Может, он притворился геем, «белым воротничком», который хочет сбросить напряжение дешево и не привлекая внимания. Сделал вид, что нервничает и паникует, бросался бы в разные стороны, но подобным поведением здешних обитателей было не удивить. Нет, все не то.

Убийца контролирует все вокруг себя. И он ни за что не отказался бы от контроля даже на секунду. У него было столько уверенности, что он мог работать с двумя жертвами одновременно и предсказать время следующего убийства вплоть до последней секунды. У него не получилось бы убедительно сыграть пассивную роль.

Тогда, может, он притворился дилером?

Этот вариант казался намного более похожим на правду. Он гораздо лучше подходил ситуации. В этих местах дилеры и так были, можно сказать, из полиции. У них было оружие, и закон им был не писан. Ему не так много пришлось бы играть.

К выбору жертвы нужно было подойти с особой осторожностью. Ему нужен был кто-то, кому уже очень сильно нужна доза и кто пошел бы за ним, поверив, что самый смак – в багажнике. С другой стороны, человек с сильной ломкой тоже не подошел бы. Кандидат, не способный контролировать себя, оказался бы бесполезным. Он не смог бы исполнить предусмотренную для него роль из-за непредсказуемости своего поведения. Это должен быть человек, не потерявший связи с реальностью, который бы смог проделать то, что от него требуется, перед включенной камерой. И ему должно быть не все равно, жив он или мертв, потому что именно этот рычаг управления использовал убийца. Делай, что говорю, и тогда я отпущу тебя живым.

Итак, убийца подводит свою жертву к багажнику и открывает крышку. Еще раз осмотревшись и убедившись, что за ними никто не наблюдает, он вкалывает ему сильное снотворное. Огнестрельное оружие и электрошокер нецелесообразны, потому что тогда пришлось бы заматывать жертву скотчем, а это занимает время. А чем дольше они находятся на улице, тем больше риска, что кто-нибудь увидит, что происходит. Поэтому он прибегает к снотворному.

Получается, он нейтрализовал жертву, положил в багажник, захлопнул его и уехал. Все чисто.

Тэйлор вернулся в машину и захлопнул дверь. На лице его читалась злоба. Он был раздражен и озадачен.

– Полная глупость и потеря времени, как я и говорил. И вы это знали с самого начала. К чему это все?

Я проигнорировал вопрос и сказал:

– Захват жертвы – самая рискованная часть процесса похищения, потому что убийце приходится действовать в открытую. А в нашем случае риски удваиваются, потому что он коп. Ты видел, как они реагировали на тебя. Они учуют копа за километр.

– Ну, тогда как это у него получилось?

– Он притворился наркодилером.

– Разве не вызывает подозрение дилер-новичок?

– Он коп, не забывай. Составит для него сложность узнать пару имен местных дилеров, которых недавно арестовали? Он мог упомянуть несколько имен, и все расслабились бы. К тому же мы ведь говорим о наркоманах. К вечеру им нужна следующая доза, и им не важно, кто им ее даст.

Тэйлор обдумал этот сценарий и кивнул.

– Да, думаю, это могло сработать. Что дальше?

– Ты знаешь, где находится главное полицейское управление в Шривпорте?

28

Отдел розыска пропавших располагался в маленьком кабинете в подвальном помещении без окон. На часах было без двадцати десять, но, поскольку неба было не видно, определить, было это десять утра или вечера, не представлялось возможным. Это было место, вечно находящееся в зоне сумерек. В кабинете пахло начищенным линолеумом и немытыми людьми. Воздух был спертым, а освещение – тусклым из-за грязных светильников, на которых точечно обосновались мертвые насекомые.

Кабинет был поделен на две части деревянной стойкой. Одна треть была выделена посетителям, а две трети – работникам. За стойкой сидела женщина примерно пятидесяти лет латиноамериканской наружности. У нее были сгорбленные плечи, как будто жизнь поставила ее в подчиненное положение, надавила сверху и не ослабляла гнет. Судя по именной нашивке, ее фамилия была Гомес. Она дослужилась до сержанта, но, судя по ее должностным обязанностям и выражению лица, вряд ли ей предстоял дальнейший карьерный рост.

Мы подошли к стойке, и Тэйлор достал свой жетон. Гомес посмотрела на него, на нас и оценивающе прищурилась. Ее взгляд задержался чуть дольше на моих седых волосах и футболке с давно умершей рок-звездой.

– Чем могу помочь, господа? – резко и отрывисто спросила она прокуренным голосом.

– Я кое-кого ищу.

Она сухо улыбнулась. Верхние зубы у нее были слишком белые и ровные для настоящих, а вот нижние – слишком кривые для имплантатов.

– Возьмите талончик и встаньте в конец очереди.

– Белый мужчина, – продолжил я. – От тридцати до сорока, рост где-то метр семьдесят пять. Пропал в течение последних сорока восьми часов.

– Есть еще какая-то информация о нем? Имя? Где его видели в последний раз? Знак зодиака? Хоть что-нибудь?

– Он бездомный.

– О, это все меняет, – засмеялась Гомес. Она показала на полки с серыми шкафами картотеки. – Заявлений на розыск бездомных мужчин по вашим критериям можно сосчитать по пальцам двух рук за многие годы. Молодых бездомных девочек ищут чаще. Но это потому, что у них есть родственники. – И она снова покачала головой. – Искать бездомного белого мужчину за тридцать – все равно что искать человека-невидимку. Может, и были у них семьи, но к тому моменту, когда они опускаются до бродяг, от них остается одно воспоминание в фотоальбоме. Изредка кто-нибудь придет, сделает запрос – брат, или сестра, или родитель. Но это исключение, а не правило.

– Можно посмотреть все заявления за последние семьдесят два часа?

– Конечно. Но я вас уверяю, там нет того, кого вы ищете.

Гомес открыла верхний ящик картотеки, который был ближе всего к ней. В нем находились все текущие дела, по которым велась оперативно-розыскная работа. Она протянула руку, вытащила пачку коричневых папок и положила их перед собой с характерным шлепком. На верхней папке был логотип полицейского управления и заголовок: «В РОЗЫСКЕ».

– Это вы по делу адвоката, которого заживо сожгли в Игл-Крике? – спросила она, качая головой и крестясь. – Плохи там дела. У меня двоюродный брат в полицейском управлении. Он сказал мне, что есть пленка, предсмертный фильм. Он его не видел, но знает человека, который видел. Ужасное зрелище!

– Мы над другим делом работаем.

– И вы думаете, я вам поверю? В Игл-Крике вообще ничего не происходит, так что сейчас все только этим делом и занимаются. И не искали бы вы сейчас никакого бездомного, если бы он не был замешан в этом деле.

Гомес держала правую руку на пачке с папками. Она хотела удовлетворить свое любопытство, а мне нужно было посмотреть на папки. Было ясно – нужно было идти на сделку. В конце концов, вся жизнь – сделка.

– Вы можете хранить секрет?

– Конечно, – кивнула Гомес.

– Я не работаю на шерифское управление, я из ЦРУ.

– Я так и поняла, что вы не коп, – ухмыльнулась она.

– Сожженный адвокат работал на колумбийский наркокартель, который мы уже много лет пытаемся накрыть. Он попытался их надуть, а, как мы оба знаем, наши колумбийские друзья без понимания относятся к таким случаям.

– А бездомный при чем? – с детским изумлением спросила Гомес. Она ловила каждое мое слово.

– Он был партнером адвоката. Он узнал, что колумбийцы сели им на хвост, и сбежал. По последней информации, он скрывается среди бомжей.

Тут я кивнул на папки. Гомес проследила за моим взглядом и уставилась на свою руку так, будто видела ее впервые. Потом до нее дошло, и она наконец отдала мне документы.

Папок было всего семь – на четырех женщин и троих мужчин. Как и сказала Гомес, никто из мужчин под наше описание не подходил. Был один мужчина в возрасте за пятьдесят, который был женат почти тридцать лет. Он сказал жене, что пойдет гулять с собакой, и не вернулся. Вечером он вышел из дома и так и ушел из одной жизни в другую. Его уход совпал с поступлением в университет их младшего ребенка, и что-то мне подсказывало, что он просто не хотел платить алименты.

Один человек из папки подходил нам по росту и телосложению, но он был азиат. Убийца проследил за тем, чтобы поджигатель не показал на камеру лицо, но руки у него были открыты, он был без перчаток. Рука, несущая канистру, была такая же белая, как у меня.

Я вернул папки Гомес, подождал, пока она посмотрит на меня, и изобразил жест, запечатывающий рот на замок.

– Ни слова, – пообещала она.

– Спасибо вам за потраченное время, – поблагодарил я и направился к двери. На часах было без десяти десять.

29

– ЦРУ? – снисходительно усмехнулся Тэйлор, как будто он был родителем, а я – ребенком, который недавно что-то отмочил. Мы уже выезжали с парковки полицейского управления.

– Ты знаешь, как быстро в полиции распространяются сплетни. Во всех участках одно и то же. И так во всем мире. Это закон.

– Это не объясняет, зачем было рассказывать эту сказку Гомес.

– Она застряла в ранге сержанта. Скорее всего, ей его присвоили только за выслугу лет, а не за способности. И вот она скучает в этом своем отделе, а тут заявляются двое копов из Игл-Крика и спрашивают про какого-то бездомного. Она за миллисекунду сообразила, что здесь замешано дело Сэма Гэллоуэя. И у нее теперь есть чем поделиться с коллегами. Думаешь, она будет молчать?

Я остановился на красный свет и достал сигареты. Тэйлор неодобрительно посмотрел на меня со своего наполовину заднего сиденья. Пачка сигарет смялась у меня в кармане, а «зиппо» я держал в руке. Медь уже потерлась и была покрыта маленькими впадинками – эта зажигалка была старше меня. Она была из шестидесятых, но до сих пор работала ничем не хуже новой. Я извлек огонь, посмотрел на него несколько секунд, захлопнул крышку и убрал зажигалку.

– Ты такой зануда, Тэйлор, ты в курсе? Тебе надо расслабиться, волосы отпустить. И прежде чем ты начнешь возражать – да, я знаю, что ты лысый.

– Я такой не из-за того, что хочу испортить тебе веселье, а потому, что не хочу умереть от рака легких. А веселиться я умею.

Я удивленно повел бровью.

– Я умею веселиться, Уинтер.

– Carpe diem. Лови момент, Милхауз.

– Меня зовут не Милхауз. Никогда не звали и не будут звать.

Зажегся зеленый свет, и я нажал на газ.

– Гомес нельзя доверять ни на йоту. Скажем прямо, работа в розыскном отделе – не самая почетная. Она просидит там до пенсии. Она это знает, и все остальные тоже знают. Поэтому она старается использовать любую возможность, чтобы поднять свой статус. История про двух полицейских из Игл-Крика, которые ищут кого-то, – она вполне достоверная, так ведь? То есть это на толику поднимет градус доверия к ней. Ее акции хоть немного, но вырастут. А что, если она начнет всем рассказывать про наркокартели, заговоры, агентов ЦРУ – одного с белыми как снег волосами, а второго – черного лысого гиганта? Как ты думаешь, что подумают люди?

– Никто серьезно не отнесется.

– Вот именно. Все будут закатывать глаза и шептаться про то, что у Гомес уже совсем не все дома. Самое главное – до Игл-Крика это не дойдет.

Я вдавил педаль газа в пол, как только мы выехали на шоссе, и включил мигалку. Дорога была свободна, и здорово было заглатывать километры на высокой скорости. Я ехал и думал про белые цифры на черном фоне, беспощадно стремящиеся к нулю. Более всего меня занимал вопрос, сколько же организационных моментов нужно предусмотреть, чтобы совершить убийство открыто и с таким точным расчетом во времени.

Через несколько километров я понял, что мысли мои ходят по кругу и никуда не ведут. Я нашел телефон и набрал Шеперда. На этот раз он ответил на первый же гудок, а значит, телефон в кои-то веки был у него в руке. Он коротко поздоровался, и я почувствовал напряжение в каждом звуке. Все было ясно. Часы тикали, у него оставалось все меньше вариантов. Время утекало.

К минусам того, что твое имя выгравировано золотыми буквами на двери кабинета, можно отнести необходимость нести ответственность. Шериф Фортье и мэр Морган ожидают от него ответов на трудные вопросы и превратят его жизнь в ад, если ответов не будет.

– Вы нашли место преступления? – спросил я его.

– Все еще ищем.

– Вы говорили про старый нефтяной завод. Там тоже ничего?

– Мы его вверх дном перевернули, Уинтер. Ничего.

Он замолчал, и я услышал, как пальцы шуршат по усам.

– Я думал, вы собирались в участок приехать.

– Да, просто проверяли кое-что.

– Что-то нашлось? – он спросил, на полтона повысив голос.

Это зажегся огонек надежды? Скорее, все-таки отчаяние.

– Нет, я и не очень рассчитывал. Нужно искать место преступления, Шеперд.

– Почему вы такую важность этому придаете?

– Потому что только это поможет нам поймать убийцу.

Я завершил звонок и отложил телефон. Тэйлор вжался в сиденье и погрузился в свои мысли. Он был так подавлен, как будто случился конец света и он один был в этом виноват.

– О чем думаешь? – спросил я.

– Мы не сможем предотвратить второе убийство, да?

– Я могу соврать, если тебе станет легче.

Он издал звук, который можно было принять или за смешок, или за вздох. Снаружи он выглядел как великан, но внутренне он все еще был достаточно инфантилен и наверняка считал, что подростковые годы были лучшими годами его жизни.

– Всех не спасешь, Тэйлор. Надо быть сумасшедшим, чтобы думать иначе. Случаются дни, когда в последнюю секунду добрый волшебник вырывает у злодея победу из рук и спасает мир, а иногда побеждает злодей.

– Тогда зачем мы все это делаем? Зачем лично вы тратите силы?

– Потому что кто-то же должен этим заниматься! Что бы произошло, если бы наши деды подумали, что все бесполезно, и нацисты победили в войне? Думаешь, Гитлер распустил бы концлагеря? Ни за что! Наоборот, появлялись бы новые. Шесть миллионов погибших стали бы каплей в море.

– Да, я понимаю, но проблема в том, что вы занимаетесь философией, вместо того чтобы оперировать конкретными фактами. Сейчас речь идет о том, что меньше чем через два часа кто-то погибнет.

– Нельзя погружаться во мрак, Тэйлор. Впусти его в свою душу – и он тебя разрушит. Надо бороться до последнего вздоха.

– Легко сказать, Уинтер, и трудно сделать.

– Меня спасает музыка. Когда я слушаю Пражскую симфонию Моцарта, я больше не в Лос-Анджелесе, Лондоне, или Токио, или Игл-Крике, штат Луизиана. Я переношусь в Прагу, в январь 1787 года, идет снег, оркестр настраивается, и мир готовится впервые услышать эту невероятную музыку.

– А если музыки нет?

– Тогда нужно о чем-то хорошем подумать. Закрой глаза и вспомни лучшее, что случилось с тобой в жизни. Может, это когда ваша команда выиграла чемпионат или первый поцелуй с твоей первой любовью. Не говори мне, что это было.

Тэйлор скептически взглянул на меня и закрыл глаза. Поначалу его лицо оставалось напряженным, губы плотно сжаты, но постепенно черты его лица смягчались, по мере того как он уплывал на волнах памяти. Затем в уголках его рта появилась тень улыбки. Он уже не был копом, спешащим куда-то по шоссе I-20, он держал в руках кубок или застыл в предвкушении поцелуя с любимой девушкой. Или это было совершенно другое воспоминание. Неважно, где именно он был, главное, что он покинул место, где повсюду были запах бензина и обугленного мяса и крики умирающего человека.

– Потеряйся в этом воспоминании, – сказал я тихо. – Поддайся ему. Что ты слышишь, что чувствуешь, какой запах вдыхаешь?

Тэйлор улыбнулся еще шире.

– Теперь представь, что все погрузилось в яркий белый свет. Разрисуй все золотой краской.

Через пару километров я сказал ему открыть глаза.

– Ну вот. Твоя первая счастливая мысль. Теперь каждый раз, когда стресс начнет затягивать, уходи в нее.

Тэйлор какое-то время смотрел в окно, а потом повернулся ко мне.

– Это что, и правда работает?

– Для меня – да.

– Спасибо, Уинтер, – сказал он, подумав.

– Пожалуйста.

30

На подъезде к заброшенному заводу я сбросил скорость. Что-то привлекало меня в том, как он выступал из темноты. Западную половину занимали четырнадцать огромных резервуаров для хранения нефти. В высоту они были как минимум тридцать метров и около двадцати в диаметре. Посредине располагались извивающиеся трубопроводы и возвышающиеся дистилляционные установки. Я выключил мигалки, включил поворотник и съехал с шоссе на подъездную дорогу, которая привела нас к главным воротам.

– Небольшой объезд, – сказал я в ответ на вопросительный взгляд Тэйлора.

– Шеперд ждет нас в участке.

– Нет, Шеперд ждет чуда, и он рассчитывает, что мы его совершим. Но этого не произойдет, потому что чудес не бывает.

Тэйлор выразительно посмотрел на меня.

– У нас менее двух часов до окончания отсчета. Мы все согласны, что на нулевой отметке убийца, скорее всего, совершит новое убийство, так?

Тэйлор кивнул

– Значит, он уже похитил следующую жертву.

Тэйлор снова кивнул.

– В этом случае уж лучше мы будем делать что-то полезное здесь, чем сидеть в участке и ничего не делать. Ты уже был там чуть раньше и видел атмосферу. Возьми и умножь ее на десять – вот что происходит там сейчас. Теперь умножь ее на сто – и получишь атмосферу еще через час. Умножишь на тысячу – это будет ближе к полуночи. Напряжение нарастает в геометрической прогрессии. Все сейчас ждут следующего хода убийцы. Они сидят, накачиваются кофеином и гоняют одни и те же мысли по кругу. Я знаю, потому что видел это много раз. Я всегда предпочту предупреждать события, а не реагировать на то, что уже произошло.

Не успел Тэйлор ответить, как зазвонил его мобильный. Он вытащил его из кармана и посмотрел на экран.

– Это Шеперд. Он спросит, где нас носит и чем мы заняты. Что мне ему говорить?

– Скажи, что мы отрабатываем одну гипотезу и скоро приедем.

– Он захочет подробностей.

– Скажи, что я ему все расскажу, когда мы вернемся.

Тэйлору не очень понравились мои варианты. Он еще раз посмотрел на меня и ответил на вызов. Разговор был короткий, он завершил звонок и убрал телефон.

– Не волнуйся, Герман. Если Шеперду нужна будет задница для пинка, я подставлю свою, а не твою.

– С именем промах. И почему мне совсем не легче от ваших обещаний?

Я остановился перед въездом на завод и вышел. Прохладный южный ветер мог только радовать после дневного пекла, но я был рад, что взял с собой кожаную куртку. Я закурил сигарету и подошел к широким трехметровым двойным воротам, с замком на цепи, колючей проволокой сверху и колесами внизу.

Ворота были явно новее, чем забор. Можно было предположить, что их установили, когда завод вывели из эксплуатации. С тех пор прошло много лет, но было отчетливо видно, где именно их вмонтировали в забор.

Крупные знаки наглядно демонстрировали, что случится с теми, кто проникнет на территорию. Перспективы были пугающие. На одном из знаков была изображена восточноевропейская овчарка. Пес выглядел смертельно опасным – острый оскал и дикий взгляд. Этот знак меня весьма волновал. В некоторых местах держали собак с удаленными голосовыми связками. Бесшумные сторожа. Легкий шорох – и вы уже на спине, а в горло вам впиваются острейшие клыки.

Я вслушивался в тишину, но не услышал ни лая, ни сопения. Единственным звуком был тихий шепот ветра, гуляющего вокруг крупных построек и сооружений. Он разгонялся в узких пролетах, свистел вдоль километров трубопроводов, издавал негармоничный аккорд, в котором сливались с десяток разнородных нот – высоких и низких. Результат был достаточно жутковатым – настолько, что у меня побежали мурашки по спине.

Ворота были заперты на тяжелую цепь и большой навесной замок. Замок выглядел тяжеловесным и сложным, но я знал, что это все чисто внешний эффект. Внутри была пара маленьких металлических шпилек, которые нужно было просто отодвинуть. Они были не больше пяти миллиметров. Учиться вскрывать замки было одним из моих любимых занятий в Куантико. Замки – загадки, существующие в физическом плане, а не в ментальном. Вот и все отличие. А я обожаю загадки и сложные задачи.

Замок недавно смазывали, и внутренности прекрасно поддавались моим действиям. Мне понадобилось не более тридцати секунд, чтобы его открыть.

Я положил потертый сверток с отмычками во внутренний карман куртки, потянул за цепь и снял ее. Тэйлор взялся за ворота и открыл их на расстояние, достаточное для въезда. Ворота открылись довольно легко, и я подумал, что дело было не в физической силе Тэйлора, а в том, что колеса тоже недавно смазали – одновременно с замком.

Мы вернулись в машину и проехали сквозь ворота. Через сто метров мы наткнулись на шлагбаум и будку охранника. Шлагбаум был поднят, и мы медленно проехали мимо. Я повернул налево и поехал по периметру завода. С моей стороны тянулся забор с цепями, а со стороны Тэйлора высились темные серые сооружения.

– Ищи любые признаки жизни, – сказал я Тэйлору. – Особенно это касается средств передвижения. Мы не на дороге. Игл-Крик – в двадцати километрах на северо-восток, Шривпорт – в двадцати километрах на запад, а прямо посредине – огромная пустая территория. Не думаю, что наш убийца пешком ходит или автостопом передвигается.

– Вы думаете, он сейчас здесь? – Тэйлор говорил почти шепотом, как будто убийца прятался у нас на заднем сиденье и только и ждал возможности всадить нам в спину нож.

– Ну, где-то он есть, если только он не освоил навык перемещения в других измерениях.

– Но почему вы думаете, что он именно здесь?

Вопрос был хороший. Доказательств того, что он здесь, у меня не было. Помимо видео с жертвой и компьютерным счетчиком, никаких доказательств или улик не было. Точка. Убийца действовал крайне осторожно и не оставил нам ничего. Хотя это было не совсем так. Где-то все же было это серое бетонное помещение с запахом обугленного мяса и бензина. У нас не было улик не потому, что их не существовало в природе, а потому, что мы их пока не нашли.

– Почему здесь? – снова спросил Тэйлор.

– Что-то мне подсказывает, что он должен быть здесь.

– Что-то подсказывает? А как же факты и доказательства? Это такие штуки, с ними еще в суд ходят!

– Иногда нужно помножить два на два и получить пять, не забыл? Тебе нужно поверить в это.

Тэйлор покачал головой.

– Вы ведь мне не все рассказываете, да?

– Ну, хорошо, ты прав, – улыбнулся я. – Итак, что нам известно об убийце? Что ему нравятся эффектные ходы. Видео, которое он для нас снял, было продумано до мельчайших мелочей. У него был прописанный сценарий. И место для съемки он искал так, будто бы снимал голливудский блокбастер. Он хотел найти такое место, которое бы передавало его видение.

– Примерно такое место, как этот завод?

– Примерно такое, да, – согласился я. – Сам подумай, Дракула ведь не стал бы довольствоваться грязными автостоянками? Никогда в жизни. Ему нужен большой замок где-нибудь на отвесной скале. И не просто на скале, а в местности, где то и дело гром и грозы.

Тэйлор надел маску мыслителя.

– Над чем задумался?

– Я думал, нет ли еще какого места в округе, которое бы подходило под описание, но пока ничего не приходит в голову.

– Может, есть заброшенные промышленные территории? Старые нефункционирующие церкви? За́мки на скалах?

Тэйлор покачал головой.

– Есть несколько заброшенных мест, но они недостаточно хороши для этого убийцы.

– Если что-нибудь вспомнится, говори, мы их проверим.

– Обязательно. А сейчас что?

– А сейчас мы проверим каждый сантиметр этого завода и будем искать машину. Когда найдем машину, тогда найдем и убийцу. А если мы найдем его своевременно, то сможем спасти кого-нибудь от смерти в огне.

Объехав территорию по периметру, через десять минут мы вернулись к будке охранника. Я плавно нажал на тормоз, и машина остановилась. Ни машины, ни собак, ни единого признака жизни.

– Куда теперь? – спросил Тэйлор.

– Теперь попробуем прочесать территорию. Будка – место старта. Будем двигаться с запада на восток. Если ничего не найдем, обратно пойдем с востока на запад.

Почти полтора часа мы ездили туда-сюда и пытались рассмотреть каждый метр территории. Мы проверили все помещения, в которых можно было бы спрятать машину. Все постройки были неодинаковыми по размеру. В одних поместился бы небольшой самолет, но были и такие, куда и стол влез бы с трудом. Некоторые здания стояли так близко друг к другу, что между ними было не протиснуться, а какие-то были разделены расстояниями с футбольное поле.

И дороги, по которым мы передвигались, тоже были разные – широкие, узкие, тупиковые. Единственное, что их объединяло, – они были такие же пустынные, как и Морроу-стрит. Не было ни машин, ни других признаков жизни.

Я остановился около будки.

– Мы могли пропустить нужный поворот в темноте, – сказал я.

– А может, его здесь просто нет.

– Или он где-то, куда можно заехать с машиной.

– Или вы вцепились в последнюю соломинку, потому что не можете признать, что ошиблись. Смиритесь, Уинтер. Здесь никого нет.

Я вздохнул, выехал за ворота и остановился. Пока Тэйлор закрывал ворота, я работал с замком. Ветер уже надул на дорогу тонкий слой грязи и пыли, и на ней остался след колес. Я прошел по этим следам до конца ворот, сел на корточки и стер пыль. Если кто-нибудь появится здесь после нас, мы будем знать. Хотя будет по-прежнему непонятно, кто именно это будет. Но сейчас мне нужна была любая информация.

– Что? – спросил я в ответ на вопросительный взгляд Тэйлора. – Ты что, никогда не играл в сыщиков в детстве?

Он пожал плечами и вернулся в машину. Я сел за руль и завел мотор.

– Ладно, поедем посмотрим, не случился ли еще инфаркт у Шеперда.

31

Мы подъехали к участку за одиннадцать минут до полуночи. Через одиннадцать минут наступал час «икс», и часы тикали все громче и громче. Парковка была заставлена машинами, не было ни одного свободного места. Выстроившиеся в ряд полицейские авто блестели в свете натриевых ламп. По большей части они принадлежали шерифскому управлению, но было и несколько желтых из полицейского управления Игл-Крика.

Вдобавок на парковке было около двадцати гражданских машин. Три из них стояли особняком – ни одну из них не смог бы позволить себе честный полицейский. А если же он занимался чем-то противозаконным, радость его была бы недолгой. Золотое правило: не афишируй богатство, если не хочешь загреметь в тюрьму.

Среди этих трех автомобилей был «бентли» премиум-класса, ярко красный «кадиллак купе-де-виль» 1950-х годов и «порше-911». За «кадиллаком» явно ухаживали с большой любовью – кузов был как новый. Из-за недостаточного освещения трудно было утверждать наверняка, но мне показалось, что он был в том же идеальном состоянии, в каком сошел с конвейера. Я был готов поклясться, что и «бентли», и «порше» были совершенно новые. Их вид явственно напоминал мне шоу-румы автодилеров.

Пресса тоже была тут как тут. Секрет может остаться секретом, только если о нем знают не более трех человек, да и то если двое из них мертвы. Но о Сэме Гэллоуэе знало гораздо больше людей. Доказательством тому служила сержант Гомес в Шривпорте.

Пока я увидел только один ТВ-фургон. Он был припаркован на Мейн-стрит, как можно ближе к участку. Камера была направлена на нас, когда мы проезжали мимо, но вряд ли они засняли то, что могло бы пойти в эфир. По буквам, составляющим название канала, я не смог понять, откуда они вещают, но, скорее всего, из Шривпорта. Система такая: сначала историю освещают местные каналы. Если она оказывается достаточно громкой, ее подхватывает общенациональная пресса. Дальше только международный уровень, но до него доходит очень мало новостей. Судьба истории Сэма зависит от дальнейших действий убийцы. Если следующей жертвой станет еще один юрист, вряд ли новость уйдет дальше Шривпорта.

Я оставил машину как можно ближе к участку и вышел. Тэйлор тоже вышел, захлопнул дверь и пошел к зданию.

– Подожди секунду, – прокричал я ему.

Он развернулся на сто восемьдесят градусов и вернулся.

– Вражеская территория, – сказал я, кивком указав на участок. – Нам нужен план.

– Я слушаю.

Я смотрел за плечо Тэйлора и проигрывал в голове возможные комбинации. Когда я был студентом и мне нужны были деньги, я на спор играл с приятелями в шашки. Однажды я предложил сеанс одновременной игры сразу с десятерыми. Мне нужно было воевать на десяти территориях, вести десять войн. Договор был такой: если хотя бы один из друзей меня обыграет, я плачу двадцать баксов каждому сопернику. Если же все проиграют мне, каждый платит по десять долларов. Тот день удался. Любой день, к вечеру которого ты становишься богаче, может считаться удачным.

– На доске в номере у нас записано девятнадцать имен. Сегодня в городе только одно представление. Здесь будут все.

Тэйлор обдумывал услышанное и ожидал, что я скажу что-то еще. Я дал ему достаточно времени на осмысление. Когда до него наконец дошло, его глаза расширились от удивления.

– Убийца не может быть в двух местах одновременно.

– Если только он не научился уходить в другие измерения. Пришло время поиграть в шпионов. Ты должен будешь сфотографировать на мобильный всех белых мужчин от тридцати до сорока, пришедших сегодня посмотреть шоу.

Тэйлор усмехнулся.

– И мы сравним фотографии со списком. Кого не будет на фото, тот убийца. Это так просто и так гениально. Он прокололся, и вся прелесть в том, что он сам еще об этом не знает.

– Все рано или поздно прокалываются. Только никто не должен понять, чем ты занят. Как ты думаешь – справишься?

– Не вопрос. Все однозначно будут сконцентрированы на цифрах. Я буду двухметровой невидимкой, гарантирую.

Двери участка распахнулись, и из них выплыла Барбара Гэллоуэй. Ее сопровождал пожилой мужчина немного за шестьдесят. Была почти полночь, но он был одет в костюм с иголочки, с идеально повязанным виндзорским узлом галстуком, в блестящих ботинках, с блестящими золотыми часами и блестящими золотыми запонками, в которых что-то сверкало. И я сильно подозревал, что это были бриллианты, а не цирконий.

Этот господин явно был адвокатом, но не из Игл-Крика. По сравнению с ним Сэм Гэллоуэй был нищебродом, а ведь он был одним из самых богатых людей Игл-Крика. Скорее всего, адвокат был из Шривпорта или Монро, а возможно, даже из более отдаленного города. До Далласа по I-20 было всего триста двадцать километров, что для такого «бентли» вообще не расстояние: выехал на шоссе, включил круиз-контроль, зарядил Баха в стереосистему – и не заметил, как приехал.

Барбара увидела меня и остановилась как вкопанная. Сейчас она выглядела старше, чем при нашей первой встрече. Прошло всего шесть часов, но как будто прошло шесть лет. Она была как выжатый лимон. Но даже в таком состоянии она выглядела хорошо. Что-то было царственное у нее во взгляде. Ее мужа только что убили, ее жизнь необратимо изменилась, но она держала себя в руках, и я был убежден, что она сможет пережить то, что произошло.

– Добрый вечер, мистер Уинтер.

Сейчас я даже не возражал, что ко мне обратились «мистер». Из ее уст это звучало гармонично.

– Миссис Гэллоуэй, – ответил я, чуть заметно кивнув.

– Они считают, что я причастна к убийству собственного мужа.

– Барбара, – резко вмешался адвокат, – ты не обязана разговаривать с этими людьми.

– Все нормально, Алан.

– Как твой адвокат, я настоятельно рекомендую не говорить больше ни слова.

– Я с первого раза услышала тебя, Алан, – улыбнулась ему Барбара и повернулась ко мне. – У моего мужа была интрижка. В полиции считают, что из ревности я наняла киллера.

– Это процедурные вопросы. Им нужно все проверить.

– Я даже не знаю, где искать киллера. Они в «Желтых страницах» объявления размещают или в интернете?

Дорогой адвокат по имени Алан стоял чуть позади Барбары, и она не видела, как сильно расширились у него глаза. Ее вопросы напрямую не указывали на преднамеренноcть, но при желании ее слова можно было бы истолковать так, чтобы они подошли под это определение.

– Как я и сказал, это формальность. Потенциально у вас был мотив, поэтому они обязаны его проверить, вот и все.

– Знаете, это у него не первая интрижка была.

– Знаю.

Она посмотрела на меня с нейтральным выражением лица, с которого невозможно было считать какую-либо эмоцию.

– Вы считаете, что я причастна к убийству мужа?

Алан громко и резко вдохнул.

– Думаю, нам сейчас лучше уйти.

– Заткнись, Алан.

Я покачал головой.

– Вы не причастны к убийству вашего мужа.

– Капитан Шеперд так не думает. – Она не сводила с меня своих печальных и усталых глаз. – Почему вы так уверены?

– Потому что это вам не нужно. Джуди Дюфрен для вас опасности не представляла. Их связь продлилась бы еще месяца два-три и сошла бы на нет. Следующие пару месяцев Сэм проявлял бы особую внимательность к вам из чувства вины. Был бы идеальным мужем, другими словами. Он дарил бы ювелирные украшения, свозил бы вас на дорогой курорт, обращался бы с вами как с королевой, а вы бы благосклонно принимали все его знаки внимания. А потом бы у него снова засвербило. Он познакомился бы с кем-нибудь еще, и все закрутилось бы по новой. Возможно, в какой-то момент у него могла появиться женщина, которая стала бы претендовать на его деньги. Вот тогда – да, я серьезно рассматривал бы вас как подозреваемую. А пока Сэм играл по вашим правилам, вас это устраивало. Проблемы возникли бы, только если бы он нарушил эти правила. Резюме: Джуди Дюфрен – хорошая девушка, но не из тех, кто мог бы стать заметным игроком.

– Спасибо вам еще раз, мистер Уинтер, за вашу честность.

Барбара ушла в направлении «бентли», Алан хвостом шел за ней. Адвокат много говорил, но Барбара не слушала. Она смотрела прямо перед собой, и в свете натриевых ламп лицо ее становилось желто-оранжевым.

Когда она была в трех метрах от машины, водитель встал и открыл задние двери. Барбара села с одной стороны, Алан – с другой, водитель снова прошел вокруг машины и закрыл двери. Все было проделано очень быстро – водитель, хоть и получал вдвое больше за сверхурочную работу, явно хотел поскорее оказаться дома. На выезде с парковки «бентли» приостановился, включил поворотник и исчез в ночи. Первая остановка – «МакАртур-Хайтс». Вторая остановка – место, где будет ночевать сегодня дорогой адвокат Алан.

– А Шеперд время не терял, – сказал Тэйлор.

– Маленький город, мелкий мотив. Он по-другому не умеет.

Мы вошли внутрь.

32

Все присутствующие собрались в конференц-зале, потому что это была самая вместительная комната участка. Туда набилось по крайней мере пятьдесят человек. Все сидячие места были заняты, поэтому оставалось только стоять. К проектору был подсоединен лэптоп, и на большой экран выводилось изображение с монитора – расплывчатые белые цифры на черно-сером фоне и фигурки человечков на виселице.

00:04:33

Оставалось всего двадцать восемь человечков.

Тройка превратилась в двойку, а затем в единицу. Время тянулось мучительно медленно. Цифры на экране были огромными – метр в высоту и тридцать сантиметров в ширину. Человечки были размером с маленьких детей. Изображение было увеличено настолько, что можно было сосчитать пиксели. Цифры завладели вниманием всех собравшихся.

Атмосфера была еще хуже, чем я себе представлял. Никогда не видел, чтобы в комнате, битком забитой людьми, было настолько тихо. Мы как будто были на похоронах без музыки, молитв и некрологов. Все просто смотрели на гроб и ждали, что случится дальше.

И еще в комнате стояла ужасная вонь. Большинство присутствующих принимали участие в расследовании, а значит, с рассвета находились на улице при температуре, доходящей до сорока. Максимум, что они могли себе позволить в течение дня, – что-то перекусить и выпить кофе, чтобы восполнить запас сил, но душ они позволить себе не могли. В результате в комнате стоял резкий запах из смеси потных тел и дезодоранта, с помощью которого запах старались скрыть. Я, скорее всего, вносил посильный вклад в это амбре, так же как Тэйлор. Мы точно так же работали и потели сегодня на улице.

– Ромеро и Баркер здесь, – прошептал мне на ухо Тэйлор. – Как и Дэррел Ходжинсон.

– Это твой козел? – так же шепотом спросил я.

– Именно.

– Хорошо, значит, этих троих вычеркиваем. Осталось всего шестнадцать.

Я быстро огляделся, пытаясь охватить все лица. Особняком стояли трое, потому что они единственные, кто не провел день на жаре. Они сидели вместе в одном ряду, и ближе чем на полметра к ним никто не приближался – как будто бы там было силовое поле. Больше личного пространства ни у кого в комнате не было. Только у них.

Пожилой мужчина, сидящий в середине этой группы избранных, был не из полиции, и он, судя по всему, был самым главным человеком в этой комнате, потому что у него было лучшее место. На нем была черная шелковая рубашка без потных пятен под мышками. Он был похож на человека, который разъезжает на винтажном «кадиллаке».

Я был уверен, что «порше» принадлежит мужчине средних лет, сидящему справа от старика. Он был младшей версией владельца «кадиллака» – толще его, но явно из той же семьи. У них были одинаковые глаза и нос. Отец и сын. Самая значительная разница заключалась во впечатлении, которое каждый из них производил. У старика был абсолютный авторитет. Никто даже на секунду не посмел бы его оспаривать.

Более молодому явно хотелось думать, что и он производит то же впечатление, но ему это не грозило. Ему предстояло потратить жизнь на то, чтобы избавиться от тени отца. И даже после его смерти ничего не изменится.

Замыкал эту тройку шериф Фортье. Он выглядел напряженным, измученным, придавленным всем происходящим. Его взгляд был направлен куда-то в другое измерение, он был в каком-то своем мире. В эту секунду он, вероятно, спрашивал себя, зачем вообще ему пришло в голову выдвигаться на пост шерифа.

– Мужчина в первом ряду с ковбойской шляпой на коленях – Джаспер Морган? – шепотом спросил я Тэйлора.

– В точку. А рядом – Клейтон.

Джаспер сидел, уставившись на экран, с прямыми плечами и прямой спиной. Никто с ним не заговаривал, и он ни с кем не заводил бесед. Как и Фортье, он просто сидел и смотрел на экран. Загар так въелся ему в кожу, что она была похожа на дубленую, с глубокими высеченными на ней морщинами. Он выглядел на все свои семьдесят два года, но было в нем что-то такое, благодаря чему складывалось ощущение, что он продержится еще минимум тридцать лет. Для Клейтона это, безусловно, не означало ничего хорошего.

– Ладно, пора смешаться с толпой, Тэйлор. Добудь мне хороших снимков.

Тэйлор исчез в толпе с телефоном в руках, а я направился к столу, на котором был установлен лэптоп. Картинка на мониторе была гораздо четче, чем на большом экране, хоть и выдавала те же плохие новости.

00:03:13

На виселице висел безногий человечек.

– Кошмар какой-то, – услышал я тихий голос за спиной.

Я обернулся и увидел Шеперда. Если Барбара постарела на шесть лет, то Шеперд – на двадцать. Напряжение брало верх – оно было у него в мышцах, в глазах, в каждом слове, которое он произносил. Аккуратная форма, в которой я увидел его днем, была помята. На линзе очков остался жирный след от пальца.

– Я видел Барбару Гэллоуэй, когда входил, – сказал я таким же тихим голосом, потому что в окружающей тишине по-другому было нельзя.

Шеперд фыркнул и покачал головой. Он поправил очки, нажав пальцем на переносицу.

– Этот ее адвокат – что-то с чем-то. Ни слова ей не дал сказать, ни одного слова. Она просто сидела и пользовалась законным правом хранить молчание. Какой бы вопрос мы ни задавали, ее адвокат нас затыкал.

Мы оба смотрели на экран, отсчитывая секунды.

00:02:34

– Она непричастна, вы же знаете.

– Да, знаю. Но вы же понимаете, как все устроено. У Гэллоуэя была интрижка, то есть у супруги потенциально есть мотив. Нам нужно было отработать этот вариант.

– Какая была реакция на новость о том, что вы ее вызовете в участок?

– В каком плане?

– Ну, кто-нибудь что-то сказал? Например, кто-нибудь вам говорил, что это плохая идея?

– Только мэр Морган. Он и отец Гэллоуэя были лучшими друзьями много лет, а его сын и Сэм выросли вместе. Он не понимал, чего мы добиваемся, вызывая Барбару, и я его могу понять. Но, как я и сказал, есть возможный мотив, и в данном случае мы обязаны действовать по инструкции.

– А был кто-нибудь, кто одобрил такой ход?

Шеперд покачал головой, и у меня в животе что-то шевельнулось. Так всегда бывало, когда что-то складывалось не так, как мне хотелось. Я как можно осторожнее задал последний вопрос, стараясь, чтобы он прозвучал так же непринужденно, как и предпоследний. Судя по тому, что Шеперд не проявил любопытства и не спросил, почему я спрашиваю, у меня получилось.

На самом деле все это было не так уж и важно. Шанс был мизерный, он и не сыграл. Я дал возможность убийце повернуть расследование в тупик, но он не съел наживку. А раз не съел, значит, надо начинать все сначала. Я поискал глазами Тэйлора. Он был в другом конце зала, одним глазом смотрел на экран, как бы вместе со всеми отслеживая цифры, а другим глазом – в телефон, как бы проверяя смски.

– Как дела с отрабатыванием версии? – спросил Шеперд.

– Да никак.

– Вы расскажете, чем занимались весь вечер, или это государственная тайна?

– Я хотел проверить нефтеперерабатывающий завод.

– Нашли что-нибудь?

– Ничего, – покачал я головой.

– Я не удивлен. Мы в клочки разорвали его и ничегошеньки не нашли.

– Мне очень нужно увидеть место преступления.

– Я услышал вас, Уинтер, и мы делаем все возможное. Мы найдем его, это я гарантирую. Как работается с Тэйлором?

– Хорошо, он умный парень. У него большое будущее.

Шеперд погладил усы и спросил:

– Что же вы оба делали?

– За собственными хвостами охотились, без особого результата.

– Я знаю, что это за чувство.

Я потер лицо и вздохнул.

– У меня ощущение, как будто я большую часть дня бился головой о стену, и все равно через минуту кто-то умрет. Бывали у меня дни и получше, это уж точно.

– У меня тоже.

Мы замолчали, углубившись в медленную смену цифр на экране лэптопа.

00:01:04

Четверка превратилась в тройку, а через две секунды – в единицу. Через шестьдесят секунд мы увидим нули и опять перенесемся в бетонную коробку, увидим, как еще кто-то бьется на грязном полу с кляпом во рту. Бомж в разных ботинках подойдет с канистрой и выльет ее содержимое на жертву. Зажжет спичку, и этот маленький огонек превратится в большое адское пламя. И мы совершенно ничего не могли сделать, чтобы это предотвратить.

Еще никогда в жизни я ни в чем не был так уверен. Это был единственный возможный сценарий происходящего. Главная цель, с которой огромные киностудии выпускали трейлеры перед выходом фильмов, – привлечь максимальную аудиторию, чтобы впоследствии заработать максимум на прокате фильма. Бюджеты полнометражного фильма огромны, не так уж редки суммы в сотни миллионов долларов. И все до последнего цента нужно вернуть, а еще и заработать сверху, поэтому делается все возможное и невозможное, чтобы заполнить места в зрительном зале.

Но убийцу мотивировали не деньги. Его цели были гораздо чернее. Ему было недостаточно, чтобы кто-то умер самой страшной смертью, которую только можно себе представить, ему нужно было внимание аудитории. А разве можно себе представить лучших зрителей, чем его собственные преследователи? Он хотел ткнуть нас носом в собственную глупость, хотел, чтобы мы признали его гений. Он хотел сказать, что он был умнее нас. Он ошибался.

Первое видео служило трейлером, способом привлечь внимание. И он сработал. Сегодня в этом зале были все полицейские Игл-Крика. Все, кроме одного.

00:00:18

Когда я вошел в зал, здесь было тихо. Сейчас стало еще тише. Все сидели не двигаясь, не сводя глаз с экрана, ожидая чего-то, призывая это что-то. Я помню только один раз, когда такая же большая комната, заполненная копами, погрузилась в тишину. Тогда нам сказали о том, что был найден труп ребенка. Но в тот раз тишина была другая – тишина от ужаса. А здесь была тишина предвкушения.

00:00:03

Я смотрел, как тройка превратилась в двойку. Вечность прошла между двойкой и единицей. Все затаили дыхание и подались вперед.

Единица превратилась в ноль.

33

Ничего не произошло.

Я смотрел на монитор лэптопа с нулями. Потом перевел взгляд на большой экран с мутными цифрами. И снова на монитор. Но, куда бы я ни смотрел, везде было одно и то же: два ноля, двоеточие, два ноля, двоеточие и снова два ноля.

00:00:00

Время шло, но ничего не менялось. Прошло три секунды, четыре, пять.

– Уж чего-чего, а этого я не ожидал, – пробормотал я.

– Что за фигня? – ругнулся рядом Шеперд.

И тут лавину прорвало. Все вдруг встали, стали двигаться по комнате и разговаривать все разом – словно прорвало дамбу. Напряжение вылилось в одну большую волну. После такой долгой тишины и неподвижности неожиданно возникшее движение и шум были насилием над органами чувств.

– Я не понимаю, – сказал Шеперд. – Зачем тогда все это? Бессмыслица какая-то.

– Ссылку на сайт и видео он прислал по мейлу, так? Может, и на этот раз он что-то пришлет?

– Хорошая мысль, – сказал Шеперд, сел за лэптоп и стал открывать почту.

Но это оказалось плохой мыслью. И я это понимал уже тогда, когда озвучивал свое предложение. Первое видео было нужно, чтобы привлечь внимание аудитории. Это ему удалось, но на главный шаг силенок ему не хватило.

Если бы он был последователен, сейчас бы кто-то горел огнем, а целый зрительный зал полицейских, разинув рот, не сводил бы взгляда с экрана. Так было бы, если бы он выложил видео на сайт со счетчиком. Он должен был договориться с компьютерщиком в Мумбаи, или на Филиппинах, или где-то еще, чтобы в момент, когда счетчик дошел до нулевой отметки, его заменил новый фильм.

Но по какой-то причине этого не произошло. Почему? Что пошло не так? Ведь должно было случиться что-то очень серьезное, чтобы убийца решил отказаться от плана, который продумывал очень давно.

– На почте ничего, – выкрикнул Шеперд. – Но, может, это потому, что у него пока не было возможности выйти в интернет.

Я покачал головой.

– Продолжайте проверять, но, говорю вам, ничего не получите. Обратный счетчик – вот наш абсолют. Часы бьют двенадцать, и что-то должно произойти. Так это устроено. Это как фокусник, у которого исчезает девушка и появляется на балконе в ту самую секунду, когда открывается коробка. Сделать так, чтобы она исчезла, – легко, а вот чтобы она тотчас же появилась где-то еще – вот здесь нужно умение. Если она появится через десять минут или через час, когда все уже уйдут домой, в этом уже не будет никакого смысла.

– И что же делать?

– Не знаю, как вы, а я пойду спать. Я устал, посплю несколько часов, а завтра, отдохнувший, примусь за дело.

Шеперд казался разочарованным, словно он ожидал от меня совершенно другого.

– Есть и хорошие новости, – добавил я. – По крайней мере, никто не умер.

– Да, это уже что-то.

– Это определенно что-то. Минус одна жертва – всегда повод для праздника.

Я пожелал спокойной ночи и вышел из зала на улицу. Шум и гам, производимый полусотней полицейских, обсуждающих, выдвигающих ни к чему не приводящие теории, остался позади. Я остановился и закурил. Огонь зажигалки напоминал мне Сэма Гэллоуэя, и я снова и снова задавал себе вопрос: что же происходит, почему убийца отказался от плана?

Я захлопнул крышку зажигалки и, задрав голову, посмотрел в ночное небо, как будто там, в бесконечности космоса, прятался ответ. Прохладный южный ветер все еще дул – после жестокого дневного пекла он был настоящим благословением. Луна была большая и достаточно яркая, чтобы затмить звезды. Звезд было очень много. Небо было больше похоже на деревенское, чем на городское, и воздух был явно не настолько загрязнен, чтобы город лишился звезд.

Дверь участка широко распахнулась. Я обернулся, ожидая увидеть Тэйлора, но вместо двухметрового черного гиганта увидел белого семидесятилетнего старика в черной шелковой рубашке и в ковбойской шляпе. Джаспер Морган направился ко мне, протягивая руку для пожатия.

– Вы Джефферсон Уинтер?

– А вы, я так понимаю, тот, кто прислал «Гленморанжи».

При этих словах он улыбнулся.

– Это хороший виски.

– Очень хороший.

– О вас тут заботятся?

– По высшему классу.

– Рад слышать. Если вам что-то потребуется, просто скажите, хорошо?

– Хорошо.

Джаспер кивком указал на сигарету.

– У вас не найдется?

Я дал ему пачку и зажигалку, и он закурил.

– Я уже много лет как бросил, но, знаете, как это бывает. – Он пожал плечами и кивнул в сторону участка.

– Да, знаю.

Джаспер сделал глубокую затяжку и улыбнулся сам себе, словно вновь знакомился со старым другом.

– Чем могу помочь, мистер Морган?

Джаспер сделал еще одну затяжку и посмотрел вверх, в бесконечное звездное море. В этот момент он казался маленьким и незначительным, как капля космической пыли, которая в один момент превратилась в человека. Вселенной было совершенно все равно, что у него на счету лежал миллиард и что он был важной шишкой в Игл-Крике.

– Мы с Джо Гэллоуэем, отцом Сэма, выросли вместе. Ему было всего сорок три, когда он умер, и это был один из самых грустных дней в моей жизни. Все эти сорок три года у него было слабое сердце, а он и не знал. И однажды оно просто не выдержало. Сорок три – это слишком рано. В общем, у нас с ним был уговор. Если с кем-то из нас что-то случится, второй позаботится о семье.

Он сделал еще одну глубокую затяжку, выпустил клуб дыма и снова посмотрел вверх, потерявшись в воспоминаниях. Я не знал, как именно они пришли к этому договору. Возможно, за ночными посиделками с хорошим виски, когда разговоры становятся философскими, а потом гипотетическими. Договор скреплен рукопожатием и звоном стаканов.

А может, они провели вместе день, наблюдая, как играют их сыновья, и задумались, «а что, если…». Неважно, как они пришли к этому договору, важно было то, что уговор имел место и соблюдался. На самом деле такого рода соглашения были не в новинку. У меня детей нет, но, если бы были, я бы тоже хотел быть уверенным, что с ними все будет нормально, если со мной что-то случится. А какой родитель не хотел бы?

– Сэм был мне как сын. Поверить не могу, что его больше нет, – сказал Джаспер, бросил наполовину выкуренную сигарету на землю и потушил ее. – Удвойте ваш стандартный тариф. Да и вообще, возьмите любую сумму, мне все равно. Только найдите этого ублюдка, который его убил, хорошо?

Джаспер повернулся и пошел. Плечи его по-прежнему были расправлены, а спина – прямой, но меня этим не проведешь. Я знаю, что такое боль и горе, и я знал, что Джасперу Моргану было очень больно.

Он сел в «кадиллак» и повернул ключ зажигания. Сильный мотор взревел, и парковку залил яркий свет фар. Грациозно выехав с парковки, он притормозил на съезде на дорогу, включил правый поворот, посветил задними фонарями и исчез. Двери участка снова открылись, и на этот раз из них вышел Тэйлор. Он улыбался так, словно выиграл в лотерею.

– Дэн Чоут, – сказал он, почти задыхаясь и не переставая широко улыбаться.

– Это наш клон Теда Банди?

Тэйлор кивнул.

– А что с ним?

Улыбка стала еще шире.

– Его тут нет.

34

Мы позвонили Ханне и предупредили ее о своем приезде, так что, когда мы подъехали, она уже ждала нас на ступеньках у входа в гостиницу. На Морроу-стрит было безлюдно и тихо, как на кладбище. Все бары закрылись раньше из-за отсутствия посетителей, неоновую ракету на входе в «Аполлон» тоже выключили, и внутри помещения можно было рассмотреть только черно-серые тени.

Ханна села на заднее сиденье и подалась вперед так, что ее голова находилась между моей и Тэйлора. В руке у нее был банан, и она протягивала его мне, словно обезьяне в зоопарке.

– Надо же следить за сахаром, так? – сказала она в ответ на мой вопросительный взгляд.

Я взял банан, очистил его, откусил и изо всех сил старался не замечать ее самодовольного выражения лица.

– А где ваше «спасибо», Уинтер? Разве вас не учили манерам? Когда вам кто-то что-то дает, вы мило улыбаетесь и говорите «спасибо». Так это работает.

– Если бы ты дала мне шоколадный батончик, то получила бы «спасибо». Но это не батончик.

– И вот опять вы проявляете феноменальную наблюдательность, – засмеялась она и устроилась поудобнее на заднем сиденье. – Так здорово! Как в кино.

– Да, – сказал Тэйлор на пассажирском сиденье, – нам наконец повезло. Самое время.

– Везения не существует.

– А как бы вы тогда это назвали?

– Добросовестная и методичная поисковая работа.

– Значит, это все-таки Дэн Чоут, – сказала Ханна. – Я всегда думала, что есть в нем что-то подозрительное.

– Нет, не думала. Цитирую: «Я училась в одном классе с Дэном Чоутом, но не могу себе представить, чтобы он был причастен к чему-нибудь такому». Это ведь тот самый человек, который всегда обращался к учителям «мэм» и «сэр», не забыла?

Ханна провела рукой по волосам и вытянулась на заднем сиденье, устраиваясь поудобнее.

– Ну, неважно. Самое главное – мы знаем, кто убийца, и сейчас мы едем надрать ему зад.

Я доел банан и положил кожуру в дверной карман. Потом завел машину и поехал, руководствуясь указаниями Тэйлора. Был час ночи, и на улицах, по которым мы ехали, было так же тихо, как и на Морроу-стрит. В отдельных домах еще горел свет в спальне или на шторах отражался свет от экрана телевизора, но в основном везде была темнота. Мы проехали парк с фигурным изображением бейсбольного мяча, школу, территория вокруг которой была столь же пустынна и безжизненна, как и нефтеперерабатывающий завод.

Кеннон-стрит располагалась на северо-восточной окраине города. Дэн Чоут жил в двухэтажном, обшитом вагонкой доме за забором-частоколом, в средней части улицы. Перед домом был небольшой ухоженный газон, сбоку располагался гараж на одну машину, росли цветы в горшках. Я замедлил ход, когда мы проезжали мимо, но не остановился. Свет нигде не горел. Чоут либо спал, либо его не было.

Через пятьдесят метров я повернул направо, припарковался и заглушил двигатель. Мы пешком вернулись к дому Чоута и направились прямо на крыльцо. Кеннон-стрит словно вымерла. Света не было ни в одном из соседних домов. Я сказал Ханне и Тэйлору спрятаться в темноте и приступил к работе с отмычками.

Через тридцать секунд мы вошли внутрь, закрыв за собой дверь. Тэйлор вынул из кобуры свой «глок». В его огромной ладони пистолет выглядел игрушечным. Что говорить, у него даже старый добрый «смит-вессон» выглядел бы игрушечным. Он хотел что-то сказать, но я приложил к губам указательный палец.

Несколько секунд мы просто стояли и прислушивались к звукам в доме. В одной из комнат тикали часы. В кухне шумел холодильник. На первом этаже никого не было. Судя по запаху, в доме была идеальная чистота, благодаря средствам с ароматами леса, морского бриза и апельсиновой рощи.

Я выставил вперед руку и пристально взглянул на Тэйлора. Ему потребовалась секунда, чтобы понять, чего я от него хочу. Он покачал головой. Я показал ему жест «давай», сжав и разжав пальцы, но он снова покачал головой. Тогда я одними губами сказал волшебное слово: Шеперд. Он бросил на меня испепеляющий взгляд и передал пистолет, повернув ко мне рукоятку.

Я указал на лестницу, и мы втроем направились вверх: сначала «глок», я, затем Тэйлор и Ханна замыкающей. Ближе к концу лестницы я наступил на скрипящую ступеньку. Звук был оглушительный, как взрыв.

Мы замерли. Никто ничего не говорил и даже не дышал. Вокруг нас замкнулась стена тишины. В любую секунду эта стена грозила обрушиться, если Дэн Чоут пробьет ее служебным револьвером и потребует от нас объяснений, какого черта мы делаем в его доме.

Но тишина только уплотнилась, и разрушил ее один-единственный тик часов. Время снова пошло, и мы вздохнули с облегчением. Я указал, на какую именно ступеньку нельзя наступать. На втором этаже было три комнаты: две спальни и ванная, все двери были открыты настежь. Через пять секунд все мои подозрения получили свое подтверждение.

Дэна Чоута в доме не было.

35

Мы зашли в большую спальню и включили свет. Постель была аккуратно заправлена, и все стояло на своих местах. Нигде не было валяющейся одежды или мусора. И Дэна Чоута тоже нигде не было.

Я отдал Тэйлору «глок», и он вернул его в кобуру.

– Ладно, Ханна, за работу. Я хочу знать все об этом парне.

Тэйлор недоуменно посмотрел на меня.

– Крайняя степень наблюдения, – сказал я, и выражение его лица сменилось на еще более озадаченное. – Тебе понравится, – добавил я. – У нее дар.

Я сел на кровать и приготовился смотреть. Ханна начала с комода: открыв верхний ящик, она внимательно осмотрела содержимое, вытащила оттуда футболку, понюхала ее и положила назад точно в том же виде, в каком достала. Тэйлор стоял в проеме, не зная, чем заняться. Он смотрел то на меня, то на Ханну и снова стал похож на маленького ребенка, оказавшегося в теле гиганта. Я похлопал рукой по свободному месту на кровати.

– Иди сюда, садись, Джулиан. В ногах правды нет.

– Джулиан? Правда, что ли?

– Так и не угадали, Уинтер? – отозвалась Ханна.

– Пока не угадал.

– Двести баксов мне подсказывают, что и не угадаете.

– Я буду рад получить твои деньги.

Я снова похлопал по кровати, и Тэйлор неохотно подошел и сел.

– Расскажи мне все, что тебе известно про Дэна Чоута.

– Если честно, я совсем немного о нем знаю.

– Ты можешь сказать, что он закрытый человек?

Тэйлор кивнул.

– Молчалив и вежлив?

Еще кивок.

– Всегда бодро здоровается?

Снова кивок.

– Он всегда рад помочь тебе, если у тебя неприятности?

Кивок.

– Мне он нравится все больше и больше.

– Это неправда.

– Лучше его у нас подозреваемого нет.

– Но это совсем не то, что нужно, – ответил Тэйлор. – Вы ведь не думаете, что он убийца, правильно?

– Давай послушаем, что нам скажет Ханна.

Я вытянулся на кровати, положив руки за голову и оперевшись о спинку. Ханна уже добралась до шкафа и исследовала форму Чоута. Всего было пять комплектов, что опять же было чересчур. За глаза было достаточно трех: один носишь, второй – в чистке, третий – про запас. Каждый комплект хранился в индивидуальном чехле для костюмов.

Также в шкафу нашлось десять пар одинаковых черных туфель – четыре в верхнем ряду, шесть в нижнем, и все они были вычищены до блеска. Снова перегиб. Конечно, такого количества обуви было мало, чтобы поставить его в один ряд с Имельдой Маркос, но достаточно, чтобы вызвать сомнения в его нормальности.

– Я закончила, – сказала Ханна.

– Проверь ванную.

Ханна ушла и буквально через минуту вернулась. Я сел на кровати и скрестил ноги.

– Расскажи мне про Дэна Чоута.

– Ну, для начала: он явно маменькин сынок – посмотрите на шторы и покрывало. Какой нормальный человек позволит такое у себя в спальне?

Она была права, шторы были ужасны – вычурные, с цветочным рисунком, розово-фиолетово-лиловые. Покрывало было похоже на безвкусную импрессионистскую мазню.

– Далее, – продолжала она, – у него поглажено нижнее белье. Нижнее! Футболки и джинсы тоже выглажены. Все в таком идеальном порядке, что даже страшно.

– Может, его мать еще жива, обстирывает и обглаживает его, – предположил я.

– Нет, мать умерла. И это была ее комната. Другого объяснения шторам нет. Даже такой конченый холостяк, как Чоут, не сделал бы такой выбор.

– Конченый холостяк?

Ханна притворно засмеялась.

– Не притворяйтесь простаком, Уинтер. Поэтому вы и отправили меня проверить ванную. Если бы у него когда-нибудь была девушка, в ванной или в спальне остались бы хоть какие-то следы. Но нет абсолютно ничего. Следовательно, конченый холостяк.

Я повернулся к Тэйлору:

– Признай, она хороша. Итак, что у нас есть? Белый мужчина, холостяк и маменькин сынок. Тихий и скромный. Всегда вежлив, всегда дружелюбен. И если у такого, как он, едет крыша и он совершает зверское убийство, все, кто его знает, качают головами, не веря своим ушам, и рассказывают репортерам, что они никак не ожидали, что он может сделать что-то подобное. Нет, сэр, кто угодно, только не он. Должен признаться, заочно его кандидатура мне очень нравится. Убедили! Пойдем разбудим судью и добудем ордер на его арест. – Я улыбнулся. – Предлагаю поиграть в игру. Каждый из вас должен привести довод в пользу того, что он не может быть убийцей. Тэйлор, ты первый.

– Почему я?

– Потому что сейчас Ханна на голову впереди тебя. И если ты не подтянешься, она вполне может стать новым руководителем отдела уголовного розыска.

Тэйлор закусил губу и впился глазами в ужасные шторы. Когда на них смотреть было больше невозможно, он уставился на свои руки. Затем опять на шторы и снова на руки. Потом он перестал кусать губу и усмехнулся.

– Ему столько же лет, сколько Ханне, а значит, он слишком молод.

– Хороший заход. Твоя очередь, Ханна.

Она прошлась взглядом по комнате и провела рукой по волосам. Ей не хотелось остаться побежденной Тэйлором, поэтому она думала изо всех сил. И я был этому рад – дружеское соперничество никогда не повредит.

– Он помешан на чистоте, – выдала она наконец. – В ванной ни пятнышка. Там такая чистота, что, скорее всего, уборку делали совсем недавно, в течение последних двадцати четырех часов. Плюс спальня. Кровать заправлена, все на своих местах. Если у тебя на повестке дня развлекуха и поджоги, ты уж точно не будешь беспокоиться о том, убрался ли ты в доме.

Я сделал кислую мину и покачал головой.

– Боюсь, Тэйлор выиграл этот раунд. Твои рассуждения отчасти справедливы. Но только ты руководствуешься логикой, которая подходит нормальному, адаптированному члену общества, а не серийному убийце. Другими словами, ты сравниваешь яблоко с апельсином. Лично я уверен, что серийный убийца очень даже может сходить кого-то убить, вернуться домой и сделать генеральную уборку. Если это часть ритуала, он так и сделает. Для тебя или для меня это полный нонсенс, но в данном случае нам важна логика серийного убийцы.

– Вы могли бы просто сказать, что я ошиблась.

– Так в этом-то все дело, что ты ошиблась вот на столечко, – сказал я, оставив маленькое пространство между большим и указательным пальцами. – Поджог – очень грязный способ убийства. Такой помешанный на чистоте человек выберет чистенький способ разделаться с жертвой. Удушение, например. Положил подушку на лицо или засунул голову в пластиковый пакет – и не нужно мараться о кровь.

– Теперь ваша очередь, Уинтер, – сказал Тэйлор. – Почему вы так уверены, что это не Чоут?

– Потому что если что-то уж слишком хорошо, чтобы быть правдой, значит, это слишком хорошо и неправда. Уж слишком все идеально получилось, и Чоута нам подали на тарелочке с голубой каемочкой. Убийца определенно кто-то другой.

Тэйлор вздохнул, встал и начал ходить. Он кусал губу, мотал головой и сосредоточенно думал. Затем остановился и посмотрел на меня.

– Я искренне думал, что Чоут сыграет. Теперь мы опять должны вернуться в исходную точку.

– Ты шутишь? Нет, мы не едем на хвосте у змеи. Наоборот, мы только что влезли по лестнице. Это лучшее, что с нами случилось за весь день. Ближе мы еще не подбирались.

Тэйлор и Ханна смотрели на меня так, как будто я говорил на древнем языке.

– Мыслите шире.

И без лишних слов я пошел к лестнице.

36

Когда мы вернулись в гостиницу, там было настолько тихо, что мне стало казаться, что я был единственным постояльцем. За исключением Ханны, других признаков жизни я в ней не заметил. Свет потолочных ламп отсвечивал на красно-белой плитке. Давным-давно умершие кинозвезды смотрели на нас со стен.

Тэйлор и Ханна еще в доме Дэна Чоута начали спорить и пререкаться. Они не замолкали всю дорогу, продолжали и сейчас. Пару раз они пытались вовлечь и меня, но вскоре оставили свои попытки, поняв, что я их попросту игнорирую. Было что-то почти комичное в том, как они стояли друг перед другом мысок к мыску. Тэйлор сантиметров на тридцать возвышался над Ханной, но она отстаивала свои позиции, уперев руки в бока и не сдавая ни пяди своей земли.

– Убийца сбит с толку.

Это их остановило. Они перестали смотреть друг на друга и повернулись ко мне.

– Большой вопрос – почему? Почему он счел нужным подарить нам этого вполне достоверного подозреваемого? И почему он струсил в последний момент? Все было идеально, все уже сидели на своих местах, и вот под самый конец такой облом.

Тэйлор и Ханна все еще смотрели на меня, не говоря ни слова, боясь сказать что-то не то.

– Что с вами? Вы же непрерывно говорили в машине, а теперь молчите?

Тишина.

– Давайте посмотрим на ситуацию с другого ракурса. Представьте, что вы убийца. Вы долгие годы планировали и в мельчайших деталях представляли, как все будет. Вы много раз продумывали каждую деталь, снова и снова проверяли, не осталось ли непродуманных моментов. В конце концов настал момент, когда все спланировано до мелочей и пришло время воплотить мечты в реальность. Но пока вы еще не пересекли черту, потому что обратного хода уже не будет. Вы уверены в том, что все пройдет гладко, но уверенность – это не знание. Поэтому вы еще немножко ждете, предвкушая действо и доводя себя до сумасшествия. И когда дольше ждать уже невозможно, вы переходите к делу.

Я подошел к стойке и нажал на звонок. Он звенел на ноте си, может, чуточку выше.

– Так, ребята, внимание. Итак, вчера вечером убийца наконец привел свой план в действие. Утром он, скорее всего, проснулся, ощущая себя властелином вселенной. Но уже вечером он с головой ушел в режим импровизации и совершает ошибки направо и налево.

– Совершает ошибки? – спросила Ханна.

– Отказываться от анонсированного шага было большой ошибкой, потому что это говорит о неуверенности, а неуверенность подразумевает слабость. Дэн Чоут – тоже ошибка, потому что если он думает, что я настолько туп, чтобы повестись на это, то это означает, что он сильно меня недооценивает. Вопрос: если этот парень миллион раз все просчитал, что же изменилось, почему он отказался от своего плана? Где та роковая переменная, которая вкралась в игру?

Ханна и Тэйлор посмотрели друг на друга, а затем на меня.

– Очень хорошо, – сказал я. – Эта переменная – я сам. Тот факт, что я присоединился к расследованию, и изменил весь ход процесса. Это заставило убийцу вернуться к начальному плану и полностью его изменить. И в процессе переоценки он понял, что славный полнометражный фильм снять не получится. Как-то он пронюхал про то, что мы ищем среди копов. Он понял, что мы будем искать среди собравшейся толпы, заметим, что его там нет, и таким образом вычислим основного подозреваемого.

Тэйлор кивнул.

– И тогда он подставляет Чоута, присутствует в толпе и отменяет второе убийство. Да, мне кажется это правдоподобным. Учитывая стресс, в котором он пребывает, ход неплох. Может, он точно знает, что мы ищем копа, а может, только подозревает. Он следит за нашими действиями и пришел к такому заключению. Если это так, ему нужно подтверждение, что мы охотимся за копом. И если мы клюнем на Чоута, он свое подтверждение получит.

– Значит, нужно не обращать внимания на Чоута, – заключила Ханна. – Тогда мы оставляем его в непонятках, и он начнет делать ошибки. Это очевидно.

Я снова нажал на звонок.

– Раз уж Ханна заговорила об этом, давайте перейдем к раунду номер два. Что случилось с Чоутом?

– Он в заложниках, – предположила Ханна.

– А в детстве ты мечтала о домашнем единороге.

– В каком смысле?

– Уинтер имеет в виду, что Чоут мертв, – объяснил Тэйлор и посмотрел на меня, чтобы удостовериться, правильно ли он меня понял. Я кивнул.

– Нет ни единого повода оставлять его в живых, но зато целая куча причин его убить. Если он мертв, нет риска, что он убежит и рассекретит убийцу. Во-вторых, труп легче в обслуживании, чем живое тело. Не нужно искать глубокий, темный подвал, чтобы прятать жертву, не нужно кормить ее. Ну, вы меня поняли.

И я в третий раз нажал на звонок, потому что мне нравился звук и производимый им эффект. Он возвращал внимание Ханны и Тэйлора ко мне.

– Итак, что мы будем делать дальше? Вариант один – ничего, как предложила Ханна. В таком случае возникает проблема: мы вводим убийцу в состояние сильного стресса. И вот он сидит и думает, думает, думает, как же ему нас обыграть, – до тех пор, пока не сойдет с ума. Чем больше стресса, тем более непредсказуемы его действия. Что хорошо, потому что, как сказала Ханна, начнутся ошибки. Но и плохо, потому что это может спровоцировать его на убийство раньше, чем он бы решился, находясь в более спокойном состоянии. Вы хотите вешать такой камень себе на шею?

Ханна и Тэйлор замотали головами.

– Альтернатива состоит в том, что мы подыграем ему. Мы пойдем и начнем всем рассказывать о том, что убийца – Чоут. Шериф Фортье и Шеперд снарядят тяжелую артиллерию, и в мгновение ока все кинутся на поиски Чоута. А мы тем временем сядем на обочину и будем высматривать, у кого самое самодовольное лицо.

– То есть что мы будем делать? – спросила Ханна, повторяя мой собственный вопрос.

– Переспим с этим. Завтра в восемь встречаемся в «Аполлоне» и за завтраком примем окончательное решение. То, что мы оставляем убийцу попотеть еще несколько часов, вряд ли сильно усугубит ситуацию. Мы все вымотаны, нам нужно поспать.

Когда я говорил про нас, я имел в виду себя, но Тэйлор и Ханна выглядели ничуть не менее уставшими, чем я. У себя в номере я налил себе в стакан «Гленморанжи», поставил Моцарта и открыл окно. Через занавески дул мягкий ветерок. Я зажег сигарету и присел на подоконник. Дверь номера была закрыта, и внешний мир перестал существовать. Музыка и виски помогали мне погрузиться в эту иллюзию. Иллюзию – потому что в любой момент мог зазвонить мобильный, и вся сказка испарилась бы. Полуночные звонки были само собой разумеющимися. Те, за кем я охотился, уважали время суток ничуть не больше, чем географические границы.

В комнате тихо звучала вторая часть моцартовского Первого (и единственного) концерта для кларнета с оркестром. Это было мое самое любимое произведение. Звук кларнета я нахожу самым одиноким звуком в мире. Покажите мне того, кого он не возьмет за душу, и я покажу вам того, у кого нет души.

Какое-то время я курил, пил виски, слушал самую красивую из написанных человеком музыку и старался стряхнуть с себя этот день. Мой мозг никогда не выключается. В лучшем случае я могу только перевести его на более низкие обороты. Мне всегда есть о чем думать, всегда есть ребус, который я должен решить.

Это музыкальное произведение – эталон. В западной музыке используется двенадцатинотная октава, и каким-то образом Моцарту удалось сделать из этих двенадцати нот композицию такой небесной красоты, что я вообще не понимаю, как она может существовать. Я изучал каждый отрезок этого произведения, анализировал каждую ноту, каждый такт и так и не смог понять, почему и как она воздействует. Единственный вывод, к которому я смог прийти, – есть вещи, которые находятся выше нашего понимания.

Но этот вывод не дает мне покоя, потому что оставляет меня в логическом тупике. Каждый вопрос имеет ответ, и каждый ребус имеет разгадку. Возможно, наступит день, когда меня осенит, кусочки наконец сложатся в картину и я закричу: «Эврика!»

Но опять же нужно быть осторожным со своими желаниями. Если начнешь понимать, в чем секрет волшебства, оно перестанет действовать, и ты останешься сидеть у разбитого корыта.

Дослушав до конца часть, я выключил лэптоп, снял ботинки и джинсы, выпил снотворное, запив его виски, и лег в постель. Я разглядывал тени на потолке, пока мои веки не потяжелели, а мысли не замедлились до приемлемой скорости. В какой-то момент я провалился в беспокойный сон.

37

Меня разбудили мои собственные мысли в самом начале шестого. Самая главная состояла в том, что я был косвенно ответственен за убийство Дэна Чоута. Проще говоря, если бы я не включился в это дело, Чоут был бы сейчас жив. Пусть конченый холостяк, пусть в плену у идеальной чистоты и собственной умершей матери, но все-таки живой.

Эта мысль была ложной от самого ее истока. Мы не можем нести ответственность за чужие действия. Если жену переклинивает и она из ружья стреляет в мужа, который ее бьет и пьет, кого тут винить? Мужа – за то, что напился? Производителя ружья? Джека Дэниела? Можно обвинять кого угодно, но суть в том, что это ее решение – взять ружье и нажать на курок. У нее в арсенале с десяток других способов разобраться с ситуацией, но выбор одного из них – на ее совести.

Я все это понимаю, и, как только взойдет солнце, я полностью проникнусь этой логикой. Но в пять утра между тем, что лезет в голову, и тем, во что ты свято веришь, лежит целая пропасть.

Какое-то время я продолжал лежать в постели, надеясь заснуть. Я слушал тиканье часов где-то до половины шестого, а потом решил оставить попытки. Спать хотелось просто жутко, но, судя по всему, заснуть мне было уже не суждено.

На туалетном столике стоял маленький чайник, а значит, можно было сделать кофе. Я включил лэптоп, поставил режим случайного воспроизведения треков и убавил громкость – на случай, если в гостинице все же кто-то жил. Первой песней оказалась «Every breath you take» группы «Police», любимая песня молодоженов и навязчивых типов. Сейчас я был один в темной комнате в предрассветный час, и в этих условиях я смог наконец расслышать тот зловещий смысл, который – я всегда знал – был у этой песни, но который я никак не мог уловить.

Чайник вскипел, я сделал кофе и положил в него три кусочка сахара, чтобы замаскировать вкус. Затем я сел на кровать и стал проверять почту. Треком номер два стала «Riders on the Storm» – старая атмосферная песня группы «Doors», ничуть не менее зловещая. В состоянии, в котором я сейчас пребывал, песни воспринимались как пророчества.

В письме от Олина Калани из Гонолулу были десятки приложенных файлов. Я попросил его прислать все, что было, и я все это получил. Фотографии, стенограммы допросов, отчеты о вскрытии и так далее.

Пресса окрестила насильника Клоуном-убийцей. Я терпеть не мог прозвища, потому что они создавались с единственной целью – привнести дух загадочности, а загадочность – это основание легенды. И когда появлялись прозвища, жестокости, совершенные этими ублюдками, оказывались в ореоле славы. Не успеешь оглянуться – про них уже выходят статьи в журналах, книги, телесериалы и даже фильмы. А ведь убийцы – отъявленные мерзавцы и чудовища. Их нужно запирать в темницах и выбрасывать ключи. А вместо этого они получают свет софитов и хоть и дурную, но славу. Это просто неправильно!

Жертвами убийцы становились только проститутки. Он пытался их изнасиловать, затем наносил ножевые удары и разрисовывал лица – красным рисовал ужасные, грубые улыбки, большие красные носы, черным закрашивал область вокруг глаз. Тела находили на аллеях или за мусорными контейнерами. Он даже не пытался их спрятать – ему нужно было, чтобы их нашли.

Мне сразу же бросилось в глаза то, насколько убогим существом был убийца. Ему нужно было внимание. Убийства – это его спектакль, его шоу. Он хотел, чтобы люди сидели и смотрели на него, чтобы говорили: «Вот это да, ты посмотри, что на этот раз сотворил Клоун-убийца!»

Также я отметил его крайне низкую самооценку.

Проститутки – самые легкие жертвы. Особенность их профессии такова, что им приходится идти с первым попавшимся человеком, не заботясь о своей безопасности, и из-за этого они становятся легкой добычей. Но внутри этой группы есть подгруппы с разной степенью риска. Труднее всего похитить женщину из дорогого эскорта. Если ты стоишь тысячи долларов в час, сутенер или мамочка наверняка озаботятся защитой собственных денег.

Этот убийца работал с полными противоположностями девушек из эскорта. Его жертвы брали сущие центы за то, чтобы отсосать у вас в машине или в парке. Они были бездомными и немолодыми. Их срок годности уже закончился. Следовательно, они становились легкой мишенью.

Сами по себе попытки изнасилования тоже говорят о низкой самооценке. Из отчетов о вскрытии было видно, что эта часть пытки заканчивалась быстро. Видимо, это злило и распаляло его, и он вымещал свою ярость на жертвах. Каждой он наносил не менее двадцати ножевых ударов – глубоких, энергичных, чтобы компенсировать свою неспособность сделать то, что ему на самом деле хотелось с ними сделать.

Тем временем Хендрикс пел «The wind cries Mary». Я зажег сигарету, закрыл глаза и стал все обдумывать. Я представил себе мужчину, которому не терпится, которого подгоняют ярость и ненависть к себе. И я видел маленького мальчика, чья жизнь превратилась в один сплошной кошмар из-за избиений и насилия, и единственным спасением из этого ада был идеальный мир, который показывали по ТВ.

Хендрикс затих, и на смену ему, словно четверо всадников, ворвались «Led Zeppelin». Даже в тихом исполнении эти четверо звучали так, как будто настал конец света. Я кликнул на письмо и стал набирать ответ.

Убийцей был белый мужчина в возрасте от двадцати до двадцати пяти, несостоявшийся актер или музыкант. Скорее всего, он всем и каждому рассказывал, что вскоре его ждут большой успех и мировая известность, что за ним гоняются звукозаписывающие компании, чтобы заключить с ним контракт и сделать из него звезду. Или что телекомпании ждут не дождутся снять его в следующем успешном сериале, или что его голливудский агент выбил для него роль в крутом блокбастере, который выйдет на экраны следующим летом. Горькая правда состояла в нескольких проваленных прослушиваниях и бледных появлениях на шоу талантов.

Его будет легко найти, потому что он всегда бывает среди толпы, когда находят труп. Он не сможет стоять в стороне, когда зрители видят его творение. Он должен своими глазами видеть реакцию публики. Ему нужны аплодисменты и ощущение собственной значимости, которое они ему приносят.

Чтобы поймать убийцу, Калани нужно исследовать данные видеосъемки с мест преступлений и вычленить из толпы плохого актера, которому с трудом удается скрывать свое искреннее восхищение этим представлением.

38

Я раскрыл шторы и выглянул из окна. Была половина седьмого, солнце уже всходило. Небо начинало светлеть в предвкушении главного события дня, превращаясь из черного в серо-фиолетовое. В небе не было ни облачка, а южный бриз открытого окна обещал еще один жаркий день.

«Аполлон» был еще закрыт, и на улице было так же безлюдно, как и вчера. Я закрыл окно и пошел в душ. Сначала я включил как можно более горячую воду, чтобы смыть с себя вчерашнюю грязь, а потом переключил ее на ледяную, чтобы разогнать усталость. Было бы здорово поспать еще несколько часов. В идеале – шесть.

К тому времени, когда я высушился и оделся, «Аполлон» открылся, неоновая ракета зажглась красно-синим и бороздила неведомые дали. Я был самым первым посетителем и сел на то же место у окна, что и вчера. Лори выглядела точно так же – та же косметика, те же улыбка и прическа. Ретроформа тоже не изменилась, только сегодняшняя была чистая и все еще пахла стиральным порошком.

– Ранняя вы пташка, – заметила она.

– Нервы не в порядке плюс бессонница.

– Вы и Фрэнк поняли бы друг друга, – улыбнулась она. – Это он там громыхает на кухне. Утром к нему лучше даже не подходить, он как медведь с больной головой. А я вот сплю как убитая. Как только голова касается подушки – все, меня нет ровно до той секунды, пока не прозвонит будильник. Кофе?

– Да, спасибо.

На кухне что-то упало с невероятным грохотом и кто-то начал смачно ругаться. Лори крикнула: «Оно у тебя под ногами, дорогой», Фрэнк еще немного поругался, чем вызвал улыбку Лори. Покачав головой, она начала наливать мне кофе.

– Давно ли умерла ваша сестра? – спросил я.

Лори застыла с кофейником в руках, но лишь на мгновение, а затем продолжила наливать кофе. Закончив, она выпрямилась. Улыбки на лице не было. Другого подтверждения мне было и не нужно. До настоящего момента я на девяносто девять процентов был уверен в том, что Ханна соврала мне про Паркинсона. Теперь я знал это совершенно точно.

– Сисси умерла почти год назад, – покачала она головой. – Не могу поверить, что уже год прошел. Я думаю о ней каждый день и очень скучаю. Она была моей маленькой сестренкой и всегда ей будет. Я ее любила. Я состарюсь, а она нет, это так несправедливо. Я была старше ее, я должна была ее защищать. Вы теряли кого-нибудь из близких?

– Да.

– То есть вы понимаете, о чем я говорю?

Я кивнул, потому что понимал ее, хоть и не проходил через такой же опыт. Я сталкиваюсь со смертью изо дня в день, и невозможно остаться в стороне и не принять внутрь все это горе. Но, если честно, я не пролил ни одной слезы ни по отцу, ни по матери.

– А что случилось с Сисси?

– Рак груди. Она прошла химиотерапию и была уверена, что излечилась, но рак – хитрая болезнь. Он вернулся с удвоенной силой и разлетелся по всему организму, как пожар. Сисси ничего не могла сделать. И никто из нас ничем не мог ей помочь, мы только смотрели, как она умирает.

Лори вытерла глаза, размазывая тушь.

– А Ханна как перенесла ее смерть?

– Она была ангелом. Она ухаживала за матерью до последнего дня и параллельно успевала работать в гостинице.

– Я так понимаю, отца у Ханны нет.

Лори покачала головой.

– Он испарился, когда Ханна еще в памперсах ходила. Полное ничтожество, сукин сын.

– В гостинице не видно, чтобы кто-то жил.

– Там то густо, то пусто. Так было всегда. Пару недель назад она была забита, свободных номеров не было совсем. На этой неделе нет никого. Но это и не плохо. Ханна может хоть чуть-чуть передохнуть.

– Она ведь одна всем заправляет, да?

Лори кивнула.

– Мы с Фрэнком стараемся помогать, но у нас столько дел с рестораном, что да, по большому счету она сама со всем справляется. Я сто раз ей говорила нанять кого-нибудь, но она не хочет даже слышать. Как будто наказывает себя, винит себя в смерти матери.

Лори вздохнула и взяла себя в руки, дав понять, что разговор окончен. Она поставила кофейник на стол и вытащила из кармана фартука блокнот и карандаш.

– Что будете есть?

– Омлет с ветчиной, если можно. – Я улыбнулся и так энергично хлопнул в ладоши, что Лори подпрыгнула. – Ну что, вы готовы к утреннему часу пик?

– Шутите, да? Вы видели, что было вчера. Я вообще не знаю, зачем мы открылись. Я, конечно, ничему не удивляюсь. Люди боятся, и это естественно. Я тоже боюсь. Меня до полусмерти пугает мысль о том, что по улицам ходит убийца.

– Люди же все равно должны есть, Лори. К тому же Сэм Гэллоуэй уже вчерашние новости. Ночной сон обычно способствует восстановлению рационального мышления и обычного порядка вещей.

– А вы, видимо, из тех людей, у кого стакан всегда наполовину полон.

– Абсолютно.

Лори засмеялась и поспешила за стойку. Она прокричала Фрэнку мой заказ, и он своим прежним пресыщенным голосом ответил, что «исполнит его с удовольствием». Этот диалог за многие годы был проигран сотни тысяч раз и был отрепетирован до блеска. Я опустил в кофе два кусочка сахара и сделал глоток. Затем я достал мобильный и сделал два звонка. Сначала Тэйлору, потому что теоретически ему было ехать дольше, а затем Ханне, потому что ей нужно было всего лишь перейти через улицу. Сказал я им одно и то же: «Завтрак уже несут».

39

Я только начал есть, когда вошла Ханна. Увидев меня, она улыбнулась, ее глаза заблестели, и следы стресса, беспокойства и возраста тут же исчезли с ее лица. Сегодня на ней была футболка с группой «Марш смерти». Еще одно название, о котором я никогда не слышал. На моей футболке был Леннон. Она плюхнулась на сиденье напротив.

Между тем ресторан понемногу заполнялся. Трое полицейских в желтой униформе сидели за столиком напротив кассы, мужчина в красной рубашке за дальним столиком зарылся с головой в утреннюю газету.

– Привет, Ханна, – выкрикнула Лори из-за стойки. – Тебе как обычно?

– Да, спасибо, тетя Лори.

Лори прокричала заказ Фрэнку, и он выдал реплику про удовольствие плоским комичным голосом. Затем она подошла с кофейником и наполнила наши с Ханной чашки. Они перекинулись несколькими фразами, и Лори вернулась за стойку.

– Скажи мне, как зовут Тэйлора.

– И зачем мне это надо?

– Я все равно узнаю, и тогда тебе придется обеднеть на двести долларов.

– Нет, Уинтер, – улыбнулась она и замотала головой, – ничего вы не узнаете, и я только разбогатею.

– Я тебе сейчас готов дать еще сотню, если скажешь.

Ханна сложила на лбу пальцы в виде буквы Л, что должно было обозначать «лузер».

– Ладно, если ты так в этом уверена, давай увеличим ставку до четырехсот.

– Давайте.

Она ни секунды не колебалась, и это меня беспокоило. Тэйлор нигде не раскрывал свое имя. Если бы кто-то его знал, то знал бы уже и я. Тэйлор вел себя так, будто его имя было государственной тайной, и, кроме него и его родителей, ни один человек в мире этого не знал. Судя по всему, Ханна имя знала. Если бы не знала, то не согласилась бы с таким энтузиазмом на мое предложение.

Колокольчик над дверью зазвенел, и появился Тэйлор. Он поздоровался, и Ханна подвинулась, чтобы освободить для него место. Лори крикнула «привет» и принесла ему пепси. С момента прихода Ханны прошло ровно пять минут. Я выглянул из окна – черный седан с маркировкой шерифского управления стоял перед гостиницей. Я был уверен, что это тот же седан, на котором мы ездили вчера.

– Что-нибудь хотите мне рассказать, ребята? – спросил я.

– Мы не знаем, о чем речь, – сказал Тэйлор.

– Мы? – сказал я многозначительно.

Ханна толкнула Тэйлора в бок.

– Идиот, – зашипела она.

У Тэйлора было лицо виноватого ребенка. Он выглядел таким жалким, что я почти что начал его жалеть.

– Не ругай его, – сказал я Ханне. – Я все понял еще до вашего прихода.

– Как?

– Ну, во-первых, имя Тэйлора. Ты ведь его знаешь, так?

Она кивнула.

– Потом то, как вы вчера препирались – точно так же ведут себя глубоко женатые люди. А если птица крякает, вполне вероятно, что это утка. Далее – одежда Тэйлора. Вчера я отправил его переодеться, и он вернулся, как один из «людей в черном». Мог бы тогда уж оставаться в форме. А сегодня он одет в повседневную одежду – джинсы, серая футболка, кроссовки. Эта одежда хранится у тебя, потому что ты не хочешь, чтобы он был похож на копа, когда он не на работе, так ведь?

Она снова кивнула.

– С патрульной машиной вышло мило. Вчера, когда я ушел в свой номер, Тэйлор убрал машину за угол, чтобы мне ее не было видно из окна. А прежде чем войти сюда сегодня, он вышел с черного хода, сел в машину и припарковал ее здесь.

Я сделал глоток кофе.

– Ну, и когда ждать приглашения на свадьбу?

– Мы не афишируем наши отношения, – сказала Ханна. – Сейчас, конечно, не пятидесятые, но мы в Северной Луизиане. Есть люди, которые их не одобрят.

– Ты не тот человек, который будет беспокоиться из-за чужого мнения.

– А вы не тот человек, у которого есть бизнес в маленьком южном городе. Бывают ситуации, когда нужно играть по правилам. Мне это не нравится, но я не собираюсь отрезать нос себе назло.

– И насколько у вас все серьезно?

– Настолько, что Тэйлор встал на одно колено.

– Как романтично. Я так понимаю, ты сказала «да».

– Конечно, я сказала «да». Я же не дура. Он лучший человек из всех, кого я знаю.

– Ребята, я вообще-то тоже тут сижу, – сказал Тэйлор. Щеки у него покраснели так сильно, как никогда. Это было очаровательно.

Лори принесла две тарелки. На одной было шесть черничных блинов для Ханны, а на другой – десять обычных блинов, стейк и омлет для Тэйлора. Тарелки за всей этой едой даже не было видно.

– Приятного аппетита, – сказала она и пошла подливать кофе посетителям за другими столиками. Какое-то время мы ели в тишине. Я закончил первым и выпил еще немного кофе.

– Предположу, что у вас план на три года.

– О чем речь?

– Я знаю, что твоя мама умерла, Ханна.

Сначала мне показалось, что она будет отрицать. Но она не стала. Она просто посмотрела на меня своими большими усталыми глазами и еле заметно кивнула.

– Также я знаю, что ты не осталась бы работать в гостинице без крайне веской причины. Причина номер один – тебе нужны деньги. Ты, конечно, получишь что-то от продажи гостиницы, но этого будет недостаточно для начала новой жизни. Он, – и тут я кивнул на Тэйлора, – причина номер два. По какой-то причине он хочет работать в полиции, но ему нужно набраться опыта, так что вам необходимо еще какое-то время провести в городе.

– Вы нас разгадали, так?

– Это моя работа. Ну и куда вы собираетесь?

– Сан-Франциско, – сказал Тэйлор.

– Хороший город, особенно если вы любите туманы. И у них там убийств больше чем достаточно, так что тебе будет чем заняться. – И я снова повернулся к Ханне: – А ты что там будешь делать?

– Начну интернет-бизнес. Буду дешево покупать вещи и продавать с наценкой. Абсолютно все – одежду, обувь, электротовары, что только можно. Я знаю одно – больше я не вымою ни одного унитаза.

– Вот она, американская мечта двадцать первого века.

– В нее надо верить.

– И какова же заветная цифра? Сколько вам нужно, чтобы реализовать план побега?

– Полмиллиона.

Ханна сказала это, ни минуты не раздумывая. Она так много времени провела над сметой, что могла бы рассказать ее наизусть.

– За сколько ты сможешь продать гостиницу?

– Ее оценили в треть миллиона.

– А сколько вы скопили?

Ханна посмотрела на Тэйлора и перевела взгляд на меня.

– А вам зачем нужно это знать?

– Хорошо, можешь не отвечать, – сказал я ей и пару секунд подумал. – Ты сколько-то получила в наследство от мамы, и план побега разработан не вчера. Значит, у тебя где-то семьдесят тысяч. Похоже на правду?

Ханна ничего не сказала, но, судя по ее выражению лица, я попал в точку.

– Если вы, ребята, не возражаете, я бы хотел внести изменения в наше пари. Если я не узнаю имя Тэйлора, я плачу вам сто тысяч. Они вам помогут добраться до вашей волшебной цифры.

Ханна стала было что-то говорить, но я выставил руку и остановил ее.

– Также я замолвлю словечко за Тэйлора в полицейском управлении Сан-Франциско. Я как-то им помог, так что они у меня в долгу.

– Вы можете себе позволить проспорить сотню тысяч?

– Во-первых, я не проспорю. Во-вторых, это будут не мои деньги, а Джаспера Моргана. С моей точки зрения, это достойная расходная статья для рабочих издержек. А в-третьих, даже если по какой-то причине Джаспер откажется платить и каким-то чудом я проиграю спор, я смогу позволить себе принять удар на себя.

– Это какой-то нонсенс, учитывая, что вы работаете в правоохранительных органах. Тэйлору еле-еле хватает денег, чтобы выплачивать кредит на машину.

– Я поигрываю на фондовой бирже.

– Ну, раз вы можете позволить себе отдать сто тысяч, у вас неплохо получается.

Я пожал плечами и изо всех сил постарался выглядеть не слишком самодовольно.

– Да, немного получается. Но это неважно. Я не собираюсь проигрывать.

Тэйлор покачал головой.

– Может, вы и можете себе позволить потерять сто тысяч, Уинтер, но мы-то уж точно нет.

– Вся прелесть этого пари в том, что вам и не придется. Если я угадаю твое имя, вы мне платите доллар. Это вы ведь можете себе позволить? Всего один доллар с маленьким портретом Джорджа Вашингтона?

И Тэйлор, и Ханна смотрели на меня так, как будто пытались изо всех сил понять, в чем подвох.

– Так, давайте еще раз, – наконец сказала Ханна. – Если мы выигрываем, вы платите нам сто тысяч. Если мы проигрываем, мы платим вам доллар.

– И я помогу Тэйлору получить работу в полицейском управлении Сан-Франциско. Не забывайте об этом.

Тэйлор и Ханна повернулись друг к другу и начали обсуждать мое предложение. Они говорили на своем птичьем языке с множеством жестов и переходами на шепот. Я выхватывал по слову, но они с тем же успехом могли бы говорить на суахили. Наконец и Тэйлор, и Ханна кивнули и повернулись ко мне.

– И нет никакого подвоха? – спросила она.

– Никакого, – заверил ее я.

– Хорошо, по рукам.

Первой я протянул руку Ханне. Ее ладонь была маленькая, с огрубевшей кожей после многих часов работы в гостинице. У Тэйлора кожа была мягче, как и рукопожатие.

– Отлично, – сказал я. – Вернемся к делу. Итак, держим язык за зубами, никому ни слова про Дэна Чоута, пусть убийца помучается из-за неизвестности.

– А если мы спровоцируем его на убийство? – спросил Тэйлор.

– То я возьму его на себя, раз уж принял такое решение. Вы оба ни при чем. Просто иногда приходится рисковать. Сейчас как раз такой момент.

Ханна и Тэйлор неуверенно кивнули.

– Ханна, у тебя сегодня выходной, отдохнешь от мытья унитазов и перестилания постелей, поработаешь со мной и Тэйлором. Три головы лучше, чем одна.

– А как же гостиница?

– Кроме меня, там никого нет, а я переживу, если мне не заправят постель и не обыщут вещи.

Я улыбнулся Ханне и получил в ответ солнечную, ослепительную улыбку.

– Нам нужно найти место, где был убит Сэм Гэллоуэй. Это приоритет номер один. Я по-прежнему ставлю на старый завод.

– Но мы же были там вчера вечером, – сказал Тэйлор. – И ничего не нашли. Шеперд тоже посылал туда людей, и они тоже ничего не нашли.

– Там огромная территория. Судя по картам и по тому, что я увидел вчера, там не меньше пятидесяти квадратных километров, восемь с востока на запад и четыре с половиной с севера на юг. Это как иголку в стоге сена искать. Мы почти наверняка что-то пропустили.

– Или там просто ничего нет.

– Есть. Замок недавно смазывали. Кому нужно смазывать старый замок на заброшенном заводе? Если его патрулирует охранное агентство, то они, увидев ржавчину, поедут и купят новый. Но здесь кто-то побеспокоился, поехал, купил бутылочку масла и смазал замок. И этот кто-то – наш убийца. Больше некому.

Тэйлор медленно водил головой из стороны в сторону.

– То есть все ваши подозрения основаны на замке?

– Это не подозрения, а факты. И замок – это только одна из составляющих. Ты видел, как легко вчера открылись ворота. Колеса тоже кто-то смазал. Поверь мне, никому это не нужно, Тэйлор, на целом свете. Наш убийца хотел попасть внутрь быстро и беззвучно. Он не хотел, чтобы ворота скрипели, поэтому он смазал замок и колеса.

– Но зачем? Это место – в пустыне. Никто бы и не услышал.

– А это как раз третья составляющая. Он всегда перестраховывается, все делает с большим запасом. Вспомни – он похитил бомжа и заставил его поджечь Сэма Гэллоуэя, чтобы ему не пришлось мараться в бензине и всем остальном. Сколько лет назад закрылся завод?

– Не меньше двадцати лет. Это было уже после моего рождения, но не на много лет.

– Отлично. Значит, должны еще жить люди, которые там работали. Вы знаете кого-нибудь?

Оба задумчиво нахмурились и покачали головами.

– Тетя Лори, – крикнула Ханна. – Можно тебя на секунду?

– Конечно, милая.

Лори подошла и принесла с собой ароматное облако духов и кофе. Без лишних слов она наполнила наши чашки до краев.

– Чем я могу помочь, дорогая?

– Ты знаешь кого-нибудь, кто работал на старом заводе?

Лори прижала пальцы к губам и выдохнула, затем втянула щеки и медленно покачала головой.

– Прости, ничем не помогу. Завод закрыт так давно, и все, кто приходит мне на ум, уже умерли.

– Может, Фрэнк кого-то знает? – спросил я.

– Может. Пойду позову его.

– Не надо, мне как раз нужно размять ноги.

Я направился к стойке, обошел ее и посмотрел в дверной проем. Маленькая кухня сияла чистотой, нигде не было ни пятнышка. Белый фарфор и поверхности из нержавеющей стали сверкали под ярким светом. Я даже вспомнил типичную комнату для вскрытий. Только здесь пахло на порядок лучше. Из маленького радио тихо доносилась какая-то песня в стиле кантри. Фрэнк стоял у раковины и чистил сковороду. Он был довольно крупный, лысый, с красным лицом. И он явно любил готовить.

– Фрэнк, – окликнул его я. – Можно вас на минутку?

– Конечно.

Он вытер руки и подошел. Я представился, и мы пожали друг другу руки через дверной проем.

– Чем могу помочь?

– Вы знаете кого-нибудь, кто раньше работал на нефтеперерабатывающем заводе?

Он медленно покачал головой.

– К сожалению…

– Вы уверены? Совсем никого?

– Никого не могу вспомнить.

– Понятно. Спасибо!

Я почти уже вернулся за стол, как Фрэнк выкрикнул:

– Эй, Лори, а Элрой Мастерс еще жив?

– Насколько я знаю, да, – ответила она и кивнула. – Да, он работал на заводе. Ему сейчас должно быть уже за восемьдесят.

40

Элрой Мастерс жил на Хортон-стрит, на южной окраине города. В выцветшем полосатом халате и шлепанцах, он открыл дверь и подозрительно оглядел нас троих, переводя взгляд слева направо, как будто в лупу рассматривал строчку из книги.

– Иеговы что-то зачастили последнее время, – наконец вымолвил он.

– Мы не свидетели Иеговы, мистер Мастерс, – ответила Ханна.

Элрой взглянул на нее так, как будто в последний раз видел женщину много лет назад. Или впервые увидел множественный пирсинг, гвоздик в носу и футболку с «Маршем смерти».

– Неважно. Какую бы религию вы ни продавали, мне она не нужна. Я дожил до сего дня без Иисуса в сердце и уж как-нибудь дотяну оставшиеся мне годы без его вмешательства.

Я засмеялся.

– Удивительно, что вас здесь с такими речами молния не ударила.

– Что же вы тогда продаете, если не религию? – сощурил он глаза на меня.

Тэйлор достал жетон.

– Шерифское управление.

Элрой поднял руки вверх.

– Ладно, ладно, сдаюсь. Это я убил Кеннеди. Странно, что вы так долго меня искали.

Я опять засмеялся. Мне нравился этот старикан. Ему было хорошо за восемьдесят, но держался он феноменально. Он отлично соображал, голубые глаза еще горели юношеским огнем. Его кожа загорела даже больше, чем у Джаспера Моргана, и была похожа на крокодилью. Складывалось впечатление, что вселенная закидала его всем, чем могла, но он умудрился остаться победителем.

– Нам нужна ваша помощь в одном расследовании. Могли бы мы войти?

– Конечно. Проходите. Не сказать, чтобы у меня каждая минута была расписана.

Он развернулся, и мы прошли за ним по коридору. У него была пружинящая походка, и передвигался он так, как будто был на пару десятилетий младше. Мы оказались в маленькой гостиной, в которой не было ремонта с восьмидесятых годов. Грязные выцветшие обои отслаивались по краям. В доме пахло обедами из микроволновки, и его давно нужно было проветрить.

Элрой сел в единственное кресло и жестом указал нам на диван, на котором помещалось только двое. Тэйлор и Ханна сели, а я подвинул журнальный столик к креслу Элроя и поставил на него лэптоп. В дверном проеме появилась пожилая женщина. Она могла быть старше Элроя, а могла быть и младше. Сказать точно было невозможно. Ее движения были скованны, она двигалась как люди, больные артритом.

– Ты почему не сказал, что у нас гости, Элрой?

Она поглубже запахнула свой домашний халат и пригладила седые волосы.

– Вы должны извинить моего мужа, он совершенно не воспитан. Меня, кстати, зовут Ронда. Вам принести что-то из напитков?

– Кофе и два кусочка сахара, пожалуйста, – ответил я.

– Мне то же самое, спасибо, – сказала Ханна.

Тэйлор отказался, и Ронда ушла на кухню.

– Итак, чем я могу помочь? – спросил Элрой.

– Вы работали на старом заводе.

– Десять лет, пока он не закрылся.

– Кем вы работали?

– Я работал в охране.

– То есть вы должны хорошо знать территорию.

– Каждый сантиметр как свои пять пальцев.

Я хотел было обрадоваться, но не смог. Двадцать лет – огромный срок, и память – не камень, а, скорее, нечто текучее, особенно в таком преклонном возрасте. И мы то и дело заполняем провалы в памяти ложными воспоминаниями. Вы могли бы поклясться, что ковер в родительском доме был синий, а на самом деле он коричневый. И стейк в ваш двадцать первый день рождения был не стейком, а бараниной.

И меня это свойство не миновало. Мои детские воспоминания были искажены действиями отца. Я уверен, все было не так плохо, как я помню, но некоторые события затмили собой все.

Лэптоп наконец загрузился, я поставил на воспроизведение видео с Сэмом Гэллоуэйем, остановил запись на кадре, где было лучше всего видно помещение, и повернул монитор к Элрою.

– Посмотрите. Может ли это место находиться на заводе?

Элрой вытащил из кармана очки для чтения и долгое время смотрел на экран. Насмотревшись, он откинулся в кресло, которое заскрипело под его весом. Ткнув костлявым пальцем в сторону экрана, он сказал:

– Это Сэм Гэллоуэй.

Я кивнул.

– Я слышал, что его убили.

Я снова кивнул.

– Ну, так вы скажете мне, что случилось, или я должен догадываться?

– Его облили бензином и подожгли.

Элрой резко вдохнул через зубы и выдохнул, качая головой.

– Адская смерть.

– Вы так говорите, как будто знаете, как это.

– Вьетнам, – сказал он так, как будто мы должны были сразу все понять. – Раз увидишь, как работают с напалмом, и больше не забудешь. А запах. Господи, его тоже никогда не забыть.

– Но вы были старше призывного возраста.

– Я при первой возможности записался в морскую пехоту и служил там, пока меня не попросили. Заслужил бронзовую звезду и сержантские нашивки на свою голову.

Он засучил рукав и обнажил костлявую стариковскую руку. На левом бицепсе был изображен орел с надписью «Semper Fi»[2] на свитке. Татуировка выцвела и растянулась, но в исполнении безошибочно угадывалось восточное влияние. Вошла Ронда с двумя чашками кофе. Она причесала волосы и надела выцветшее серое платье, которое раньше, вероятно, было белым.

– У него осталась семья? – спросил Элрой.

– Жена и трое детей.

– Кошмар. А что он натворил?

– По нашей информации, ничего.

Элрой покачал головой.

– Такое никто не будет делать без крайне серьезной причины.

– У нас пока нет информации, но я с вами согласен. Чтобы сжечь человека заживо, нужна очень веская причина.

Он кивнул на экран.

– Это может быть и на заводе, но ничего определенного я вам сказать не могу. Я знаю, это не то, что вы хотели от меня услышать.

Я сник, хоть и предусматривал такой результат. Шансов на успех было слишком мало.

– Я так понимаю, у вас есть доступ на завод? – спросил Элрой. – Если мы проедемся по территории, может, я что и вспомню.

То, как он это сказал, заставило меня задуматься над тем, что же он видел на экране. Его вопросы звучали вроде бы невинно, но они такими не являлись. У него был какой-то план, который я не мог разгадать. Вероятность успеха была пятьдесят на пятьдесят, но попробовать стоило.

– Да, доступ есть.

41

Через пятнадцать минут мы уже ехали в южном направлении. Элрой сидел на пассажирском сиденье, а Тэйлор втиснулся на заднее позади меня. Мне пришлось придвинуть свое сиденье и практически вжаться в руль, но Тэйлору все равно места было в обрез. Ханна сидела с ним рядом, положив руку на сиденье. Украдкой их руки касались друг друга. Она улыбалась и смотрела в окно, словно пленник, которого только что отпустили на волю.

Элрой не закрывал рот всю дорогу до завода, рассказывая одну за другой разные истории – смешные, грубые, грустные. Он и сам улыбался, ему явно было хорошо, и я уже начал подозревать, что на самом деле ему просто захотелось выбраться из дома и из-под каблука Ронды. Прогулка в полицейской машине по дороге памяти отлично разнообразила монотонный ход его жизни, каждый день которой был похож на предыдущий: ужин перед телевизором, споры по поводу того, какой канал смотреть, и регулярный просмотр некрологов в поисках знакомых имен.

Перед нами постепенно открывался вид на завод, хитросплетением высоких металлоконструкций выплывавший из утренней дымки. Они потускнели со временем, но яркие лучи солнца еще заставляли их сиять. Что-то инопланетное было в этом виде.

По мере приближения расплывчатые контуры стали более четкими и узнаваемыми: огромные хранилища, дистилляционные установки, ремонтные депо, административные блоки. Казалось, что в расположении построек не было никакой логики – как будто какой-то гигант сбросил их с большой высоты, и они так и остались лежать. Но такое впечатление обманчиво – в устройстве этого огромного механизма не было ничего случайного. Было время, когда этот комплекс функционировал, был единым механизмом, дышал, и каждая его часть была связана с остальными. Элрой молчал и смотрел в окно, затерявшись в воспоминаниях.

– Какая громадина, да? Я и забыл уже, какой он большой.

– Громадина, – согласился я.

– Я удивлен, что они до сих пор не сровняли его с землей.

– А какой смысл? Земля ничего не стоит. Ее не засеешь, да и расположена она не на той стороне шоссе, чтобы ей могли заинтересоваться застройщики. Плюс не все так просто с экологической точки зрения. Думаю, и через тысячу лет этот завод все еще будет стоять. Какая-то часть сровняется с землей, но какие-то сооружения точно останутся, и по ним даже можно будет догадаться, что это был за завод. Если человечество все еще будет существовать, здесь будут работать историки и археологи, место признают объектом государственного интереса. Появятся исследования на предмет глупости общества, которое настолько зависело от нефти, что чуть не вымерло.

Элрой взглянул на меня и засмеялся.

– Скажете тоже! Я знаю одно – свою машину я никому не отдам. Да и вообще – меня тут через тысячу лет не будет, поэтому не о чем и волноваться.

Я остановился перед воротами и вылез из машины. Было начало одиннадцатого, жара была на подходе. С севера дул легкий бриз, в воздухе пахло пережженным песком и выхлопными газами от шоссе. Я как можно плотнее прижал солнцезащитные очки к переносице и постоял какое-то время, направив взгляд на восток. Солнце пока еще было тусклым желтым шаром, пробивавшимся сквозь дымку и только набиравшим яркость.

Замок открылся так же просто, как и вчера. Смазанные маслом части подчинялись каждому движению отмычки. На участке, с которого я вчера стер пыль, были новые следы колес, указывающие на то, что кто-то здесь был после нашего ухода. Убийца? Если это был он, то куда же он поехал, оказавшись по другую сторону ворот? А вдруг он был на территории, когда мы уезжали? В этом случае возникал вопрос, где именно он был.

Я снял цепь, открыл ворота, легко открывавшиеся благодаря смазанным колесам, вернулся в машину и въехал на территорию. Мы проехали будку со шлагбаумом и остановились на Т-образном перекрестке.

– Направо или налево? – спросил я Элроя.

– Налево.

Хоть он и не был здесь двадцать лет, дорогу он показывал так, будто прошел день или два. Первое, куда мы приехали, было ремонтное депо, скрытое в тени хранилищ в восточной части территории. Я оставил машину у железнодорожных путей, и мы вчетвером вышли из машины.

Элрой смотрел на огромные танкеры и изумленно качал головой.

– Ощущение, что все было только вчера. Все-таки время – такая дрянь! Подкрадывается сзади, незаметно так, и откусывает огромный кусок задницы.

Мы подошли к навесу, и я опустился на колени, чтобы рассмотреть следы у входной двери. Ветер намел достаточно пыли, которая лежала рябью. Никаких посторонних следов не было. Замок был тугим и поддавался с большим трудом. Чтобы открыть дверь, нужно было браться за старые петли. Было очевидно, что в последний раз этим помещением пользовались очень давно. Где-то двадцать лет назад.

Внутри было мрачно и серо. Каждая поверхность была покрыта толстым слоем пыли, и солнечный свет практически не проникал сквозь грязные окна. На полу сплошь и рядом валялись мышиные и крысиные испражнения. У нас было два больших, мощных полицейских фонаря: один – у меня, второй – у Тэйлора. Ударив таким фонарем по голове, можно было вырубить человека. А если ударить сильно, то можно и убить.

Мы погоняли солнечных зайчиков по всему помещению. У одной стены на полках стояли большие банки с краской. Рядом были аккуратно составлены лестницы, леса и противопыльные чехлы. На стеллажах у другой стены хранились ящики с инструментами. Они были рассортированы по типу и размеру – молотки, разводные ключи, отвертки, гаечные ключи.

Я снова опустился на колени и стер пыль, чтобы рассмотреть бетонную поверхность. Невозможно было определить, одни и те же строители заливали пол здесь и на видео с пожаром или нет, но это было не исключено.

– Куда дальше? – спросил я Элроя.

Дальше мы поехали в другое ремонтное депо, на этот раз на западном краю завода. Та же самая картина – туда много лет не ступала нога человека. Мы вышли, я закурил и протянул пачку всем присутствующим. Элрой заколебался. Он смотрел на нее с большим желанием, но все-таки покачал головой в знак отказа. Согласилась в итоге только Ханна. Тэйлор неодобрительно взглянул на нее. Судя по всему, по этому поводу велась война, и Тэйлор пока проигрывал.

Я затянулся и снова взглянул на восток. Дымки оставалось совсем немного, на небе не было ни единого облачка, голубизна была везде, насколько хватало глаз. Какое-то время я просто стоял, курил, обдумывал происходящее, стараясь пробраться в мозг человека, любившего смотреть на сгорающую жертву.

– Он вряд ли пошел бы на периметр, так как он слишком хорошо просматривается. Завод – это лабиринт, и ему нужно держаться как можно ближе к середине, потому что здесь его найти гораздо сложнее.

Элрой кивал так, как будто был полностью согласен.

– Да, есть на примете пара мест.

C первыми двумя мы промахнулись. Но в третьем картина была другая.

42

Первым делом я увидел машину – белый маленький «ниссан», дешевый в эксплуатации и страховке. Внутри него было идеально чисто, на зеркале заднего вида болтался освежитель воздуха.

Далее мое внимание привлекли следы от покрышек. Они были идентичны нашим следам, что само по себе еще ни о чем не говорило. Вчера здесь весь день каталась полиция, да и мы тоже. У многих машин одинаковые покрышки.

Но следы подходили вплотную к ржавой стальной двери, и следы были не единичными. Насколько я мог судить, кто-то приезжал и возвращался как минимум четыре раза, каждый раз останавливаясь на одном и том же месте.

Когда я заметил эту маленькую деталь, у меня волосы на загривке зашевелились. Мы находились в самом конце тупика, места здесь было достаточно, чтобы четыре машины встали в ряд. Я мог поверить, что две машины могут подъехать и припарковаться на одном и том же месте, но не четыре же!

Необходимость вставать каждый раз на одно место может быть продиктована только необходимостью подъехать как можно ближе к двери. А она может быть чрезвычайно острой, если в наличии есть бомж, который не в восторге от того, что его вырубили, засунули в багажник и привезли сюда.

Трехэтажное здание справа когда-то служило офисом. Слева была высокая кирпичная стена, которая могла быть чем угодно. Она была длинной, и в нее-то и упирался тупик. На уровне третьего этажа было несколько окон, а снизу – ржавая дверь.

Слой пыли перед дверью был нарушен, и рассмотреть чьи-либо следы не представлялось возможным. Может, здесь был только один человек, а может, и трое. Никто, кроме меня, не обратил внимания на следы от покрышек, а даже если и обратили, значимости не придали. Все столпились вокруг машины так, как будто это был святой Грааль.

Замок на стальной двери был смазан совсем недавно и легко поддался отмычке. Дверь открылась без единого скрипа. Изнутри вырвался удушающий и всепоглощающий запах протухшего мяса, способный сбить с ног.

– Подойдите сюда, – выкрикнул я.

Троица отклеилась от «ниссана» и поспешили ко мне. Ханна подбежала первой, сразу за ней Тэйлор.

– Господи, – прошептала она, сморщив нос. – Это не есть хорошо.

– Ждите здесь, – сказал Тэйлор Ханне и Элрою. – Если это место преступления, его обстановку нельзя нарушать.

Ханна хотела вступить в спор, но не стала. Она отошла на шаг в сторону, где запах ощущался не так сильно, и мы с Тэйлором зашли внутрь. Входная дверь вела в узкий коридор, и здесь уже местами можно было разобрать следы. В углах под потолком висела паутина.

Через три метра от входа был крутой поворот направо, в темноту. Стены немного отражали свет, но не в достаточной степени. Мы могли рассчитывать только на свои фонари. Запах становился все интенсивнее.

Дойдя до дверного проема, мы остановились. Из следующего помещения доносилось жужжание большого количества мух. Я вошел первым и направил свет фонаря во все четыре угла. Площадь была большая, воздух сюда не поступал, и запах был такой плотный, что казалось, он вот-вот материализуется. Изначально это помещение предназначалось для ремонта транспорта – тут была смотровая яма и заржавевший гидравлический подъемник. Через двойные ворота проехал бы достаточно крупный грузовик. А посредине на полу лежали два трупа.

Тела были полностью покрыты трупными мухами – огромными, раздутыми, отъевшимися. Мухи кружили над телами, ползали то тут, то там в поисках мягких и влажных мест.

– Мы должны уйти, – сказал Тэйлор. – Здесь должны работать судмедэксперты.

– Ты можешь уйти, а я остаюсь. Я никуда не пойду, пока все хорошенько не осмотрю. Это не обсуждается.

– Вы нарушите обстановку.

– Обещаю быть осторожным.

Тэйлор обреченно вздохнул.

– Вы точно устроите меня на работу в Сан-Франциско?

– С работой проблем не будет, Уайатт, ты бы лучше побеспокоился о нашем пари.

– Думайте, думайте, Уинтер.

Тэйлор повернулся и вышел. Шаги в коридоре затихли, свет фонаря попрыгал вверх-вниз и погас. Шевелящиеся в свете фонаря мухи создавали впечатление, что люди на полу все еще живы.

Я дождался, пока не стихнут все звуки, кроме жужжания мух, и подошел к ближайшему телу. Мои шаги в этой тишине были оглушительно громкими. Они рикошетом отскакивали от бетонных стен – каждый шаг, как выстрел. Каждый вдох отдавался в голове.

Но все эти звуки затмевало жужжание прожорливых мух.

Я стал водить фонарем по широкой окружности вокруг тела в поисках крови. Если уметь читать кровь, она может рассказать очень интересные истории. Нынешняя кровь и положение трупа громко кричали о том, что здесь состоялась казнь. Затем я осветил с головы до ног человека, обутого в разные ботинки.

Белый мужчина, средних лет, метр семьдесят пять. Голова повернута влево. Впалые щеки, запавшие глазницы, недельная небритость. Лицо худое и голодное. Уличное лицо. Морщинистая кожа походила на старый мрамор с прожилками. Жара только ускорила процессы разложения и раздула тело.

Посреди лба было входное отверстие диаметром в сантиметр. Ожоги по краям раны и остатки пороха, окрасившие кожу вокруг нее, говорили о том, что выстрел был произведен в упор.

Значительной части затылка не было, что означало, что убийца использовал крупнокалиберные пули, которые пробивают навылет. Еще одно свидетельство перебора. Ему нужна была абсолютная уверенность в том, что жертва упадет и больше уже никогда не встанет.

43

Вблизи от трупа жужжание мух было оглушительным. Смесь из запахов горелого мяса, смерти, бензина сводила с ума. Кровь и мозги уже вытекли из затылочной части и сохли на полу. Жертва лежала там, где и упала, потому что убийца не хотел, чтобы запах бензина впитался в его одежду.

Но как же жертва оказалась в этом месте? Какие решения в своей жизни этот человек должен был принять, что его пути пересеклись с убийцей? Кем он был? Наверное, кто-то знает ответы на эти вопросы. Кто-то, кто был неравнодушен к нему когда-то, – родители, родственники, может, даже бывшая жена. Но сейчас он был просто очередным неопознанным телом. Раз уж некому было встать на его защиту, эта ответственность возлагалась на меня. Я хотел знать, мне нужно было знать. Каждая жертва заслуживает справедливости, каждая жертва заслуживает похорон.

Второй труп лежал почти на двухметровом расстоянии от первого. Я медленно посветил фонарем с головы до ног. Еще один белый мужчина, метр семьдесят восемь, за тридцать. Светлые волосы, голубые глаза и черная униформа шерифского управления.

Дэн Чоут.

На его теле мух было меньше, потому что труп был более свежий. Насекомые не тратили сил зря, в их ДНК была встроена программа экономии ресурсов. Бездомный был в гораздо более поздней стадии разложения, а значит, на его теле пропитание было и вкуснее, и доступнее.

Чоут лежал на спине, взгляд был направлен в потолок. На полу рядом с его правой рукой лежал револьвер «смит-и-вессон». Я был убежден, что баллистическая экспертиза подтвердит, что бездомный был убит именно из этого оружия.

На правом виске виднелось небольшое входное отверстие, а вместо левого было одно мясо. Эта часть головы превратилась в месиво через миллисекунду после выстрела. Большие черные мухи роились вокруг раны.

Мой глаз выхватил какой-то белый кусочек, выглядывающий из нагрудного кармана Чоута. Я сел на корточки и кончиками пальцев вытащил аккуратно сложенный вдвое листок бумаги. Я бережно его развернул, стараясь как можно меньше касаться бумаги, и прочитал единственное слово, которое было написано на сгибе: «извините». Не было ни заглавных букв, ни знаков препинания. Почерк был аккуратный, но по дрожащим линиям было понятно, что человек был в состоянии сильного стресса.

Я сложил записку так же тщательно, как и развернул, и вернул ее на место. Историю, которую пытается продать убийца, довольно проста. Чоут похитил бомжа и заставил его сжечь Сэма Гэллоуэя. Затем он вернулся в свой дом – дом помешанного на чистоте серийного убийцы – и продолжил жить своей жизнью помешанного на чистоте серийного убийцы. Следующий день он прожил на автопилоте, снедаемый угрызениями совести. Когда чувство вины зашкалило, он вернулся на место преступления и выстрелил себе в голову.

Интересная получалась история, интересно будет посмотреть, куда она выведет. Интересно, куда хотел ее вывести убийца.

Дверь в стене вела в следующую комнату, которая была гораздо меньше и, скорее всего, служила складом запчастей. Вентиляции там не было, и запах протухшего горелого мяса пропитал все, что можно.

Я посветил фонарем и получил представление о комнате. Мне хватило его, чтобы сразу же узнать комнату из видео. Грязный бетонный пол, стены из шлакобетона, эпицентр вони. Мух не было, потому что здесь им просто нечего было есть. Все деликатесы лежали в соседней комнате. Вот и еще один пример генетически встроенного прагматизма. Фонарик осветил обуглившиеся останки того, что когда-то было человеком.

– Привет, Сэм.

44

Труп Сэма Гэллоуэя был черным, обуглившимся, сгоревшим до костей. Мышцы и сухожилия усохли в огне, труп лежал в позе эмбриона. Последняя фраза была излюбленной у судмедэкспертов и специалистов по поджогам, и сейчас мне стало понятно почему. Кисти сжаты в кулаки, руки согнуты в локтях – словно он участвовал в боксерском поединке.

Я подошел ближе и обошел тело, освещая его с углов. Черные вязкие пятна на бетоне появились во время предсмертной агонии. На лице была маска мучений, но я знал, что это лишь картинка, нарисованная пламенем. К тому моменту, когда она появилась, Сэм уже ничего не чувствовал. Все, что делало его человеком и личностью, уже не существовало.

Я отошел в угол комнаты, встал спиной к стене и стал водить фонарем по сторонам, чтобы получить более целостную картину места преступления. В подобных условиях очень легко сделать ошибку и направить все внимание только на тело. Смерть завораживает нас всех. Когда мы проезжаем место автокатастрофы, мы замедляемся, чтобы получше рассмотреть детали. Если мимо едет «скорая» с мигалками, мы пытаемся рассмотреть, кто внутри.

Такая реакция легко объяснима. Все мы знаем, что однажды умрем. Большой вопрос – как. Может, в автокатастрофе, сломав себе все что можно и истекая кровью. Может, нам суждено стать жертвой убийцы. Может, мы умрем во сне. А может, от аневризмы сосудов головного мозга, пережив ярчайшую вспышку белого света, а затем впав в забытье.

В любом случае, прежде всего нас будет волновать вопрос, будем ли мы страдать. Если бы у нас был выбор, все бы предпочли тихую и легкую смерь. Никто в здравом уме не захочет быть сожженным заживо.

Я стал исследовать комнату, сантиметр за сантиметром. В ней не было окон, и, если не считать труп, она была совершенно пуста. Огонь контролировать очень трудно. Как только он возникает, он превращается в живое существо, и единственным смыслом его существования становится дальнейшее распространение. Ему нужен кислород, чтобы дышать, и пища, чтобы поддерживать силы. И в решении этих задач огонь совершенно беспощаден. Поэтому так часто пожары быстро выходят из-под контроля. Из искры за считаные секунды может разгореться адское пламя.

Чтобы загорелся бетон, нужна температура около тысячи градусов. В этих условиях она недостижима, так что для нашего убийцы эта комната представляла собой большой несгораемый ящик. Единственный пищей для огня был Сэм под соусом из бензина. Если дверь была закрыта, кислорода в ней оставалось столько, сколько было в этой комнате на момент пожара.

Убийце был нужен такой пожар, который он мог контролировать, и он получил ровно то, что хотел: ему удалось поджечь Сэма и не сжечь ничего вокруг. Поэтому он и выбрал это место. Интересно, долго ли ему пришлось искать? Он мог наткнуться на него сравнительно быстро, а мог и приезжать сюда не один раз.

Локализованный пожар – главная задача убийцы. Освещение – задача номер два.

На потолке были лампы, но без электричества они были абсолютно бесполезны. А завод, безусловно, обесточили, выводя из эксплуатации. Я стал водить фонарем по полу, пока не нашел то, что искал.

Между дверью и трупом Сэма был участок, где на слое грязи и пыли были следы. Я подошел и присмотрелся. На полу были отпечатки крайних точек двух треугольников – большого и маленького. Здесь убийца расположил штативы: маленький для камеры, а большой – для лампы. Рядом с маленьким треугольником были дополнительные следы на пыльном полу, что означало, что он передвигал штатив в поисках оптимального ракурса.

Я сложил пальцы в прямоугольник и, смотря через него, стал приседать до тех пор, пока его фокус не напомнил мне то, что я видел на видео. Затем я переместился в центр большого треугольника и водил фонарем вверх-вниз до тех пор, пока тени не легли так же, как в видео. По грубым прикидкам, камера стояла на высоте около метра, а лампа – в полутора метрах от пола.

Затем я попытался восстановить хронологию событий.

Место было выбрано задолго до убийства – возможно, даже за несколько месяцев. За несколько дней до дня «икс» он пришел и проверил, все ли в порядке. С собой он принес освещение, камеру и все установил. Канистру он, скорее всего, тоже принес. В течение следующих двадцати четырех часов он похитил бомжа. Возможно, из Шривпорта, возможно, из Монро. Там у людей были очень короткая память и очень плохое зрение.

Он привез его сюда и запер в этой комнате. Я подошел к двери и проверил. В подтверждение моей теории петли, на которых, скорее всего, висел замок, были абсолютно новыми. Он оставил бездомного здесь, в кромешном мраке, без воды и еды. Поскольку ему все равно предстояла смерть, не было никакого смысла поить и кормить его. У бедолаги не было даже никакой возможности узнать, день сейчас или ночь.

Скорее всего, убийца связал его и заткнул рот кляпом, чтобы избежать лишних движений и шума. Это было лишним, поскольку место это удалено от мира, как обратная сторона луны, но убийца переусердствовал во всем. Он боялся даже малейшего риска. Хотя вокруг не было ни души, он не хотел, чтобы жертва стучала в дверь и заходилась в крике, прося о помощи.

Но было и психологическое обоснование. Ограничивая движения своего пленника, убийца как бы говорил: «Я тебя контролирую. Ты принадлежишь мне». При такой расстановке сил ему было гораздо легче заставить бомжа поджечь Сэма.

Следующим важным этапом было похищение Сэма. Убийца времени не терял. Он взял его из офиса, когда все работники ушли домой, и привез сюда. До того, как Сэма облили бензином и подожгли, оставалось около четырех часов. Все это время Сэма подвергали пыткам.

На видео не было следов физического насилия, но там было видно только руки и лицо Сэма. На его теле могли быть следы повреждений, но мне казалось это маловероятным. Наш убийца не любит возиться в грязи. Дэн Чоут и бездомный были расстреляны в упор – быстро и чисто. От всякой грязи убийца себя всячески оберегал.

Гораздо более вероятным мне казалось психологическое насилие. Кто-то сказал: «Вас могут сломить хлыст и камень, но не слова». Автор этого высказывания не понимал силы слов. Слова очень даже могут сломать человека. Если повторять их достаточное время и если они выбраны метко, слова могут и убить. Раз в пару месяцев появляются новости о том, что какой-нибудь старшеклассник из бедной семьи повесился, не в силах больше выносить травлю в школе. Вот вам и сила слова.

Последние часы Сэма были адом на земле. Убийца издевался над ним, выискивая его слабые места, а когда находил, отрывался по полной.

Барбара Гэллоуэй утверждала, что для Сэма смыслом жизни была семья. Убийца, скорее всего, именно на ней и сконцентрировался. Он в деталях проговаривал, что сделает с Барбарой и детьми. Обещал, что изувечит их и будет издеваться до последнего, хотя на самом деле ничего подобного делать не собирался. После убийства Сэма это было бы слишком рискованно, потому что полиция какое-то время не будет выпускать семью из поля зрения. И я знал, что убийство женщин и детей не являлось характерной чертой этого убийцы.

Но Сэм-то этого не знал. Он умер в уверенности, что убийца охотится за его близкими, а он никак не может им помочь. А этот психопат много времени посвятил тому, чтобы расписать свои планы в самых мельчайших подробностях. Он описал, как огонь, слой за слоем, разрушает человеческое тело, съедает его кусочек за кусочком. Как запредельная температура высушивает эпидермис, внешний слой кожи, а потом он загорается, вызывая ожоги первой степени. Далее приходит черед дермиса. И опять – сначала его высушивает жар, а потом сжигает огонь. Это ожог второй степени.

В дермисе больше всего нервных окончаний. Когда с этим слоем было покончено, Сэм уже не чувствовал боли. Ожоги третьей степени означали проникновение вглубь дермиса. Ожоги четвертой степени затрагивали мышцы и кости.

Это адская смерть.

Неудивительно, что Сэм бился и пытался вырваться до последнего. Я сел на пол спиной к стене и смотрел на обугленные останки. Три жертвы – Сэм Гэллоуэй, бездомный и Дэн Чоут. Теперь у убийцы был официальный статус серийного.

Я выключил фонарь и погрузился во тьму. И в вонь. Представил, как в темноте танцует огонь оранжевым, желтым и красным пламенем. Представил, как огонь съедает меня изнутри. Как мухи жужжат вокруг трупов в соседней комнате. Но громче всего в моей голове звучали безумные крики Сэма Гэллоуэя.

45

Полиция прибыла через пятнадцать минут. Тяжелые шаги гремели по бетонному полу и эхом отскакивали от стен, создавая впечатление, что идет целая армия. Повсюду прыгали лучи фонарей, как пучки лазеров при поиске вражеского самолета.

Шеперд вошел в комнату первым, следом за ним – Баркер, Ромеро и Тэйлор. Почти через двадцать четыре часа после моего прибытия в Игл-Крик иерархия не изменилась. Все четверо застыли, увидев останки Сэма. На них были белые комбинезоны, латексные перчатки и бахилы, необходимые для того, чтобы судмедэксперты могли отличить их от отпечатков всех остальных, кто побывал здесь.

Они не двигались с места очень долго – просто стояли и смотрели как заколдованные. Баркер адресовал очередной призыв к Иисусу. Он прикрывал рукой рот и водил головой из стороны в сторону, не веря своим глазам.

Я встал и включил фонарь, от чего все подпрыгнули от неожиданности. У Шеперда чуть не случился сердечный приступ, а Баркер, казалось, был готов выплюнуть весь свой завтрак.

– Господи, Уинтер! – вырвалось у Шеперда, уставившегося на меня из-под очков. Он сделал глубокий вдох и взял себя в руки. – Вас здесь быть не должно.

– А где я должен быть?

– Вы знаете, что я имею в виду. Это место преступления, черт возьми. Мы должны следовать протоколу, который не просто так принят. Нельзя вот так вот прогуливаться по месту преступления. Так можно все улики разрушить!

– Я сдам отпечатки пальцев и оттиск подошвы, чтобы меня можно было убрать из расследования. Ущерба не будет.

– Не в этом дело. Вы должны были подождать.

– Идите за мной. Я должен вам кое-то показать.

Мы вышли в ремонтный цех. Шеперд был очень зол, и я его понимал. Все, что он сказал, было истинной правдой. Я должен был подождать. Но никогда у меня не получалось придерживаться этого правила. Я присел у трупа Дэна Чоута и указал на записку в его кармане.

– Взгляните на это.

Шеперд присел рядом и с помощью пинцета вынул записку. Он так же аккуратно, как и я чуть ранее, развернул записку и прочитал ее. Баркер, Ромеро и Тэйлор обступили его, чтобы увидеть надпись. Тэйлор посмотрел на меня, в его глазах горело с десяток вопросов, но он держал язык за зубами. Судя по выпученным глазам и резким вдохам, все трое пришли к единому выводу. Ничего удивительного. История складывалась достаточно убедительная.

– Вы до нее дотрагивались?

– Держал за самый краешек.

Шеперд бросил на меня испепеляющий взгляд. Его рот сжался в одну тонкую линию, и каждая мышца на лице напряглась. Было похоже на то, что он борется с желанием вышвырнуть меня вон.

– Черт возьми, Уинтер, что еще вы трогали?

– Ничего, только записку.

– Я не верю, – сказал Баркер. – Невозможно, чтобы Чоут убил Гэллоуэя. Это просто нереально.

– Почему? Потому что он был скромным, вежливым и дружелюбным? Вы забываете, что серийные убийцы мастерски маскируются и сливаются с окружением. Кроме того, Чоут подходит под описание. Белый мужчина с высшим образованием.

– Вы ведь с самого начала знали, что подозреваемый – из полиции, так ведь? – в словах Баркера было слышно обвинение и много незаданных вопросов.

– Да, знал.

– Черт, – прошипел Шеперд, – какого дьявола вы ничего не говорили? – Он качал головой и гладил усы. – Что за бардак! Все вверх дном.

– Я побуду в городе до завтра, на случай если у вас появятся вопросы. А потом уеду на следующее расследование.

Я протянул руку, ожидая, что Шеперд ее пожмет. Но он просто стоял и смотрел на нее без единого движения.

– Есть и хорошие новости. У вас теперь есть не только место преступления, но и мертвый убийца. Уже хорошо, что налогоплательщики сэкономят целое состояние – не придется затевать долгоиграющий суд, а потом кормить преступника в тюрьме до конца жизни. В обиде остались только адвокаты.

Шеперд все так же стоял и смотрел на мою руку, не собираясь ее пожимать.

– Не уезжайте из города, – сказал он наконец.

Я опустил голову и направился к выходу. Тэйлор догнал меня, когда я уже практически вышел на улицу.

– Ты остаешься здесь, – прошептал я. – Следи за всеми и каждым. Я хочу знать про всех, кто ведет себя подозрительно. Может, у кого-нибудь будет нездоровый интерес к происходящему. У убийцы есть план, есть желанное развитие событий, и он будет стараться, чтобы этот план реализовался. Где-то он проявит себя, сделает ошибку. Может, большую, может, маленькую, но он ее сделает, и мы должны ее заметить.

– А вы что будете делать?

– Мы с Ханной возвращаемся к Чоуту и ищем то, чего мы не нашли в первый раз.

46

Мы проехали через Хортон-стрит, отвезли домой Элроя и добрались до Кеннон-стрит уже после полудня. Это была типичная жилая улица в достаточно зажиточном районе, где большая часть жителей шла вверх по карьерной лестнице, а не спускалась вниз. На компактных участках земли располагались одно– и двухэтажные дома, обшитые вагонкой. У каждого дома была терраса, на которой можно посидеть и посмотреть на мир.

С первого взгляда на лужайку перед домом можно было угадать, кому принадлежал дом. Зеленая трава, клумбы с яркими цветами указывали на пенсионеров. У них было и время, и желание бороться с последствиями длинного жаркого лета Северной Луизианы. Засохшая и недавно подстриженная трава принадлежала тем, кто работает пять дней в неделю и еле-еле находит время в выходные что-то сделать по хозяйству. Разбросанные по лужайке игрушки, естественно, предполагали наличие детей.

Мы остановились у дома Чоута. Солнце пекло даже через затемненную часть лобового стекла, температура переваливала за тридцать. Я оставил кондиционер работать, чтобы как можно дольше побыть в прохладе.

Частокол вокруг дома Чоута был побелен совсем недавно. Лужайка выглядела цветущей – трава была зеленая, подстриженная, цветы ухоженные. Гараж – в хорошем состоянии, а подъезд к дому не зарастал сорняками. Казалось, этот дом должен принадлежать пожилому человеку, а не одинокому парню за двадцать, работающему на условиях полной занятости.

Вдруг на мое колено упал банан и вырвал меня из мыслительного процесса. Ханна смотрела и ухмылялась.

– Вы с завтрака ничего не ели.

– Да что это ты все со своими бананами? У тебя доля на овощебазе что ли?

– Они полезные, в них много калия.

– Ну и что, – сказал я и хотел убрать его от себя.

– Ешьте, – приказала Ханна. – Не пойдем внутрь, пока не съедите.

Я очистил банан и начал есть. Ханна дождалась, когда я доел, и сказала:

– Идем.

Я заглушил мотор, и мы вышли. Солнце пекло даже через футболку. Было жарко и влажно, но самый пик был еще впереди. По тропинке мы подошли к главному входу в дом.

– Сколько вы с Тэйлором уже вместе?

– А это вам зачем?

– А что ты так прямо с лету встаешь в защитную стойку?

Ханна бросила на меня пристальный взгляд, и я добавил:

– Мне просто интересно, вот и все. Мне нравишься ты, нравится Тэйлор, мне кажется, вы друг другу подходите. Ну и я люблю слушать истории про любовь.

Черты ее лица смягчились, и она уже не метала в меня убийственные взгляды.

– Мы вместе с его последнего года учебы в школе.

– Совратительница малолетних!

– Эй, это он меня совратил, а не я его.

– Я уверен, что он действовал медленно и осторожно.

– Да, – засмеялась Ханна. – Когда я поняла, что он испытывает ко мне интерес, мне пришлось самой подталкивать его в нужном направлении. Но мне это нравилось. Парни, которые у меня были до него, все были типичными южанами, и их надолго не хватало. Тэйлор совсем другой. Несмотря на рост, он самый настоящий джентльмен. А они сейчас относятся к вымирающим видам, Уинтер. Мне достался последний экземпляр.

Мы дошли до конца тропинки, которая вела по чистенькому садику к ступенькам крыльца. Ханна закрыла меня от любопытных глаз, пока я вскрывал замок. Через двадцать секунд я открыл дверь ровно настолько, чтобы мы могли проникнуть внутрь. Ханна осторожно закрыла дверь. Через окна светило солнце, оставляя на деревянном полу острые белые углы.

– Как вы познакомились?

– Столкнулись лбами в городе как-то. Он сказал, что у меня красивые волосы. Я накинулась на него, сказала, что он саркастичный и тупой шовинист и деревенщина. Он чуть сквозь землю не провалился. И тут я поняла, что он говорил искренне, и мне уже самой захотелось провалиться сквозь землю. Я, вместо извинения, предложила угостить его кофе.

– А он предпочел пепси.

– Да, он пил пепси, – засмеялась Ханна. – Мы начали разговаривать и очнулись только через четыре часа. Выяснилось, что он далеко не тупая деревенщина.

– Это точно.

– Мы провели вместе все то лето. Виделись каждый день. Я работала в гостинице, но мама тогда была еще жива, и у меня было много свободного времени. Я тогда только что вернулась в город после годичного путешествия и убивала время перед университетом.

– Вы учились в одном универе с Тэйлором?

– Да, у меня получилось перевестись к нему, чтобы мы были вместе.

– А потом заболела твоя мама.

Ханна вздохнула и сразу как-то постарела. Так отражаются на нас тяжелые переживания. Иногда, когда я смотрел в зеркало, то видел у себя такой же взгляд.

– Тэйлор уехал в университет, а я осталась заботиться о маме. Он сказал, что будет верен мне, но я не поверила. Он обещал, но я знала, что такого просто не бывает. Ведь учеба – это бесконечные вечеринки, искушения, особенно для спортсменов, а он был звездой. Он даже опустился на колено и сделал мне предложение по всем правилам, но я ему сказала, что все это просто смешно.

– И он оказался верным, да?

Ханна кивнула, потом улыбнулась, а потом рассмеялась. У нее был теплый смех женщины, которая любит своего мужчину и сделает для него все, жизнь отдаст, если нужно. Это не та романтическая любовь, которую показывают в фильмах, или рациональная любовь Сэма и Барбары Гэллоуэй, это было настоящее чувство. В горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии.

– Да, он был верен. Он хороший, Уинтер. Слишком хороший для меня.

– Ты недооцениваешь себя. Ему нужна ты точно так же, как тебе нужен он.

– А вам кто нужен?

– Дело не в этом, – рассмеялся я.

– А в чем?

– Кто меня сможет вытерпеть?

Я снова засмеялся, но Ханна была серьезной. Она смотрела на меня с выражением лица, в котором была жалость и грусть. Казалось, она видит меня насквозь, видит мои желания. Прежде чем она успела вымолвить слово, я опередил ее и сказал:

– Я хочу знать, что скрывал ото всех Дэн Чоут.

– Откуда вы знаете, что он что-то скрывал?

– Потому что мы все что-то скрываем – ты, я, все.

– А вы что скрываете, Уинтер?

Ханна не сводила с меня глаз, и тишина с каждой секундой становилась все более напряженной. Она не просто ждала ответа, она его требовала. Я подумал о том чувстве вины, которое пронзило меня вчера, когда она в шутку сказала, что сочла меня серийным убийцей. Потом я вспомнил отца, как он лежал привязанный к тюремной каталке и как убил меня последними своими словами.

Она все еще смотрела. Я все еще молчал.

– Дэн Чоут что-то скрывал, – наконец сказал я. – Надо понять что.

47

Мы начали с нижнего этажа. Ханна взяла на себя кухню, а я проверял гостиную. Мне было слышно, как она открывает шкафы в соседней комнате. Она старалась производить как можно меньше шума, но в кухне это непросто, потому что кругом металл.

В гостиной ничего не изменилось с того момента, как умерла мать Чоута. Везде были цветастые рисунки – калейдоскоп розового, фиолетового, желтого и зеленого, от которого у любого через полчаса заболит голова. В книжном шкафу стояли сотни ярко окрашенных фарфоровых статуэток животных и людей. Книг в нем не было, как и места для них. Я провел пальцем по одной из полок – ни одной пылинки.

Одна книга здесь все же была – большая потрепанная Библия лежала на журнальном столике, до которого можно было дотянуться, сидя в единственном в этой комнате кресле. Она была в черной потрескавшейся кожаной обложке, которая за долгие годы стала темно-зеленой. Золотой лепесток давно стерся, вокруг букв были черные тени. Этой Библии могло быть и сто лет, и даже двести. Она могла быть семейной реликвией, передаваемой из поколения в поколение.

На одной стене висела репродукция «Тайной вечери» Леонардо да Винчи. На второй – большое распятие. Телевизора не было, зато было радио – увесистое, из шестидесятых годов. Я включил его, и тут же баптистский проповедник веселым крикливым голосом весьма требовательно спросил, впустил ли я уже Иисуса в свое сердце. Я тут же выключил радио.

Одно изменение в комнате после смерти матери Чоут все же сделал. Он нашел художника, который нарисовал ее портрет. Результат оказался почти таким же ужасным, как и цветастые шторы. Картина висела над диваном и была расположена прямо напротив кресла.

Учитывая размеры всей комнаты, портрет был поистине огромным: метр двадцать на метр. И изображение не могло вызвать никакой симпатии. Мать Чоута смотрела на мир так же сурово, как самые строгие ветхозаветные пророки. Я уже ощущал запах огня и серы.

Скорее всего, этот портрет заказал Чоут. Другого варианта просто не было. Обычно, если ты заказываешь портрет, ты просишь, чтобы тот, кого рисуют, выглядел хорошо – лет на двадцать моложе, без морщин и прочих несовершенств. Кто в здравом уме будет тратить деньги на что-то подобное?

Можно было предположить, что именно такой Чоут запомнил свою мать, а это многое объясняло. Она, конечно, не хотела бы, чтобы ее запомнили такой. Никто бы не захотел.

Мне было легко представить, как Чоут сидел здесь по выходным, слушал проповеди по этому старинному радио и читал Библию. И протирал пыль со статуэток под неодобрительным взглядом нарисованной матери.

Был ли он геем? Чем больше я об этом думал, тем вероятнее мне казался такой вариант. Если и был, то он спрятал эту часть себя так глубоко в шкаф, что она задохнулась бы под неподъемным чувством вины. Я провел в доме всего ничего, и мне уже казалось, что на меня падают стены. А каково прожить здесь всю свою жизнь?

Я сел в кресло. Рядом с Библией – четко параллельно – лежал блокнот. Параллельно блокноту лежала ручка. Библия, блокнот, ручка были выстроены в один идеально ровный ряд. Посредине верхнего листа блокнота – как раз на месте потенциального сгиба – отпечаталось единственное слово: извините. С маленькой буквы, без знаков препинания.

История продолжала разворачиваться, в ней появлялись все новые детали. Комната провоцировала чувство вины. Вина была написана большими буквами на страницах этой большой и старой семейной Библии. Один взгляд на портрет мог бы заставить ни в чем не повинного человека признаться в грехах, которые он никогда не совершал.

Я все никак не мог понять, в какую же сторону меня хотел развернуть убийца, куда завести.

Чоут провел свои последние часы именно в этой комнате. Он ходил взад-вперед, думал, снедаемый чувством вины. Он, наверное, даже вытирал пыль. А потом, когда чувство вины стало невыносимым, он сел, написал предсмертную записку, аккуратно ее сложил, засунул в нагрудный карман и поехал на старый нефтеперерабатывающий завод.

Я видел только одно белое пятно, потенциальную дырку в сюжете. Зачем Чоуту было убивать Сэма? Какой у него был мотив? Возможно, убийца и на месте этого пятна имеет целую историю, которую мы пока даже не начали читать.

Одним из вариантов была ревность. Я мог представить, как тяжело было Чоуту сидеть в этой закрытой ото всех идеально чистой жизни. И с каждым днем становилось все тяжелее и тяжелее. Он мог видеть, как Сэм проносится по городу на своем «феррари» – беззаботный, импозантный. Идеальная мишень для того, чтобы выместить на нем всю свою злость. Чоут терпел, терпел, но когда эмоции вышли из-под контроля, он взял и убил его.

Точно так же я мог бы выдать с десяток других возможных мотивов, но до тех пор, пока один из них не подтвердится, все это было просто фантазией. Я знал одно: убийца бы не оставил белых пятен в сюжете. Каждый его поворот имеет свою подоплеку.

Когда из кухни пришла Ханна и увидела портрет, она остановилась как вкопанная.

– Это очень, очень плохо, – сказала она шепотом в крайнем изумлении. – И несколько страшно. Я говорила вам, что с матерью все серьезно.

– Да, ты говорила. Ну, как дела с кухней?

– Боюсь, ничем порадовать не смогу. Ведь есть детские хлопья, когда тебе за двадцать, – не преступление? У вас как? Нашли что-нибудь?

– И да, и нет. У меня выстраивается более четкое понимание Чоута, но того, что искал, я не нашел. Убийца обладал компроматом на Чоута, чем-то серьезным, что он мог использовать против него. Это и позволяло убийце контролировать жертву.

Ханна кивком указала на портрет.

– А это недостаточно компрометирующее?

– Недостаточно. Я имею в виду что-то настолько серьезное, что Чоут предпочел умереть, чем раскрыть эту информацию. Это и заставило его поехать на заброшенный завод и встретиться с убийцей.

Я пошел на второй этаж, Ханна следовала за мной. На полдороге завибрировал мой мобильный, и мы чуть не подпрыгнули от неожиданности. Хоть дом и был пуст, мы все же чувствовали себя взломщиками. Учитывая обстоятельства, это чувство было неизбежно. Ханна тихо и с огромным облегчением выругалась, когда поняла, откуда идет звук.

Пришло смс от Тэйлора. Судя по всему, он не хотел звонить из-за опасений быть подслушанным и предпочел прислать сообщение.

– Тэйлор прислал смс, – показал я телефон Ханне.

Она подошла поближе, чтобы лучше видеть экран, и через секунду на нем отобразилось сообщение. Оно состояло всего из двух слов: «Пока ничего», и теперь уже пришла моя очередь выругаться. Я ответил ему, чтобы он не слал ничего до тех пор, пока не появится что-нибудь стоящее, и убрал телефон.

Я пошел в спальню Чоута, а Ханна направилась в другую комнату. Много времени у меня спальня не заняла: Ханна и так ее проверила вчера. Если бы там что-то было, она бы нашла. В сфере обыска она была как рыба в воде.

Когда я вошел, Ханна, стоя на четвереньках, смотрела под кроватью. Было похоже, что в комнате жил подросток. Хотя нет. Как будто эта комната была идеальной для мальчика-подростка. Причем подростка не современного, а годов из пятидесятых-шестидесятых.

С потолка свисали модели истребителей, собранные и покрашенные собственноручно, с любовью. Чоут наверняка вложил в них очень много труда и времени. Весь книжный шкаф занимали детективы и книги о войне. Состояние корешков говорило о том, что их перечитывали не раз. В углу под навесными полками стоял маленький письменный стол. На односпальной кровати – выцветшее голубое покрывало, на окнах – гармонирующие выцветшие голубые шторы. Мое внимание привлекло то, что в комнате не было телевизора, CD-проигрывателя, дисков, плакатов.

Это было единственное помещение в доме, в котором не было следов уборки, не была вытерта пыль. Скорее всего, после смерти матери Чоут переехал в ее спальню и перестал даже заходить в свою комнату. И, закрыв за собой дверь, он попытался забыть об этой странице своей жизни.

– Взгляните вот на это, – позвала Ханна.

Она встала с пола и стояла у кровати. В руках у нее была фотография в рамке и коробка с прикроватной тумбы. Человек на фотографии был одет в армейскую форму и горделиво позировал. Внешнее сходство позволяло заключить, что это был отец Чоута. В коробке лежало «Пурпурное сердце» – медаль, вручаемая военнослужащим, погибшим или получившим ранение от действий противника.

– Есть еще что-нибудь?

– К сожалению, это все.

Я глубоко вздохнул.

– Может, не было у него никаких скелетов в шкафу, Уинтер? Может, все так, как есть? Может, он просто был одиноким и грустным человеком, не сумевшим повзрослеть?

– Нет, что-то должно быть. Как тебе такой сценарий? Убийца приходит сюда, заставляет Чоута написать предсмертную записку, вытаскивает его из дома, везет в багажнике на завод, расстреливает, инсценирует самоубийство, уезжает. Что не так в этой версии событий?

– «Ниссан». Кто-то должен был быть за рулем, и это не мог быть убийца, ведь ему нужно как-то добраться домой. Вряд ли он совершил убийство и пошел ловить попутку.

– Ты права. Чоут сам должен был приехать за рулем машины, а значит, убийца каким-то образом вынудил его это сделать. И – нет, второго стрелка в кадре нет. Это фильм с одним главным героем.

– Ну, в доме ничего нет. Я бы нашла.

– Я знаю, и это-то меня и удивляет. Я не сомневался, что мы на что-нибудь натолкнемся.

– Что будем делать?

– Не знаю, – признался я.

Мы вышли из дома и пошли к машине, погруженные в мысли и молчаливые. Я мучительно пытался найти ответ на вопрос, что же заставило Чоута поехать на завод. Воздействуя на нужные рычаги, можно любого человека принудить к любым действиям, нужно только знать, на какие кнопки нажимать. И совсем необязательно в этом случае прибегать к насилию. В большинстве случаев выходит лучше, если к нему совсем не прибегать.

Тед Банди, один из самых жестоких американских серийных убийц, использовал в качестве приманки гипсовую повязку. Он парковал на обочине свой микроавтобус и притворялся, что у него не получается сложить туда вещи. Потенциальные жертвы, видя гипс и по-собачьи грустное выражение лица, сами забирались в микроавтобус из желания помочь.

Мне казалось маловероятным, что убийца прибег к физическому насилию, чтобы заставить Чоута приехать на завод. Это было невозможно. Он мог бы заставить его пойти в свою машину, но, прибыв на место, Чоут бы уехал. Единственно возможный вариант – они приехали вместе на одной машине, но это тоже было невозможно, потому что как бы в этом случае убийца вернулся обратно? У Чоута не было родственников, жизнью которых убийца мог бы шантажировать его. Любовниц тоже не было.

Но что-то же было, должен был быть какой-то рычаг. Я никак не мог понять какой. Мы дошли до машины, я открыл дверь и в последний раз взглянул на дом. Ханна тоже оглянулась. Внезапно ее лицо озарила улыбка.

– Есть еще одно место, где мы не искали, – сказала она.

И я понял. Мы вернулись в дом. На этот раз в конце тропинки мы повернули направо, а не налево. Через десять секунд я справился с замком, и мы вошли в гараж.

48

Дверь гаража открылась легко, как я и ожидал. Все мироздание за частоколом может являть собой хаос и катиться ко всем чертям, но Дэн Чоут следил за тем, чтобы по эту сторону забора все функционировало с надежностью швейцарских часов.

Какое-то время мы просто стояли на пороге. Солнце было прямо за нашими спинами, припекая их и освещая гараж так, что он будто купался в небесном сиянии, придавая вполне земным хозяйственным вещам особый, нездешний вид. Перед нами было пустое пространство, что означало, что Чоут принадлежал к той, меньшей части населения, которая держала машину в гараже. Бетонный пол был побелен, и нигде не было ни единого масляного пятна, ни грязи, ни пыли. Он блестел на солнце, отбрасывая блики. Чоут не просто подметал пол, он мыл его до блеска.

Ханну это и позабавило, и поразило.

– Да здесь чище, чем у меня на кухне!

– Что говорит о том, что у него сильнейший комплекс вины.

– Это вы решили потому, что у него чистый гараж? Да вы профи!

– Не только гараж. Его мать была религиозным фанатиком, и она только усугубляла его чувство вины. Этот вектор был в их отношениях с самого начала, но после смерти мужа ее наверняка переклинило, и с каждым годом все становилось хуже и хуже. И даже после того, как она умерла, Чоут не смог освободиться от этого гнета. Куда ни плюнь в этом доме, все напоминает о матери, а бесплатным приложением к этим воспоминаниям идет чувство вины.

– Что? – спросила Ханна, когда я замотал головой, не в силах сдержать смех.

– Я просто подумал, как же непредсказуемо устроен этот мир иногда. Очень может быть, что убийца оказал жителям Игл-Крика неоценимую услугу, убив Чоута. Но, по иронии судьбы, он сам это вряд ли понимает.

– Это как?

– Чоут продержался бы еще с год, а потом давление вины стало бы невыносимым. В лучшем случае он бы совершил самоубийство. В худшем – у него бы поехала крыша, и он отправился бы в школу и перестрелял кучу детей.

Я немного подумал и замотал головой.

– Нет, не в школу. Он пошел бы в церковь. Дождался бы воскресенья, пошел в самую посещаемую церковь в городе и расстреливал бы людей до тех пор, пока не кончатся патроны. Правда, последнюю пулю он приберег бы для себя.

Мы вошли внутрь. Там было жарко и нечем было дышать. На левой стене висели садовые инструменты – лопата, тяпка, вилы. Они были развешены в ряд параллельно друг другу. Верстак, занимавший всю длину задней стены, был очень старым, с потемневшим от времени деревом. Снизу были полки, чуть выше – ящики в ряд, и затем рабочая поверхность. На стене над ним аккуратно висели инструменты, сгруппированные по видам и размерам: отвертки на одном конце, молотки – на другом.

Ханна начала с левого края верстака, а я – с правого. План был проверить все ящики и полки и встретиться посредине. Первый ящик открылся очень легко. На дне был лоток, содержащий все известные в природе виды шурупов, причем каждый вид лежал в своем отделении. На полке под ним лежали веревки разной длины и толщины.

– Мне кажется, тут что-то есть, – крикнула Ханна со своей стороны гаража.

Она склонилась над одним из ящиков.

– Почему один из ящиков заперт, а все остальные нет? – спросила она.

Я посмотрел на ряды ящиков и убедился в ее правоте. Под круглой ручкой была вырезана небольшая замочная скважина. Я достал отмычки и взял самую маленькую из них. Затвор был маленький, неудобный, и пришлось сделать несколько попыток, прежде чем он поддался.

Ящик был пуст.

– Не понимаю, – сказала Ханна. – Какой смысл запирать пустой ящик?

– Может, он потерял ключ, – пожал плечами я.

– Тогда здесь должна лежать какая-нибудь ерунда, ради которой не стоило взламывать дверцу, или должен быть взломан замок. Меня удивляет не то, что ящик заперт, Уинтер, а то, что он пуст. Никто не запирает пустой ящик, это бессмысленно.

Я залез в ящик, чтобы осмотреть его получше. Чем-то этот ящик отличался от соседних, но я не сразу понял чем. Он был меньше, чем ящик с моей стороны. Я постучал костяшками по дну и услышал пустой звук. Тогда я нажал на заднюю стенку, и передняя часть ящика выдвинулась вперед. Под ней была пачка журналов.

Ханна вытащила верхний. На обложке было двое мужчин, одетых в кожу. Один из них стоял на четвереньках, во рту у него был кляп, а на шее – ошейник с шипами. Она полистала журнал, качая головой. Выражение ее лица было сложно понять. В нем не было неодобрения, скорее – грусть и какая-то злость. Она закрыла журнал и помахала им передо мной.

– Никто не должен умирать из-за такого. Ну и что, что он был гей и любил садо-мазо? Это его жизнь и его выбор.

– Есть одно «но»: здесь этого мнения придерживаются единицы. Поэтому убийца мог использовать этот факт как рычаг давления.

Ханна повернулась ко мне, и теперь в ее лице осталась только одна эмоция – гнев, затмивший все остальное.

– Ненавижу этот городишко. Скорее бы уже свалить отсюда.

49

Мы вернули журнал на место, заложили тайник и заперли ящик. Я окинул взглядом гараж, чтобы удостовериться, что все выглядело точно так же, как когда мы пришли. Мы вышли, закрыли гараж и пошли по дорожке от дома. На тротуаре я остановился, надел очки и оглядел участки напротив.

– Итак, что мы имеем? – задал я вопрос и себе, и Ханне. – Место преступления. Испуганного убийцу, совершающего ошибки. И чью-то спасенную жизнь, потому что вчера его не сожгли. Убийца окружен, хотя он об этом еще не знает.

– Но мы все еще не знаем, кто он.

– Пока не знаем, – поправил я. – Хорошо, дальше нам нужно понять, как именно был похищен Чоут.

Я вытащил телефон и позвонил Тэйлору. Вызов остался без ответа и был переведен на голосовую почту. Я оставил сообщение и попросил его узнать, работал ли Чоут вчера, и если да, то в какую смену. Завершив звонок, я задумался и стал постукивать телефоном по подбородку.

– О чем думаете?

– В таких преступлениях похищение – самая рискованная часть, потому что убийце приходится выйти в мир. И неважно, насколько ты осторожен, всегда есть риск, что кто-то тебя увидит, а это уже риск быть пойманным. Можно сидеть дома, представлять себе все что угодно и оставаться в безопасности, но, если играть по-настоящему, придется выйти из дома и найти себе тепленькое тельце. Но ты не дурак и будешь всячески избегать риска.

– Вам кажется, что Чоута похитили здесь.

Я все еще рассматривал лужайки на противоположной стороне улицы. Слева направо читались: молодая семья с детьми, пара карьеристов, пенсионеры, пара карьеристов.

– Все сходится. Он живет один, и ты сама видела, как легко нам удалось попасть внутрь.

– Но преступник все равно засветился здесь, даже если совсем ненадолго.

В доме пенсионеров буквально на пару сантиметров отодвинулась занавеска и тут же вернулась на место.

– Именно так.

Я пошел к дому. Ханна догнала меня, когда я уже перешел улицу.

– Сможешь подыграть мне в роли офицера полиции?

– Ни разу не пробовала.

– Это легко. Просто стой рядом и выгляди максимально строго. Говорить буду я.

Лужайка у этого дома была столь же аккуратной, как и у Чоута, и частокол был выбелен совсем недавно. Мы подошли к двери, и я постучал так, как стучится полицейский в полночь, – громко и настойчиво. Такой стук не проигнорируешь – побежишь открывать дверь с колотящимся сердцем, потому что оно тебе подскажет, что пришла беда. Этот стук отзывался где-то глубоко в подсознательном.

В коридоре послышались торопливые шаги, затем отодвинулся засов и замок. Все это не представляло собой никакой реальной защиты, потому что любой человек, мало-мальски умеющий обращаться с отмычками, попадет внутрь через две минуты. А если двух минут нет, всегда можно залезть через окно, потому что окна защищены еще меньше. Правда состоит в том, что, если кому-то очень нужно попасть к вам в дом, способ всегда найдется.

Дверь открылась ровно настолько, насколько позволяла цепочка, и через отверстие выглянуло лицо очень старой женщины.

– Что вам нужно?

– Только несколько минут, мэм. Мы из шерифского управления.

Она посмотрела на нас так, будто мы только что представились инопланетянами. И я ее понимал – мы совершенно не были похожи на копов. У нас были не характерные для них стрижки, мы были в футболках.

– Покажите документы.

Я пощупал свои карманы и состроил мину.

– Я их в машине забыл.

– И я должна вам на слово верить? – подозрительно сощурилась женщина.

Я отошел в сторону, показал патрульную машину и подождал, пока она прочтет надписи. Жаль, Тэйлора с нами не было. Или хотя бы его жетона. Был бы жетон, нам бы сейчас было гораздо легче.

– Мэм, – обратилась к ней Ханна, и пенсионерка перефокусировала свой острый взгляд на нее. Взгляд, от которого не ускользало ничего.

– При всем уважении, дорогуша, вы еще меньше похожи на полицейского, чем он.

– Вы слышали, что случилось с Сэмом Гэллоуэем, адвокатом?

– Да, слышала.

– Мы из Шривпорта, нас привлекли, чтобы помогать в расследовании. Мы не в форме, потому что работали над делом под прикрытием. Вызов был такой срочный, что, как только тамошнее наше расследование завершилось, мы поспешили сюда, даже не переодевшись.

– Да, но жетоны же у вас все равно должны быть.

– Мэм, мы там таких опасных преступников искали, что, если бы они при нас нашли жетоны, нас бы сразу убили.

Женщина посмотрела сквозь нас на машину и захлопнула дверь прямо перед нашими лицами. Через секунду мы услышали, как открывается противовзломная цепь.

– Говорить должен был я, – прошептал я Ханне.

– Не стоит благодарностей, – ответила она. Я повел бровью. – Если бы я оставила все на вас, Уинтер, мы бы тут до Рождества стояли.

Дверь открылась, и мы встретили старушку самыми лучезарными своими улыбками. Под солнечным светом она уже не казалась такой старой. Ей было около семидесяти. Щеки впали, потому что зубов у нее почти не осталось. И из-за этого она выглядела старше, особенно во мраке темного коридора. Она кивнула на дом Чоута.

– Вы подозреваете, что убийца Дэниел, да? Он сжег того адвоката?

– Как вас зовут, мэм?

– Энни Дуфоу. А вас?

– Я детектив Уинтер, а это моя коллега, детектив Хэйден.

– Ну, этикет соблюден, вернемся к делу. Может, ответите на мой вопрос?

– Да, мэм, он подозреваемый.

Энни кивнула, будто теперь ей все стало ясно.

– Он всегда был странным, этот мальчик. Он был таким скромным и вежливым. Как-то это неестественно. Но не он был в этом виноват.

– Почему вы так считаете?

– Мальчику нужен отец. Я не знаю, в курсе ли вы, но его отец погиб, когда Дэниел был еще ребенком.

– Он был героем войны, – кивнул я.

– Был, но умер он не войне, если вы так подумали. Он пустил себе пулю в лоб вон там, – кивнула она в сторону гаража. – Некоторые уходят на войну, но только половина возвращается обратно, причем не самая лучшая часть. А то, с чем они возвращаются… Бог свидетель, я не против того, чтобы немного выпить, но если пить бесконтрольно… Некоторые же вообще не могут остановиться.

Я прекрасно понимал, о чем она говорит. Моя мать годами топила себя на дне бутылки.

– Дэниел нашел отца, да?

– Да. Любой другой ребенок выбежал бы оттуда с визгом и бежал бы, пока хватало сил. Но не Дэниел. Он пошел, налил в ведро воды, сделал мыльный раствор и дочиста вымыл пол вокруг остывающего тела своего папочки. Бедная мать нашла их обоих, вернувшись домой с работы. Она мне рассказала, что Дэниел сидел перед ведром с водой и смотрел в никуда.

– Когда вы его видели в последний раз?

Энни втянула щеки и сжала рот большим и указательным пальцами.

– Вчера вечером, незадолго до семи. Я это помню, потому что как раз вымыла посуду после ужина, а мой сериал еще не начался. А кухонное окно у меня как раз выходит на улицу.

– Не было странно, что он на улице в это время?

– Он работал посменно, поэтому уходил и приходил в разное время суток.

– Вы что-нибудь подозрительное заметили вчера вечером?

– Нет. В десять я уже в постели. И когда я сплю, меня и пушка не разбудит.

– Спасибо вам за уделенное время, миссис Дуфоу, – сказал я.

– Надеюсь, вы скоро поймаете убийцу.

– А вы, пока этого не случилось, хорошенько запирайте дверь.

– Это обязательно.

Она захлопнула дверь, один за другим заперла все замки и накинула противовзломную цепь.

50

– Все таинственно и загадочно.

Мы сидели в машине с включенным двигателем и работающим на всю кондиционером. Температура хоть и медленно, но снижалась. Солнце пекло через лобовое стекло, моя футболка уже промокла насквозь.

– Вы о чем? – спросила Ханна.

– Убийца написал сказку и хочет, чтобы зрители ему поверили. Но заставить поверить он не может. Он может только предлагать – взять их за руку, повести туда, куда хочет, но они должны сами согласиться пойти с ним. В нашем случае у нас есть тело, пистолет и записка. Сложи их вместе, и получится самоубийство.

– Но?

– Но всегда есть сомнение. Если фокусник заставляет девушку исчезнуть, а потом она появляется на том же самом месте, можно придумать с десяток способов, как это сделать. Может, в ящике двойная стена, может – люк под сценой. А вот если женщина, вопреки законам физики, тут же появляется не на сцене, а на балконе, уже начинаешь верить в чудеса. Вот где та деталь, которая превращает заурядный фокус в настоящее волшебство?

Ханна почесала голову и крепко задумалась.

– Ничего не приходит в голову.

– Блокнот.

Ханна изумленно взглянула на меня.

– Блокнот – вот он, почерк гения. Вот что сближает сказку с реальностью. Без этой связи мы так ничего и не поймем, и фокус так и не выйдет за рамки сцены или, в нашем случае, старого заводского гаража. Позволив девушке появиться на балконе, фокусник связывает сцену с реальным миром. Как блокнот оказался в доме Чоута?

– Может, это его собственный блокнот, а убийца просто нашел его в доме?

– Нет, это невозможно, – замотал головой я. – Убийца сам его принес. Если следователи пересчитают листочки, они увидят, что не хватает всего одного – того самого, который оказался у Чоута в кармане. Ну, так как все происходило?

Ханна кусала губы и смотрела на пар, поднимавшийся от поверхности дороги. Я тоже смотрел и думал. Как все произошло? Я вернулся к событиям вчерашнего дня.

Сначала я подумал, что убийца пришел к Чоуту, заставил его написать записку и поехать с ним на завод. Там он выстрелил ему в голову, положил записку в карман и обставил все так, как будто это было самоубийство.

Только вот много несовпадений. Если бы Чоут написал записку дома, он бы не поехал на завод. Он бы как можно скорее поехал в противоположном направлении. Но Энни Дуфоу сказала, что Чоут выехал из дома незадолго до семи. Если бы к нему приехал убийца, она бы его видела.

Сценарий номер два: убийца назначил Чоуту встречу на заводе и сказал ему, что если он не появится, то весь мир узнает о его маленьком секрете. Чоут приехал туда, оставил «ниссан» у входа в гараж, тем самым обеспечив реальность одной главы из сказки. И при этом убийце не пришлось даже приближаться к машине, а значит, он не оставил никаких следов – ни отпечатков пальцев, ни волос, ни частиц одежды.

После этого события развивались стремительно. Убийца не хотел давать Чоуту возможность думать. Он хотел держать его в состоянии страха и волнения. Он хотел, чтобы Чоут делал то, что ему велено. Под дулом пистолета он заставил его войти в гараж, и там сразу же Чоут увидел тело бездомного. Он перепугался до смерти и с этого момента беспрекословно подчинялся убийце, чтобы выиграть хоть какое-то время. Тот заставляет его написать записку и стреляет в голову.

Я все еще не отрывал взгляда от дымящейся на жаре дороги, но вместе с тем меня там не было. Я перенесся в бетонную коробку с запертым в ней запахом горелого мяса, а в ушах у меня стояло жужжание мух.

То, что он использовал пулю крупного калибра, было еще одним перегибом, но на этот раз – оправданным. Если ты всерьез намерен убить себя, то ты вставляешь дуло в рот и стреляешь себе в нёбо. И если бы убийца именно к этому принуждал Чоута, то у него распух бы рот и не было бы пары зубов. И сказка развалилась бы на части.

Стрелять в висок рискованнее, потому что есть шанс выжить и провести остаток жизни в состоянии овоща. Не говоря уже о том, что существует хоть и призрачный, но все же шанс выжить, сохранив все свои способности. Чем меньше патрон, тем больше шансов. Поэтому-то он и выбрал крупный калибр.

Убив Дэна и положив ему в карман записку, убийца вернулся в участок, где все ждали окончания отсчета. И уже гораздо позже, ранним утром, он съездил в дом Чоута и оставил там блокнот, ставший последним штрихом к сказке.

Я вернулся в настоящее, еще раз прокрутил последовательность у себя в голове и пересказал ее Ханне.

– Убийце повезло, – сказала она, когда я закончил. – Если бы Энни Дуфоу страдала бессонницей, она бы увидела убийцу, когда он приехал оставить блокнот. И она смогла бы его опознать.

– Здесь нет места везению. Все было продумано. Он же не в последнюю секунду все придумал. Плюс он коп, не забывай. Он знает, что такое наблюдение. Он изучил привычки Чоута, изучил ритм жизни его улицы. Он понял, что ему всеми способами нужно избегать Энни Дуфоу. Мы сами это поняли за две секунды.

Ханна задумалась.

– А почему именно Чоут?

– Потому что он склонен к перфекционизму. Всегда есть риск, что полиция подберется слишком близко, поэтому он искал козла отпущения. Он мог ему и не понадобиться, но он предпочел подстраховаться. Выбор копа был просто гениальным. Для полиции стало бы шоком то, что убийца – свой, они бы ни за что в это не поверили. Поэтому он присмотрелся и решил, что Чоут вполне подходил для этой роли. А когда он узнал о нем побольше, понял, что попал в точку. Личная жизнь Чоута делала его просто идеальной ловушкой для следователей. Если бы все закончилось не так, дело бы закрыли и все были бы счастливы. Убийца переждал бы пару месяцев, уволился и переехал в другую часть страны и снова начал бы убивать.

Ханна кивнула.

– Да, все логично. Что будем делать дальше?

– Это просто, – улыбнулся я. – Что-то подсказывает мне, что самое время пообедать. Голосую за «Аполлон».

51

Я закурил, передал пачку Ханне и отъехал от тротуара. Машина очень быстро стала заполняться сигаретным дымом, так что пришлось открыть окно. Вся работа кондиционера пошла насмарку, как только волна горячего воздуха ворвалась внутрь.

Какое-то время мы ехали и курили. В голове у меня проносились обрывки музыки Моцарта – концерты, арии, увертюры. Я сфокусировался на музыке, чтобы отделаться от мыслей о расследовании. Я подошел к нему слишком близко, что грозило потерей видения общей картины. Мне нужно было больше дистанции, больше воздуха. Как только мы докурили каждый свою сигарету, я закрыл окно.

За окном застройка становилась все плотнее и плотнее. В каждом доме шторы или жалюзи были закрыты, чтобы защититься от беспощадного пекла. Я включил поворотник, остановился, чтобы пропустить старенький «форд», и повернул налево.

– Но есть все-таки шанс, что убийца – Чоут? – спросила Ханна. – Ну хоть один? Вот Энни Дуфоу легко в это поверила. И, признаюсь, я тоже вполне себе представляю, что он способен совершить что-то такое. Если бы я сейчас включила новости и услышала, что его арестовали по делу об убийстве Сэма, для меня это не стало бы шоком.

– Вчера ты совсем другое говорила.

– То было вчера.

Я повел бровью.

– Ну ладно, я была бы удивлена, но только на короткое время. Когда бы первый шок прошел, я бы поверила, что так оно и есть. В тихом омуте черти водятся, так ведь?

– Иногда, – согласился я. – А иногда – и не в тихом. На самом деле не важно где. Черти водятся в умной голове. Они особо опасны, потому что могут притворяться. Им ничего не стоит слиться с обществом, и ты даже не заметишь, что они там есть.

Ханна задумалась.

– Но совсем невидимыми они же не могут стать! У кого-нибудь да возникнут сомнения.

– Через какое-то время да. Только благодаря этому их и ловят. Но есть убийцы, которые годами остаются на свободе.

– Я не понимаю, как это возможно.

– Вот тебе пример с моим отцом, – сказал я, немного поколебавшись. – Он убивал в течение многих лет, и никто ничего не подозревал. Когда нужно было, он был общительным, в бар ходил со своими дружками, смеялся и шутил, был душой компании. Вот уж он точно не был тихим соседом. И при этом он был всегда вежливым, дружелюбным, всегда помог бы, если была нужна его помощь.

– Тэйлор рассказывал мне о вашем отце. Сочувствую.

– Почему?

– Потому что предполагаю, что вам было очень тяжело жить.

– В том-то и дело, что нет, – возразил я. – У меня было самое обычное детство. Психотерапевту нечем было бы поживиться.

– Как это возможно? Отец – убийца, перестрелял кучу молодых девушек, а вы говорите мне, что у вас было нормальное детство. Я в это не верю.

– Относительно нормальное детство. Лично я не знаю, какое оно – нормальное детство. И не думаю, что вообще кто-то знает.

– Ну, какие-то подозрения у вас все равно же были.

– Вообще ничего! И мать моя ничего не подозревала. Никто ничего не подозревал. Мы узнали обо всем, только когда ФБР приехало его арестовывать.

– Ну как можно было не знать?

– Разделение личности. Иногда он играл роль отца и мужа, иногда – учителя математики, ну и убийцы. У него очень хорошо получалось не смешивать эти личности, и это помогало ему оставаться на свободе. В нем не было ничего серого, только черно-белое: отец семейства, учитель, убийца.

– Хорошо, в детстве у вас было все нормально. А потом?

Я вспомнил ужас, наступивший за арестом отца. В то время мне казалось, что он никогда не закончится. Но все же я нашел выход. Я научился жить с собой, а на большее надеяться было невозможно. Невозможно освободиться от такого прошлого. Оно будет с тобой до самого конца, просто со временем интенсивность переживаний снижается, но они всегда с тобой.

– Моя мать так и не смогла смириться со случившимся, и мы очень много переезжали. Переходить в новую школу всегда трудно, даже если в остальном все хорошо. А когда ты умен и твой отец – серийный убийца, – скажем так, мне пришлось пройти через любопытный опыт.

– Вам было очень трудно.

– А кому легко? – пожал плечами я. – Возьмем тебя. Отец оставил тебя, когда ты была еще ребенком. Мама умерла от рака. Ты с утра до ночи работаешь, чтобы собрать денег на свою мечту.

– Вы хотите сказать, что жизнь – дерьмо?

– Нет, это было бы отговоркой. Бывают трудные моменты в жизни, я не отрицаю этого. Но бывают и радостные, и веселые, и прекрасные. Нужны и взлеты, и падения, иначе все одно и то же. Жизнь, как у трупа.

В кармане завибрировал телефон. Пришло новое смс. Я вытащил телефон и одной рукой разблокировал его, не снимая другую с руля. Сообщение было с незнакомого номера. Я открыл его, но вместо текста была фотография. Я не сразу поверил тому, что увидел. Когда до меня дошел смысл картинки, я дал по тормозам. Ремень безопасности впился мне в грудь и прижал к спинке сиденья.

Ханна что-то говорила, но я не слышал что. Внутри меня все похолодело, но не из-за того, что работал кондиционер. Это был даже не холод, это была заморозка, бесчувствие. Я снова взглянул на экран, надеясь, что мне это только приснилось.

Не приснилось.

52

– В чем дело? Почему мы встали посреди дороги? – донесся до меня полный паники голос Ханны.

Она смотрела на меня, ожидая ответа, которого у меня не было. По крайней мере, я не мог ей сказать ничего, что она хотела бы услышать. Я смотрел на телефон и надеялся на возможность ошибки. Но это была не ошибка, не галлюцинация и не плод моего воображения. Это была страшная реальность.

– Уинтер, что там?!

Я попытался что-то сказать, какие-то ободряющие слова, но язык не поворачивался. Я смотрел на экран телефона и думал, как же такое могло случиться.

– Дайте телефон.

– Тебе не надо это видеть.

Мой голос звучал спокойно, но это была лишь маска. Внутри меня раздирали эмоции, я впадал из одной крайности в другую. Ярость и бессилие, злость и бесполезность. Сердце бешено колотилось в груди, а от зашкаливающего адреналина меня начинало тошнить.

Ханна выхватила телефон и посмотрела на экран. Глаза у нее чуть не вылезли из орбит, и телефон упал ей на колени. Она порывисто вдохнула, и руки взметнулись ко рту. Она словно пыталась засунуть вопросы обратно в рот, словно без них можно было бы сделать вид, что этот ужас не имеет ничего общего с реальностью. А как только она скажет что-нибудь, все сбудется. Слова превращали фантазию в реальность, и пути назад уже не было.

– Он мертв? – прошептала она, заикаясь.

– Я так не думаю.

Иногда уместна ложь во спасение, а иногда уместна просто наглая ложь. Если Ханна сейчас сломается, она больше не сможет мне помогать. Я взял телефон, рассмотрел фото и изо всех сил постарался притвориться, что это просто какая-то старая фотография с места преступления. Но я никак не мог отделаться от вида переломанного тела Тэйлора. Я глубоко вдохнул, заставил себя сконцентрироваться и изучить фон. Грязный бетонный пол. Пустая бетонная стена. И уже на самой границе фотографии в кадр попала часть строительных лесов.

– Я знаю, где это. Это первый склад, на который нас привозил Элрой.

Я передал телефон Ханне.

– Звони 911. Пусть пришлют медиков и полицию.

– С ним ведь все будет нормально, да?

Сочетание отчаяния и надежды в ее голосе разбивало мне сердце. Я кивнул. Очередная наглая ложь. Я включил передачу и надавил на газ. Мы преодолели путь длиной в пятнадцать – двадцать минут за десять. Я ехал быстро, насколько это было возможно в условиях города, не останавливался на светофорах, пользовался любой возможностью сэкономить несколько секунд.

Как будто это что-то меняло! Как бы быстро я ни ехал, как бы скоро мы ни добрались до места, Тэйлора не воскресить.

Ворота завода были открыты настежь, и я проехал их на скорости шестьдесят пять, едва успев заметить шлагбаум и охранную будку. Чуть замедлившись на перекрестке, я взял налево, уйдя в занос. Дорога вдоль периметра была длинная и прямая, я дал по газам и быстро поднялся по передачам. Шестьдесят пять, восемьдесят, сто – и вот мы были уже у старых танкеров.

Я повернул на дорогу, которая вела к открытой площадке, и резко остановился перед складом. С размаху открыв дверь машины, я выпрыгнул из нее и бегом кинулся к строению.

На земле были следы, по которым было понятно, что кто-то волок по земле что-то тяжелое, сметая слой грязи и следы нашего сюда приезда. Были и новые следы автопокрышек. Кто-то подъехал к двери, развернулся к ней задом и подъехал максимально близко к входу. Дверь была не заперта, и мне в голову пришло, что здесь нас могла ждать ловушка. Убийца мог сейчас быть внутри, дожидаясь возможности пустить нам пулю в лоб.

Но это не сочеталось с тем, что мы уже знали про него. Он был осторожен – такую грубую ошибку он делать не станет. Он понимает, что мы позвонили 911. Любой на нашем месте поступил бы именно так. Нас с колыбели учат, что, когда происходит что-то ужасное, нужно звонить 911. И он знал, что операторы смогут отследить мое местоположение по сигналу телефона. Устраивать здесь засаду было бы чересчур рискованно – бригады «скорой помощи» и полиции подъедут с минуты на минуту. Но при всем при этом сомнения меня не покидали, и я жалел, что у меня нет пистолета.

Я вломился в дверь, прыгнув из ослепительного сияния солнца в сумеречный мрак склада. Следы на полу заканчивались ровно там, где лежал Тэйлор.

При виде его силы покинули меня. Я весь обмяк, и мне пришлось взяться за стену, чтобы не упасть. Мой мозг пульсировал в такт с сердцем. Я сделал пару глубоких вдохов и сказал себе, что это место преступления ничем не отличается от сотен других, на которых я присутствовал на протяжении многих лет.

Очередная ложь.

Это место очень отличалось. Здесь я не чувствовал себя непричастным к происходящему, не мог держать эмоциональную дистанцию, которая и позволяла мне хорошо делать свою работу. Я знал Тэйлора всего один день, но этот день изменил все.

Истошный визг вернул меня к реальности – он сочетал в себе и крик, и рыдание, и был больше похож на животный, чем на человеческий. Его издавал человек, которого горе разрывает на части, раны которого посыпают солью. Ханна стояла в проеме, белая как смерть, и держалась за него рукой, чтобы не упасть. Она смотрела на меня горящими от ненависти глазами.

– Ты сказал, что он жив!

Ее ладони сжались в кулаки, и она стала бить меня в грудь – снова и снова. Я стоял и просто принимал ее удары. По ее лицу текли слезы, она выкрикивала обвинения. Постепенно ее удары становились все слабее, а затем прекратились. Я обнял ее и крепко прижал к себе, пока она плакала, уткнувшись в мою футболку.

Лицо Тэйлора было месивом. Закрытые глаза опухли от побоев, рот тоже вспух, везде была кровь. Под одеждой не было видно повреждений внутренних органов, но я знал, что они есть. Лицо выглядело ужасно, но этого было недостаточно, чтобы убить его.

Серая футболка была черной там, где она пропиталась кровью. Там-то и были самые опасные раны, повреждения внутренних органов – разрыв селезенки, отбитая печень, сломанные ребра, возможно, даже проникающее ранение легкого. Но пулевых ранений я не видел – если бы они были, крови было бы гораздо больше.

Он лежал на левом боку, правая ступня – под левой голенью, а правая ладонь – на левом предплечье. Эта поза была неестественная и, скорее всего, постановочная. Тэйлор умер не в таком положении. Но убийца оставил его именно так по какой-то причине. Я уже где-то видел эту позу, но не мог сообразить, где именно.

В последний раз я ее видел не на месте преступления, а в учебнике по медицине. Тэйлора оставили в так называемом спасительном положении.

53

Я оставил Ханну и подбежал к Тэйлору, сел рядом и прижал два пальца к его сонной артерии. Я ощутил настолько слабое движение, что его можно было сравнить с легкостью крыльев мотылька. Его грудь почти не двигалась, но она двигалась.

– Он жив? – выдохнула Ханна.

– Еле-еле. Звони еще раз 911. Скажи, пусть поторапливаются со «скорой».

– С ним все будет нормально?

Я посмотрел на Тэйлора и перевел взгляд на Ханну. Мне очень не нравилось, как дышал Тэйлор. Я боялся, что каждый его выдох может стать последним. Каждый вдох давался ему с явным усилием. Я уже хотел было выдать очередную наглую ложь, но не смог.

– Я не знаю, просто звони 911.

Я перевернул Тэйлора на спину, быстро вытер кровь с его губ и начал делать искусственное дыхание. Тут же мой рот заполнился его кровью, и меня чуть было не вырвало. Я сказал себе, что, если бы Тэйлор был на моем месте, он бы сделал для меня то же самое. Я начал надавливать ему на грудную клетку и считать нажатия. Дойдя до тридцати, я сделал еще два вдоха и еще тридцать раз надавил на грудину.

– Где же эта чертова «скорая»?

– Едут. Скоро приедут.

Я вошел в определенный ритм: два вдоха и тридцать быстрых нажатий. Мой рот был весь в крови Тэйлора, руки болели от напряжения. Я потерял счет времени. Ханна стояла рядом на коленях. Она держала Тэйлора за руку и шепотом повторяла, что все будет хорошо, давала одно обещание за другим. Было похоже на то, что она убеждает саму себя, а не подбадривает Тэйлора.

Наконец вдалеке послышалось приближение сирены.

Мои руки настолько устали, что я их больше не чувствовал. Колени затекли от стояния на бетонном полу. Я не знал, надолго ли еще меня хватит. Но потом я взглянул на Тэйлора и понял, что буду держаться ровно столько, сколько ему нужно.

И снова – искусственное дыхание, массаж сердца, подбадривания Ханны. Сирены замолчали, снаружи послышались шаги.

– Сюда, – заорал я.

Двое врачей вбежали в помещение, и я отвалился в сторону, чтобы они могли оказать помощь. Я чувствовал себя совершенно ненужным. После всего этого безумия я не знал, куда себя деть. Ханна все еще стояла на коленях, продолжая шептать и держать Тэйлора за руку. Огромное складское помещение вдруг показалось маленькой комнаткой, не способной вместить в своих четырех стенах столько эмоций.

Я выскользнул наружу под удар солнечного пекла. Я физически ощущал, что меня ударили кулаком в живот. Из-за столь разительной перемены освещения у меня начало пульсировать в голове. Я закрыл глаза, чтобы защититься от ярчайшего солнца, и понял, что у меня полный рот крови Тэйлора. Кожа просто задыхалась под одеждой.

Я подошел к машине, упал на водительское сиденье и отогнул козырек с зеркалом. Мое лицо было как у монстра из фильма ужасов. Весь рот и подбородок были в крови. Руки и белая футболка с Джоном Ленноном тоже были в крови.

В машине не было ни влажных, ни сухих салфеток – ничего, чем я мог бы вытереться. Неудивительно – это была патрульная машина. В этот момент я мечтал только об одном – стереть с себя кровь Тэйлора. Я мечтал оказаться в душе, встать под горячую струю и стоять под ней, пока не будет смыта последняя капля его крови.

Я вышел из машины и пошел к «скорой». Задняя дверь была не заперта. Через двадцать секунд я нашел то, что искал: салфетки и верх от голубой санитарной формы – новую рубашку, запакованную в целлофан. Работа у медиков далеко не всегда чистая, поэтому вполне понятно, почему они возят с собой запасную форму.

Я стер с лица уже высохшую кровь, насколько это вообще было возможно. Но, даже очистив отдельные участки лица, я ощущал, как она продолжает стягивать мне кожу. Таково свойство крови – сколько ни три, полностью от нее не избавиться. Очистив лицо, насколько это было возможно, я переоделся в санитарную форму.

Потом я нашел себе тенистое место и стал ждать гостей.

54

Буквально через тридцать секунд появилась первая полицейская машина с сиреной и мигалками и резко затормозила рядом со «скорой помощью». Это был черный полицейский седан шерифского управления, за рулем был Баркер, с ним рядом – Ромеро. Баркер был в лучшей физической форме и выбрался первым. Ромеро потребовалось еще десять секунд, чтобы справиться с собственным весом. Баркер увидел меня.

– Он жив?

– Еле. Они внутри.

Баркер и Ромеро скрылись внутри, а я остался на посту.

Через пять минут подъехали практически все полицейские Игл-Крика. Я узнал большинство лиц, присутствующих вчера ночью в участке. Площадка перед складом скоро стала напоминать парковку какого-нибудь съезда полицейских. Черные седаны и джипы шерифского управления соседствовали с желтыми машинами местной полиции. Это была абсолютно объяснимая сплоченность – нанесен удар по одному из своих, и всем хотелось расправиться с ублюдком, который осмелился сделать такое.

Всем, кроме одного.

Шеперд и шериф Фортье приехали вместе и зашли внутрь. Я решил еще минуту подождать всех опоздавших и нашел место, откуда мне было видно максимальное число полицейских – стоявших и внутри, и снаружи. Встав там, я нашел номер, с которого мне пришла фотография, нажал на вызов и стал смотреть, не потянется ли кто-то за телефоном.

Прошло пять секунд, десять, а затем автоматический голос сказал мне, что набираемый мною номер заблокирован. Конечно, странно было рассчитывать на иной результат, но и не попробовать было нельзя. Шансов было мало, чуда не случилось. Убийца был не настолько глуп. Я вздохнул и потер лицо, на котором до сих пор ощущал кровь Тэйлора.

Убийца насмехался надо мной, давая мне понять, что он умнее. Но это была иллюзия. Номер – купленный анонимно – нужно было оставить. Блокировка – это очередной признак желания перестраховаться, которое рано или поздно приведет к ошибочным действиям.

Шериф вышел один и встал, сощурившись и пряча глаза от солнца. Увидев меня, он подошел. Он выглядел еще более напряженным, чем обычно, и каким-то маленьким. Ему явно хотелось быть где угодно, только не здесь. От молодого человека, который присягнул служить и защищать, в нем не осталось ни следа.

– Что вы можете мне сказать?

– Совсем немного.

Я рассказал ему то, что знал. Много времени это не заняло: получил фотографию, позвонил 911, кинулся сюда, делал искусственное дыхание до приезда медиков. Вот и все. Когда я показал ему фотографию, он попросил меня дать ему свой телефон в качестве улики. Я отказался. Он хотел было спорить, но не стал. Фортье хотел знать, что здесь делает Ханна, и я рассказал ему. Если он и был удивлен тем, что Ханна и Тэйлор вместе, то вида не подал.

– Значит, убийца не Чоут?

– Он им и не был.

– И вы не считали нужным сказать?

– Я подумал, что рано или поздно вы сами это поймете.

Фортье не понравился мой ответ, но он не стал заострять на этом внимание.

– Почему фотографию прислали именно вам?

Я пожал плечами. Получилось естественно – я хотел создать впечатление, что я и вправду не имел понятия. Для большей достоверности я еще и головой помотал.

– Я этого не знаю, – обескураженно сказал я.

– У вас есть версии, кто мог это сделать?

Я снова помотал головой.

– Но поисковый портрет прежний. Белый мужчина, метр семьдесят пять. Ему от тридцати до сорока, стройное телосложение, с высшим образованием. К этому можно добавить, что он большой манипулятор. У него комплекс Макиавелли, и сейчас он получает огромное удовольствие, зная, что мы сбились с ног, как выводок безголовых куриц.

Фортье посмотрел на огромные танкеры и повернулся ко мне.

– Почему он это делает? Какая у него мотивация?

Вопросы были хорошие, но ответов на них у меня не было. Случившееся с Тэйлором развернуло на сто восемьдесят градусов мое видение этого дела.

– Это серийный убийца, – решил я поделиться заготовкой, которая – я знал – звучала убедительно. – Им правят фантазии, он хочет видеть страдания своих жертв. Он хочет контролировать и доминировать.

– Но почему?

– На самом деле причины нет. Он просто так устроен. Да, можно искать причины в его детстве, воспитании. Да, конечно, все эти факторы, безусловно, влияют, но не все те, у кого было несчастливое детство, становятся серийными убийцами. Все дело во внутреннем устройстве.

– То есть он был убийцей чуть ли не с первого дня своей жизни?

– Да. Когда мы его поймаем, спросите у него, мучил ли он и убивал ли животных в детстве. Он точно это делал.

Внезапно у дверей началась какая-то активность, и мы оба повернулись, чтобы посмотреть. Через секунду появились медики с каталкой, Ханна следовала за ними по пятам. Тэйлор был привязан к каталке. На свету его раны выглядели еще ужаснее. Когда я подошел, медики уже открыли дверь «скорой» и перекладывали Тэйлора внутрь.

– Ханна.

Она повернулась ко мне. Ее лицо было крайне бледным и изможденным.

– Ты хочешь остаться с Тэйлором, и это понятно, но сейчас ты ему ничем не сможешь помочь. Его жизнь или смерть зависят теперь от профессионализма врачей. Я найду этого ублюдка с твоей помощью или без нее. Но если ты поможешь, я смогу это сделать быстрее. Чем быстрее мы поймаем его, тем больше шансов, что больше никто не умрет.

Она смотрела на меня в полном изумлении.

– Ты хочешь, чтобы я оставила его?

– Мне нужна твоя помощь.

– Я нужна Тэйлору.

– Нет, он без сознания. Возможно, он даже в коме. Ханна, он даже не знает, что ты здесь.

– Мы уезжаем, – крикнул один из медиков.

– Извини, Уинтер.

Медик закрыл дверь, но я снова ее открыл. Я смотрел Ханне прямо в глаза.

– Когда ты ухаживала за своей матерью, ты чувствовала полную беспомощность. Она умирала, а ты ничем не могла ей помочь. Ты все была готова сделать, только чтобы она не страдала. Ты даже думала убить ее, но и это ты не могла сделать, потому что тебя бы поймали и посадили. И ты знала, что, как бы больно ей ни было, она никогда не простила бы тебя за то, что ты выбросила свою жизнь на помойку.

Санитар сказал мне отойти. Он снова попытался закрыть дверь, но я был сильнее.

– Изо дня в день ты смотрела, как она угасает. И однажды от нее просто ничего не осталось. Если бы тебя рядом с ней не было, результат был бы другой? Нет. Она все равно бы умерла, а ты бы все так же чувствовала себя виноватой, потому что ты уверена, что в чем-то должна была поступить по-другому. Так, чтобы что-то стало лучше. Вот сейчас у тебя такой шанс есть. Помоги мне.

Ханна смотрела на меня так, будто хотела убить. Я ее прекрасно понимал и ни в чем не винил.

– Ублюдок, – бросила она мне в лицо.

Санитар с силой отпихнул меня, и, не удержавшись на ногах, я упал на землю. Дверь закрылась, и «скорая» уехала, включив сирену и мигалки.

Я встал, отряхнулся и вернулся в машину. Я завел двигатель, включил кондиционер на полную мощность, вытащил телефон и стал отсчитывать секунды. На пятьдесят восьмой он зазвонил. Я нажал на зеленую трубку и прислонил телефон к уху.

– Где ты?

55

Ханна ждала меня в тени будки охранников около въезда на завод. Она подошла, дернула ручку двери, села, хлопнула дверью. Мы выехали за ворота. Какое-то время мы ехали молча, вперивши взгляды в лобовое стекло. Ханна была в своих мыслях, я – в своих.

– Почему убийца напал на Тэйлора? – спросил я, когда мы выехали на шоссе.

– А ты не хочешь знать, как себя чувствует Тэйлор?

– Как он себя чувствует?

– Тебе разве все равно, что с ним происходит? – с ненавистью в голосе спросила она. – Неужели совсем все равно?

– Конечно, не все равно. Тэйлор – отличный парень, и я очень надеюсь, что он прорвется. Но я ничем сейчас не могу ему помочь, вообще ничем. Теперь все зависит от того, насколько Тэйлор хочет жить, и от мастерства здешних хирургов.

Ханна удостоила меня еще одним ледяным взглядом.

– Ты правда ублюдок, Уинтер. Как можно быть таким равнодушным?

Во рту у меня до сих пор оставался привкус крови Тэйлора, а боль в руках останется до конца дня. Дело было не в равнодушии, а в том, что я хотел поймать того, кто это сделал. Я очень сильно этого хотел. Можно называть это местью, чем угодно, но кто-то должен за все это заплатить.

К сожалению, в мире не было таких слов, с помощью которых я мог бы убедить в этом Ханну. Она была в ярости, и ей нужно было найти виноватого. И я подходил на эту роль лучше всего, потому что я был рядом. Я понимал ее ярость, потому что и сам ее ощущал.

Ханна так и не сводила с меня испепеляющего взгляда.

– Я думала, ты профи по таким делам, – разочарованно покачала она головой. – Должна тебе сказать, я совсем не впечатлена. Убийца все время оказывается на шаг впереди тебя.

– Это правда, – согласился я.

Я решил дать ей выговориться, а сам перестал ее слушать. Это было бессмысленно. Чтобы войти в рабочее состояние, нужно дать выход ее ярости. А чтобы я был в рабочем состоянии, я не должен принимать ее слова на свой счет. Так что я просто кивал в нужных местах, говорил «да» и «нет», когда она останавливалась перевести дыхание и ожидала реакции.

Ведь Тэйлор хотел бы, чтобы я поймал этого ублюдка. Так он был устроен – не потому, что он хотел славы, или похвалы, или собственных фотографий в газетах. Он хотел, чтобы преступники сидели в тюрьме. В этом плане мы с ним были похожи. Рыбак рыбака видит издалека.

Пока Ханна говорила, я думал о произошедшем и возвращался к одному и тому же вопросу: почему убийца решил напасть на Тэйлора именно сейчас? Что именно его заставило?

На подъезде к Игл-Крику я заметил изменение в состоянии Ханны. Ее ярость теперь была направлена на саму себя, а значит, настало время вмешаться. Если она начнет заниматься самобичеванием, то о работе можно будет забыть.

Я включил поворотник и свернул на жилую улицу с ухоженными и опрятными домами, окрашенными в светлые оттенки. Припарковавшись у тротуара, я заглушил мотор.

– Давай прогуляемся. Мне нужно размяться.

Ханна замолчала и взглянула на меня. Я долго молчал, и первые мои слова явно стали для нее неожиданностью. Я вылез из машины, зажег сигарету и пошел. Улица была узкая, дома стояли близко друг к другу. Было уже почти два, тени практически отсутствовали, ветра не было. Не успел я пройти и трехсот метров, как моя медицинская рубашка взмокла.

Хлопнула дверь машины, и сзади послышались шаги Ханны. Когда она поравнялась со мной, я предложил ей пачку сигарет и зажигалку. Не говоря ни слова, она взяла их и закурила.

– Хороший день, – сказал я. – И как же приятно солнце греет кожу, да?

– Нет, Уинтер, слишком жарко и влажно, – вздохнула она. – Не здесь мне нужно быть, а с Тэйлором.

– Так почему же убийца напал на него?

– Без понятия. Может, просто так, просто потому, что у него была возможность. Да и с каких пор ему нужна причина?

– Поверь мне, он не совершает беспричинных поступков. Что приводит нас к вопросу два. Почему он не убил Тэйлора? Вот где настоящая загадка. Он уже убил троих, что его остановило в четвертый раз?

– Может, он подумал, что убил его. Я, когда увидела Тэйлора, подумала, что он мертв.

Я подумал, что Ханна сейчас расплачется. Последняя фраза далась ей нелегко. Она глубоко вздохнула и подавила эмоции.

– Нет, это исключено, – покачал я головой. – Не забывай, он всегда усердствует сверх меры. С первыми тремя жертвами он действовал наверняка. Не было никаких сомнений – только белое и черное. Двоих он расстрелял в упор, третьего сжег. Поверь мне, если бы он хотел убить Тэйлора, он бы это сделал. Во-вторых, и это крайне важно, если бы он хотел убить Тэйлора, зачем ему оставлять его в спасительной позиции? В нее кладут, чтобы дыхательные пути человека не забились, чтобы он не задохнулся в собственной крови или рвотных массах.

Ханна ничего не говорила. На ее лице был отсутствующий взгляд – как будто бы она снова вернулась на тот склад.

– Ханна, – резко сказал я. – Ты нужна мне здесь, – и уже чуть мягче добавил: – Ты нужна здесь Тэйлору.

– А если он умрет, Уинтер? Я не смогу жить без него. И не говори мне, что этого не произойдет. Я видела, как на него смотрели врачи.

Я остановился, повернулся к ней и положил руку на ее плечо.

– Если он умрет, тебе нужно будет завершить эту историю так или иначе. И единственный способ это сделать – поймать этого ублюдка. Ты приняла решение быть сейчас здесь, а это означает, что какой-то своей частью ты это понимаешь. Но если ты хочешь мне помочь, ты должна быть здесь, со мной. Если ты не в состоянии, скажи, и я отвезу тебя в больницу.

Мы стояли на самом пекле и смотрели друг на друга. У меня с боков и по спине тек пот. Я вытер лоб тыльной стороной ладони, и она сразу стала мокрой. На лице Ханны напряглась каждая мышца, губы сжались в две тонкие линии. В глазах отражалась внутренняя битва. Она хотела быть с Тэйлором и хотела помочь мне поймать убийцу, но и то, и другое она сделать не могла и поэтому разрывалась.

– Хорошо. Так почему же он не убил Тэйлора? – сказала она так тихо, что я еле-еле ее расслышал.

– Потому что он думал, что мы поедем с ним в больницу. Если бы мы остались в больнице в ожидании известий о том, выживет Тэйлор или нет, то он выиграл бы время. Он сбросил бы нас со своей спины. Он рассчитывал на то, что даже если бы я не поехал с тобой, то был бы не в состоянии продолжать охоту за ним. В любом случае не это главный вопрос.

– Ну а какой вопрос главный?

Я отвел Ханну на участок тротуара, где была небольшая тень. Здесь было на пару градусов меньше, но они не делали погоды на сорокаградусной жаре.

– Почему именно сейчас? Он замаскировал убийство Чоута под суицид, и все были бы рады такому исходу, расслабились бы и вздохнули с облегчением. Убийца выиграл бы немного времени, чтобы разработать план действий. Но вместо этого он берет и избивает Тэйлора. Какой смысл инсценировать самоубийство Чоута, а потом избивать Тэйлора до полусмерти? Ведь, с точки зрения копов, я завершил расследование и уже готов был уезжать. Все, что требовалось убийце, – залечь на дно. Но он этого не сделал. Почему?

– Потому что он знал, что мы не купились на его розыгрыш.

– Именно! Но как он узнал, что мы не купились? Мы были осторожны, нигде не афишировали этот факт. Я считаю, что единственное объяснение – в машине «жучок».

Ханна повернулась к машине, а потом посмотрела на меня так, как будто я сошел с ума.

– Ты ведь шутишь, да?

– Ничуть. Он либо под водительским сиденьем, либо под пассажирским, чтобы не так легко было обнаружить его. Устанавливал он его с задних сидений. Обычно там возят только преступников, а они не будут шарить под сиденьями в поиске «жучков». Все остальные садятся на передние сиденья. Под панелью или в бардачке он прятать бы не стал, там больше риска, что его обнаружат.

Ханна просто смотрела на меня, ничего не говоря.

– Либо ты или Тэйлор ему рассказали. Я точно не говорил никому.

– Я тебя уверяю, что ни я, ни Тэйлор ни с кем и словом не обмолвились.

– Значит, это «жучок». Опять бритва Оккама: самое простое объяснение – самое верное. Ты сама сказала, что убийца всегда на шаг впереди нас. Если предположить, что он имеет возможность подслушивать наши разговоры, это объясняет, как ему удается делать этот шаг.

– Предположим, ты прав, но тогда почему он выбрал именно машину?

– Вряд ли все сводится к машине. Наверняка мой номер в «Империале» тоже прослушивается, но я там не живу.

Подумав над этим, Ханна кивнула сама себе, будто приняла какое-то решение.

– Мы можем ездить на моей машине.

– Плохая мысль. Поменяем машину, и он поймет, что мы его вычислили. Пока давай просто фильтровать разговоры во время поездки.

Я курил и думал о том, что делать дальше, стараясь не обращать внимания на пекло. Я вспомнил все решения, которые я принял, все гипотезы, которые привели нас в эту конкретную точку. На одной из версий я задержался дольше, и чем больше я о ней размышлял, тем больше она мне нравилась. В конце концов я потерял способность думать о чем-либо другом.

Кожа у меня горела, но внутри меня дул холодный ветер. Строить дом на зыбучих песках – все равно что сидеть на пороховой бочке. Только в данном случае взрыв уже произошел. То, что Тэйлор сейчас вынужден бороться за свою жизнь, было живым тому подтверждением.

– Я все неправильно понял, – прошептал я. – Он не серийный убийца.

56

– Если он не серийный убийца, то кто? – Ханна смотрела на меня выжидающе.

Мы все еще стояли на улице, метрах в пятидесяти от машины. С такого расстояния уловить разговор не в состоянии ни одно подслушивающее устройство. Солнце нещадно палило и обжигало кожу.

– Он просто убийца.

– Просто убийца, – эхом отозвалась Ханна. В ее шепоте не было ни эмоций, ни интонации. – Ты так говоришь, как будто он на кассе в магазине работает.

– Это хорошие новости, Ханна. Это все меняет. И перспективы тоже очень хорошие. Не забывай, мы работаем с преднамеренным убийцей. Он убивает не в состоянии аффекта, а все тщательно планирует, значит, у него есть один из трех основных мотивов: месть, деньги или религиозная вера.

Я размышлял вслух и излагал мысли со скоростью их появления в голове.

– Нам нужно еще раз взглянуть на жертвы. Про Чоута и бездомного можно забыть, потому что они – жертвы обстоятельств, оказавшиеся не в то время и не в том месте. А Сэм Гэллоуэй – совсем другое дело. Он оказался там не случайно. И мы должны понять, почему убили его, и тогда мы вычислим убийцу.

Я повернулся и быстро пошел к машине. Впервые с момента приезда в Игл-Крик я почувствовал, что мы напали на след. В детстве отец учил меня охотиться. И я отлично помню чувство, возникающее, когда ты наконец напал на след жертвы. Помню, как закипает кровь. Сейчас я чувствовал то же самое. Кровь играла, и я почувствовал запах жертвы.

Ханна не отставала от меня ни на шаг. Физически она была совсем рядом, но умом и сердцем она была в аду. Я понимал, как сильно она мучается сейчас, но что именно она чувствует, я не знал. Горе каждый переживает по-своему, это очень личная вещь.

Мы подошли к машине. Я прижал к губам указательный палец и помотал головой. Ханна кивнула в знак того, что она меня поняла. Потом я открыл заднюю дверь, будто бы мне что-то нужно было взять на заднем сиденье. Я посмотрел под водительское сиденье – там ничего не было. Заглянул под пассажирское и увидел маленькую черную коробочку, зафиксированную на дне сиденья. Размером она была с половину пачки сигарет, возможно, даже меньше. Она не мигала, на ней не было никаких надписей. Это была просто черная маленькая коробочка. Если бы я ее не искал, то никогда бы и не обнаружил.

Я сел за руль и завел машину. Ханна сидела, уже пристегнув ремни. Она вопросительно посмотрела на меня, и я кивнул в ее направлении. Она выпучила глаза и удивленно покачала головой. Я представил себе карту Игл-Крика, проложил в голове кратчайший маршрут до «МакАртур-Хайтс» и включил передачу.

Следующие пару километров мы о чем-то говорили. Ханна держалась очень естественно. Она не говорила напускным тоном и не произносила ничего лишнего. Я представил себе, как нас слушает в этот момент убийца. Поймет ли он, что произошло? Мне казалось, что нет.

Про наш план он не узнает, но достаточно быстро сможет понять, куда мы едем. Все полицейские машины оснащены GPS, даже в этом захолустном городке.

Потом мы погрузились в молчание, что тоже было вполне естественно. После того, что произошло, нежелание Ханны общаться было вполне понятно. В этом плане обстоятельства работали на нас – чуть ли не единственный плюс в ситуации сплошных минусов. Чем меньше разговоров, тем меньше шансов, что нас что-то выдаст.

Я представил себе Тэйлора, лежащего на грязном бетонном полу, и сразу же почувствовал привкус крови. Я изо всех сил пытался отбиться ото всех «а что, если», которые не оставляли меня в покое. Слишком просто было взять вину за случившееся на себя. Слишком просто и бессмысленно. Что это даст? Да ничего. Погружение с головой в самобичевание и чувство вины не изменит того, что уже произошло. Это только усугубит ситуацию, потому что тогда я не смогу продолжать работать.

Раздался приглушенный звонок телефона. В первую секунду я подумал, что убийца оставил в машине телефон и звонит, чтобы поиздеваться. Но это не соответствовало его поисковому портрету. Он не был похож на гения-неудачника из Гонолулу, ему не нужны были газетные заголовки и всеобщая слава. Он работал на других частотах.

Ханна повсюду искала свой телефон. Наконец она выудила его из кармана джинсов, и звонок сразу зазвучал громче. Она ответила и с кем-то поздоровалась. Я слышал только половину диалога, но было понятно, что она говорит с мамой Тэйлора. Его перевезли в больницу Шривпорта и сразу отправили в операционную. Там ему предстояло провести ближайшее время. Ханна попросила сразу же позвонить, когда будут новости, и повесила трубку.

Она сидела и смотрела прямо перед собой, крепко держа телефон в руке и постукивая им по ноге. Вряд ли она осознавала, что делает. Левая нога у нее тряслась от адреналина и стресса, как будто она была готова бежать. Может, она думала о Сан-Франциско. Надеюсь, она представляла себя там вместе с Тэйлором.

– Как он?

– Все еще жив.

– Что хорошо, так?

– Да, это хорошо. – В голосе Ханны не было никаких эмоций, и уверенности в нем тоже не было. Не потому, что она не считала, что это хорошо, а потому, что ей очень хотелось, чтобы всего этого просто не произошло. – Следующие несколько часов будут критическими, – добавила она. – Если он их переживет, то есть шанс на восстановление.

Мы снова погрузились в молчание, но на этот раз напряженное. Ханна старалась скрыть, как тяжело ей далось это «если». Было похоже на то, что Тэйлора могло спасти только чудо. Только чудес не бывает. Я хотел сказать себе, что за его жизнь бьются лучшие врачи, но это было бы ложью. Мы были в Северной Луизиане. Шривпорт – город с двумястами тысячами жителей, и в мире были больницы гораздо лучше той, куда попал он. Мне сразу вспомнились клиника Джона Хопкинса в Мэриленде и Клиническая больница Массачусетса в Бостоне.

Мы проехали через весь город, жилые улицы остались позади. Впереди были деревья, поля и блестящая на солнце листва.

Я все думал над мотивацией убийцы. Что им двигало? Деньги? Месть? Третьей шла религия, но я вычеркнул ее из списка почти сразу же. Если бы он был членом группы террористов или какой-нибудь ультраправой организации, он бы выбрал жертву из той группы населения, которая соответствует их целям. Аль-Каида нападала на американскую мечту. Им хотелось сделать что-то масштабное, заполнить новостные выпуски и первые полосы. Поэтому они и угнали самолеты и направили пилотов-самоубийц в здания, целясь в большое количество невинных людей.

Сэм Гэллоуэй не соответствовал этой логике. Он занимался разводами и наследствами. Из его убийства невозможно было сделать какой-то громкий вывод, официальное заявление или посвятить ему выпуск новостей. Его смерть стала новостью в Игл-Крике, но это был вопрос нескольких минут в выпуске местных новостей. Про национальный уровень и думать нечего, не говоря уже о международном освещении. О Сэме реально могли скорбеть только жена, дети и друзья.

57

Мы ехали по широким и зеленым улицам «МакАртур-Хайтс», медленно пробираясь сквозь жару. Все здесь олицетворяло личное пространство, личное богатство и демонстрировало степень важности владельцев. Я подъехал к высоким, внушительным воротам из кованого железа. Открыл окно в жару, вытянул руку и нажал на кнопку звонка. Тишина, помехи и вопрос: «Чем могу помочь?» Голос был тот же самый, что и в прошлый раз, и сейчас я уже точно мог сказать, что он принадлежит горничной. Даже учитывая искажения голоса, ритм речи было не тот, что у Барбары Гэллоуэй.

– Джефферсон Уинтер к миссис Гэллоуэй.

– Минуту, пожалуйста.

Я закрыл окно. Оно было открыто всего секунд сорок, но этого хватило, чтобы весь холодный воздух вышел. Минута превратилась в две, и я уже начал беспокоиться, впустят ли нас. Наконец ворота стали открываться.

По обеим сторонам дороги к дому по-прежнему разливались моря зеленой травы. Дом выглядел еще идеальнее, чем вчера. Краска казалась еще белее, окна сияли ярче, и все было каким-то особенно четким. Эта четкость и создавала впечатление искусственности. Казалось, можно обернуться назад и увидеть деревянную рамку с дублем.

Я подъехал к гаражу и остановил машину на том же самом месте, что и вчера. «Мерседес» стоял там же. Горничная ждала нас у входа, в открытом проеме. Пожелав нам доброго дня, она попросила следовать за ней. Мы шли по мрачным прохладным комнатам, и звук наших шагов эхом разносился по просторным помещениям дома.

Барбара ждала в той же самой комнате, что и вчера. Она казалась озадаченной моим видом, но воспитание взяло верх, и она лишь вежливо поздоровалась. Она вела себя так, как будто для нее было совершенно нормально принимать человека, который, судя по внешнему виду, только что попал в автокатастрофу.

Она, не сводя глаз, наблюдала, как я шел к пианино. Я положил руку на прохладное лакированное дерево.

– Вы не возражаете? – спросил я.

До нее не сразу дошло, о чем именно я прошу. Она смутилась. Ханна тоже выглядела озадаченной. Я уже было подумал, что Барбара сейчас откажет, но воспитание опять победило, и она кивнула в знак согласия.

Я сел на табурет и размялся, сыграв несколько гамм. Пианино было относительно настроено, но акустика в комнате была ужасающая. Стены были гладкие, ковров на полу не было, потолок был слишком высокий. Ночной кошмар музыканта. Такие вот большие, блестящие ровные поверхности создавали множество звуковых отражений. Ноты оставались в воздухе слишком надолго, смешиваясь друг с другом и создавая неприятные волны диссонанса.

Как и все остальное в комнате, пианино здесь служило декорацией. Может, кто-то из детей брал уроки игры, а может, родители купили инструмент, чтобы стимулировать у детей интерес к музыке. Если это было так, я ни секунды не стал бы сомневаться в их добрых намерениях, но только тот, кто сколько-нибудь серьезно относится к игре, ни за что не поставил бы инструмент в эту комнату. И уж точно позаботился бы о том, чтобы такое прекрасное пианино было настроено.

Разыгравшись, я сразу начал с «Турецкого рондо» Моцарта. Дабы компенсировать ужасную акустику, я играл очень тихо. Чем меньше звука, тем меньше отражений. Звук у пианино был яркий, бодрый и совершенно не соответствующий настроению комнаты. Ханна и Барбара находились каждая в своем собственном аду, и я заполнял игривыми проигрышами пробелы в этом мраке.

Мне было шесть, когда мать научила меня играть это произведение. Я помню, как мы сидели рядом за инструментом, я изо всех сил пытался сыграть черные точки на нотном листе, преодолевая строки ноту за нотой. Мать подбадривала меня, когда мне это требовалось, помогала мне справиться с самыми сложными пассажами. Пройдя пьесу от начала до конца несколько раз, мне больше не нужно было смотреть в ноты. Если я забывал их, то просто закрывал глаза, и они представали перед моим внутренним взором.

После получасовых попыток у меня так и не получилось освоить пьесу. Я выучил каждую ноту, каждый такт, но что-то было не то, а я не мог понять, что именно. Мать, видимо, почувствовала мою неудовлетворенность, велела мне перестать играть и посмотреть на нее. Она улыбнулась и дотронулась до головы: «Музыка исходит не отсюда, Джефферсон». Потом она легонько постучала по левой стороне груди: «Она идет вот отсюда. Всегда помни об этом».

Затем она велела мне подвинуться, положила руки на клавиши, закрыла глаза и начала играть. Она касалась тех же нот, что и я, играла те же самые такты, но на этом сходство заканчивалось. Ее пальцы легко взлетали над клавиатурой, она улыбалась все шире, а в звуках, заполнивших нашу маленькую музыкальную гостиную, слышалась чистая радость.

Каждый раз, когда я слышу это произведение, я вспоминаю мать и то, чему она научила меня в тот день. И я благодарю ее за этот урок. «Турецкое рондо» звучит очень часто – и в лифтах, и в рекламе, и в торговых центрах. Она встроена в тысячи детских игрушек. Почти везде оно исполнено бессердечно, но это неважно. Когда я слышу его, где бы я ни был, я переношусь в тот далекий день и слышу игру своей матери.

Закрыв глаза, я попытался отключить голову и играть от сердца. Я вернулся в ту маленькую комнату, где рядом со мной сидела мать, в тот день, когда у нас было в запасе еще пять лет до конца нашего семейного мира. Я снова вернулся в то время, когда нам было хорошо, и это был один из лучших дней в моей жизни.

И сейчас я играл для своей матери и для шестилетнего ребенка, который еще ничего не знал. Но более всего я играл для Тэйлора. Иногда горе и боль можно победить, только притворившись, что их нет. Иногда единственный способ не погрузиться во мрак – быстро бежать к тоненькому лучу света, не волнуясь о последствиях, о будущем, о «что, если» и «что было бы».

Иногда нужно заставить себя играть от сердца, даже если это последнее, что тебе хочется делать.

Я доиграл до конца и какое-то время просто сидел, положив руки на клавиши. Затем я повернулся и посмотрел прямо в глаза Барбаре.

– У Сэма был секрет. Что-то, из-за чего его могли убить. Что это было?

58

– Я не знаю, о чем речь, – без малейших колебаний ответила она.

Я задал вопрос, и Барбара Гэллоуэй тут же на него ответила. Казалось, она ожидала его, и у нее был наготове правильный ответ. Она говорила вежливо и уважительно. Это был ответ воспитанного человека, ответ, который диктовали ей воспитание и передаваемые из поколения в поколение нормы. Ее бабушка наверняка была «южной красавицей» в те времена, когда это понятие что-то значило. Ее мать воспитывалась в этом же духе, и в свое время он дошел и до Барбары.

– Вы врете, – сказал я.

– А я хочу, чтобы вы покинули дом.

Она говорила вежливо, но слова были как ледышки.

– Вы помните офицера Тэйлора?

– Конечно, помню.

– В эту секунду он в операционной в Шривпорте, и неизвестно, выживет ли.

– Какое это отношение имеет ко мне?

– На него напал тот же человек, который убил вашего мужа, – я дал знак Ханне подойти ближе. – Это Ханна Хэйден, невеста офицера Тэйлора. У них были большие совместные планы, которые теперь не факт, что сбудутся.

– Вы не можете ставить мне это в вину.

– Вы не обо мне думайте, а о тихом голосе в вашей голове, который вы называете совестью. Этот голос просыпается, когда вы пробираетесь к холодильнику и едите что-то вредное. Как думаете, что он скажет вам теперь? Да у него просто праздник начнется. Он вас не оставит до самой смерти. Он будет вас будить по ночам, чтобы мучить и истязать. И в эти моменты, думаете, ваши отрицания хоть что-то изменят?

– Миссис Гэллоуэй, – вмешалась Ханна. – Если вы знаете что-то, что может нам помочь, я вас умоляю, скажите.

Барбара отвела глаза от меня и посмотрела на Ханну.

– Как долго вы вместе?

– Четыре года.

– А когда поженитесь?

– Когда придет день.

– А дети? Вы хотите детей?

Ханна кивнула.

– Не прямо сейчас, но да, через пару лет мы хотели бы иметь детей.

– Насколько серьезны травмы у вашего жениха?

– Очень серьезны. – Ханна еле сдерживалась, чтобы не зарыдать. Она вытерла рот, провела рукой по волосам. – Он может умереть.

Барбара помолчала и затем сказала:

– Мне жаль, правда. Но никакого черного секрета нет.

– Это ложь, – снова сказал я. – Если бы это была правда, вы вели бы себя по-другому. Вы бы сейчас звонили в полицию и обвиняли нас в нарушении границ частной собственности. Да вы бы могли взять пистолет и пользоваться вашим правом из Второй поправки. Но вы ничего такого не делаете. Вы просто стоите, разбрасываясь пустыми угрозами в ответ на обвинения во лжи.

Барбара смотрела на меня, слегка сощурившись. Это был максимум, который ей позволяло воспитание.

– Кстати, то, как вы намекнули во время нашей первой встречи, что у Сэма есть любовница, было очень мило. Очень умно. Это позволило вам отвлечь нас от по-настоящему важной информации.

– Никакого секрета не существует, мистер Уинтер. Сколько раз мне это повторять?

– Сэма убили либо из мести, либо из-за денег. Из-за чего?

Я достал монету, подкинул в воздухе, прижал к тыльной стороне ладони.

– Орел – месть. Решка – деньги.

Барбара перевела взгляд на мою руку. Затем наши взгляды снова встретились. Я поднял руку, посмотрел на нее и с сияющим видом показал ей.

– Решка. Сэм был должен кому-то деньги? У него была игровая зависимость?

Я внимательно наблюдал за Барбарой. Ни один из двух вопросов не произвел никакой реакции. И дело было не в воспитанной искусственной отстраненности, а в том, что вопросы не попали в точку.

Но реакция была, когда выпал орел. Она была не заметной ни для кого. Что-то сверкнуло у нее в глазах, губы сжались на долю миллиметра. Деньги были замешаны, да, но они были не главной причиной убийства Сэма.

– Хорошо. Тогда поговорим о мести.

Барбара среагировала точно так же, как и в предыдущем случае. Мимолетные мимические движения, практически не заметные для глаза: что-то сверкнуло во взгляде, и чуть дрогнули губы.

– Может, Сэм кинул кого-то на деньги. Раз кто-то решился сжечь его заживо, сумма была заоблачная. Как вам эта версия? Я попал?

Я не сводил с нее глаз, но на это предположение Барбара не среагировала – ничто в лице не дрогнуло.

– Идем дальше. Может, у него были связи с русской мафией? Наркотрафик, торговля людьми, торговля оружием?

– Это просто смешно.

– Не настолько, как может показаться. Когда дело доходит до справедливого возмездия, русские проявляют чудеса креативности. Очень даже похоже на них – облить кого-нибудь бензином и поджечь.

– Сэм не имел никаких связей ни с русской мафией, ни с итальянской, ни с какой-то иной организованной преступностью.

– Возможно. Но вы живете в огромном доме, гараж у вас заставлен люксовыми машинами. Откуда-то эти деньги должны были прийти. Я, конечно, понимаю, что Сэм был выдающимся адвокатом, но я не могу себе представить, как в таком маленьком городе можно заработать такие деньги.

– Это деньги семьи, мистер Уинтер. Его отец играл на фондовом рынке и сделал очень неплохие инвестиции.

– И сколько осталось от тех денег?

– Достаточно.

– Хорошо. Если он не был связан с мафией, остаются только его романы на стороне. Я верю, что вы непричастны к его смерти, но, может, это кто-то из вереницы женщин, с которыми он спал все эти годы? Может, кто-то из любовниц не так легко перенес расставание, как он думал?

– И что? Она наняла убийцу, который его похитил и убил? Я уже это все обсуждала с капитаном Шепердом и могу только повторить то, что я ему уже говорила. Я не верю в это.

– Вы меня не убедили. Обманутая жена заступается за любовниц мужа. Не верю.

– У Сэма был определенный тип, – вздохнула она. – Он выбирал молодых, наивных и достаточно глупых. Они не могли всерьез претендовать на его деньги.

– А вы все это знаете, потому что нанимали кого-то проверить их подноготную?

– Да, нанимала. Мне нужно было знать, что Сэм меня не оставит. Это вам понятно?

– Вам нужно было защищать вложения, – понимающе кивнул я.

– Я бы сформулировала иначе.

– И что вы узнали?

– Ничего, что могло бы лишить меня сна. У кого-то из девушек были проблемы с деньгами, но ничего серьезного, и ничего, что дало бы им повод шантажировать Сэма или организовать его убийство. Несколько девушек проходили психотерапию.

– Это важный звоночек.

Барбара покачала головой.

– Им казалось, что им грустно и они несчастны. Они заплатили человеку, который сказал им, что это не так. У них не было никаких серьезных проблем с психикой.

– Вы в этом так уверены?

– Я нанимала лучшего частного детектива. У него были очень серьезные рекомендации.

– Незаконный доступ к медицинским и финансовым данным – преступление. Вы ведь это понимаете, да?

Барбара практически засмеялась.

– Мистер Уинтер, вы видели моего адвоката. Если вы пытаетесь мне угрожать, то это очень слабый ход.

Я снова подошел к пианино и пробежался по клавишам, переходя от одной мелодии к другой, словно переключал радиостанции. Оборвал игру я так же неожиданно, как начал, поблагодарил Барбару за уделенное внимание и направился к двери, оставив за собой абсолютную тишину. Через пару секунд я услышал за спиной торопливые шаги Ханны.

59

На обратном пути мы говорили о Барбаре Гэллоуэй, но не углублялись в суть. Если убийца следил за нашими передвижениями, он знал, что мы были дома у Гэллоуэев и проведенного там времени достаточно для разговора. Было бы подозрительно, если бы мы не говорили о ней. Поэтому нам пришлось играть роли, как актерам в театре.

Но я видел, что Ханна была не здесь. Ее снедало чувство вины. Объективно она была ни в чем не виновата, но в своих размышлениях она разворачивала все так, что вся ответственность лежала на ней. Она то и дело возвращалась к событиям последних часов и искала, что же она могла сделать по-другому. В таких случаях это была стандартная реакция, граничащая с суеверием. Мы верим, что являемся центром нашей маленькой вселенной, можем контролировать и предсказывать все, что случается в жизни. Но это не так. Иногда происходит то, что не подвластно нашему контролю, и мы не можем сделать совершенно ничего.

Беседа подошла к своему естественному завершению, и в машине повисла напряженная тишина. Ханна вытащила телефон и набрала мать Тэйлора. Он все еще оставался в операционной, и никаких новостей не было.

– Отсутствие новостей – это хорошая новость, – сказал я.

– Нет, Уинтер, хорошей новостью было бы то, что он пережил операцию и его жизни ничего не угрожает.

Остаток пути мы преодолели в тишине. Время от времени я оглядывался на Ханну. Она хмурилась, никакого блеска в глазах больше не было. Напряжение брало верх. Ханна была сильная, но это была сила, приобретенная за счет горького опыта, а не встроенный с рождения стержень. Не нужно было копать глубоко, чтобы понять, что у нее было огромное ранимое сердце.

То, что случилось с ее матерью, закалило и изменило ее, но не факт, что к лучшему. Я очень надеялся, что Тэйлор выживет, что они уедут в Сан-Франциско, что у них будет маленький уютный дом, наполненный детьми, смехом и счастливыми мгновениями.

Я приехал на Морроу-стрит и остановился у гостиницы. Мы перешли улицу и зашли в «Аполлон». Красно-синяя ракета переливалась бледными цветами в ярком свете дня. Мы вошли, и сразу зазвенел колокольчик. Лори увидела нас и тут же отошла от стола, который только что обслуживала. Она шла, вытирая руки о фартук. На ее лице читалась озабоченность, глаза были полны беспокойства.

– Я слышала, что случилось с Тэйлором. Как ты держишься, милая?

– Я в порядке, тетя Лори.

Она внимательно смотрела на Ханну, не веря ее словам.

– Я в порядке, – повторила Ханна. – Обо мне не беспокойся.

– Кому же еще беспокоиться о тебе, как не мне? – попыталась улыбнуться Лори, но ее улыбка оказалась не к месту. – Как Тэйлор?

– Он все еще в операционной. С ним его родители. Я на связи.

– С ним все будет хорошо, милая. Он прорвется, я уверена. Думаешь, он оставит тебя одну? – покачала головой Лори. – Ни за что! Он ради тебя в ад сойдет и обратно вернется. Он слишком тебя любит.

Ханна извинилась и ушла в ванную. Лори подождала, пока Ханна отойдет подальше, и спросила:

– И все-таки как она?

Я пошевелил кистями, что должно было означать «не очень».

– Пытаюсь занять ее. Мне кажется, это лучше, чем сидеть в больнице и волноваться.

– Наверное, вы правы, – Лори смотрела в сторону, куда ушла Ханна. – Этой девочке уже столько всего пришлось пережить. Она этого не заслуживает. Почему Бог наказывает хороших людей? Почему такое происходит? Если это часть Его плана, начинаешь сомневаться, понимает ли Он, что делает? Бывают дни, когда так трудно верить.

Лори, казалось, хотела сказать что-то еще, и я молча ждал. Но она просто смотрела куда-то вдаль, смотрела невидящим взглядом. Неожиданно она вышла из транса и спросила, что мне принести поесть. Я не ожидал этого вопроса. А с другой стороны, только этого и можно было ожидать. В трудных ситуациях мы проваливаемся в самые удобные и привычные свои роли. Иногда легче заняться чем-то хорошо знакомым и понятным, чем смотреть в лицо реальности. Можно назвать это отрицанием. Я предпочитаю называть это самосохранением.

– Мне гамбургер и картошку, пожалуйста. Ханна скажет, что она не голодна, так что принесите то, что она любит. Может, съест, может, не будет.

– Хорошо, дорогой.

Лори ушла за стойку и прокричала заказ Фрэнку. Он ответил, что исполнит с удовольствием. Его голос звучал еще гнусавее, чем обычно, и еще более пресыщенно. Он и не пытался скрыть свое состояние. Он хотел сохранить нормальный ход вещей для Лори, но по его голосу все сразу становилось понятно.

Я сел за уже привычный мне стол у окна. В ресторане было около двадцати человек, и было достаточно шумно – разговоры, шум отодвигаемых стульев, звон посуды. В кухне гремели сковородки, что-то скворчало, тихо-тихо играла какая-то кантри-баллада. Больше народу я здесь еще не видел. Это лишний раз доказывало, что жизнь продолжается.

Лори подошла с двумя чашками и кофейником, налила кофе и ушла. Мы уже обо всем поговорили. Ханна пришла, села напротив.

– Мы можем говорить, – сказал я. – Если только убийца не стоит за окном с подслушивающим устройством.

Ханна почти улыбнулась. На лице у нее сохранялось серьезное, строгое и взрослое выражение, не соответствующее ее годам.

– Барбара Гэллоуэй что-то знает, Уинтер.

– Да, я знаю.

– Окей, – произнесла она, ударяя каждый слог и вливая в них ударную дозу сарказма. – Если это так, тогда какого черта мы здесь сидим? Почему мы не у нее, пытаясь узнать, что она скрывает?

– Потому что она умрет, но секрет не выдаст. На кону ее будущее и будущее ее детей.

Ханна выдохнула следующую дозу саркастического «окей».

– Поправь меня, если я не права, но разве ты не профи по выбиванию из людей нужной информации?

– И что ты предлагаешь? Вооружиться плоскогубцами? Вырвать ей зубы? Угрожать детям?

– Нет, конечно.

– Не так все плохо, Ханна. Барбара много чего раскрыла, сама не понимая этого.

– Что, например? У меня сложилось впечатление, что разговор контролировала она.

– Это ошибочное впечатление. Единственная возможность выбить из нее информацию – создать у нее ощущение, что она на коне.

– То есть ты там играл роль? Извини, не верю, – замотав головой, сказала она.

Я усмехнулся.

– Хорошо, что ты узнал?

– Мы теперь знаем, что Сэм и правда что-то скрывал, и это что-то было настолько важным и страшным, что Барбара Гэллоуэй предпочла бы, чтобы ей ногти вырвали, но не раскрыла бы тайну. Плюс мы знаем, что это что-то настолько важно и страшно для убийцы, что он решил его сжечь.

Ханна пожала плечами, покачала головой и презрительно фыркнула – все эти три действия она совершила одновременно.

– Ты же профи, неужели это все, что ты можешь выжать из той беседы? Если мы не знаем, что же это за секрет, каким образом нам поможет все то, что ты наговорил?

– Ты слишком много полицейских сериалов смотришь. Большинство преступлений раскрываются маленькими шажками, а не гигантскими прыжками. Моменты внезапных озарений в реальной жизни случаются не так уж часто. Зато в ней много маленьких движений. До поездки к Барбаре мы подозревали, что Сэм мог что-то скрывать, теперь же мы знаем это наверняка. Мы наконец-то напали на след, это большой шаг вперед.

– Ладно, давай вернемся и выбьем из нее этот секрет.

Я улыбнулся, узнав в этом импульсивном порыве старую добрую Ханну.

– Это не поможет. Не расскажет она.

– Арестуй ее и допрашивай, пока она не расколется.

– Это могло бы сработать. Только вот убийца – коп, поэтому я совершенно не хочу, чтобы она приближалась к участку. Мы знаем, что у Барбары есть необходимая нам информация, но мы не можем ее получить, не разбудив убийцу, а раз мы не знаем, кто он, то лучше ей к участку не подходить. Он уже ведет себя непредсказуемо.

Я не стал углубляться в последнюю часть утверждения, в этом не было необходимости.

– Ханна, если бы была возможность выбить информацию из Барбары, мы бы ей воспользовались.

– Ну должен же быть способ!

– Его нет, – покачал я головой.

Лори принесла еду очень вовремя. Мой уровень сахара упал, и я с ума сходил от голода. Кроме банана, который Ханна заставила меня съесть перед поездкой к Дэну Чоуту, я ничего не ел с завтрака. На тарелке Ханны лежал сэндвич на тосте, а на моей – гамбургер и двойная порция картошки. Лори сунула поднос под мышку и отступила на шаг.

– Что это, тетя Лори? Я ничего не заказывала.

– Я заказал за тебя, – сказал я.

– Я не голодна.

– Тебе нужно поесть, милая, – вставила свое слово Лори. – Тебе нужно поддерживать силы.

– Ладно.

Лори не стала говорить то, что она собиралась, бросила на меня беспокойный взгляд и ушла. Я взял пригоршню картошки и засунул в рот.

– Как ты можешь есть в такой момент?

– Я не обедал, и мне нужно есть, – пожал я плечами.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Голоданием Тэйлору не поможешь, и чувства вины у тебя не уменьшится.

Ханна хотела еще что-то сказать, но я выставил вперед руку и остановил ее.

– Я ем, – сказал я и взял гамбургер.

60

Я ел и старался не думать о расследовании. Гипотеза, что убийца не был маньяком, меняла абсолютно все. Мне нужно было отстраниться, очистить мысли и взглянуть на дело свежим взглядом. Я смотрел из окна и углубился в воспоминания.

Одно из них настойчиво приходило мне на ум. Я старался отделаться от него, но оно никак не уходило. Ханна тоже смотрела в окно, не притронувшись к еде. Возможно, она тоже углубилась в воспоминания, и, если это было так, я надеялся, они были светлыми. Но смысла себя обманывать не было. Скорее всего, она сидела в тюремной камере, где вместо стен было чувство вины, и избивала себя до полусмерти. Или же мыслями она была на заводе, вспоминала, каким мы обнаружили Тэйлора, и жалела, что не могла поменяться с ним местами.

Навязчивое воспоминание снова настигло меня, и я ему поддался. Я был ребенком, мне было восемь-девять лет, и мы с отцом были в лесах. Мы охотились за оленем, выгнали его на открытое место и были готовы сделать выстрел. С трех сторон его окружали старые деревья, и олень казался очень маленьким. Мы лежали на животе, в грязи и опавших листьях, еле дыша.

Отец чуть подтолкнул меня локтем и подвинул винтовку в мою сторону. Я покачал головой. Это был момент инициации, и я знал, что так случится. Я предчувствовал этот момент, как только отец предложил поехать на охоту в тот день. На первый взгляд его предложение ничем не отличалось от всех прежних, но все-таки отличие было. Его голос был звонким, как никогда, и в глазах тоже было что-то такое, чего я никогда не видел.

Я взял винтовку и посмотрел через прицел, успокаивая дыхание. Лес вокруг меня вдруг стал живым – я замечал звуки, запахи, цвета. Листья переливались светом. Наши тела лежали в грязи, и от них исходил влажный запах глины. Я навел прицел на голову оленя. У него были большие, карие, добрые глаза. Бедное животное не знало, что мы были здесь и что через несколько секунд оно умрет. Олень спокойно и беззаботно смотрел вокруг.

Отец лежал рядом, медленно дыша, и все его внимание было сосредоточено на олене. Мы молчали, потому что любой шум мог спугнуть оленя. Я сдвинул прицел на тело, на то место, куда мне сказал целиться отец. Руки у меня не тряслись, дыхание было спокойным. Я зафиксировал палец на курке.

И вдруг время остановилось буквально на секунду, и в эту секунду я увидел, как олень падает и в его глазах тухнет свет. Отец был так сконцентрирован на олене, как будто меня там и не было. Можно было подумать, что винтовка – в его руках, а не в моих. Я немного отклонил прицел и нажал на курок. Винтовка ударила мне в плечо, и рядом с оленем взорвался комок земли. Он замер, вздрогнул и бросился в деревья.

Отец посмотрел на меня. Он ничего не сказал, но подумал. И то, что он подумал, но ничего не говорил, было для меня гораздо хуже, чем если бы сказал. Его молчаливое разочарование ранило больше любых слов, и он это тоже знал. Он вытянул руку, и я отдал ему ружье. Это было то самое ружье, с которым он потом охотился на женщин в лунные ночи.

В следующий раз оленя я убил. После первого раза убивать стало легче. Намного легче. У меня были способности. Очень быстро я стал стрелять так же хорошо, как отец.

– Нам нужно вернуться к самому началу и пройти весь путь еще раз.

Эта фраза привлекла внимание Ханны. Она посмотрела на меня через стол, и в глазах у нее было столько грусти, сколько не каждый вынесет. Я не знаю, на сколько я выпал из настоящего, но гамбургера не было, и я доел почти всю картошку. Сэндвич Ханны так и лежал на тарелке.

Гипотеза номер один: это сделал серийный убийца, маньяк. Поэтому я, собственно, согласился приехать в Луизиану. Комбинация видео и счетчика убедила меня в том, что это было дело рук маньяка. Если из уравнения убрать счетчик, то оставался просто человек, которого сожгли. Банальное убийство. Да, особо жестокое, и да, есть и другие, гораздо более легкие способы убийства, но, принимая все это во внимание, это все-таки просто убийство. А вот счетчик превращал его в спектакль. Это-то меня и убедило, потому что многие серийные убийцы кайфуют от демонстрации своих достижений. Они хотят, чтобы люди сидели и записывали.

Я взял с тарелки холодную картошину и съел ее, хоть уже и не был голоден. Мне нужно было куда-то деть свои руки, чтобы отвлечься.

Гипотеза номер два: убийца – коп. Я до сих пор так считаю.

Я не стал вдаваться в подробности. Тот факт, что Дэн Чоут погиб, а Тэйлор – в операционной, служил достаточным доказательством справедливости этой теории. Я выпил еще кофе и выглянул из окна. Мне нужно было обдумать дело максимально хладнокровно. Если бы мне представили все эти факты впервые, что бы я подумал? Какие гипотезы выдвинул бы?

Это упражнение я проделал в первый раз еще в люксе в Чарльстоне. Тогда в моем распоряжении были только видео и счетчик. Теперь у меня есть гораздо больше информации, начиная с похищения Сэма Гэллоуэя и заканчивая настоящим моментом. И где-то в этой информации кроется ключ к разгадке этого дела.

– Какие еще гипотезы ты выдвигал? – спросила Ханна.

– Я предположил, что место убийства – на заводе, и это подтвердилось.

– Что-то еще?

Я замотал головой, уже открыв рот, чтобы сказать «нет», но в последнюю секунду остановился.

– Что, Уинтер?

– Может, что-то, а может, и ничего.

Я встал и направился к двери.

61

Через пять минут мы уже ехали по Мейн-стрит. Фасады магазинов и окна домов сияли в свете дневного солнца, и все было так же идеально, как Диснейленд летом. Вопросы Ханны так и остались без ответа, а к тому моменту, как мы выехали с Морроу-стрит, о них вообще было забыто. Это было лучшим индикатором ее состояния. Прежняя Ханна не отстала бы от меня до тех пор, пока не выпытала ответы на свои вопросы. Ничто бы не встало на ее пути.

Сейчас она была похожа на себя только внешне, из нее ушло что-то очень важное. Она смотрела перед собой, ничего не видя, ни на минуту не переставая думать о Тэйлоре.

Мы доехали до главной площади, и я ощутил на себе критический взгляд Рэндалла Моргана, который свирепо смотрел на окружающий мир со своего постамента, всегда готовый высмеять его. Прошел век, и вот в его городе линчевали еще одного человека с черной кожей. Время идет, что-то меняется, а что-то так и остается прежним. Но самое главное, теперь человек, который это сделал, понесет наказание. Он заплатит за то, что сделал.

Я остановился у главного здания полицейского управления и вышел. Ханна так и осталась сидеть, пристегнутая ремнем. Я открыл дверь, и она взглянула на меня.

– Ты идешь? – спросил я ее.

– Только если ты мне скажешь, что мы здесь делаем.

– Как хочешь.

Я захлопнул дверь и прыгнул на тротуар. Через пять секунд дверь открылась и закрылась, и еще через пять секунд Ханна шагала рядом. Рядом с полицией располагалась мэрия. Стены были настолько белыми, насколько было возможно. Даже сквозь очки они слепили глаза. Большие двойные двери были сделаны из тяжелого темного дерева.

Внутри и освещение, и температура были гораздо более комфортными. Везде пахло пчелиным воском. Звук наших шагов отдавался эхом, отскакивая от стен и потолка.

За стойкой ресепшен стояла женщина с темными волосами в возрасте от тридцати до сорока лет, с карими глазами и забранными в тугой пучок волосами. Одета она была строго и улыбалась, как обычно улыбаются администраторы, – тепло, приятно, безучастно. Она оглядела нас, обратила внимание на пирсинг и футболку Ханны, на мои седые волосы, голубую медицинскую рубашку и следы крови, но ее улыбка не дрогнула ни на секунду.

– Я к мэру Моргану.

– У вас назначена встреча?

– Нет, не назначена.

Я кивнул на коридор, который вел вглубь здания.

– Я так понимаю, его кабинет дальше по коридору?

Она проследила за моим взглядом, и улыбка исчезла. Для меня это было равносильно подтверждению. Я пошел на запах воска. Он напоминал мне запах музеев и картинных галерей. Ханна была на пару шагов позади.

– Сэр, – крикнула мне секретарша. – Вы не можете туда идти.

– Могу и иду, – ответил я.

– Мистера Моргана сегодня нет на месте.

– Ну да, конечно.

– Он позвонил утром и сказал, что болен.

Что-то в ее голосе остановило меня на ходу. Я вернулся к стойке ресепшен.

– Он часто болеет?

– Простите, а вы кто?

Она, уже не таясь, откровенно рассматривала меня. И, судя по всему, решила, что я либо убийца, либо сумасшедший. Это можно было понять. Учитывая мой вид, я легко походил и на того, и на другого.

– Меня зовут Джефферсон Уинтер, я расследую убийство Сэма Гэллоуэя, и у меня очень мало времени на формальности. Поэтому буду очень благодарен, если вы просто ответите на вопрос.

Секретарша взволнованно замотала головой. Ее духи были дорогими, и я подумал, что, возможно, это подарок Джаспера. Может, да, может, нет. Возможно, я был излишне мнителен. Я практически все время вывожу людей на чистую воду и невольно выделяю в людях все самое плохое.

– Он никогда не болеет, – наконец вымолвила она.

– Что? Даже не простужается?

– Он простужался, но все равно выходил на работу. Такой он человек, все переносит на ногах.

– Когда он позвонил, как он говорил? Как будто был при смерти, да?

Она покачала головой.

– Как он говорил?

– Тихо и подавленно.

Слово «подавленно» никак не подходило под описание Джаспера Моргана. Он был альфа-самец в этом городке, и так было долгие годы. Ко всему прочему, он это знал. Тихим и подавленным он не мог быть никак.

– Но обычно же он не говорит тихо, правильно? Обычно он выкрикивает команды и делает вид, что это его владения? Что, наверное, недалеко от истины, – улыбнулся я. – Это должно было вас насторожить – то, что он такой тихий.

Секретарша практически улыбнулась мне в ответ.

– Да, похоже на то, – кивнула она.

– То есть он не простудился, горло у него не болит? Ничего ведь такого?

Она снова покачала головой.

– Скажите мне, что он вам сказал дословно, если сможете вспомнить. Попробуйте повторить слово за словом.

Женщина задумалась.

– Он сказал, что у него небольшое недомогание и он сегодня не придет. И попросил меня отменить все сегодняшние встречи.

– Именно так он и сказал? Что у него небольшое недомогание?

Она кивнула с довольным видом, как отличница, правильно ответившая на вопрос.

– А он сказал, когда выйдет на работу?

– Нет, только это. У нас был очень короткий разговор.

– Спасибо, – сказал я и пошел к дверям.

На улице я закурил и надел очки. Солнце палило изо всех сил, проникая сквозь тонкую ткань медрубашки и поджаривая мне кожу. Ханна протянула руку, и я дал ей сигареты и зажигалку.

– А у тебя разве своих сигарет нет?

– Я бросаю.

– С каких пор?

– Со времен Тэйлора.

– Не особо у тебя получается.

– Если он выживет, точно брошу. Обещаю.

Ханна зажгла сигарету и вернула мне пачку и зажигалку. Ее рука немного тряслась.

– Ты мне скажешь, какое отношение ко всему этому имеет Джаспер Морган?

– Может, какое-то, может, никакого.

– Это ты уже в ресторане говорил.

– Но сейчас я больше склонен верить, что какое-то, чем никакого. Его разговор с секретаршей очень подозрителен. Если ты заболел, то говоришь, что простудился или у тебя температура, кашель. Что-то вроде этого. Ты не говоришь, что у тебя небольшое недомогание – так говорят только в черно-белых фильмах сороковых годов. И ты обязательно сообщаешь, когда будешь в офисе – либо завтра, либо через пару дней или пару месяцев. Никто не допускает такой неопределенности. Людям нужно как-то встроить болезнь коллеги в свои планы, и они могут это сделать, только если есть какая-то информация от него, пусть даже условная. А уж если ты самый главный человек в Игл-Крике и никогда не брал выходной, ты уж точно дашь комментарий насчет своего возвращения.

Ханна курила и думала.

– То есть нам нужно поехать и поговорить с Джаспером Морганом.

– Именно это нам и нужно сделать.

62

Дом Джаспера Моргана был отделен от остального мира своим личным лесом – обширной полосой, площадь которой удобнее измерять не в сотках, а в квадратных километрах. Землю, скорее всего, купили во время дейтонской нефтяной лихорадки в начале прошлого века. Рэндалл Морган, без сомнений, заплатил маленькую толику ее реальной стоимости и вообще не испытал ни малейших хлопот во время покупки.

Мы ехали по длинной узкой дороге, которая была ухожена ничуть не меньше, чем Мейн-стрит. Она огибала деревья и подчинялась естественным изгибам и рельефу местности. Наконец мы поднялись на пригорок и съехали на широкую открытую равнину.

Дом стоял в конце большого озера в форме капли, прямо у самой воды. По сравнению с этим домом из камня и дерева коттедж Гэллоуэя казался жалкой лачужкой. Дерево было покрашено в холодный серый цвет, а камень был белым, как все муниципальные здания на главной площади.

В целом дом был похож на отель на восточном побережье, где-нибудь в Новой Англии. Но если изменить угол обзора, становились видны башенки и характерная крыша французского шато. А с третьего ракурса открывалось что-то очень строгое, уместное в средневековой Германии. Огромный фонтан у главного входа был похож на фонтаны на пьяццах в Риме. Два массивных жеребца восставали из воды, а в качестве наездниц выступали две обнаженные женщины. Этот фонтан отлично бы смотрелся в Риме, здесь же эта конструкция выглядела слишком кричаще. В целом дом служил олицетворением того, что деньги не обязательно предполагают хороший вкус.

Я подъехал как можно ближе к главному входу. Не успел я заглушить двигатель, как из дома выскочили два охранника и стали спускаться по широкой лестнице. Должно быть, они наблюдали за нами с тех пор, как мы въехали на лесную дорогу.

Дом напоминал крепость. На деревьях на въезде наверняка были закреплены камеры, а дорога оснащена датчиками движения. Въезд был однополосным, длиной около полутора километров, и другой возможности подъехать к дому не было. Он был такой длины, которая делала ненужными ворота. К тому времени, пока кто-то подъедет к дому, об этом будут знать все заинтересованные лица. Сквозь лес пробраться было невозможно – это было бы слишком тяжело, да и там, скорее всего, тоже были понатыканы камеры и датчики движения.

У обоих охранников на поясе висели «глоки», и было очевидно, что пользоваться ими они умели. На них были черные рубашки, черные брюки, начищенные черные ботинки. Их форма напомнила мне одежду, в которой вчера весь день ходил Тэйлор.

Мы вышли из машины, и охранники встретили нас у первой ступеньки лестницы. Каждый из них был ростом около метра девяноста – крупнее меня, но меньше Тэйлора. Самому молодому было под сорок, второй охранник был лет на десять старше.

Бывшие военные, без сомнений. Передвигались они почти что строевым шагом. Прямые спины, прямые плечи. Глаза все время в движении, в поиске опасности, руки всегда недалеко от оружия, чтобы при необходимости в мгновение ока достать пистолет. Я бы предположил спецназ. Когда достаточно денег на «Гольфстрим», на такой дом и в банке лежит миллиард, на личной безопасности точно экономить не будешь.

Я знал, что деньги могут принести с собой не только счастье, но и горе. В ФБР я расследовал несколько случаев похищения детей с очень высоким выкупом. Я присутствовал, когда родителям говорили, что их ребенок больше не вернется домой. Несколько раз эту новость озвучивал я.

Никакими словами не опишешь момент, когда мать понимает, что ее ребенок погиб. Просто сердце разрывается. Да и ты сам разваливаешься на части. А ведь это даже не твой ребенок. Ты его не знал, не играл с ним и не смеялся, только видел лицо на фотографии и слушал чьи-то воспоминания, насквозь пропитанные чувством вины. И все. И все равно происходящее очень сильно трогало.

Старший охранник подошел ко мне вплотную, нарушив мое личное пространство. Альфа-самец метит территорию. Сейчас мне полагалось сделать шаг назад. Я остался на месте. Я не сдавал территории, боролся с искушением поднять голову и посмотреть на него снизу вверх. На уровне глаз я видел только подбородок охранника. Сильный подбородок. При желании этот солдат Джо мог поднять меня и переломить на две части, даже не вспотев.

– Чем можем вам помочь?

Вот теперь я поднял голову и посмотрел на него.

– Управление шерифа. Мы к Джасперу Моргану.

Охранник окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы: белые волосы, рубашка санитара, джинсы, поношенные ботинки и пятна высохшей крови. Потом он перевел взгляд на Ханну и точно так же осмотрел и ее: торчащие волосы, футболка с «Маршем смерти», обшарпанные кроссовки. Судя по его лицу, он нам не поверил.

– Мне нужны ваши документы.

Я кивнул на машину. Охранник проследил за моим взглядом.

– Нужны официальные документы.

Я похлопал по карманам и покачал головой.

– Наверное, в других джинсах оставил.

– Я попрошу вас уехать.

– Нет. Я не уеду, пока не поговорю с вашим боссом.

– Его здесь нет.

– Нет, есть. Его секретарь сказала, что он «чувствует небольшое недомогание». Где же ему еще быть, как не дома под одеялом?

Охранник смотрел на меня сверху вниз. Наверное, у него уже от неудобства болела шея, но назад он отступить не мог, потому что это было бы демонстрацией слабости, а его запрограммировали так, что он никогда не мог позволить себе слабость перед лицом врага. Мне же было вполне удобно, я мог весь день говорить с его подбородком.

– Скажите ему, что приехал Джефферсон Уинтер.

– Мистер Морган никого сегодня не хочет принимать.

– Я уверен, что для меня он сделает исключение. Скажите, я приехал доложить о деле Сэма Гэллоуэя.

Охранник не двинулся с места. Он продолжал смотреть на меня, не щадя собственной шеи.

– Можете пропустить его, Смитсон.

Голос доносился с самого верха лестницы. Говорящий не кричал и даже не повышал голос, но слова его звучали очень авторитетно. Это был голос, прекращающий любые споры. Мы все повернулись на него. Джаспер Морган махнул рукой, чтобы меня пропустили, я обошел Смитсона и пошел к лестнице. Ханна не отставала ни на шаг.

– Мы будем в комнате у озера, Смитсон.

– Очень хорошо, сэр.

Мы вошли внутрь за Джаспером и молча шли по широким, ярким коридорам. В обстановке ничего не давало забыть о его богатстве: дорогие полотна на стенах, дорогие статуи на постаментах, дорогой мрамор под ногами.

Вид из комнаты был захватывающий. Почти вся стена была из стекла, создавая впечатление, что прямо из комнаты можно нырнуть в озеро. Оно было как на ладони, от начала и до конца. Дальний край озера переходил в крутой берег, исчезающий за деревьями. В комнате почти не было мебели – только пара больших диванов перед окном и несколько небольших столиков. Ковер был на тон темнее, чем мраморная плитка. Ничто не должно было отвлекать от вида.

Джаспер подвел нас к диванам и пригласил сесть. Я внимательно смотрел на него, рассчитывая обнаружить в его наружности хоть какие-то следы стресса, но не нашел ничего. Он не казался нервозным, ничего не теребил. Наоборот, он был спокоен и расслаблен. Я задался вопросом, почему он здесь, а не в офисе? Зачем ему звонить и притворяться больным?

– Вы выглядите здоровым.

Джаспер улыбнулся как политик, и его загорелое лицо тут же сморщилось.

– А вы говорили со Сьюзан, – сказал он уже без улыбки. – Вы сюда приехали не для того, чтобы о моем здоровье справиться, так ведь?

Я покачал головой.

– Вот что меня занимает. Вчера ночью в участке обратный отсчет дошел до нуля, но ничего не произошло. Я предположил, что что-то спугнуло убийцу и он отошел от изначального плана.

Джаспер внимательно смотрел на меня, не говоря ни слова, готовый слушать то, что я хотел сказать.

– Но что, если мое предположение неверно? Что, если это именно то, что он и планировал, а я не заметил? Что, если он все же воплотил свой большой замысел, просто я его пропустил?

– Значит, не такой большой был замысел.

– Для меня нет, но это как посмотреть. Я ожидал еще один дубль убийства Сэма Гэллоуэя. Как и все остальные, думал увидеть, как кого-то сожгут заживо.

При упоминании Сэма Гэллоуэя Джаспер еле заметно поморщился. Движение было настолько незначительным, что его можно было бы списать на попытку уклониться от солнца, светившего ему прямо в глаза. Но причина была в другом. И для меня это было первым указанием на то, что я взял правильное направление. Он пожал плечами, все еще не сводя с меня глаз.

– Я был там, и мне тоже показалось, что ничего не случилось.

– Я так не думаю. В комнате было пятьдесят человек, но для убийцы был важен лишь один. Вы. Показ прошел идеально, даже места расставлены так, как он хотел. У вас было лучшее место во всем зале.

– Но ничего не случилось.

– Вот именно. Ничего не случилось. Провал. Все предвкушали кровь, хотя никто и не хотел нового убийства. С учетом Сэма Гэллоуэя за последний век в округе Дейтон произошло двадцать одно убийство, и никто не хотел, чтобы это число выросло. Сто лет назад к убийствам относились гораздо проще. Искали более-менее вероятного подозреваемого, формально следовали судебным процедурам и вешали его без отлагательств. Сейчас же убийство – это огромная работа. Это процессуальные процедуры, куча бумаг и протоколов. Проходят месяцы, прежде чем дело попадает в суд, а иногда и годы. А потом, когда злодея наконец осуждают, он еще сидит в тюрьме лет двадцать, прежде чем у штата доходят руки его казнить.

– Что вы хотите сказать?

– Никому не выгодны убийства, особенно копам.

Джаспер покачал головой с озадаченным выражением лица.

– Я вас не понимаю.

– После того, как обратный отсчет дошел до нуля и все поняли, что ничего не будет, все испытали огромное облегчение. Оно захлестнуло весь зал. Люди смеялись, шутили, вели себя так, как будто гуляли на вечеринке. И у вас было такое же настроение. Когда мы встретились с вами на пороге участка, вы готовы были в пляс пуститься.

– Конечно, я был очень рад, что больше никого не убили.

– Конечно, вы были рады, но, с другой стороны, вы же мэр. Вы должны быть над всем этим, но вы вели себя точно так же, как любой из тех мальчишек.

– Вы слишком много внимания этому уделяете.

– Разве? Произошедшее вы воспринимали лично и поэтому-то и вели себя так живо. Если бы это происшествие не затрагивало вас лично, вы вели бы себя иначе. Вы были бы отстранены и более хладнокровны. Вы не стали бы участвовать в этой вечеринке. Ведь вы здесь большой человек, самый богатый человек в городе. Вы не один из них. Так что же, по вашему мнению, должно было случиться, когда счетчик дойдет до нуля?

Мы смотрели друг на друга, не видя больше ничего. Комната сжалась в размерах так, что, кроме нас двоих, в нее не помещалось больше ничего. Фантастический вид на озеро потерял свою важность. Даже Ханны больше не существовало.

– Вы ведь прекрасно знали, что произойдет, да? И все случилось ровно так, как вы ожидали. Поэтому вы и были так рады. Вы решили, что переиграли убийцу. Что происходило тогда для вас, Джаспер?

63

Джаспер устремил взгляд в сторону озера и надолго замолчал. Наш разговор зашел в тупик, и дальше было три варианта: либо Джаспер расскажет всю правду, либо выдаст усеченную версию правды, либо начнет звать адвокатов и охранников. Я снова вспомнил о Ханне, которая тихо сидела рядом.

– Это все только догадки, – наконец сказал Джаспер.

– Да, догадки, но, судя по вашей реакции, я не так далек от истины. Что-то я знаю наверняка. Что-то я только думаю, что знаю наверняка. А между этими двумя категориями – множество предположений и гипотез.

Джаспер повернулся ко мне. Сейчас он выглядел намного старше, чем вчера.

– Хорошо. Начнем с того, что вы знаете наверняка.

– Ключ к разгадке – Сэм Гэллоуэй. Он им являлся с самого начала.

Джаспер снова поморщился при упоминании имени Сэма. Эта мимическая реакция была столь мимолетна и незаметна, словно через его нервную систему пропускали слабый электрический заряд. Он старался не обращать на него внимания, но не мог полностью контролировать мимику. Если бы мы играли в покер и если бы ставки не были столь высоки, он бы смог. Он прекрасно контролировал себя.

– Вы мне сказали, что Сэм был вам как сын.

Я внимательно смотрел на него и увидел очередное подергивание. Мне приходилось думать здесь и сейчас, прокладывая с помощью этих мимических движений свой путь к правде. Внезапно большая область пазла сложилась в картинку. Она получалась настолько идеальной, что должна была подтвердиться.

– Сэм не был вам как сын, он и был вашим сыном, так?

Джаспер как будто бы увеличился в размерах. Сначала я подумал, что он будет отрицать это и негодовать, но неожиданно он сдулся и снова стал собой. Он закрыл лицо руками и сделал глубокий и длинный выдох. Когда он отнял руки от лица, он больше не выглядел большим человеком, он превратился в обычного родителя, чьего ребенка жестоко убили. Он был совершенно один в бесконечной вселенной, без единого шанса вернуться домой, потому что того места, которое он называл домом, больше не существовало.

– Да, Сэм мой сын, – тихо подтвердил он.

Я кивнул, как будто бы это все объясняло. Но это было не так. Да, это многое объясняло, но не все. Например, сразу становилось ясно, как адвокат в таком маленьком городе мог позволить себе такой роскошный образ жизни. То есть сам он позволить его себе не мог. Его обеспечивал Джаспер. И, в свою очередь, это объясняло, почему Барбара так решительно защищала секрет Сэма. Она очень хотела продолжать вести этот образ жизни.

– И убийца целился не в Сэма, – продолжил я. – Сэм был убит, чтобы насолить вам. Если бы он не был вашим сыном, то сейчас он был бы жив, продолжая жить своей воображаемой счастливой семейной жизнью. Дом у него был бы поменьше, но все равно это был бы дом в «МакАртур-Хайтс», машина была бы попроще, но зато он был бы жив.

Я перевел взгляд на озеро, пытаясь разобраться с остальными кусочками пазла. Они то собирались в картинку, то распадались – в голове было постоянное движение. Что-то сходилось, а что-то никак не удавалось соединить вместе. Иногда я слишком сильно приближался и видел только расплывчатые углы и очертания.

– Поэтому вчера вечером вы не отпускали от себя Клейтона. Вы потеряли одного сына и боялись потерять еще одного.

Джаспер кивнул.

– Когда я увидел счетчик, я понял, что следующей мишенью будет Клейтон. У него нет детей. Сейчас он последний из Морганов. Если он умрет, род прервется. Любой, кто меня знает, понимает, что это станет очень тяжелым ударом. Я многие годы пытаюсь заставить его завести детей, но он все время говорит, что сейчас не время. Никак это чертово время не придет!

– И вы решили, что вам с сыном безопаснее всего в тот момент, когда счетчик дойдет до нуля, будет находиться в зале, заполненном полицейскими. И поэтому вы были уверены, что ничего не случится.

– Не буду отрицать. Я хочу защищать свою семью. Разве это преступление?

– Где сейчас Клейтон?

– В доме. Он здесь со вчерашнего вечера, он и его жена. Я удвоил охрану. Здесь мы в безопасности.

– Хорошо, теперь давайте о мотиве. Это месть или деньги?

Джаспер опять передернулся, не в силах скрыть новый разряд по нервной системе.

– Что вы скрываете, Джаспер? Чтобы я мог вам помочь, вы должны быть открыты со мной. Я могу поймать убийцу, но мне необходимо ваше содействие.

– Можно мне закурить?

– Конечно.

Я передал ему пачку и зажигалку. Он вытряхнул сигарету и закурил.

– Деньги. Вчера ночью, когда я вернулся домой, на мой личный электронный ящик пришло письмо, в котором было сказано, что Клейтон будет следующим, если я не заплачу двадцать миллионов. И приложены реквизиты банковского счета в Швейцарии, куда я должен отправить сумму.

– Вы ведь еще не заплатили?

– Еще нет. Нужно некоторое время, чтобы собрать такую сумму. Мне дали времени до полуночи, и я почти все собрал.

– Не платите.

– Как же не платить? – уставился на меня Джаспер. – Если с Клейтоном что-то случится, как я потом прощу себя? Конечно, я буду платить. Не платить – это сумасшествие.

Он не стал говорить, что «это всего лишь деньги». Двадцать миллионов – значительная сумма даже для миллиардера.

– Нет, сумасшествием будет заплатить. Если вы это сделаете, что помешает шантажисту через какое-то время потребовать еще? Ведь именно так они и работают. Получить первый транш сложнее всего, потому что это крючок. Заплатите один раз – очень облегчите шантажисту жизнь. Не успеете оглянуться, как повиснете на этом крючке, а он продолжит тянуть из вас деньги. Да и Клейтона никто убивать не собирается.

– Этого вы не можете знать наверняка.

– Он ведь знает про Сэма Гэллоуэя, да?

– Я ему все рассказал, – кивнул Джаспер.

– Когда?

– Вчера днем.

– А вы уверены, что до этого он ничего не знал?

– Уверен.

В словах была уверенность, но в тоне слышалось сомнение. А природа сомнения такова, что оно может проникнуть даже в самые сильные убеждения.

– И как он воспринял новость о том, что у него есть брат?

– Он был зол, что я не сказал ему раньше. Но он принимает мое решение держать это в тайне.

– Насколько я знаю, Клейтон годами был вынужден принимать все ваши решения. С самого рождения вы говорите ему, что делать и как думать. Может, на его двери и написано «генеральный директор», но в городе все знают, кто на самом деле правит компанией. Поживи в такой обстановке изо дня в день годами, и в конце концов это начнет очень сильно злить.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что хочу поговорить с Клейтоном, и как можно скорее.

64

Джаспер вышел из комнаты, чтобы привести сына, а я встал и подошел к окну. Даже вблизи впечатление, что можно наклониться и нырнуть в озеро, не исчезало. Стекло было горячим под лучами палящего солнца. У берегов вода была лазурного цвета, как в Средиземном море, а посредине, где было гораздо глубже, – темной и неприступной.

Ханна сидела на диване, я видел в окне ее отражение. Она держала телефон у уха, и, судя по выражению лица, никаких новостей о Тэйлоре не было – ни горя, ни радости. Ноль эмоций. Опустив голову, она с каменным выражением смотрела на бледно-серый ковер.

Вне зависимости от ее мнения для меня сейчас отсутствие новостей было хорошими новостями. Чем дольше так продолжалось, тем дольше у Ханны оставалась возможность держаться за старую жизнь. Если ей позвонят с известием о смерти Тэйлора, ей обрежут артерию, и она вылетит в открытый космос без возможности вернуться домой. Иногда с такими известиями звонят по телефону, иногда – стучат в дверь ночью, иногда – агенты ФБР окружают дом, и ты узнаешь, что твой родной человек, с которым ты прожил всю свою жизнь, совсем не тот человек, которого ты знал.

Я вытащил телефон и набрал Шеперда. Он ответил сразу же.

– Я нашел убийцу.

– Кто?

– Клейтон Морган.

Шеперду понадобилось какое-то время, прежде чем он осознал эту новость. Он громко вдохнул:

– Это что – шутка, Уинтер?

– Без шуток. Это сделал Клейтон. Сколько времени тебе нужно, чтобы приехать к дому Джаспера Моргана?

– Десять минут.

– Если есть кто-то рядом, пусть заблокируют выезд. Также нужны люди на аэродроме. У Морганов есть вертолет и «Гольфстрим». Я не думаю, что он может улететь, но не будем исключать и эту возможность.

– Не вопрос.

На той стороне послышался глубокий вдох.

– Клейтон Морган. Вы уверены?

– Нет никаких сомнений.

– Джасперу Моргану это не понравится.

– Это не моя проблема. Моя работа – поймать его. Когда это будет сделано, я уезжаю, это вам, ребята, наводить порядок.

– Десять минут, – сказал Шеперд и положил трубку.

Ханна подошла ко мне, пока я говорил. Она смотрела в окно, затерявшись в пейзаже.

– Как Тэйлор? – спросил я.

– Все еще в операционной. Ему удалили селезенку, – сказала она таким же тусклым голосом, который был похож на ее глаза.

– Если он в операционной, значит, жив, Ханна.

– Если сейчас последует лекция про наполовину полный стакан, не надо.

Если Тэйлор не выживет, Ханна вряд ли сможет пережить эту потерю. Она не была похожа на Барбару Гэллоуэй. В ней не было ни ее силы, ни ее жестокости. У Ханны была своя сила, но во многом она шла от Тэйлора. Он был ее талисманом – тем волшебным крылом, благодаря которому она летала.

Ханна смотрела сквозь окно и, скорее всего, мечтала о том, чтобы сегодняшний день никогда не наступал, чтобы он оказался просто ночным кошмаром, от которого она с минуты на минуту проснется.

– Ты говорил, что он коп, – сказала она своему отражению.

– Я был на девяносто девять процентов уверен в этом.

– Это так ты признаешь свою неправоту?

– Нет, так я говорю, что пришло время все исправить.

– Если Клейтон Морган провел весь день в доме, как он мог напасть на Тейлора?

– Это Джаспер сказал, что он был весь день дома. Это не одно и то же. Люди все время врут. Солгал бы Джаспер, чтобы защитить сына? Безусловно.

– А что, если он говорит правду? Вдруг Клейтон был здесь?

– Значит, он кому-то заплатил. Вложи достаточное количество денег на решение проблемы, и она решится. Клейтон – глава компании с миллиардным оборотом, у него уж точно есть деньги, чтобы решить отдельно взятую проблему.

– Хорошо, если у Клейтона есть куча денег, зачем шантажировать собственного отца? – спросила Ханна, повернувшись ко мне лицом.

– Я бы не хотел сейчас во все это погружаться, чтобы не повторять все то же самое в присутствии Джаспера и Клейтона через пару минут.

Глаза Ханны вновь засверкали, как будто внутри у нее опять включился свет. Ее гнев был праведен, и это было гораздо лучше, чем жалость к себе.

– Ты бы не хотел погружаться? Господи, Уинтер! Это же не игра какая-то!

– Это именно игра. Убийца делает ход, мы делаем контрход, а в конце кто-то проигрывает, а кто-то выигрывает.

– Но кого-то ранят. Кто-то умирает.

– Ты полагаешь, преступники об этом думают? – замотал я головой. – Им вообще все равно. А мне, если я должен их поймать, тоже нельзя об этом думать. Есть подходящее время для эмоций, и оно наступает тогда, когда убийца пойман.

Ханна вздохнула и отвернулась. Она снова смотрела на свое отражение, на пейзаж, а потом опять повернулась ко мне.

– А если ты и сейчас ошибаешься? Вдруг Клейтон невиновен? Что тогда?

– Тебе бы не повредило чуть больше веры, Ханна. Доверься мне, я знаю, что делаю.

Ханна фыркнула и покачала головой в знак того, что она нисколько не собирается мне верить. Я выглянул из окна и потерялся в захватывающем пейзаже – вода, небо, деревья. Была какая-то сила в этой близости к природе.

Я сфокусировал зрение на собственном отражении. На лице по-прежнему оставались следы крови Тэйлора. Грязные джинсы, старые ботинки, дешевая голубая медицинская рубашка – я выглядел ужасно. Моя теперешняя одежда представляла собой максимально возможный контраст с формой агента ФБР – черный костюм, блестящие черные ботинки, черные очки. С тех пор только они у меня и остались. Я закрыл глаза и вспомнил, как сжимал грудную клетку Тэйлора и чувствовал под пальцами слабое биение его сердца.

– Надеюсь, ты правда знаешь, что делаешь, – тихо сказала Ханна.

– Смотри и учись, – прошептал я ее отражению. – Смотри и учись.

65

Когда Джаспер вошел в комнату вместе с Клейтоном, я стоял к ним спиной и смотрел в стеклянную стену, как в зеркало. Я не повернулся к ним, ничего не сказал, просто смотрел, как они входят в комнату сквозь двойные двери. Ханна снова встала рядом и смотрела на озеро.

Джаспер с сыном остались стоять по понятной и очевидной причине: поскольку я стоял, им оставалось делать то же самое. Если бы они сели, то с психологической точки зрения оказались бы в проигрышном положении. Игра под названием «битва за власть».

Вчера вечером я не удостоил Клейтона никакого внимания. Несмотря на занимаемую должность, на фоне отца он казался слишком незначительным, больше похожим на маленького ребенка, а не на главу корпорации. Фигура отца так высоко нависала над ним, что закрывала своей тенью его всего.

Факт, что Клейтон играл роль собачки Джаспера, был чересчур очевидным. Сложно было представить, что Клейтон способен сформулировать хоть одну собственную мысль. Джаспер наверняка выжал из него всю самостоятельность много лет назад. Грустнее всего было то, что Джаспер, наверное, думал, что правильно воспитывает ребенка. Не будешь бить – избалуешь. Какая ерунда.

Сейчас же я все свое внимание переключил на Клейтона. Он нервничал и казался потерянным. Было ощущение, что отец только что хорошенько его отчитал. Он стоял, опустив голову, и смотрел на ковер. Лицо у него было белее белого, и он совершенно не знал, куда деть руки. В нем было много подавленной ярости, и с ней он тоже не знал, что делать. Ему было немного за сорок, но под давлением теперешней ситуации он выглядел гораздо старше.

Не хватало только копов. По моим часам прошло девять с половиной минут с того момента, как я позвонил Шеперду. Их машины уже должны были попасть в камеры наблюдения, когда они сворачивали в лес. То, что Джаспер и Клейтон выбрали именно этот момент, чтобы войти в комнату, означало, что полицейские будут здесь с минуты на минуту.

Напряженная тишина, висящая в комнате, достигла апогея. Время от времени что-то ее прерывало – чье-то движение, кашель, шорох рубашки о кожу, когда кто-то смотрел на часы. Четыре человека не могут сохранять полнейшую тишину, особенно если сильно стараются.

Джон Кейдж это понимал. Его пьеса «4:33» стала его самым противоречивым произведением и самым непонятым. Люди думают, что это четыре минуты тишины. Но это не так. Музыкой является шум, производимый аудиторией. Это гениальная задумка. Минимализм в своем максимуме.

Полиция прибыла через пару минут – за это время прозвучала бы почти половина произведения Кейджа. Они ворвались в комнату всей толпой. Возглавлял ее шериф Фортье, затем шел Шеперд, Баркер и, наконец, Ромеро.

Фортье направился прямо к Джасперу. Он был где-то на тридцать сантиметров ниже мэра – его брови были как раз на уровне рта Джаспера.

– Приношу вам самые глубокие и искренние извинения. Мы сейчас же покинем дом, и вы сможете вернуться к своим делам.

– Подождите минуту, – повернулся я от окна. – У нас в комнате есть вероятный убийца. Есть мотив, возможность и средства. Отвезите Клейтона в участок и допросите.

Фортье подошел ко мне. Лицо его раскраснелось, давление зашкаливало. Мы стояли лицом к лицу, и ему приходилось задирать голову, чтобы смотреть мне в глаза. Я выглядел ужасно, зато его форма была безупречна как никогда – складки ровно там, где нужно, ботинки начищены до блеска, прическа идеальна.

– Я вам сейчас скажу, что мы сделаем. Мы оставим этих уважаемых господ в покое, и я лично отвезу вас в Шривпорт и проверю, чтобы вы сели на первый же самолет.

Он повернулся к Джасперу.

– Еще раз прошу прощения. Произошло ужасное недоразумение.

Джаспер отмахнулся от него так, как будто ничего особенного не случилось и происходящее было в порядке вещей. Как будто его сына то и дело обвиняли в убийстве.

– И совершите большую ошибку, – сказал я, и Фортье с ненавистью посмотрел на меня. – Вы ведь в Игл-Крике выросли, да?

– Какое значение имеет то, что я вырос в Игл-Крике?

– Вы знали Клейтона с пеленок. А Джаспер вас знал с пеленок. Так здесь все устроено. Все обо всем знают. И тот Клейтон, которого вы знаете, не может быть замешан ни в чем подобном. Ни за что и никогда. Но ваш подход основан на допущении, что мы способны досконально узнать другого человека. А мы на самом деле не способны. Большинство из нас даже не знает, что творится в собственной голове и в сердце, не говоря уже о других людях.

– Клейтон Морган непричастен к убийству Сэма Гэллоуэя. Могу отдать голову на отсечение.

Я оглянулся и осмотрел лицо каждого из присутствующих. Джаспер и шериф Фортье готовы были взорваться. Шеперд знал, что закон на его стороне, и выглядел соответствующе. Баркер и Ромеро ждали, пока им скажут, что делать. Ханна выглядела развалиной. Комната была большая, но ее пространства не хватало для всех тех эмоций, которые искали выхода.

– Что, никому не интересно услышать, что я хочу сказать? – спросил я. – Совсем никому?

– Мне интересно, – сказала Ханна, чем заслужила испепеляющий взгляд шерифа Фортье.

Я посмотрел на Джаспера. Его слово было законом в этом городе.

– Что скажете, Джаспер? Если вы так уверены в невиновности сына, что вам терять? Я скажу свое слово, и, если окажусь неправым, вы все превращаетесь в победителей, а я в идиота. – Тут я улыбнулся. – Но что, если я прав? Что тогда? Как это отразится на вас? Я вам расскажу. Тогда окажется, что вы покрывали сына, а это плохо скажется на бизнесе. При любом раскладе Клейтону придется дать показания. Так или иначе правда выйдет на свет.

Джаспер вздохнул и покачал головой. Он еще держал себя в руках, но видно было, что он делает это из последних сил. Ладони у него были сжаты в кулаки, белые костяшки выступали на загоревшей коже.

– Вы неправы. Никак мой сын не может быть в этом замешан. Но какого черта! Давайте, выкладывайте. Скажите, что хотите, а потом проваливайте из моего дома.

– Начнем с мотива. Шантажист требует двадцать миллионов долларов, значит, мотивом могут быть деньги, правильно? – Я покачал головой. – Нет. Дело в мести. Все это просто восхитительно на самом деле. Джаспер, что для вас важнее всего в жизни? Дам подсказку – это не семья и не Игл-Крик.

Все смотрели на меня, никто не произносил ни слова. В комнате было очень тихо, но не абсолютно. Здесь был тот тип тишины, который понравился бы Джону Кейджу. Тишина, в которой сгущался мрак.

– Ответ: «Морган Холдингс». Компания – ваше наследство. Она была задолго до вашего рождения, и вы хотите, чтобы она была и после вашей смерти. И вы хотите, чтобы ею управлял кто-то из Морганов. Это для вас важно. Тот факт, что у Клейтона нет наследника, выводит вас из себя. Ваш сын, возможно, окажется замешан в убийстве, а вы все еще злитесь на то, что по дому внуки не бегают. C моей точки зрения, это очень нездоровая реакция.

Я отвел взгляд от Джаспера и повернулся ко всем остальным. На меня смотрело шесть пар глаз. Я чувствовал запах собственного пота и слабый запах крови Тэйлора. Мне придется неделю принимать душ, прежде чем он исчезнет. Может, дольше. А может, он не исчезнет никогда.

– Для тех из вас, кто не в курсе: Джасперу вчера ночью по почте пришло письмо с требованием двадцати миллионов долларов. Вот где по-настоящему оторвется Клейтон. Первый платеж – просто затравка. Задача – вовлечь в игру. И Клейтон очень точно рассчитал сумму. Она должна быть достаточно крупной, чтобы быть ощутимой для компании, но недостаточно большой, чтобы разорить ее. Ведь в таком случае у Джаспера не останется выбора – ему придется дать делу ход и привлечь ФБР. Сейчас же он планирует решить все по-тихому. Если выяснится, что его шантажируют, это нанесет вред бизнесу.

– Вы определитесь, – вставил Фортье. – Сначала вы говорите, что мотив не в деньгах, сейчас – наоборот.

– А вы невнимательно слушаете. Шантаж – это средство, способ убить компанию. Клейтон ненавидит отца, презирает его. Он хочет разрушить его, а для этого нужно разрушить то, что отец любит больше всего. Компанию. Проработайте этот вариант и увидите, что я прав. Джаспер платит, а через несколько месяцев получит новое требование. Оно уже будет поменьше – скажем, на пять миллионов. Джасперу придется продать еще какое-то количество активов и заплатить. И если порочный круг не остановить, компания будет постепенно слабеть и слабеть, пока не останется ничего. И неважно, о каких суммах речь – о миллионах или тысячах, так устроен любой шантаж. Вы раскручиваете жертву и высасываете из нее все.

Я помолчал какое-то время, чтобы сказанное дошло до всех. Все по-прежнему смотрели на меня, и в комнате было так же тихо, как в участке перед тем, как счетчик дошел до нуля. Клейтон поймал мой взгляд и быстро отвел глаза. Его волосы торчали во все стороны, потому что он постоянно их теребил, морщины стали более глубокими. Через десять или двадцать лет они превратятся в такие же борозды, которыми было покрыто обветренное лицо его отца.

– Но Джаспер не идиот, – продолжал я. – Он хитрый бизнесмен. Он наймет армию частных сыщиков, чтобы выследить шантажиста. Компетентных, самых лучших – бывших полицейских, например, бывших агентов ФБР, – лучших из тех, которых можно купить за деньги. Но только под Клейтона никто сильно копать не будет, да и зачем? Ведь Клейтон не будет пытаться разрушить собственную компанию?

Я кивнул сам себе.

– План хороший, и больше всего мне нравится, что Клейтон обставил все так, что Джаспер его еще и выгораживает. Это гениально, просто блестяще, – я усмехнулся Клейтону. – Отец серьезно вас недооценил, так ведь?

– Да вы с ума сошли! Я не имею никакого отношения к смерти Сэма, и я не шантажировал отца.

Я внимательно наблюдал за Клейтоном. Он снова лишь на секунду ловил мой взгляд и тут же отводил глаза.

– Вы прекрасно врете. Это как минимум.

– Я не вру.

– Но ведь вы ненавидите своего отца, разве нет?

Опустив голову, Клейтон прикусил губу и замолчал.

– Вот вам и мотив.

– Но где доказательства? – сказал Фортье. – Где улики? Пока все, что я слышу, – это ваши размышления.

– Кто из нас полицейский? Это ваша задача – искать улики. Моя работа – поймать убийцу Сэма Гэллоуэя, и я это сделал. – Я сложил руки так, будто собрался молиться, прижал пальцы к губам и вновь их разомкнул. – На вашем месте я бы прямо сейчас доставил Клейтона в участок и послушал, что он может сказать в свою защиту.

– Уинтер прав, сэр, – вмешался Шеперд. Он с задумчивым видом поглаживал усы. – У нас нет достаточных доказательств, чтобы предъявить обвинение Клейтону, но мотив и правда есть. Нам нужно хотя бы побеседовать с ним.

Фортье застыл, как парализованный, покачал головой и тяжело выдохнул. Казалось, вся несправедливость и беспощадность мира опустились на его плечи.

– Джаспер, мне очень-очень жаль, но мы заберем Клейтона. Но не волнуйся, мы во всем разберемся. К ужину он будет дома, я обещаю.

Шеперд дал отмашку Баркеру и Ромеро, кивнув в направлении Клейтона Моргана. Парочка направилась к нему.

– Мне очень жаль, мистер Морган, – сказал ему Баркер.

Клейтон неподвижно стоял и тряс головой из стороны в сторону.

– Я никуда не поеду.

– Я не хочу надевать вам наручники, по крайней мере, не перед всеми, но, если потребуется, мне придется это сделать.

Клейтон рассматривал свои ботинки, как будто ничего более интересного в комнате не было. И даже захватывающий вид из окна не мог с ними сравниться. За годы работы я видел множество сломленных людей. На Клейтоне просто не было лица, было такое впечатление, что жизнь поставила его на колени. И он выглядел очень виноватым.

Я подождал, пока эта троица дойдет до двери, а затем сказал:

– Подождите-ка минуту. Я передумал. Клейтон ничего не делал, он невиновен.

Шесть пар глаз тут же уставились на меня.

66

– Вот так всегда: накачай ложь нужным количеством правды, и она начинает внушать доверие. Любой поверит.

Никто ничего не говорил. Джаспер Морган и шериф Фортье уже с трудом сдерживали свою ярость, но сейчас в них уже не было столько уверенности, сколько раньше. В очках Шеперда я рассмотрел отражение собственного лица. Уголки моего рта пошли вверх и больше походили на усмешку. Это полностью отражало мое восприятие, но для нынешних обстоятельств оно не подходило. Я изменил выражение на более адекватное – серьезное, прямое, вызывающее.

– Вы ведь все помните Дэна Чоута, верно? Вечно виноватого копа, совершившего самоубийство после убийства Сэма Гэллоуэя. Хорошая была попытка достоверно замаскировать ложь. Почти все этому поверили, потому что убийца сделал отличную ставку на Чоута. В нем сошлось все – несчастливое детство, властная мать, классическая история.

Я замолчал и покачал головой.

– К сожалению, вся конструкция стояла на зыбучих песках. Когда врешь, нужно продумывать все детали. Убийца прокололся с предсмертной запиской. Если ты решил покончить с собой, то есть совершить самый важный поступок в своей несчастной жизни, ты пишешь записку, чтобы объяснить людям, почему ты это делаешь. А если ты не хочешь ничего объяснять, то записку ты не пишешь. Вот так все просто. Затем, если ты сел писать записку, думаешь, сразу найдутся слова? Нет. Ты будешь писать и переписывать снова и снова. Ты все мусорное ведро забьешь неудачными попытками. Но не Чоут. Он написал свою записку на первом же листке блокнота. Прямо сразу у него все идеально получилось!

Я закончил говорить и улыбнулся. В комнате было так тихо, что, если бы сейчас упала иголка, это было бы все равно что звон колоколов.

– Это была ошибка номер один. Ошибка номер два – содержание записки. Никто не станет оставлять записку из одного слова. Никто. Это бессмысленно, как кофе без кофеина. После всех своих сомнений и раздумий Чоут смог придумать только «извините». Извините за что? Извините кто? Как я уже сказал, смысл записки – объяснить, почему ты себя убиваешь, оправдать этот поступок. Придать какой-то смысл своему существованию.

– Да что же это за чертовщина? – взревел Джаспер. – Почему я должен слушать этот бред? Кто-нибудь, выведите этого идиота отсюда.

Джаспер наконец-то обрел голос. Не сразу у него это получилось, но в конце концов он смог. Он смотрел на меня так, будто был готов застрелить на месте.

Я поднял руки, словно сдаваясь ему на милость.

– Ну а вы сейчас должны быть самым счастливым человеком на земле. Ваш сын невиновен, в тюрьме ему не сидеть. Он сможет позаботиться о компании после вашей смерти. Да, он вас ненавидит, но, по крайней мере, он не пытался вас уничтожить. Хотя таких планов и быть не могло. Мы оба знаем, что на это у него не хватило бы решимости. Вы ее всю выбили из него еще в детсадовском возрасте.

Джаспер повернулся к Фортье, сжав кулаки что было сил. Казалось, ему срочно нужно кого-то или что-то ударить. Неважно что. У меня было четкое ощущение, что меня он бы с особой радостью использовал в качестве боксерской груши.

– Уберите его из моего дома. Я ясно выражаюсь?

Баркер и Ромеро отвернулись от Клейтона и направились ко мне. Баркер потянулся за пистолетом, Ромеро – за наручниками. Я выставил руку вперед, чтобы их остановить, но они продолжали идти.

– Прежде чем вы меня вышвырнете, мне нужно сказать последнее. Почти все вы купились на эту историю про Клейтона, который шантажировал Джаспера, но это вымышленная история от начала до конца, как и суицид Дэна Чоута. Разве никто не хочет узнать почему?

– Вышвырните его, – закричал Фортье. Шериф был в такой же ярости, как и Джаспер.

– Потому что убийца – коп.

Теперь я внимательно следил за Джаспером. В эту секунду только его реакция имела значение. Баркер и Ромеро встали как вкопанные и смотрели по сторонам, ожидая указаний.

– Ладно, хватит, – сказал Шеперд. – Ты начинаешь хвататься за все, что попало. Никак он не может быть полицейским.

Я подошел к Шеперду и остановился прямо перед ним. Мы стояли настолько близко, что почти касались носами. Я чувствовал запах его лосьона после бритья. Я нарушал его личное пространство, но он не отступал.

– Ты ведь без вопросов принял версию про то, что убийца – Чоут. Но вышло так, что это был не он, но это не значит, что другой полицейский не стоит за этим. Ты, например.

Шеперд засмеялся и замотал головой.

– Я же говорю – ты хватаешься за все подряд.

– Зато появляется объяснение, почему Тэйлор оказался в больнице. А я все никак не мог этого понять. В целом ответ на вопрос «почему» очень четкий. Тебе нужно было отвлечься. Но, учитывая габариты Тэйлора, сложнее ответить на вопрос «как». Если бы Баркер, Ромеро или еще кто-то попытались на него напасть, он бы их уложил в больницу на пару недель. Ведь он как раз и ожидал подобных выпадов, – улыбнулся я Шеперду. – Но ты – другое дело. Ты мог застать его врасплох. Твое имя было одним из первых в нашем списке подозреваемых и одним из первых, которое мы зачеркнули. Итак, как же тебе это удалось?

– Если это следующая твоя постановка, то это не смешно.

Мы были примерно одного роста. Сначала я смотрел ему в глаза, а потом стал смотреть на свое отражение в его очках, сместив фокус. Я подождал какое-то время, на случай, если он захочет что-то ответить, но он просто стоял и смотрел, сжав губы.

– Хорошо, я скажу, как тебе это удалось. Ты улучил момент, когда все будут заняты, и попросил Тэйлора принести что-то из багажника. Он ушел, ты вышел за ним, как будто тебе понадобилось что-то еще. Ты улыбался, забалтывал его, всячески отвлекал. Подойдя к нему вплотную, ты вколол ему транквилизатор – такой сильный, который и слона бы повалил, – и пихнул его в багажник. Потом ты доехал до хранилища, припарковался как можно ближе к двери и втащил его внутрь. Там избил его до полусмерти и вернулся на место преступления еще до того, как тебя хватились.

– У тебя слишком живое воображение, Уинтер.

На это я рассмеялся и увидел яркую вспышку злости за его очками. Она вспыхнула и потухла, но я ее заметил. И для меня она была все равно что чистосердечное признание.

– И это неправильный ответ. Если человека в твоем ранге обвинили в чем-то подобном, он сопротивлялся бы гораздо активнее. Однозначно заявил бы, что ничего подобного не делал. Кричал бы со всех трибун.

– Какой у меня мотив?

Я отошел на шаг и повернулся к Джасперу.

– Хороший вопрос. Так какой у него мотив, Джаспер?

– А мне-то откуда знать?

– Потому что вашей первой реакцией стал взгляд на Шеперда. Хотя он должен быть только третьим в списке. Клейтон – первый, потом шериф Фортье, потому что он самый главный полицейский в этой комнате, и только потом – Шеперд, как второй по старшинству. Но вы сразу же посмотрели на Шеперда, миновав остальных. Почему?

Я взглянул на Шеперда, а потом на Джаспера. И снова на Шеперда, и снова на Джаспера. Сравнивал и фиксировал отличия. Затем я посмотрел на Клейтона, а потом вернулся к Шеперду.

– Глаза! Доминантный ген – в них. Очки и усы – умный ход, кстати. Они отвлекают внимание от глаз.

– О чем он говорит? – спросил Клейтон.

– Познакомься со своим сводным братом.

Клейтон вытаращил на меня глаза так, будто я только что объявил Шеперда реинкарнацией Элвиса Пресли. У него было тупое выражение лица, рот открывался и закрывался, как будто бы все слова застряли в горле.

– Бред, – сказал Шеперд и кивнул Баркеру. – Вышвырни его отсюда.

– Все нормально, я сам уйду. Только пусть Джаспер скажет, что я неправ. – Теперь была очередь Шеперда испепелять меня взглядом. Я смотрел на Джаспера. – Пожалуйста, сцена ваша.

Джаспер медленно подошел к Шеперду и остановился перед ним. Когда они вот так встали рядом, их сходство бросалось в глаза как никогда: форма носа, скулы, рост. Волосы Джаспера были такими же белыми, как и мои. Шеперд тоже двигался в этом направлении.

– Почему? – спросил Джаспер.

Повисла напряженная тишина. Шеперд смотрел на Джаспера, Джаспер смотрел на Шеперда, а все остальные смотрели на них, ожидая сами не зная чего. Шеперд засмеялся, выведя всех из транса. Смех получился сухой, колючий и совершенно не веселый.

– Ты и правда не понимаешь?

– Нет, но хочу понять. Мне нужно понять.

Шеперд вздохнул и покачал головой так, будто не верил, что ему придется объяснять настолько очевидные вещи.

– У Сэма был огромный дом в «МакАртур-Хайтс» и «феррари», и все это купил ему ты. Ты ему даже жену купил. Такой неудачник, как Сэм, не будь у него твоих денег, никогда не смог бы позволить себе такую женщину. Теперь Клейтон – он получит все, когда ты умрешь. А мне что останется?

– Я всегда следил, чтобы у тебя все было хорошо. Ты хотел стать следующим шерифом. И я бы этого добился.

– Ты все еще не понимаешь, – фыркнул Шеперд и недовольно замотал головой. – Я хочу и «феррари», и «Гольфстрим», и большой дом, но, даже будучи твоим сыном, я не смогу получить к этому доступ. Откуда у полицейского может быть «феррари»? Что я отвечу людям, когда меня спросят, откуда у меня это все?

Джаспер выпучил глаза от изумления:

– Так это все из-за денег?

Шеперд снова покачал головой и фыркнул.

– Ну конечно, это все из-за денег. Если покопаться, то все в мире всегда из-за денег.

– Тебе надо было сказать, я бы дал тебе денег.

– Ты все никак не можешь понять. Что я скажу, когда начнут задавать вопросы? Что я выиграл в лотерею? Ты мог бы признать, что я твой сын, но это невозможно, потому что тогда тебе пришлось бы признать факт наличия отношений с моей матерью. А это невозможно, потому что наличие ребенка от официантки повредит твоему имиджу, так ведь? Как бы в гольф-клубе на тебя стали смотреть?

– Я всегда следил, чтобы твоя мать ни в чем не нуждалась.

– Нет, ты покупал ее молчание. Это большая разница.

– Позвольте быстрый вопрос, – вставил я, и они оба удивленно повернулись ко мне. Они настолько были поглощены собственными переживаниями, что забыли о том, что в комнате были другие люди. – Ваша мать умерла? Я правильно понимаю, что это произошло недавно?

– В прошлом месяце, – сказал Шеперд. – Только какое отношение это, черт возьми, имеет к этому всему?

Я кивнул, потому что сложил еще один кусочек пазла.

– Все сходится. Если уж ты сходишь с ума и поджигаешь сводного брата только потому, что у него машина лучше, значит, что-то должно было сыграть роль последней капли, пускового крючка. И тяжелая утрата, потеря близкого – на первых местах в списке таких стимулов.

Шеперд, весь раскрасневшийся, смотрел на меня безумными глазами. Было похоже на то, что он хотел убить меня, и я понял, что непроизвольно пересек черту. Затем его лицо немного расслабилось, но следующая перемена только все усугубила. В один момент его лицо перекосилось от ярости, а в следующий оно стало абсолютно спокойным. Я вспомнил, что видел такое же лицо в каком-то старом документальном фильме, когда работал в ФБР. Оно принадлежало летчику-камикадзе за секунду до взрыва.

Пока я сообразил, что сейчас случится, Шеперд уже достал свой «глок». Я пошел к нему, не имея ни малейшего понятия, что буду делать, когда дойду. В Куантико меня пытались учить навыкам самообороны и рукопашного боя, но безуспешно.

Но не успел я пройти и полпути, как все кончилось. Первая пуля попала Джасперу в грудь, а вторая снесла затылок.

67

Шеперд тут же перевел пистолет на меня, и я встал как вкопанный. Он вытянул свободную руку, схватил меня за рубашку, развернул и притянул к себе. Пистолет уперся мне в правый висок, и я почувствовал его горячее дуло на своей коже. Сам же Шеперд спрятался за меня, чтобы использовать мое тело в качестве щита. Мы стояли у самого панорамного окна, так близко, что Шеперд, наверное, облокачивался на стекло.

Послышался звук торопливых шагов, и в комнату вбежали Смитсон и его напарник. Пистолеты были уже у них в руках, и они размахивали ими во всех направлениях. Они явно огорчились, увидев, что неверно оценили Шеперда, но вместе с тем их глаза горели решимостью исправить ошибку. Баркер и Ромеро с потерянными лицами тоже полезли за своими пистолетами.

Боковым зрением я видел Ханну. Она стояла, широко раскрыв глаза и рот. Джаспер лежал слева от меня, и из него прямо на дорогой светло-серый ковер вытекала кровь. На сером фоне кровь казалась черной. У среднестатистического человека около четырех литров крови. Пока она внутри, все хорошо и чистенько, но когда она начинает вытекать, грязи очень много.

Запах смерти наполнил комнату. Смерть – великий уравнитель. Неважно, кем ты был – бездомным с разными ботинками или одним из самых богатых людей на планете, в смерти достоинства мало.

Шеперд еще сильнее прижал пистолет к моему виску. Левой рукой он придавил мне шею, ограничив ход крови по сонной артерии и перекрыв доступ кислорода к легким. Я почувствовал необычную легкость, как будто я мог взлететь. Ноги меня не слушались, в глазах темнело, и я понял, что вскоре потеряю сознание.

Я не стал биться и вырываться. Это привело бы к лишнему расходу дефицитного кислорода. Это было нелегко. Мне хотелось бежать, вырываться, но я все еще сохранял здравомыслие и понимал, что это ни к чему не приведет. Я смотрел на Смитсона. Он водил пистолетом из стороны в сторону, выискивая прямую траекторию. На его лице не было ни единой эмоции. Если он и был расстроен, то ничем этого не выдавал.

– Стреляй в него, – сказал я Смитсону. Я говорил еле слышно, рука Шеперда забирала у меня все силы.

Шеперд тут же еще сильнее прижал дуло мне к виску. Было ощущение, что он проталкивает пистолет мне в мозг.

– Если он это сделает, ты умрешь. Ты разве этого хочешь?

– Стреляй в него, – снова зашипел я.

Это было все, на что я был способен, и даже эти три слова забрали слишком много сил. Мне было что сказать, я мог бы выговорить себе свободу, но теперь эти речи были заперты у меня в горле и в голове. Если бы было время, я бы разрулил эту ситуацию. Всегда есть какой-то выход, и я бы его нашел. Но мой мозг соображал все медленнее, и я больше не мог поддерживать мыслительную деятельность. И зрение тоже стало отказывать. Все стало расплывчатым. Я только примерно представлял, где находится Смитсон, а где – Ханна.

В глазах становилось все темнее и темнее. В любую секунду мой внутренний экран мог стать черным, и это будет означать конец. С этим миром меня связывала тончайшая ниточка, и, когда она порвется, я проплыву сквозь стекло, меня подхватит вода, и я так и буду в ней лежать.

Внезапно слева что-то вспыхнуло. Все. Это был момент, когда свет окончательно погас. Один выстрел. И резкий звук разбивающегося стекла.

Ниточка порвалась, и я плыл по воздуху. Где-то вдалеке я слышал звук моцартовского кларнета и успел даже подумать, что, может, я смогу наконец разгадать его загадку.

Одна за другой все лампочки погасли, и я остался в кромешной темноте.

68

Я стоял у здания больницы, задрав голову к солнцу и наслаждаясь моментом. После того, как посмотришь в глаза смерти, некоторое время живешь с обостренными чувствами, тебе открывается магия окружающего мира. Звуки, запахи, виды, вкусы, прикосновения – все становится более живым и ярким, чем обычно.

Долго это не длится – пару дней или, максимум, неделю. Постепенно ты опускаешься на землю и понимаешь, что ты лишь один из семи миллиардов и, как и все, просто живешь день за днем.

Ничто не длится вечно – все течет и изменяется. Все мы знаем, что земля крутится, и я это принимаю тоже. Но сейчас я наслаждался прикосновением солнца к моей коже и звуками симфонии, состоящей из шума окружающего мира. Я с наслаждением вдыхал простые и понятные запахи горячего летнего дня.

Ведь я и правда подумал, что умер.

С того момента прошло двадцать четыре часа. У меня были целые сутки, чтобы понять, что произошло, взглянуть на ситуацию со стороны, и почти все уже было мне понятно.

Жизнь мне спасла Ханна. Это она была той вспышкой, которую я успел заметить перед тем, как потерял сознание. Она набросилась на Шеперда, сбила его с ног, открыв тем самым Смитсону линию видимости для выстрела. Пуля четко прошла сквозь череп Шеперда и разбила окно, через которое мы втроем вывалились прямо в озеро.

Когда меня, кашляющего и отплевывающегося, вытащили из воды, я уже пришел в сознание. Каким-то чудом на мне не было ни единой царапины. Только болело горло в том месте, где его сжимал Шеперд, и на виске был небольшой ожог от огненного дула «глока». Никаких других повреждений не было. Ханне повезло меньше. Она порезалась о разбитое стекло, и ей накладывали швы. Если бы я мог взять ее раны на себя, то с готовностью бы это сделал. Она была героиней. Тэйлор мог ею гордиться.

Я вошел в больницу. В заднем кармане джинсов у меня лежал чек на сто тысяч долларов на имя Ханны. К сожалению, мне пришлось выписывать его со своего собственного счета. Джаспер уже не мог подписать ничего, а Клейтон повел себя как подлец. Он обвинил меня в смерти отца и отказался платить.

Мне эти расходы по карману. У меня есть акции и облигации, зарабатываю я хорошо, а трачу очень мало. Ежедневные расходы – отель, обеды, виски – оплачивают те, на кого я работаю. Ипотека на дом выплачена, а поскольку в Вирджинии я не был уже давно, коммунальные платежи стремятся к нулю. Какая-то символическая сумма идет на оплату электричества, потому что в доме включены часы, дабы отпугнуть грабителей. И я плачу охранному агентству, которое время от времени приезжает, чтобы убедиться в сохранности моей собственности, и клининговой компании, которая раз в месяц приводит в порядок мою лужайку. Вот и все. Единственное, что я покупаю, – сигареты.

Лифт остановился на третьем этаже, и я вышел в ярко освещенный коридор, наполненный запахами и звуками больницы. Мне навстречу шла чернокожая пара. Им было около пятидесяти, они были высокими и стройными. Женщина, увидев меня, улыбнулась. На ней была яркая одежда в красно-желтых тонах и большой серебряный крест на шее. Она протянула руку для пожатия, а потом взяла мою руку в свои. Они были теплые и мягкие. От нее шел еле уловимый аромат лаванды.

– Очень приятно познакомиться с вами. Тэйлор столько о вас рассказывал. Меня зовут Роза. А это Малкольм, – улыбнулась она, повернув голову к мужу.

– Приятно с вами познакомиться. Как он?

– Лучше, – Роза все еще держала мою руку, словно не желая отпускать. – Спасибо вам за то, что спасли жизнь моему сыну.

Роза еще раз улыбнулась мне, прежде чем отпустить мою руку и передать ее Малкольму. Он был почти таких же размеров, как и сын, – может, на пару сантиметров ниже. В его лице я рассмотрел то, каким со временем станет Тэйлор. Приятное лицо, в котором отражалась сила, гордость, целостность. Моя рука утонула в его ладони – грубой и шершавой от десятилетий тяжелого ручного труда.

– Спасибо вам, – сказал он.

Я не знал, что сказать и куда смотреть. Я тяжело переношу похвалу, а эта похвала была еще и незаслуженной. Если бы я лучше разобрался в ситуации, Тэйлор сейчас не был бы в больнице. Его родители благодарили меня, вместо того чтобы гнать с глаз долой.

– Он не спит?

– Он просыпается и засыпает, – сказала Роза. – Но когда мы уходили, он не спал, и я уверена, что он будет очень рад вас видеть.

Мы попрощались, и они пошли в сторону лифтов. Я прошел пару шагов и внезапно остановился. До меня только что дошло, что сказала Роза. Если бы я не был так взволнован, я бы обратил внимание сразу. Я побежал к лифтам и еле успел, потому что подошел лифт и как раз открывались двери.

– Роза, – крикнул я.

– Все в порядке? – обернулась она.

– Да, все хорошо. Вы только что назвали своего сына Тэйлором.

Она озадаченно посмотрела на меня.

– Так его зовут, как же еще мне его называть?

– Нет, вы не поняли. Вы его мать. Матери зовут детей не по фамилии, а по имени. И обычно без сокращений, всегда полным именем – Роберт, а не Роб, Майкл, а не Майк. Мне кажется, даже в Конституции это как-то отражено.

Она понимающе кивнула и улыбнулась.

– Его зовут Тэйлор.

Теперь уже я был озадачен.

– Лучше пусть Малкольм объяснит сам.

Малкольм покачал головой так, что стало понятно, сколько раз в жизни ему пришлось рассказывать эту историю.

– Двадцать два года прошло, а она все напоминает и напоминает мне о ней. Вы женаты?

– Нет.

– Если когда-нибудь женитесь, думайте над каждым словом, потому что ни одно из них не будет забыто, ни одно.

– Не понимаю.

– Когда я пошел зарегистрировать рождение Тэйлора, по дороге я зашел в бар пропустить стаканчик.

– Если бы один стаканчик, проблем бы не было, – фыркнула Роза. – Но одним ведь ты не ограничился, да?

– Ну и что! У меня сын родился, я что, не мог отпраздновать?

– Праздновать – это одно. А напиваться в стельку – совсем другое.

– В общем, в заявлении я ошибся и вписал имя Тэйлор и в графу «имя», и в графу «фамилия». Мы хотели это исправить, но с новорожденным было столько хлопот, что никак не могли вырваться. Мы так и звали его Тэйлором и стали даже шутить на эту тему. К тому времени, когда мы немного отошли от бессонных ночей и снова стали видеть белый свет, мы настолько привыкли к имени, что так и не стали его менять.

– Я хотела назвать его Дэвидом, – вмешалась Роза. – Но это имя не подходит. Он Тэйлор, и все.

– Да, он точно Тэйлор, – согласился я.

69

Попрощавшись с Розой и Малкольмом у лифтов, я пошел по коридору в реанимационное отделение, не переставая улыбаться. Я обожаю чувство, которое возникает, когда наконец находишь решение давней загадки. Тэйлор лежал на второй кровати от входа и спал. Он выглядел чуть лучше, чем в последний раз, когда я его видел. Он был весь забинтован от пояса до шеи, а лицо его было просто ужасно – глаза распухшие, в синяках, губы тоже распухли. Шеперд на нем оторвался от души.

Но дышал он самостоятельно, и, судя по медицинскому монитору, у него были нормальные давление и пульс. Ханна сидела рядом и держала его за руку – точно так же, как когда врачи «скорой» спасали его жизнь.

– Как он? – прошептал я.

Ханна повернулась и устало улыбнулась. На ней была футболка с группой «Чаща сорняков», про которую я опять же ничего не слышал. Руки у нее были перебинтованы, на лице и кистях виднелись царапины и порезы.

– Хорошо, – прошептала она. – Врачи говорят, что, если все будет нормально, они уже через пару дней переведут его в палату.

– Отлично! А как ты сама?

– Я хорошо.

– Ну да, конечно. Ты когда спала в последний раз?

– Ну как я могу спать?

– Твои мучения Тэйлору не помогут. Ты должна заботиться о себе.

– Да? – засмеялась Ханна. – Кто бы говорил.

– Ну а кто, как не я?

Мы замолчали и погрузились в звуки медицинских аппаратов жизнеобеспечения – через пару кроватей вдыхал и выдыхал прибор искусственного дыхания, где-то тихо шелестели вентиляторы. Нигде ничего не пикало – это выдумки. В реанимации что-то начинает пищать, только если есть проблема.

– Спасибо, что спасла мне жизнь.

– Не льсти себе, – засмеялась Ханна. – Я сделала это не чтобы тебе жизнь спасти, а чтобы убить того козла, который избил Тэйлора. Я воспользовалась ситуацией.

– Неважно. Все равно спасибо.

– Привет, Уинтер, это вы?

Тэйлор чуть приоткрыл глаза – ровно настолько, что я смог увидеть его зрачки.

– Хорошо выглядишь, Тэйлор.

– Нет, выгляжу я ужасно. Мне даже зеркало не приносят – настолько ужасно я выгляжу.

– Лучше лежать в больнице, чем в гробу.

Уголки губ Тэйлора поползли вверх. Улыбнуться более широко он сейчас не мог.

– Шеперд все-таки, да? Никогда бы не сказал.

– Да что ты.

Уголки губ снова направились вверх. С чувством юмора все было в порядке.

– Он попросил меня достать фонарь из его багажника. А очнулся я только в больнице.

– Не казни себя. Шеперд нас всех одурачил.

– Только не вас.

– Ну, я слишком долго его вычислял.

– Вы тоже не казните себя. Самое главное, что вычислили же.

Я улыбнулся такой же слабой улыбкой, что и Тэйлор, но это потому, что мне было не смешно. Тэйлор просто хотел успокоить меня. А учитывая обстоятельства, это было неправильно.

– Ханна рассказала мне, что вы для меня сделали, – продолжил он. – Спасибо! Все могло закончиться совсем иначе.

Он не стал уточнять, как именно иначе. Все было понятно и так. Его веки подрагивали, и ему становилось все тяжелее держать их открытыми. Говорить он стал протяжно и сонно. Он был похож на ребенка, который пытается не заснуть, чтобы не пропустить что-то интересное. С самого начала Тэйлор напоминал мне ребенка, запертого во взрослом теле. И с тех пор ничего не изменилось. Хотя в то же самое время изменилось все.

– Мы поймали его, – промямлил Тэйлор, проваливаясь в морфиновое царство.

– Да, мы его поймали, – прошептал я, но он уже спал.

– Вот так всегда, – сказала Ханна. – Он просыпается, потом снова засыпает.

– Так он восстанавливается.

– Он теперь будет другим, да?

Я вздохнул. Вопрос был не в том, пострадал Тэйлор или нет, а в том, насколько сильно. От таких вещей никогда на самом деле не отойдешь. Можно обманывать себя и говорить, что все в прошлом, но это лишь иллюзия и отрицание реальности.

Я много раз видел людей, с которыми происходило нечто подобное. Во-первых, это жертвы маньяков-убийц – те, кто не выжил. Во-вторых, косвенные жертвы – родственники жертв. Они выжили и должны продолжать жить – родители, любимые, друзья. Или такие, как Тэйлор, – столкнувшиеся лицом к лицу с убийцей и выжившие. Моя мать так и не смогла отойти от того, что было с отцом, да и я соврал бы, если бы сказал, что на меня это не повлияло.

– В ближайшие месяцы он будет нуждаться в тебе как никогда, – сказал я Ханне.

– Я буду рядом.

– Я знаю. Вы отличная пара.

– Ты уезжаешь? Это ты попрощаться пришел?

Я кивнул.

– Может, увидимся в следующий раз, когда я приеду в Сан-Франциско.

– Будем надеяться.

Я вытащил из кармана чек и отдал его Ханне. Она развернула его, рассмотрела и протянула мне.

– Я не могу это принять.

– Можешь и примешь. Вы выиграли честно. Если бы выиграл я, я бы уж точно взял с вас все сто центов своего приза.

Она внимательно посмотрела на меня, проникая своими карими глазами мне под самую кожу.

– Как ты узнал?

– Не понимаю, о чем ты.

Она порвала чек на две части, потом на четыре, а потом на восемь – аккуратно, медленно и так громко, что звук рвущейся бумаги заглушил все шумы отделения. Затем она перевернула ладонь, и кусочки посыпались на пол.

– От родителей Тэйлора, – ответил я. – Встретил их в коридоре.

– У нас с Тэйлором все будет хорошо. Мы уедем в Сан-Франциско, поженимся и родим кучу детей.

– Ни секунды не сомневаюсь.

– Увидимся, Уинтер.

– Да, увидимся.

Я повернулся и пошел к двери. Шепот машин проводил меня до коридора, а затем потихоньку отошел на второй план. Я спустился вниз и вышел на улицу.

В «Герце» я арендовал черный «корвет» с откидывающейся крышей и уже через пятнадцать минут ехал по шоссе на восток – в очках и под открытым небом. У меня не было конкретной цели – я хотел просто ехать, пока не устану, а когда устану, остановиться в мотеле.

Обычно сразу после завершения одного расследования я приступаю к следующему. Так я живу с тех пор, как ушел из ФБР. Моя настройка по умолчанию – все время двигаться вперед, но сейчас я был рад немного замешкаться. Да, я мог бы сейчас отправиться на охоту за следующим монстром, но нельзя сказать, что мне нужно было где-то быть.

Калани из Гонолулу поймал того насильника, так что даже на Гавайи мне уже не надо было ехать. В итоге он оказался неудавшимся актером, а не музыкантом. Это было неважно. Важно было то, что он был арестован. В полиции просмотрели новостные репортажи с мест убийств и нашли его – радостного, как будто Новый год праздновал.

Довольно печально было осознавать, что, даже если я сойду с карусели на несколько дней, сильно ничего не изменится. В США активны не менее ста серийных убийц. И прямо сейчас кто-то, возможно, в своих фантазиях убивает, калечит, пытает. А кто-то уже претворяет свои фантазии в реальность. А ведь маньяки живут не только в США. Неважно, какой у тебя цвет кожи, где ты живешь, на каком языке говоришь – зло всегда наготове.

И конца этому не видно. Что бы я ни делал, скольких бы монстров ни поймал, этого всегда будет недостаточно. Но это не повод опускать руки. Мудрый человек сказал мне однажды, что ты начинаешь спасать мир, спасая каждую отдельную жизнь. И это я и пытаюсь делать. Это все, что я могу делать.

Я покрутил настройки радио, нашел рок-станцию, прибавил громкость и нажал на газ – сто тридцать, сто сорок, сто шестьдесят. Я ехал по дороге, простирающейся передо мной на многие километры, погрузившись в звуки музыки и наслаждаясь ветром, который дул мне в лицо. Мир казался живым как никогда, и сейчас этого было достаточно, чтобы жить и радоваться.

Благодарности

Прежде всего я хочу поблагодарить мою семью за любовь и поддержку. Без вас я бы не справился. Кэрен, ты лучшее, что случилось в моей жизни. Найам и Финн – вы лучшие дети в мире. Я горжусь вами каждый день. Я вас люблю и всегда буду любить.

Камилла Рэй, ты не перестаешь меня удивлять. Ты не только замечательный агент, но еще и фантастический редактор. Джефферсон Уинтер не мог бы пожелать для себя лучшего защитника, да и я тоже.

Кэтрин Армстронг из «Faber» снова показала себя превосходным редактором. Такого внимания к деталям я не встречал ни у кого.

Ник Табби – спасибо за то, что первым прочитал книгу и что остаешься одним из немногих истинных джентльменов.

Отдельно хотелось бы поблагодарить Клэр Уоллес и Мэри Дарби из «Агентства Дарли Андерсон» за то, что вы умудряетесь находить такие удивительные места для Уинтера. Шейла Дэвид – спасибо за предложение с ТВ. Вы замечательные!

И также благодарю Кейт О’Хэрн и Кей Си О’Хэрн за комментарии и предложения.

Примечания

1

Теодор Роберт «Тед» Банди – один из самых жестоких американских серийных убийц.

2

«Всегда готов» (лат.) – девиз морских пехотинцев США.

Content

Джеймс Кэрол
Смотри на меня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

Благодарности

Примечания